авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |
-- [ Страница 1 ] --

Мы родились в глухом средневековье,

В хибарах, прилепившихся к дворцу,

И все питали преданность сыновью

К тому, кто нас по горло залил кровью,

К великому и мудрому творцу

Из стихов знакомого филолога,

эмигрировавшего в США 1975г Анатолия Либермана.

ВВЕДЕНИЕ У меня никогда ранее не появлялось желания написать что нибудь о себе. Я даже никогда не вел дневников. Кроме научных статей и двух сугубо специальных монографий я ничего публичного не писал. Пожалуй, основным инициатором написания этой небольшой книжки была моя дочь Юля. Она еще с юных лет интересовалась истоками происхождения нашей семьи, ее национальными и провинциальными особенностями. С большим интересом слушала рассказы о моем детстве, начале войны, моих летных студиях. Этим рассказам и посвящены, по сути, первые главы книги. Кроме Юли, написать об этих годах жизни просили меня и наши израильские родственники. В частности, внучка сестры моей мамы Мика (одна из маминых сестер эмигрировала в Израиль в 1924 г.) очень интересовалась судьбой российских родственников и происходящими в России событиями. Во время наших коротких израильских встреч мы уделяли этим вопросам много внимания.

Юля, повзрослев и прослушав лекции по истмату и диамату в ЛГУ, почувствовала противоречивость и слабую аргументацию этих основополагающих для существующего режима дисциплин.

Столкнувшись более плотно с жизнью, она на собственной шкуре ощутила всеобъемлющую ложь, неизбежно сопутствующую советскому строю. По-видимому, благодаря нашим личным беседам и ее присутствию при политических дебатах моих друзей она стала понимать, что повсеместные аресты и расстрелы огромного количества людей – это не временные перегибы строящегося «социализма», а закономерный результат революционного захвата власти малообразованными и жестокими людьми, а коммунистические идеи, которым они якобы следовали, являлись удобной ширмой, скрывающей их истинное лицо. Она просила меня подробно рассказать об арестах ее деда и других репрессированных и погибших родственниках. Слушая, убеждала меня, что об этом необходимо написать, так как ее поколение, воспитанное советскими идеологами, не верит в возможность такого рода преступлений. Этим событиям я посвятил вторую и третью главы.

Мое раннее антисоветское мировоззрение действительно связано с первым арестом отца, в неподкупной честности и глубокой порядочности которого я был твердо убежден. Он верил в торжество социалистических идей и был убежденным атеистом, работал, буквально не покладая рук, на благо построения такого общества. В результате чего без суда и следствия (осудила его пресловутая тройка) был репрессирован на десять лет и не был расстрелян только потому, что признался под пытками в никогда не совершенных им преступлениях. Когда ночью пришли арестовывать отца и провести полагающийся в этих случаях обыск, он просил не будить детей, но эти сатрапы переворачивали все вокруг вверх дном, включая детские постели. Обыск и последующий арест оставили неизгладимый след в детской душе.

С той поры мое отношение к существующему строю во многом изменилось. Со временем, когда я лично стал его жертвой, оно стало резко отрицательным. Такое отношение к господствующему в течение 70 лет режиму читатель, несомненно, обнаружит во всех главах книги.

Мне в жизни везло на встречи с чрезвычайно интересными людьми. Среди них были мои научные руководители, коллеги, аспиранты и просто друзья. Все они сыграли огромную роль в моей жизни. Среди них были выдающиеся ученые, физики и общественные деятели: академики С.И.Вавилов и А.А.Лебедев, крупные биологи: академики А.М. Уголев и Ю.В. Наточин, член корр. А.С.Трошин, А.И. Шаповалов, Л.М. Чайлахян, А.Л. Поленов.

Многих, к сожалению, уже нет. Конечно, мне хотелось всех их вспомнить и хотя бы кратко поведать об их бескорыстном служении науке и их высоко нравственном поведении в самые трудные периоды жизни страны.

В книге практически отсутствуют сведения о проведенных за многие годы исследованиях. Все это было изложено в многочисленных статьях и нескольких монографиях. Здесь же хотелось основное внимание уделить научной среде, в которой мне посчастливилось много лет работать, и атмосфере научного поиска. Кроме того, я считал нужным показать, что коммунистическая идеология и существующая политическая система тормозили развитие отечественной науки, что привело к ее значительному отставанию. Я принципиально не согласен с существующей точкой зрения, что «перестройка» привела к отставанию и падению престижа отечественной науки. Основная причина, конечно, заключалась в многолетней изоляции страны и, соответственно, отечественной науки от всего цивилизованного мира. Общепризнано, что наука интернациональна и любая изоляция приводит к ее деградации.

По своей природе я неугомонный путешественник. По настоящему, я расслабляюсь только «в дороге». Соответственно, много внимания я уделил поездкам на научные школы, конференции, симпозиумы. С особым наслаждением и удовольствием я писал об экспедиционных поездках.

Закончил я свои воспоминания описанием последней и, пожалуй, наиболее впечатляющей экспедицией на Камчатку, которая состоялась в августе 1985 г. К сожалению, это была последняя экспедиция в моей жизни. Все последующие, наиболее интересные и запоминающиеся поездки осуществлялись уже в другой, открытой миру стране. В основном, они были связаны с посещением других государств: Германии, США, Израиля, Швейцарии, Англии, Франции, Швеции, Финляндии. Хочется надеяться, что вектор, направленный на эволюционное и демократическое развитие страны, сохранится и Россия, в конце концов, станет демократическим, свободным и цивилизованным государством.

Глава ДЕТСТВО И РАННЕЕ ВЗРОСЛЕНИЕ Родился я в маленьком заштатном городке, вернее местечке, белорусского полесья. Типичное место еврейской черты оседлости.

В нем было несколько улиц. Главная улица, на которой стоял наш дом, называлась Советская. По ней проходило основное шоссе из грубого, красного булыжника, связывающее этот убогий городок Калинковичи с узловой станцией железной дороги Ленинград Одесса с одноименным названием, с одной стороны, и городом Мозырем - с другой. Только благодаря близко расположенной станции он был нанесен на средне-масштабную карту СССР, а затем и на карту России. Остальные улицы Калинковичи были вовсе не мощеные и в мокрые осенне-весенние сезоны проходить по ним можно было лишь в высоких сапогах. Не буду описывать подробно вид улиц и домов. Они в большой степени напоминали дома и улицы, изображенные на полотнах Шагала и, по-видимому, мало отличались от таких же деревянных домиков, расположенных в окрестностях Витебска. Небольшая центральная часть города состояла из нескольких продовольственных и одного универсального магазина, клуба, в котором крутили старые кинокартины и изредка ставились спектакли приезжих провинциальных трупп, водокачки и небольшого парка с памятником Ленина в центре (кирпичный пьедестал, как и сама фигура приводились в порядок, в основном, в ноябрьские и майские праздники, в остальное время памятник представлял собой достаточно неприглядный, обшарпанный вид).

Наш дом находился на расширяющейся части центральной улицы, превращающейся в площадь, на которой находился парк, водокачка и основные магазины. На другой стороне, напротив нашего дома располагался универмаг (одноэтажное длинное кирпичное здание с достаточно большими окнами). Помню, как мы пускали солнечные зайчики в глаза продавщицам и наблюдали за их поведением. Было забавно видеть, как они закрывали ладонью глаза, в это время мы уводили световой зайчик и все повторялось вновь. Следует сказать, что большая часть домов этого городка были одноэтажными, деревянными. В центральной части было два двухэтажных дома. В одном из них был сбербанк, а другой до революции принадлежал нашим родственникам. В описываемое мною время это был коммунальный дом, в одной или двух комнатах которого они жили.

Наш дом состоял из 3 изолированных комнат, столовой и примыкающей к ней относительно большой кухни. Парадный вход со стороны улицы переходил в коридор, разделяющий две комнаты.

Одна из них была детской, в которой жили мы с братом. Сестра занимала небольшую отдельную комнату. Рядом была комната родителей. Иногда комнату, имеющую отдельный выход, сдавали.

Насколько я помню, никакой экономической выгоды от этого мероприятия не было. Оно, в большей степени, оказывалось благотворительным. Помню снимающую эту комнату учительницу с сыном. Как правило, в конце месяца у них не было денег не только для оплаты жилья, но и на еду. Мама время от времени их подкармливала. Я мог бы привести достаточно много примеров маминого альтруизма. Она постоянно заботилась о бедных и убогих.

Помогала не только советами. Когда ее собственные материальные возможности не позволяли осуществить конкретную помощь, она устраивала разного рода сборы: денежные, вещевые, продуктовые и др. Это качество передалось ей от дедушки, роль которого в судьбе нашей семьи огромна и еще не раз я буду о нем вспоминать. Следует сказать, что по маминой линии у нас огромное количество родственников. Достаточно указать, что у дедушки было 16 дочерей и сыновей, большая часть которых была дружна и в тяжелые времена, а их было достаточно, выручали друг друга. По мере описания семейных перипетий будут всплывать их имена и их участие в судьбе нашей семьи. Дедушку по папиной линии я не помню. Не знаю, умер ли он до моего рождения или я был слишком мал, чтобы его запомнить. У него было 4 сына и две дочери. Из рассказов папы помню, что он был очень рассеянным и постоянно погруженным в собственные мысли человеком. Относительно его рассеянности ходили легенды. Так, возвращаясь из синагоги домой, увидев бегающих возле дома мальчишек, он спросил откуда они и как их зовут. Ответ его страшно удивил: «папа, ведь мы твои». Он отличался отменным здоровьем. Обычно по религиозным праздникам евреи в близлежащих деревнях покупали барашка или теленка (в связи с тем, что по иудейским законам зарезать животное может только священнослужитель – резник, доставить этих животных в город надо было обязательно живыми) для праздничных обедов. Дедушка, купив теленка, связав его и погрузив себе на плечи, направлялся из деревни в город. По пути его, конечно, не покидали мысли о величии Бога и бренности жизни. Он, не останавливаясь, благополучно проходил свой город (деревня находилась на расстоянии 5- километров от Калинковичи ) и после того как встречные люди, знавшие его, удивленно спрашивали, куда он нагруженный идет, спокойно поворачивался и шел к дому. Его преждевременная смерть также была связана с рассеянностью. Погруженный в вечные размышления, он не заметил едущую лошадь, которая его сбила.

