авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |

«Мы родились в глухом средневековье, В хибарах, прилепившихся к дворцу, И все питали преданность сыновью ...»

-- [ Страница 2 ] --

Мозырьское гетто, куда были собраны евреи Мозыря и окружающих еврейских местечек, какое-то время пыталось независимо существовать, оказывая пассивное сопротивление немецким оккупантам. Они даже выдержали недолговременную осаду. Когда жизнь стала невыносимой, они коллективно с ней покончили. В Иерусалиме, в музее Ян Вашем Мозырьскому Гетто посвящен отдельный стенд, в котором осаду Мозырьского Гетто сравнивают с осажденной библейской крепостью - Массад. Историю с Мозырьским Гетто мне поведал экскурсовод, проводящий экскурсию по Мозырю. Волею судьбы я частично писал эту главу в Белоруссии в санатории Чонки, недалеко от Гомеля. Две причины определили выбор моего отдыха. Во-первых, среди наших знакомых прошел слух, что в Белоруссии хорошие и не очень дорогие санатории, где в последние годы много петербуржцев и москвичей с удовольствием проводят свои отпуска. Во-вторых, и это обстоятельство сыграло определяющую роль, посетить белорусское полесье, свои родовые места и вспомнить не очень радостное детство, отмеченное двумя папиными арестами и началом Великой отечественной войны.

Действительно, отдых оказался вполне удачным. Санаторий по европейски благоустроен, расположен в чудесном месте, на берегу живописной реки, притоке Днепра – Сож. Вблизи санатория бетонированная набережная для утренних и вечерних моционов. По берегам прекрасные сосновые и смешанные леса, много грибных мест. Наряду с необходимыми в санатории лечебными процедурами (на это уходили утренние часы) мы совершали прогулки в лес, ближайшие магазины и относительно длительные (целый день, с утра до вечера) экскурсии. Последние осуществлялись на комфортабельных экскурсионных небольших «автобусах» фирмы Мерседес. Таким образом мы совершили две экскурсии: одну в небольшой, но очень симпатичный городок Речицу, расположенный в месте слияния Днепра и речки Речицы, в котором до войны проживали наши родственники, и где неоднократно бывали мои родители, а другую, на которой, по понятным причинам, я остановлюсь более подробно, город Мозырь. От нашего санатория до Мозыря около 150 км. Прекрасная скоростная дорога, позволяющая ехать со скоростью 100-120 км/час. К сожалению, маршрут по которому экскурсия совершала переезд из санатория в Мозырь, объезжал Калинковичи. Мне удалось уговорить экскурсовода-шофера нашего автобуса (второй поехал в объезд) ехать через Калинковичи в надежде увидеть дом, в котором я родился и провел большую часть детства. Конечно, я не представлял себе, что за годы моего отсутствия (более 30 лет) этот захудалый городок до неузнаваемости изменится.

Появившиеся при въезде относительно большие каменные дома меня полностью дезориентировали. Когда мы въехали на Советскую улицу, улицу на которой стоял наш дом, не узнавая практически ничего (не было ни парка, ни водонапорной башни, ни памятника Ленину), я искал и надеялся увидеть церковь, стоящую напротив нашего дома. К сожалению, ее тоже не оказалось. Оказывается ее перестроили и превратили в «дом творчества юных». Как мне впоследствии сказал наш экскурсовод по г. Мозырю, узнать в этом доме бывшую церковь невозможно. Таким образом, я так и не выяснил, существует ли наш дом или его уже нет. Мои родственники, которые проезжали Калинковичи пять лет тому назад, еще его видели. Когда мы приехали в Мозырь, нас передали мозырьскому экскурсоводу, Василию. Он оказался вполне образованным (окончил исторический факультет Белорусского Университета), хорошо знающим историю белорусского Полесья, особенно Гомеля и его окрестностей. Экскурсия в Мозыре началась с кафедрального собора святого Архангела Михаила. Это один из замечательных и величественных памятников национальной архитектуры Полесья, дошедший до наших дней, несмотря на разрушения и перестройки, связанные с войнами, революционными потрясениями и сталинским террором. При входе в собор я обратил внимание на мемориальную доску со следующей надписью: «Упокой Господи души усопших рабов твоих, здесь убиенных и сотвори им вечную память. 1937-1938г.» Я попросил экскурсовода разъяснить более подробно, о каких убиенных идет речь. Приведу почти дословно его ответ: «Святая обитель, где веками молили о прощении и славили всемилостивого Создателя, стала в годы сталинского лихолетья местом мученичества многих тысяч ни в чем не повинных людей. Собор был превращен в тюрьму НКВД Полесской области. По неполным данным в этой тюрьме за период, указанный на мемориальной доске, было вынесено более 2000 смертных приговоров ни чем не повинным людям». К сожалению, последующие за годом, многочисленные жертвы сталинского террора нигде не фигурируют. Экскурсовод объяснил это следующим образом:

«Нынешние мозырьские сотрудники комитета Госбезопастности считают себя наследниками бывших сотрудников НКВД и ни в коей мере не хотят их порочить». Они почти открыто говорят о том, что времена оттепели закончились и разоблачать советские органы не следует. Такова свободная Лукашенковская Беларусь 2009 г. Когда я стал внимательно осматривать собор и его монастырские пристройки, я смутно стал вспоминать, как мы с мамой после второго папиного ареста приезжали сюда, чтобы передать ему передачу. Это было, насколько я помню по прошествии 68 лет, совершенно не похожее на собор здание. Верхних куполов не было. Здание представляло собой желтое, обшарпанное, приземистое сооружение. Собор вместе с монастырскими пристройками в том виде полностью соответствовал моим представлениям о тюремном здании. Таким образом, волею судеб, совершенно не надеясь на такое эпохальное событие, я посетил тюрьму, где отец дважды в 1937 и в 1941г. отбывал свои тяжелейшие дни и месяцы перед отправкой в сибирские лагеря. Особенно тяжелыми, по рассказам отца, были дни и ночи, проведенные в тюрьме в 1937г. В связи с переполненностью камер спать приходилось на одном боку и по команде переворачиваться на другой.

Постоянные ночные допросы, сопряженные с избиениями в случае несогласия с предъявленными обвинениями, полное отсутствие прогулок и др. Для многих «упрямствующих» заключенных допросы завершались летальным исходом. Так погиб близкий друг и однофамилец отца, отец моего одноклассника – Додика Комиссарчика. Папа вспоминал, как втолкнули его после допроса окровавленного в камеру, где вскоре он и скончался. Опытные папины однокамерники втолковывали ему, что на допросах, чтобы избежать аналогичных последствий, следует подписывать любые предъявляемые обвинения, кроме обвинений в шпионаже в пользу иностранных государств. В последнем случае расстрел был неминуем. Благодаря тому, что папа следовал этим наставления ему, по-видимому, удалось сохранить свою жизнь. Что касается 1941г., то хотя условия были несколько легче, но кончилось