Одним из его многочисленных чудачеств было то, что ел он всегда только один раз в день, после вечерней службы, возвращаясь из синагоги. К сожалению, причину такого поведения он не объяснял.

Было ли это связано с экономией времени для молитв и чтения библии и талмуда, либо с рациональным, по его мнению, питанием, не ясно. Когда много лет спустя, уже в период моей совместной научной работы с А.М. Уголевым, одним из крупнейших авторитетов в области пищеварения, я рассказывал о дедушкином питании, он нисколько не удивился, сказав, что если так питаться регулярно, ничего плохого в этом нет. По его мнению, важно строго соблюдать режим, а устанавливать его может каждый по своему усмотрению.

Вплотную к нашему дому, о котором я уже писал, примыкало кирпичное одноэтажное здание дедушкиного магазина. Он, по видимому, просуществовал до конца НЭПА, после чего был национализирован. В моем детстве это был государственный книжный магазин с большим отделением школьных учебников и канцелярским отделом.

Большинство родственников по маминой и папиной линии уже в моем раннем детстве переехали из родовых гнезд (расположенных в черте оседлости) в крупные города: Петербург (Ленинград), Екатеринославль (Днепропетровск), Минск. Их отъезд стал возможным после Октябрьской революции. Два старших папиных брата уехали еще до революции за границу: Давид в Америку, а Эля – в Англию. Дело в том, что в дореволюционной России, в связи с дискриминацией, евреи в большинстве своем были противниками царской власти и принимали активное участие в революционном движении. Мне рассказывал отец, что братья организовали примитивную типографию и печатали антигосударственные листовки.

Папа еще мальчишкой помогал им эти листовки распространять.

После революции 1905, многие ее участники были репрессированы.

Дедушка, боясь, что его сыновьям грозит такая же участь, предпринял много усилий, чтобы их отправить за границу. Уже значительно позже, в двадцатые годы, уехали за границу, а именно в Израиль, две маминых сестры. Причина отъезда была другой. После революции в бывшей черте оседлости возобновились еврейские погромы. Муж одной из маминых сестер был сельским учителем. Он был убит во время очередного погрома. Эта трагедия усилила и до этого присутствующие сионистские настроения среди маминых сестер.

Сначала уехала в Израиль вдова, а затем за ней последовала и другая сестра. Это все происходило до моего рождения. Будучи в Израиле в 1996 г., я встретился с оставшимися там родственниками: с семьей дочери двоюродного брата, двоюродным братом и его женой. К сожалению, мне не удалось встретиться с их сыном – одним из выдающихся военных летчиков. Он к тому времени был уже генералом ВВС Израиля. Из моих бесед с израильскими родственниками я узнал много о маминых сестрах и их семьях, которые, по сути дела, были одними из первых российских переселенцев и чрезвычайно много сделали для становления государства Израиль. Они были создателями первых кибуцев. Им приходилось осушать земли и бороться с тяжелейшими последствиями распространяющейся малярии. Жили в тяжелейших условиях: жара, отсутствие приспособленных для таких условий жилищ, одежды и надлежащего питания. Об этом свидетельствовали вырезки старых русскоязычных газет, которые я с большим интересом читал. К сожалению, большая часть родственников уже не говорила на русском языке и приходилось общаться с ними на английском языке. К счастью, им (евреям в широком понимании этого слова, а не генетическом или этническом) удалось превозмочь все ужасы феодального, слабо развитого, нищенского существования в английском доминионе и построить современное демократическое государство, обладающее наивысшим техническим и научным потенциалом.

В отличие от возникшей возможности встретиться с израильскими родственниками в Америке, где я неоднократно бывал, мне не удалось ничего узнать о папином брате и его семье. Причин этому много. Во-первых, в сталинский период были прерваны все связи с американскими родственниками и даже, из-за боязни обысков, аннулированы их адреса. Во-вторых, они изменили фамилии на более благозвучные с точки зрения английского звучания ( Комиссарчик они изменили на Комиссар). Когда я, будучи в музее эмиграции в Нью-Иорке, находящемся под статуей Свободы, пытался выяснить их адреса (в базе данных компьютеров музея зарегистрированы все прибывшие из разных частей мира эмигранты), компьютер запрашивал дополнительные сведения относительно дней рождения, времени их прибытия в США и др., на которые я, к сожалению, не мог ответить.

Папы к тому времени уже не было в живых и никаких дополнительных сведений я естественно не мог нигде получить. В 1960 г., в период Хрущевской оттепели, Давид с женой совершили турне по России : Ленинград, Киев. Калинковичи, их родовое гнездо, им посетить не удалось, несмотря на различного рода попытки это осуществить. В то, хотя уже и не тоталитарное, но еще советское время иностранцев постоянно сопровождали надсмотрщики из КГБ.

Никакие отклонения от основного маршрута - Ленинград – Киев были абсолютно невозможны. В Ленинграде они жили в Европейской гостинице (в те времена и речи не могло быть о проживании у родственников без КГБ-шного надзора). Мы решили пригласить их на дачу, чтобы не демонстрировать нашу комнату в коммунальной квартире (еще свирепствовал ложный патриотизм). Кроме того, на даче, была тяжело больная мама, которая хотела с ними встретиться.

Нам казалось, что наша жизнь в отдельном доме, в пригороде Ленинграда произведет на них лучшее впечатление. Их привезли на гостиничном такси на несколько часов. Меня, к сожалению, там не было (инерция страха была столь велика, что родные и коллеги уговорили меня не встречаться с американскими родственниками, дабы впоследствии не было больших неприятностей на работе. К сожалению, о такого рода ситуациях еще не раз придется вспоминать). Как рассказывала моя сестра, которая их провожала к такси, наша жизнь на них произвела ужасное впечатление. Жена дяди плакала, приговаривая, как можно жить в таких условиях: отсутствие в доме горячей воды, туалета, и др. Из их рассказов выяснилось, что во время последней войны их бизнес процветал (они производили авиационные приборы) и они соответственно разбогатели. Сын дяди, будучи во время войны летчиком, смог после войны бесплатно учиться в университете и его закончить. Дядя, вернувшись в Америку, вскоре умер (у него был тяжелый диабет) и дело перешло к сыну. К сожалению, дальнейшую судьбу папиных родственников, как я уже говорил, выяснить не удалось.

Мои первые воспоминания детства достаточно разнообразны, но фрагментарны. Я помню себя (вернее, то о чем я могу членораздельно написать), по-видимому, лет с 4-5. Например, я четко помню, как мамин единоутробный брат, дядя Гирш, взял меня в небольшое местечко, а проще говоря деревню, находящуюся в 60-70 километрах от Калинковичи, в которой он в то время жил с семьей. Выехали мы из нашего дома до восхода солнца на небольшой телеге, которую везла светло коричневая, не очень стройная лошадка с белыми пятнами на голове. В воздухе стояла сыроватая летняя прохлада, в лесу раздавались завораживающие птичьи голоса. Телега была заполнена свежим, прекрасно пахнущим сеном. Мы с дядей сидели впереди, а когда выехали на лесную проселочную дорогу, он передал мне вожжи, чему я был бесконечно рад. Иногда мы слезали с телеги, чтобы размять ноги и шли за медленно плетущейся лошадью.

Постепенно солнце подымалось все выше и выше, по лесу стали пробегать разного размера солнечные зайчики. Спустя много лет в годы появления авторской песни, что для нас было равносильно попаданию свежего воздуха в затхлую, не проветриваемую комнату, я услышал слова из песни Визбора «милая моя, солнышко лесное», которые навеяли самые ранние воспоминания детства, в частности, лесную дорогу и медленно восходящее солнце во время моего первого в жизни путешествия из Калинковичи в Азаричи. Добирались мы до конечного пункта нашего путешествия весь длинный летний день. Уже в сумерках появились первые кривые домики с маленькими окнами и полуразрушенными заборами. Во всей деревне было не более 10-15 домов. Дядин дом на фоне этих покосившихся хибар казался роскошным дворцом. К сожалению, я совершенно не помню мельницы, которая до революции и в НЭП была собственностью маминых братьев: Гирша и Абрама. Мельничный бизнес был, по видимому, основным занятием дедушкиной семьи. Первая мельница была (это я знаю только по рассказам мамы) в деревне Перетрутовичи. Там, насколько я себе представляю, родилась мама и ее единоутробные братья и сестры.

Следует разъяснить почему я использую термин «единоутробные».

Я уже говорил, что у дедушки было 16 детей, но не сказал о том, что у него было три жены. Единоутробные мамины сестры и братья – дети первой жены: Ентл, Бейля, Нихама (моя мама), Абрам, Гирш, Берл. К сожалению, моя первая бабушка умерла на много лет раньше моего рождения. От мамы слышал, что она была достаточно слабого здоровья и не выдержала столь чрезмерной нагрузки: семеро детей, большое хозяйство, довольно жесткий и своенравный дедушкин характер и т.д. Вторая дедушкина жена родила только двух дочерей, Гисю и Сару, которые рано осиротели и часто и подолгу жили в нашей семье (мама к тому времени уже вышла замуж). Эта бабушка тяжело болела туберкулезом и рано умерла. Дедушка женился в третий раз, учитывая предыдущий горький опыт, на молодой, здоровой, простой женщине (по происхождению). Она родила ему еще шесть детей: Иосифа, Сеню, Макса, Наума и Клару. Эту бабушку, как и ее детей я хорошо знал и в процессе написания этих записок не один раз придется о них вспоминать.

Следующие, четко всплывающие воспоминания раннего детства связаны с длительным и тяжело протекающим заболеванием – дизентерией. Начну с того, что в одно утро мы с братом ели хлеб с вареньем (Время было трудное, накануне голодомора на Украине и по всей России). Вдруг на мой сладкий бутерброд села на мгновение пролетающая муха. Так как в то время взрослые много говорили о вспышке дизентерии, я съев хлеб, с улыбкой говорю Люсику, что я вскоре заболею. Буквально через несколько минут появились первые симптомы: жуткая диарея, головная боль, высокая температура. С каждым днем положение резко ухудшалось. Я практически перестал есть. Не хватало сил самостоятельно встать с постели. Если мне помогали встать, я держался за стенку, чтобы не упасть. Каждое утро по дороге в больницу приходила врач, мамина приятельница, Сара Иосифовна (мама всячески противодействовала моей госпитализации). На вопрос о моем самочувствии и как я провел ночь, а я практически не спал, т.к. позывы были ежеминутные, я отвечал: одна ночь как две ночи. Много лет спустя, в пятидесятые годы я несколько дней провел в Калинковичах, где на улице встретил Сару Иосифовну (она в это время была главным врачом районной больницы, заслуженным врачом БССР). Я шел с мамой. Мама спросила ее, узнает ли она меня. На что она ответила – да, это тот мальчик, который говорил «одна ночь как две ночи». Я был поражен как ее памятью, так и чуткостью, добротой и вниманием. К сожалению, такой тип провинциальных врачей постепенно исчезает.

Кроме Сары Иосифовны ко мне постоянно приходил фельдшер (к сожалению, запамятовал его имя и отчество) тоже очень внимательный и добропорядочный человек, который делал уколы и другие необходимые процедуры. Помню, когда стало совсем плохо, он пришел ночью и ввел мне в вену большое количество глюкозы. С этого времени мое состояние, которое было на грани выживания, постепенно стало улучшаться. Пришлось заново учиться ходить.

Долго не мог сидеть из-за торчащих костей. Однако, благодаря маминому уходу и постоянной заботе всех родственников довольно быстро стал поправляться и переходить к нормальной жизни (ведь в те далекие времена никаких антибиотиков еще не было). Помню, как только я стал выходить на улицу, я увидел небольшие группы странно выглядящих людей: невидимая мною ранее бледность округленных лиц (как мне потом объяснили, опухших), одеты они были в какие-то лохмотья и лапти. Особенную жалость вызывали дети. Эти группы в большинстве своем располагались вблизи продовольственных магазинов. Они лежали просто на тротуаре или на крыльце магазинов.

Мама мне рассказала, что это беженцы из Украины, где разразился дикий голод и они хлынули в Белоруссию. По тому как мама выделяла папе, Басе и Люсику порции хлеба и других продуктов, я интуитивно понимал, что и у нас приближается что-то подобное. Тем не менее я старался выносить этим обездоленным и голодным людям (особенно детям) небольшие кусочки хлеба, иногда несколько картошек, морковок, или буряков. В магазинах за любыми продовольственными товарами (особенно за хлебом) стояли огромные очереди. Положение нашей семьи в этом смысле было несколько лучше. Папа в это время работал заместителем председателя ГОРПО (городской продовольственный отдел). Председателем был старый польский коммунист, каторжанин Ботрашко (к сожалению ни имени, ни отчества не помню). Это был старый, измученный тяжелой жизнью шахтера в царской России человек. Довольно распространенной слабостью этих людей была страсть к водке. Таким образом папа полностью его заменял и был, как это принято в России, еврей при губернаторе. Несмотря на фантастическую принципиальность и порядочность, которые не позволяли ему пользоваться служебным положением, маме удавалось какими-то обходными путями, без его ведома, используя, конечно, его положение и авторитет, какие-то продукты все же “доставать”. Папа по этому поводу даже устраивал скандалы, но мамина предприимчивость и находчивость избавила нас от разразившегося впоследствии и в Белоруссии голода. Забегая вперед, следует сказать, что эти мамины качества позволили нам выжить, и даже продолжать учебу в еще более тяжелые времена, когда папа пребывал в тюрьмах и лагерях, а также в годы войны (1941-1945г).

Важным событием, запомнившимся мне, явилась первая поездка в Ленинград, в 1932г. Она была связана с маминой болезнью (почему то мне не говорили о маминых недугах, но как я впоследствии понял, это было связано с каким-то женским заболеванием). Я уже писал, что многие из маминых многочисленных братьев и сестер уехали из насиженных их родителями, бабушками и дедушками провинций (черты оседлости царской России) в Ленинград. Цель переезда вполне понятна и оправданна: как говорил наш великий вождь и учитель, «учиться, учиться и учиться». Все они покинули родные места в 20-е годы. К нашему приезду Гися работала бухгалтером на конфетной фабрике. Хорошо помню шоколадный лом, который она нам присылала и мы ели его с парным молоком от собственной коровы. Я до сих пор считаю, что более вкусной еды на белом свете нет. Ее муж, Эберт Маркович был главным бухгалтером на заводе Котлякова. Сеня учился в политехническом Институте, в котором несколько лет спустя учился самый младший дедушкин сын – Наум.

Иосиф работал электриком в самых разных учреждениях (чтобы обеспечить приличный уровень жизни молодой семье он работал в нескольких местах), в частности, и в Мариинском театре. Несмотря на достаточно низкий образовательный ценз, он увлекался оперным искусством, знал фамилии всех крупных певцов и певиц мира, не пропускал ни одного оперного спектакля. Благодаря ему я впервые посмотрел Щелкунчика и Золушку, что, по-видимому, сыграло большую роль в моей последующей не проходящей любви к симфонической музыке. Ехали мы с мамой в Ленинград на одесском поезде в плацкартном вагоне. В вагоне пахло курицей, селедкой и свежими огурцами. Я уже тогда плохо переносил запахи съестного и мы с мамой часто выходили в тамбур подышать свежим воздухом.

Ехали мы чуть больше суток. Встречали нас Гися с Сарой, Эберт Маркович и Иосиф. На трамвае мы поехали к Гисе. Плохо помню, то ли была маленькая двухкомнатная квартира, то ли две маленькие комнатки в коммунальной квартире в доме на Максимилиановском переулке. К сожалению, теперь уже никто не сможет меня поправить.

Маму положили в Максимилиановскую больницу, которая находилась на той же улице, что было очень удобно. Мы буквально каждый день ее навещали, носили горячую еду и т.п. Иногда, уже в конце маминого пребывания в больнице, мне разрешали ходить к ней одному. Мамина сестра Сара в это время жила на пр. Декабристов 2, следующая параллельная Максимилиановскому переулку улица. Она снимала комнату в квартире коренной, относительно состоятельной, пожилой одинокой петербурженки. Сара часто брала меня к себе.

Квартира на меня произвела сильное впечатление. Огромные жилые комнаты, большая ванная комната и туалет. Комнаты были обставлены старинной мебелью: глубокие мягкие бархатные кресла, резные широкие шкафы и огромный буфет. Все это я видел впервые в жизни. Особенно запомнился мне специфический запах. Он до сих пор присущ старым петербургским квартирам. К сожалению, со временем таких квартир становится меньше, а запахи постепенно выветриваются.

Несмотря на то, что родственники, желая скрасить мою одинокую жизнь (отсутствие мамы), часто возили меня по Ленинграду, чтобы показать его величественные архитектурные ансамбли и многочисленные памятники, в детской памяти из всего виденного осталось очень мало. Помню как мы с Максом медленно подымались по очень крутой круговой лестнице на верхнюю смотровую площадку Исаакиевского собора, откуда рассматривали городскую панораму.

Однако, вкус мороженого, которым меня угощал Макс перед восхождением, оставил во мне еще более глубокий след. Я прекрасно помню, как продавщица большим пальцем руки выталкивала из небольшой примитивной машинки круглое, с двух сторон покрытое вафлями, божественного вкуса мороженое.

Несмотря на то, что в последующие годы мне приходилось есть самые разные сорта мороженого, в разных странах, подобного вкуса я не испытывал. Формированием вкуса занимаются физиологи, изучающие вкусовую рецепцию. К сожалению, до сих пор они не могут понять, как возникает и запоминается на всю жизнь детское восприятие вкуса.

Из богатейшего внутреннего убранства Исаакиевского собора мне запомнился, пожалуй, лишь маятник Фуко (возможно, это был рано проснувшийся интерес к научному восприятию окружающего нас мира). Мой детский мозг видимо еще не воспринимал прекрасную живопись и величественную и монументальную красоту иконостаса и всей внутренней архитектуры собора.

Я хорошо помню посещение Петергофа. Конечно, в основном, фонтаны. Точно так же как и дети теперь, старался прибежать к «фонтану – грибок», избегая водной струи. Иногда это удавалось.

Великолепные парки и дворец того времени помню смутно. Вообще говоря, последующие посещения этого великолепного, по некоторым критериям, возможно самого красивого города в мире, и многолетнее проживании в нем в большой степени размыли или даже исказили наивные детские впечатления.

После маминой выписки перед отъездом домой мы посетили папиных родственников: семьи папиного брата и папиной сестры.

Дядю и членов его семьи почти не помню. Смутно вспоминаю их квартиру на Фонтанке. В Ленинградскую блокаду они потеряли ( не исключено, что их вытащили) продовольственные карточки и как многие блокадники в таких случаях, естественно, погибли. Моя сестра, которая в это время была в Ленинграде, навестила их за несколько дней до смерти. Они все обессиленные лежали, ожидая смерти. К сожалению, такая участь постигла сотни тысяч ленинградцев. Количество жертв блокады, в зависимости от источника, колеблется в широких пределах: от 800000 до 1200000.

Семью папиной сестры также не обошла война. Так, одна из ее дочерей с внучкой были эвакуированы в Кисловодск. То ли по недомыслию, или по каким-то другим причинам в Кисловодск эвакуировался ряд учреждений Ленинграда, в частности, первый медицинский институт. Через несколько дней после прибытия эвакуированных ленинградцев туда вошли немцы. Все евреи, в том числе и мои родственники, Кисловодска были расстреляны в первые дни прихода немцев.

Припоминается еще одно событие первого посещения Ленинграда. Не помню в какой праздник (день октябрьской революции или первого мая), Эберт Маркович взял меня на демонстрацию. Проходя по дворцовой площади мимо трибуны он посадил меня на плечо, чтобы я смог увидеть Кирова и все руководство Ленинграда. В моей детской памяти от всего увиденного сохранились лишь Александринский столп и простое, мужественное лицо Кирова. Тогда никто представить себе не мог, что со смертью этого человека начнется жесточайший террор, неисчислимые жертвы которого превзойдут жертвы гражданской войны, коллективизации и других катаклизмов сталинской эпохи и что мой отец и многие близкие и дальние родственники окажутся участниками этих трагических событий. Об этом периоде нашей истории еще не раз придется вспоминать, так как он сыграл немаловажную роль в моей дальнейшей судьбе.

Все другие воспоминания раннего детства, такие как посещение Эрмитажа, Петропавловской крепости, пригородов полностью стерлись. Уезжали мы из Ленинграда, нагруженные чемоданами и сумками с продуктами, так как в Калинковичах, как и во всей провинциальной России, их дефицит был перманентным явлением.

Насколько я себя помню - это было всегда и везде.

После возвращения из Ленинграда надо было готовиться к школе.

В нашем маленьком городке до времени моего поступления было две неполных средних школы: белорусская и еврейская. Они размещались в двух одноэтажных деревянных старых зданиях, в центральной части города. Полная средняя белорусская школа находилась на железнодорожной станции приблизительно в двух километрах от города. В отличие от городских школ – это было типовое двухэтажное кирпичное здание. Моя сестра, которая старше меня на семь лет, и ее сверстники после окончание средней школы в городе вынуждены были продолжать учебу в этой школе и ежедневно, в любую погоду, зимой и летом, добираться до школы и обратно домой пешком. В связи с тем, что сестра и брат посещали школу и дома готовили домашние задания, я довольно рано стал интересоваться школьными делами, мечтая быстрее поступить в школу. Я относительно рано научился читать и так как при мне брат и сестра вслух учили заданные им в школе стихи, я практически одновременно с ними их запоминал.

Я поступил в нулевой класс белорусской школы. Помню первую учительницу – Дору Семеновну, высокую, стройную с густой копной рыжих волос. Через много лет, в начале пятидесятых годов, живя уже в Ленинграде я навестил папу, которому жить в Ленинграде было запрещено (описанию папиной судьбы, в период сталинской тирании я посвящу отдельные страницы). Там я услышал весьма грустную историю о моей первой учительнице. Оказывается, она не успела во время эвакуироваться и после прихода немцев, чтобы сохранить жизнь, стала жить с известным в Калинковичах пьяницей, дебоширом и антисемитом, который до войны ее добивался, а у немцев служил полицаем. Когда наши войска выбили немцев из Калинковичи, его арестовали, а Дору Семеновну возвратившиеся из эвакуации местные жители осудили и прокляли. Она редко выходила из дома и старалась не появляться в городе. Я все-таки с ней встретился. Она меня узнала и, не совсем помню каким образом, пыталась оправдаться в содеянном. Вид у нее был ужасный. Ничего от прежней чувственной и сексуальной женщины не осталось. Я пытался ее успокоить и посоветовал уехать из города. К сожалению, о ее дальнейшей судьбе мне ничего не известно.

Проучившись год в белорусской школе, по решению мамы, я перешел в открывшуюся русскую школу. В это время повсеместно закрывались еврейские школы. Не знаю, связано ли это было с первыми начавшимися антисемитскими проявлениями «развивающегося социализма» или другие причины способствовали этому. Освободившееся здание еврейской школы было передано открывшейся русской неполной средней школе. В ней я проучился до 1936 года. Преподаватели были в большой степени серыми и скучными, и не оставили в моей памяти никакого следа.

Соответственно, я мало занимался серьезными предметами и много времени уделял спорту. В частности, акробатике. Организовали акробатический кружок ребята старших классов. Им нужен был легкий, гибкий и достаточно смелый верхний акробат. Я по всем этим параметрам подходил и с удовольствием тренировался и с еще большим удовольствием демонстрировал создаваемые акробатические номера. Кроме этого, я любил ходить на лыжах и кататься на коньках. Надо сказать, что с той поры я никогда не прекращал заниматься самыми разными видами спорта: гимнастикой, волейболом, настольным теннисом, водными и горными лыжами, туризмом, рыбалкой и др.

Приближался 1937 год, который полностью перевернул судьбу нашей семьи и внес существенные перемены в мое спокойно текущее детство. Вероятно, только присутствие в семье обоих родителей позволяет ребенку чувствовать себя уверенно и наслаждаться всем происходящим. Отсутствие хотя бы одного из них, по сути, лишает ребенка детства. Все произошло ночью. В доме появились чужие люди (не помню два или три человека), которые открывали все дверцы шкафов, буфета и что-то искали. Я с братом находились в детской комнате. Помню, что когда они туда вошли, папа просил не тревожить детей. Их это не остановило и они продолжая поиски каких-то документов, компрометирующих политическое лицо папы, стали переворачивать матрасы, снимать пододеяльники и наволочки.

Мы тряслись и, конечно, не понимали, что происходит. Очевидно, они ничего не нашли, попросили папу одеться и пойти с ними. Перед уходом папа просил всех нас не волноваться, по его мнению, произошло недоразумение, и как только в нем разберутся, он вернется домой. Мы (даже дети в какой-то степени, не говоря уже о взрослых) чувствовали, что это недоразумение охватило страну и является проявлением политики государства, а более точно руководителя этого государства, вождя и учителя, «большого друга детей» - великого Сталина. Несмотря на то, что преступления этого «человека» еще не были разоблачены и большая часть подданных этого государства пели ему дифирамбы и боялись любых перемен, его жертвы (а также члены их семей), будучи уверены в своей честности и невиновности, стали понимать всю лживость коммунистических лозунгов, прикрывающих создание феодально-рабовладельческого государства, управляемого великим тираном. В десятилетнем возрасте я потерял всякую веру в счастливое будущее своей страны и с такими мыслями существовал всю сознательную жизнь, практически до начала Горбачевской перестройки. Никаких надежд на благополучный выход из этого жуткого коммунистического режима, надежно охраняемого КГБ, не было.

Арест отца полностью изменил нашу жизнь. Возникли сложнейшие жизненные проблемы: на какие средства жить, как вести хозяйство (большой дом, корова, поросенок, куры, иногда гуси)?

Изменилось отношение к нам окружающих людей. Большинство старалось обходить, не вступая в какие- либо контакты. Такое поведение, оправдывалось, конечно, диким страхом оказаться в таком же положении как и мы. Ведь до сих пор до конца не выяснены причины повсеместных преследований и массовых арестов невинных ни в чем людей: от безграмотных крестьян до высших военных и политических деятелей, по ложным обвинениям в не лояльности к власть имущим.

Спасением нашей семьи в столь трагических обстоятельствах мы полностью обязаны еще существующим в те времена, крепким и надежным родственным связям. Буквально на утро после папиного ареста пришли оба маминых брата: дядя Абрам и дядя Гирш. Они распределили между собой обязанности по дому и хозяйству. Как могли, успокаивали нас (Басю, Люсика и меня) и маму. Впоследствии они окружили нас таким вниманием и заботой, что мы смогли продолжать жить, учиться и даже иногда радоваться жизни. Хочу подчеркнуть, что дядя Абрам и дядя Гирш относились к нам абсолютно так же, как к своим собственным детям. Приведу один из запомнившихся мне эпизодов из нашей сиротской жизни. Нам приходилось временно жить у родственников, т.к. мама много и часто уезжала по папиным делам (перманентными попытками его реабилитировать). Вначале это были поездки в Мозырь, где находилась папина тюрьма, с целью передать передачу. Там, как правило, были очереди и не всегда удавалось передать необходимые вещи и продукты. Поэтому приходилось повторно ездить и пытаться под разными предлогами все же передать посылку. Мама приезжала всегда расстроенная из-за скверного отношения охранников и служащих тюрьмы. Хотя еще никакого суда не было, но мама и мы считались женой и детьми «врага народа». Отношение к нам было соответственное. Во время одной из таких маминых поездок я жил в семье дяди Абрама. Практически всегда в отсутствии мамы я жил у них. Младший сын дяди, Семен (Сема), мой кузен, ровесник и одноклассник, и соответственно предполагалось, что мне удобнее и спокойнее жить там. Я уже писал, что дедушка по маминой линии и его старшие дети занимались мукомольным бизнесом. После НЭПа собственные мельницы были отобраны и разграблены большевиками.

Дядя Абрам стал работать простым мельником на государственной мельнице. Понятно, что материальное положение семьи, в которой, кроме жены, было еще четверо детей (старший сын Иосиф, две дочери - Бася и Мира и младший сын-Сема) было, мягко говоря, достаточно скромным. И когда в такой мало обеспеченной семье появился еще один едок в моем лице, дядина жена - тетя Ливша, должна была сильно ухитряться, чтобы накормить такую ораву детей. Обычно мы с Семеном ели вдвоем. Тете, по-видимому, хотелось своему сыну дать немного большую порцию еды. Действительно это было так или дяде Абраму показалось, но он по этому поводу устроил дикий скандал, считая что тетя совершила непозволительный грех. Зная ситуацию, она по мнению дяди если и хотела ввести некое неравенство в еде, должна была именно мне увеличить порцию еды, а не своему родному сыну. Я привел этот пример, чтобы показать, что родственники, учитывая наше положение, не только материально помогали нам, но и защищали от каких бы то ни было унижений.

Большую роль в нашей новой жизни играл дедушка Моисей (Мошке). В это время он жил в Мозыре и фактически уже не работал.

Был он так называемым «лишенцем», т.е. не имел никаких гражданских прав и, конечно, никакой пенсии. Большинство нэпманов находились в таком же положении. Никакого доверия со стороны государства к ним не было. Он был предельно верующим человеком и много времени уделял молитвам, чтению книг ветхого завета, изучению талмуда и посещению синагоги. Я довольно часто с родителями, а затем самостоятельно ездил к нему. Его дом находился на горе (высокий берег Припяти) в довольно живописном месте. Этот район Мозыря так и назывался «на Горе». Вокруг дома было много фруктовых деревьев и большой огород. У самого спуска к реке находились руины разрушенной мельницы и маслобойни. Это было, пожалуй, самое мое любимое место. Я мог часами рассматривать различные шестеренки, жернова, расспрашивая у дедушки, а иногда у приезжающих в отпуск из Ленинграда моих дядей (один из них, Сеня, уже кончил политехнический Институт, а Наум в нем еще учился), их назначение. Дом был относительно большой, но в мое время постоянно жила в нем кроме дедушки и бабушки Фани (Фейгл - моя третья бабушка) лишь последняя дедушкина дочь Клара, которая была старше меня на один год и соответственно была больше подругой чем тетей. В доме меня больше всего забавляла и удивляла комната, примыкающая к кухне. Она служила столовой во время праздника «Сукес» (не уверен, что правильно написал), в которой потолок раскрывался и трапеза происходила под открытым небом.

Этого требовал ритуал, который дедушка скрупулезно соблюдал. Я, как правило, приезжал к нему без шапки, каждый раз забывая, что он будет злиться. По этому случаю у него была запасена маленькая ермолка, которую он сразу же на меня напяливал и я покорно в его присутствии ее носил. Вообще говоря, авторитет дедушки был настолько велик, что никто не смел высказывать ему какие-либо возражения. Приступая к еде, он заставлял меня произносить молитву.

Я монотонно повторял за ним каждое слова, не вникая в смысл.

Антирелигиозная пропаганда в стране, доме, в детском саду, в школе была настолько сильна, что каждый ребенок, не говоря о взрослых, считал, что религия кроме одурманивания народа ничего положительного не несет. Теперь-то мы понимаем, насколько ошибочной, вредоносной и аморальной была такая агитация.

Несмотря на то, что память у меня была приличная, сопротивление «одурманиванию» было столь велико, что я не запомнил ни одного слова молитвы.

Конечно, теперь я сожалею, что не воспользовался дедушкиным желанием приобщить меня в какой-то степени к иудейской религии, а я даже не хотел усвоить ее азы. О дедушке Моисее можно вспоминать долго. Мне еще не раз придется в этих мемуарах о нем писать, о его участии и помощи нашей семье в период наступившего лихолетья.

Приехав к нам и убедившись, что, по сути, никаких средств к существованию у нас нет, он сразу же написал письмо в Америку и сообщил папиным братьям, что папа тяжело заболел (он понимал, что если написать истинную причину обращения, то, кроме того, что письмо не дойдет, могут быть крупные неприятности, связанные с «клеветой» на существующий режим) и необходима материальная помощь его семье. К счастью, письмо дошло и практически каждый месяц дедушка получал вещевую посылку. Обычно это был дорогой материал для костюмов или пальто. В связи с вечным в России дефицитом (а в тридцатые годы, о которых идет речь в магазинах просто ничего не было), присланные материалы очень легко было реализовать. Дедушка, будучи лишенцем считал, что ему бояться нечего и все - от получения посылок до продажи их содержимого осуществлял сам. Маме он приносил деньги ежемесячно, как бы вместо папиной зарплаты. Мама говорила, что сумма, которую приносил дедушка даже несколько превышала папину зарплату. Вот таким образом дедушка сумел обеспечить материальную сторону нашей жизни. К сожалению, не хлебом единым жив человек.

Нравственная сторона жизни была унизительной и доставляла маме массу неприятностей. Сначала это были неприятности, связанные с грубостью местных чиновников и охранников. Каждая поездка в тюрьму для передачи посылки превращалась в тяжелое испытание:

большие очереди и соответственно долгое ожидание приема, грубости со стороны охранников, их полная беспринципность и безнаказанность (что-то разрешать, что-то не пропускать). Все это унижало человеческое достоинство и доставляло массу огорчений.

Впоследствии все это повторялось на более высоком уровне, когда мама стала ездить в Минск и Москву, пытаясь доказать полную папину невинность и бессмысленность приписываемых обвинений.

Ситуация осложнялась в связи с тем, что не было публичного суда и не было предъявлено официальных обвинений. Было известно, что судила его «тройка» по 58 статье, что означало контрреволюция.

Поэтому маме приходилось убеждать партийных чиновников и работников НКВД в папиной невиновности, не имея на руках никаких документов о его виновности. К сожалению, мамины мытарства (в силу врожденной активности и настырности она доходила до самых высших чиновников, достаточно сказать, что она была на приеме у Калинина) ничем положительным не кончались. В секретариате этих высших инстанций ей всегда отвечали, что ее аргументы и доказательства папиной невиновности будут учтены и результаты ее ходатайств будут сообщены письмом. На этом все и кончалось.

Долгое время о судьбе отца мы ничего не знали, кроме того, что из Мозырьской тюрьмы его отправили по этапу. Мама из своих поездок привозила достаточно пессимистические сведения о том, что многих в аналогичных ситуациях расстреливают без суда и следствия и об этом никому не сообщают. Как правило, у всех политических заключенных в первые годы отсутствовало право переписки. Маму, врожденную оптимистку, все же не покидала вера в то, что отец жив.

И действительно, в один прекрасный день мы получаем письмо с обратным адресом: Монгольская автономная республика, г. Улан – Удэ. В письме, на небольшом кусочке обоев папиной рукой было написано, что он жив и находится в Монголии и наш адрес. Таким образом мы узнали, что папа жив и что мамины усилия по его реабилитации не напрасны. Как выяснилось потом, на одном из допросов ему удалось оторвать кусочек обоев и написать на нем о том, что он жив. После допроса, когда его вели по улице Улан–Уде он этот кусочек обоев незаметно бросил себе под ноги, в надежде, что кто-нибудь его подберет и перешлет нам. Так оно и случилось. К сожалению, полного обратного адреса не было и мы не смогли отблагодарить человека, который совершил столь благородный поступок. Этот пример убедительно говорит о том, что даже в самые тяжелые времена находятся люди, которые рискуя своим благополучием, совершают добрые дела. На таких людях, по видимому, и держится мир.

Мамина энергия позволяла ей не только заниматься папиными делами, но и нам уделять много внимания, считая, что она должна компенсировать отсутствие папиного внимания. Она постоянно ходила в школу и следила за нашими успехами и неудачами. Сестра и я учились достаточно хорошо, что ее радовало. Переживала за Люсика, который не очень прилежно относился к занятиям в школе.

Много времени он уделял друзьям, игре на мандолине и всяким другим и не имеющим к школьной программе делам. Сама мама была чрезвычайно способной. У нее была феноменальная память. Во время войны, когда были потеряны все адреса и телефоны родственников и друзей, только благодаря ее памяти удалось найти оставшихся в живых. К сожалению, в силу консервативности, жесткого характера дедушки и домостроевского режима в его доме, мама не смогла учиться. Он считал, что только сыновья должны учиться, достигая высшего образования, а дочерям это абсолютно не нужно и даже вредно. Мама все же пыталась помимо его воли это осуществить.

Она договорилась с родственниками в Киеве, что будет помогать им по дому и одновременно учиться. Когда дедушка узнал, что его дочь в услужении, он приехал, устроил скандал и забрал ее домой. Когда она пыталась его убедить, что ей нужно учиться, он парировал тем, что не обязательно ей знать, сколько кошек в Париже. Постигшие ее неудачи с учебой она всю жизнь старалась компенсировать успехами детей. Она делала все возможное и невозможное, чтобы я не пропускал школу в тяжелейшие военные годы, во время эвакуации. А чего ей стоило еще до окончания войны, в 1944г послать Басю в Московский Университет.

Я уже писал, что в русской школе, в которую меня перевели из белорусской, были неважные учителя, что меня и особенно маму огорчало. В связи с появлением в Калинковичах крупной военной части, в военном городке, который располагался на окраине, открыли свою школу. Мама с присущей ей активностью решила перевести меня в эту школу. Так как я учился хорошо и преуспевал в различных видах спорта, договориться с директором и учителями о моем переводе не составило труда. Наиболее серьезной проблемой оказалось получить пропуск в военный городок, на территории которого находилась школа. Теперь в это трудно поверить, но в те окаянные годы мальчику, сыну «врага народа» пройти на территорию военной части было строго запрещено. Благодаря маминым усилиям:


она обивала пороги районного и областного отделов народного образования, писала письма в различные инстанции, использовала все возможные связи, пока не добилась разрешения, чтобы меня пускали на территорию военного городка и соответственно в школу.

Бурная деятельность мамы по моему переходу в другую школу не имела большого смысла, так как школьные учителя не намного отличались от тех, которые преподавали в старой школе. Кроме того, приходилось каждый день тратить более часа на ходьбу в школу и из школы домой. Однако, что не маловажно, мамины амбиции были удовлетворены. Приведу еще один пример, касающийся маминых усилий и желаний оградить нас от унижений, связанных с папиным арестом.

Меня, как сына врага народа, не взяли в пионерский лагерь, несмотря на то, что я был отличником и активно участвовал в общественной жизни школы. Надо сказать, что большого желания куда-то ехать из дома в совершенно другую, незнакомую мне обстановку у меня не было. Но мама была возмущена столь беспардонным поведением лиц, осуществляющих такие дискриминационные поступки, что решила бороться «за справедливость», чтобы я, как и все мои сверстники, поехал на лето в пионерский лагерь. Под диктовку мамы я писал письма товарищу Сталину, в которых расхваливал себя, перечисляя количество отличных оценок, прочитанных книг, указывал, какими видами спорта я занимаюсь и т.д. и т.п. Мне было неудобно все это писать, но мама настаивала, считая, что только таким образом можно подействовать на «отца народов» и добиться поездки в лагерь. Не помню, сколько писем было отправлено, но как ни странно, через какое-то время был получен ответ из канцелярии секретариата ЦК о том, что произошло недоразумение и в связи с моими успехами в школе я могу претендовать на путевку в лагерь. По-видимому, такое же письмо было получено и в школе, т.к. сразу же принесли из школы путевку. Таким образом, через несколько дней мама отвезла меня в пионерский лагерь. Жизнь в лагере мне не понравилась (ранние побудки, невкусная и непривычная еда, постоянный шум и отсутствие возможности уединиться, меня уже тогда стала раздражать лживая и примитивная идеологическая пропаганда) и в следующий приезд мамы я настоятельно стал проситься домой. Однако мама хотела, чтобы я в летние каникулы не болтался в городе, а нормально отдыхал. К счастью, наши ленинградские родственники (мои двоюродные сестры по папиной линии: Хася, Сара и Ехвэд ) отдыхали в Белоруссии, в чрезвычайно живописном месте, на реке Березине, в дачном поселке Шатилки. Узнав, что я оказался в летние каникулы в городе, они уговорили маму, чтобы я провел это время у них на даче и что они сделают все для того, чтобы я хорошо отдохнул.

Действительно, они прекрасно ко мне относились, предупреждая любое мое желание. В те времена, при постоянном дефиците продуктов (ведь прошло только несколько лет после трагического «голодомора»), считалось, что главное во время отдыха хорошо и обильно питаться. Особенно это касалось меня, приехавшего из семьи, где глава ее сидит в тюрьме и соответственно дети питаются неважно. Поэтому главной задачей приютивших меня родственников было компенсировать домашнее недоедание высококачественной и обильной едой. Я с ужасом сейчас вспоминаю, что на завтрак, кроме овощей и каши я должен был съесть два яйца всмятку. Следует сказать, что дачный поселок располагался в прекрасном сосновом бору на берегу реки. Это прекрасное место облюбовали ленинградцы, бывшие жители белорусской провинции. В это лето в Шатилках отдыхали также наши родственники по маминой линии Горелики. Дети этой семьи: Шура, Фима и Яша уделяли мне много внимания, рассказывали о своей жизни в Ленинграде и его величественной архитектуре и знаменитых памятниках, давали мне книжки, устраивали походы в лес. К сожалению, никого из них уже не осталась, кроме Шуры, которая живет в Калифорнии. Мне посчастливилось, будучи в Риверсайде (Калифорнийский Университет), побеседовать с ней по телефону. Конечно, от ее неуемной энергии ничего не осталось. Она даже не пригласила меня к себе. По-видимому, очень плохо себя чувствовала, сославшись на ремонт в квартире. Она много рассказывала о судьбе своей семьи, особенно детях. В Петербурге один из них был математиком, а другой кончил кораблестроительный институт. Времена были тяжелые. В стране господствовал государственный антисемитизм. Вследствие этого один из них потерял работу, другой не мог защитить кандидатскую диссертацию. Они твердо решили эмигрировать.

Однако, существующий в государстве коммунистический режим с одной стороны не давал возможности работать, а с другой – никого не выпускал за кордон.

В Шатилках я много времени проводил в лесу, на речке с ленинградскими детьми. Они вызывали во мне определенную зависть не только благодаря их модной (в основном спортивной) одежде, но и потому, что я значительно отставал от них интеллектуально: они больше меня прочли книг, смотрели много драматических и оперных спектаклей, побывали в разных музеях и т.д. Возвратившись домой, я пытался наверстать упущенное чтением книг, беседами с интеллигентными и образованными людьми. В этом мне помогало то, что мама всегда старалась поддерживать дружеские отношения с интеллигенцией нашего маленького городка:

учителями, врачами и др. Я дружил с сыном главного врача больницы, очень авторитетного и высоко квалифицированного хирурга Марка Львовича Кимельфельда. К сожалению, эта семья пробыла в Калинковичах недолго. Они переехали в Киев, где мать моего приятеля Белла Борисовна кончала педагогический институт. Я часто бывал у них в доме, пользовался библиотекой и беседовал с очень интересными и симпатичными мамой и папой. Чаще чем я, них бывала моя сестра Бася. Белла Борисовна давала ей начальные уроки игры на фортепиано. После войны мне удалось навестить эту семью в Киеве. К сожалению, отец Юзика погиб на войне. Он, как врач, в первые дни войны ушел на фронт. Остальные после эвакуации вернулись в Киев и жили в большой квартире брата Беллы Борисовны, известного профессора киевского Института физиологии им. Богомольца Порташникова Семена Борисовича. Судьба этого человека достаточно трагична. В период борьбы с «космополитизмом» его книгу, касающуюся специальных вопросов физиологии млекопитающих, подвергли идеологической критике в центральной прессе, в которой было заявлено, что она является рупором буржуазных идей и низкопоклонческих настроений. Этого показалось коммунистическим идеологам от науки недостаточно и они устроили суд, вернее судилище, на котором присудили автору вернуть государству весь гонорар за книгу. Никаких денег у автора книги не было, так как все эти деньги ушли на покупку квартиры. Вся эта история кончилась тяжелым инфарктом и последующей скоропостижной смертью крупного советского физиолога.

Непонятно каким чудом, после смерти брата Беллы Борисовны, квартиру у оставшихся в живых членов семьи не отобрали.

Впоследствии до меня доходили слухи, что Юзик женился и работал в Гомеле врачом.

Последнее лето предвоенного года я провел в Ленинграде у маминой сестры Гиси. В основном я жил на даче в Тарховке, вблизи Сестрорецка. В снимаемом дачном доме кроме меня и Бети (пятилетней Гисиной дочери ), жили наши дальние родственники по маминой линии, Бранислава Павловна (сестра жены маминого брата Абрама ) с тремя детьми: двойняшками – Розой и Тамарой и их старшей сестрой. После работы к 6-7 часам приезжала Гися, иногда с Сарой и Эберт Марковичем, мужем Браниславы Павловны, иногда с сестрой Браниславы Павловны. В воскресные дни устраивали общий обед, на котором взрослые говорили о чем угодно, только не о политике. Страх оказаться во всепоглощающей мясорубке существующего режима заставлял всех держать язык за зубами. Муж Браниславы Павловны был страстным театралом. Он буквально бредил театром. Много рассказывал об артистах, с которыми он был знаком. После обеда он часто засыпал на диване. Мы, дети, прислушивались к его бреду: «Чайковский, друг мой. Евгений Онегин – это прекрасно. Три карты, три карты». Иногда во сне он пел целиком арии. Взрослые, зная его артистические способности и поведение в разных ситуациях, считали, что он не спит, а притворяется спящим.

Тарховка в довоенное время, когда еще эта часть Карельского перешейка принадлежала Финляндии, считалась одним из любимых дачных мест ленинградцев. Действительно, с одной стороны живописный берег Финского залива, с другой прекрасное огромное водное зеркало озера Разлив делали это место чрезвычайно красивым и бесподобным. Утром, после завтрака мы с мальчишками отправлялись купаться. Причем, на ходу решали, пойдем ли на залив или на озеро. В ту пору даже никаких разговоров не было о том, что пропадают дети, что их могут напугать или причинить им какие-то неприятности. Обычно вопрос о том, куда идти купаться, определялся погодными условиями. В случае ветреной погоды мы, как правило, ходили к озеру, в безветрие и при наличии солнца – на залив. Чтобы добраться до глубоких мест залива, приходилось проделать длинный и долгий путь. Мальчишки, умеющие прилично плавать, к коим относился и я, чаще стремились пойти на озеро, где можно по настоящему нырять и плавать. Некоторые переплывали озеро, чтобы посмотреть на шалаш Ленина, который находится на другом берегу и где, как нас потом учили, им были написаны апрельские тезисы. Мне уже тогда, по-видимому, интуитивно (ведь о чудовищно-зверских поступках этого человека ничего не было известно) не хотелось приближаться к местам его революционной славы. Интересно, что через много лет, уже после войны, посещая эти места, я узнавал тропинки в молодом сосновом лесу, по которым мы в далеком детстве бегали к заливу. Приезжал же я сюда со своим двоюродным братом Борей, чтобы кататься на водных лыжах по этому озеру.


Хотя большую часть времени моего пребывания в Ленинграде я проводил на даче, иногда за мной приезжал кто-нибудь из маминых родственников, чтобы показать мне достопримечательности Ленинграда и пригородов. Так, Иосиф (отец выше упомянутого Бори) водил меня в Мариинский и Александринский театры. С Максом (другим маминым братом) я ездил на пароходике по Неве, любуясь красотами набережных, дворцов и памятников. В другой день мы посетили Исаакиевский собор, который я прекрасно помнил еще по первому приезду в Ленинград. Теперь, конечно, более осознанно я наблюдал за маятником Фуко, более внимательно рассматривал внутреннее убранство собора: картины, иконостас, огромные колонны и потрясающий своей высотой и красотой центральный купол. Со смотровой площадки, как с птичьего полета, можно было рассмотреть широкие и ровные проспекты и улицы Ленинграда.

Одно из сильных и запоминающихся впечатлений была поездка с Максом в Териоки, нынешний Зеленогорск. Финская война только кончилась и мы по горячим следам на обычном поезде (электрички еще не ходили ) в солнечный прекрасный день поехали в Териоки. Все станции после Сестрорецка еще носили финские наименования и находились в полуразрушенном состоянии. Главная улица представляла собой отдельно стоящие кирпичные дымовые трубы, все что осталось от деревянных домов. Кирпичные здания были также в жутком состоянии. Поразили нас своей доброкачественностью лесные дороги между хуторами, они были аккуратно покрытые гравием и никакого сравнения с нашими разухабистыми, непроходимыми в весенне-осеннее время, лесными дорогами не выдерживали. После войны, в 1948 мы с приятелем (он как и я кончил летное училище и поступил в военно-воздушную Академию им. Жуковского) и его женой совершили первый туристский поход по карельскому перешейку от Сосново (к сожалению, финского названия не помню) до Кексгольма (нынешний Приозерск). Несмотря на проливные дожди, которые нас сопровождали во время всего нашего путешествия, проселочные и лесные дороги не размокали и были в порядке. Во время путешествия мы проходили мимо заброшенных финских хуторов. На некоторых жили наши переселенцы из новгородской и калининской областей. Обычно хутор состоял из большого хозяйского дома, сельскохозяйственных построек:

свинарник с механизированной системой кормления, водоснабжения и уборки (для нас это казалось чудом), рядом находился вполне современный коровник. Кроме того был небольшой деревянный аккуратненький домик для сезонных батраков. Как все это использовали советские люди (переселенцы)? Жили они с детьми в нескольких комнатах барского дома. Все механизмы, облегчающие крестьянский труд, не использовались, свиньи и коровы стояли в грязи, точно так же как на родине этих переселенцев, т.е. в новгородской и калининской областях. Хотя хутор был окружен лесом, переселенцы разбирали батрацкий дом, используя сухие, прекрасные сосновые бревна для отопления своего жилища.

Хорошо помню отъезд с Витебского вокзала домой. Меня провожали Гися с Эбертом Марковичем и Иосиф. В связи с перманентным дефицитом продуктов (в провинции не было ни сахара, ни масла, без чего жить невозможно) со мной следовало несколько чемоданов и сумок, заполненных различной снедью.

Продукты предназначались для нашей семьи, дедушкиной и живущих в Калинковичах маминых братьев. Официально вывоз продуктов и Ленинграда был запрещен. До Гатчины состав сопровождали милиционеры и проверяли содержимое багажей. При обнаружении продуктов весь багаж реквизировали. Иосиф, инициатор пересылки продуктов, расставил чемоданы и сумки на третьи полки по всему вагону. Мне было велено в случае проверки моего багажа, не обращать внимание и делать вид, что он не имеет ко мне никакого отношения. Вселенская советская ложь не миновала и детей, которые очень быстро усваивали распространенный в России афоризм – «не обманешь, не проживешь». Я, конечно, до Гатчины трясся как осиновый лист, но к великому счастью все обошлось и я благополучно вместе с багажом доехал до ст. Калинковичи.

Вскоре, после моего приезда был реабилитирован и вернулся домой папа. Нашей радости, которой как будет видно из описания последующих событий, было не долгим. Реабилитация папы как и других политических заключенных была связана, с «разоблачением»

Ягоды и приходом Берия, который, как стало потом известно, пытался начать свои кровавые деяния с временной и лживой демонстрации ослабления режима диктата и всеобщего страха. На самом же деле по-прежнему торжествовала сталинская жестокая политика периодической смены и разоблачения главных лиц государства, что способствовало возвеличиванию и обожествлению основного и главного тирана – Иосифа Сталина.

По возвращению из заключения надо было заново устраиваться на работу, что в небольшом провинциальном городке было совсем не просто. Отец решил организовать совершенно новое предприятие по выпуску необходимых в быту разного рода вещей. Он объездил разные города России и Белоруссии, нашел мастеров и довольно быстро организовал производство чемоданов, мягких детских игрушек, различного рода роговых расчесок и гребешков и др.

Несмотря на то, что он, по сути, организовал и руководил производством, председателем этой артели стал коммунист, доверенный представитель власти (фамилию, к сожалению, не помню). Как выяснится впоследствии, он окажется отъявленным негодяем, неофициальным работником НКВД. К сожалению, в те годы папа ничего не рассказывал о тюрьмах и лагерях, в которых ему пришлось пребывать. Учитывая всеобщий страх перед повторной посадкой, эта тема была абсолютно запретной. Только в 60 годы (хрущевская оттепель) он иногда кое-что рассказывал. Вспоминаю его оценку появившейся книги Солженицына «Один день Иван Денисовича». По его мнению - это был действительно обычный, ничем не примечательный лагерный день. И тут же рассказал жуткую историю из своей лагерной жизни. Так как я ничего подобного не встречал ни в теперь уже обширной, лагерной литературе, ни в рассказах знакомых мне сидельцев сталинских лагерей, перескажу эту историю подробно. На строительство железной дороги Улан-Удэ – Улан-Батор был направлен эшелон с зэками, среди которых был отец.

Их разгрузили в открытой всем ветрам степи. Температура воздуха 40 – 450С. Выдали палаточный материал, лопаты, кирки и по 200г муки на человека в сутки. Чтобы соорудить себе жилище, им надо было в мерзлой земле вырыть углубление и накрыть его брезентом.

Спали они тесно прижавшись друг к другу, поворачиваясь с одного бока на другой по команде. Утром у крайних волосы примерзали к брезенту и их приходилось отогревать выдохами зэков, спящих вдали от края. Смешивая муку с водой, готовили тесто, из которого с помощью лопаты пекли на костре лепешки. Основной задачей зэков было создание насыпи для железной дороги. Киркой приходилось разбивать землю, лопатой ее укладывать на тачку и отвозить на возвышающуюся насыпь. Причем, не выполнявшим установленную норму вырытой земли, соответственно снижали количество еды, которая состояла, в основном, из муки. В таких условиях большая часть зэков быстро погибла. Однако команды постоянно пополнялись новыми зэками. Отец был физически чрезвычайно здоровым человеком. Но спасло его то обстоятельство, что срочно понадобились плотники для постройки служебного помещения охране. Несмотря на то, что он никогда не занимался этим ремеслом, назвался плотником, и выжил. Занимаясь строительством служебных помещений, они могли согреться и иногда доедать остатки пищи охранников. Были случаи, когда им подбрасывали еду их жены и дети (они это делали незаметно, т.к. всякая помощь заключенным могла быть расценена как нелояльность режиму). Хотя папа волею судеб оказался в привилегированном положении, его, как и всех зэков, мучила цинга. Спасались от этого страшного недуга гнилой рыбой, которую иногда привозили в лагерь. Среди кишащих червей они находили кусочки рыбы. Как утверждал папа, буквально через несколько дней состояние рта и всего организма резко улучшалось. К сожалению, он страшно не любил рассказывать не только о лагерной жизни, но вообще о своих, в ряде случаев, неординарных поступках.

Только после похорон, на поминках я узнал от нашего дальнего родственника Комиссарчика И., что во времена еврейских погромов в Белоруссии (20-е послереволюционные годы) он организовал из наиболее активной городской еврейской публики отряд самообороны, который выезжал на борьбу с погромщиками. Комиссарчик И.

вспоминал, как он мальчишкой видел папу верхом на лошади, обучающего участников отряда стрельбе. Погромы, в основном, происходили в окружающих местечках и деревнях. По сигналу своих представителей отряд под папиным руководством направлялся в места погромов и, как правило, выбивал погромщиков из этих мест.

Часто, зная о прибытии отряда самообороны, погромщики отменяли свои наглые вылазки.

Другим, более поздним, папиным детищем была добровольная пожарная охрана. Вследствие участившихся пожаров, которые причиняли огромные материальные потери у достаточно бедного населения нашего городка, папа организовал, в основном, из местной молодежи довольно активную команду, которая успешно боролась с возникающими пожарами. Ни знаю, где он учился этому ремеслу, но помню горевший недалеко от нашего дома большой продовольственный склад с большим количеством водочных и спиртовых изделий и как совершенно бесстрашный папа и его команда тушили это здание. По рассказам очевидцев папа подымался по лестнице на крышу горящего дома, его обливали снизу водой, сбивая пламя, а он багром вскрывал крышу. О его храбрости ходили легенды. При пожарной команде, как обычно, был духовой оркестр.

Наиболее одаренные музыканты (в основном мальчишки) этого оркестра впоследствии поступили в ленинградскую консерваторию. С одним из них я встречался в Ленинграде. Он играл на трубе в оркестре театра Ленсовета, жил на улице Маклина, недалеко от нашего Института. Несколько раз, поздно уходя из института, я встречался с ним. Несмотря на легкое покачивание с неизменной трубой в руке (после спектакля он частенько напивался ) он меня узнавал, радостно улыбался и готов был восторгаться папой всю ночь. От него я много узнал о папином участии в тушении пожаров, организации духового оркестра и интересных событиях в Калинковичах тех времен.

Глава 2.

НАЧАЛО ВОЙНЫ. ВТОРОЙ АРЕСТ ПАПЫ.

Чудесные, летние, солнечные дни 1941 г. не предвещали ничего плохого. Мы жили полной семьей: мама, папа и я, что казалось, по тем временам, великим счастьем. Бася еще не приехала на каникулы из Ленинграда, окончив второй курс математико-механического факультета Ленинградского университета. Илья (Люсик), старший брат, закончив школу и получив аттестат зрелости, уехал в Ленинград поступать в институт. Мы с друзьями в школьном дворе играли в футбол, волейбол и др. игры. Кроме того, я много занимался легкой атлетикой, особенно турником и брусьями. Мама пыталась заставлять меня больше времени уделять чтению, но, к сожалению, это не всегда ей удавалось.

Примечательным событием этого лета было появление в нашем городке довольно большого количества беженцев-поляков еврейского происхождения, спасающихся от оккупировавших западную Польшу немцев. В основном, это были ремесленники и рабочие: портные, парикмахеры, столяры и люди других специальностей. Нам, мальчишкам, судя по их одежде и велосипедам, выгодно отличающихся от того, что мы до сих пор видели, казалось, что эти люди прибыли из другого мира. Это теперь мы спокойно взираем на людей других стран и даже континентов. Тогда же, при полной изоляции нашего государства и абсолютной непроницаемости его границ, появление этих людей вызывало массу вопросов, касающихся нашей «счастливой» и «прекрасной» жизни. Мы не могли себе представить, что простые, в основном, провинциальные ремесленники и рабочие из буржуазной, небогатой страны могут роскошно, по нашим представлениям, одеваться и совершенно отличаться от наших ремесленников и работяг. Они рассказывали о ненавистных немцах, оккупировавших западную часть Польши. В нашей прессе ни одного плохого слова о немцах не было. Эти польские беженцы, да и наши советские люди еще не знали, чем обойдется для Польши «рука помощи» великой советской державы.

Ведь только в 80-х годах мы узнали о предательском и подлом пакте Молотова-Риббентропа, разделившем Европу на фашистскую и коммунистическую части. Вспоминаю ранний послевоенный анекдот, касающийся нашей оккупации Польши: «мы им подали руку помощи, а ноги они уж сами протянули». Вообще говоря, с появлением польских беженцев и их рассказов о немецких бесчинствах в отношении евреев, в воздухе носились тревожные слухи о приближении каких-то непредвиденных катастрофических событий.

Слухи эти, к великому сожалению, стали реальностью 22 июня.

После взволнованной и тревожной речи Молотова о том, что немецкие агрессоры без объявления войны напали на Советский Союз, уже никаких сомнений не было. Буквально через несколько дней появились наши беженцы из пограничных районов. Но наиболее страшным ударом для нас явился повторный арест папы. На сей раз никакого обыска дома не было, взяли его прямо на работе и отправили в Мозырьскую тюрьму. Эти грустные сведения папа попросил кого то из сотрудников нам передать. Мама, имея огромный опыт жены врага народа, взяв меня собой (она боялась оставлять меня одного), помчалась в Мозырь, чтобы уяснить из первых уст, что в этом случае инкриминируют папе. Первое, что мама увидела, вставая в очередь, чтобы попасть в администрацию тюрьмы - это знакомые лица женщин, мужья которых арестованы вторично. Стало ясно, что посадки связаны с недоверием к ранее осужденным и впоследствии реабилитированным людям. Логику этих повторных посадок, с точки зрения руководителей государства, можно было понять. С их точки зрения, несправедливо осужденные люди вряд ли окажутся патриотами этого государства и их следует на период войны изолировать. Конечно, это логика мстительных и недоброкачественных людей. Хорошо известно, сколько невинно осужденных и подвергавшихся нечеловеческим пыткам советских людей оставались убежденными сталинистами и патриотами советской страны. В большинстве своем это, конечно, правоверные, жестоко обманутые лживой коммунистической пропагандой, люди.

К сожалению, маме ничего конкретного, касающегося ареста папы, выяснить не удалось. Было ясно, что паника, связанная с началом войны, охватила и это железо-бетонное ведомство.

Последующие поездки мамы в Мозырь ничего не прояснили. Стало ясно, что в сложившейся обстановке можно надеяться только на Всевышнего.

Только через много лет, после папиного освобождения, мы узнали, что основным доносчиком был папин директор. Когда началась паника, связанная с быстрым продвижением немцев, он взял служебную машину и отправил на ней свою семью в деревню. Папа сказал ему, что так поступать нельзя, особенно коммунисту, ибо машина нужна для производственных дел. Он был взбешён таким поведением своего заместителя и заявил, что папе это дорого обойдется. Действительно, зная папино прошлое, касающееся 37 года и сверхподозрительное поведение органов в военное время, он в своем доносе сочинил, что папа в личной с ним беседе говорил о том, что красная армия оснащена древним, несовременным вооружением, в отличие от немецкой, и соответственно быстро потерпит поражение. Этого доноса с лихвой хватило, чтобы папу немедленно арестовали.

Между тем, немецкая армада чрезвычайно быстро продвигалась по белорусской территории и нельзя было медлить с эвакуацией. Маме надо было решить две сложнейших задачи: 1) можно ли оставить сидящего в мозырьской тюрьме папу? 2) как уговорить дедушку эвакуироваться из Мозыря вместе с нами? Первая задача была практически не разрешима, так как никакой информации о судьбе Мозырьской тюрьмы и ее обитателей в связи с захватом этой территории немцами не просачивалось. Впоследствии, во время эвакуации до нас дошли слухи, что на эвакуацию тюрьмы был выделен один железнодорожный эшелон, который заполнили семьи администрации и охраны. Оставшиеся места заполнялись вначале уголовными заключенными, а затем политическими. Политические заключенные, которым не хватило мест, были расстреляны. К счастью, отец оказался в этом эшелоне и, соответственно, выжил. Его хороший друг, посаженный, как и отец, по ложному обвинению в начале войны, был расстрелян из-за отсутствия мест в эшелоне.

Что касается второй задачи, то дедушка категорически отказывался от эвакуации, несмотря на многократные приезды мамы и убедительные доводы, касающиеся зверского поведения немецких оккупантов по отношению к еврейскому населению. Основным аргументом против эвакуации являлась его убежденность, что такое представление о немецкой армии создано коммунистической пропагандой. Его отношение к Советской власти было негативным и он всегда относился к ней с большой степенью недоверия. Он хорошо знал немецких солдат и офицеров, вошедших в Белоруссию в 1918 г.

во время первой империалистической войны и даже осуществлял с ними некоторые коммерческие сделки. Он не мог себе представить, чтобы миролюбивые и добропорядочные немцы могли превратиться в диких варваров. Теперь, нам, пережившим коммунистический (рабский, диктаторский и пр.) ад, в большой степени аналогичный фашистскому, ясно, каким образом такого типа режимы создают негодяев, подлецов, крестопродавцев из более или менее нормальных людей. Ситуация усугублялась еще и тем, что бабушка (третья дедушкина жена) оставаться с дедушкой не соглашалась, так как боялась прихода немцев. Таким образом, имея 16 детей и жену, он оставался один. Сломить его сопротивление маме так и не удалось.

В последнем его письме, полученном на фронте маминым братом Сеней, он писал, что, имея огромную семью, он в одиночестве бродит по дому в ожидании прихода немцев. В этом письме он высказывал сомнение в правильности своего решения, но изменить его он уже не мог, так как много евреев Мозыря, для которых он был непререкаемым авторитетом, последовали его примеру и никуда не уехали.

Дальнейшая судьба деда и всех оставшихся Мозырьских евреев чрезвычайно трагична. Когда стало ясно, что немцы беспощадно уничтожают и издеваются над евреями, и никакого выхода из этой жуткой ситуации нет, дедушка и его близкие друзья собрались у него дома и решили, что избежать пыток и надругательств над собой возможно лишь одним способом - покончить с собой. Учитывая многовековой опыт обреченных на пытки евреев, они заключили, что самосожжение наименее греховный способ самопожертвования.

Для приведения в жизнь своего плана они собрались в дедушкином доме и во время молитвы, по их просьбе, дом был подожжён женщиной не иудейского вероисповедания. По-видимому, они сгорели во время моления. Эту довольно жуткую историю нам поведали выжившие в эти лихолетья дедушкины соседи. Будучи в Мозыре более 30 лет тому назад с краткосрочным визитом, по случаю свадьбы моей племянницы Иры, я нашел место, где находился дедушкин дом. На этом месте был глубокий котлован, подготовленный для строительства высотной гостиницы.

Действительно, теперь при въезде в Мозырь по мосту через Припять это здание гостиницы доминирует среди современных построек Пролетарского района (бывший район Поповщины). Волею судеб таким образом увековечено место жизни и смерти любимого деда.

Судьба остальных, не эвакуированных евреев столь же трагична.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.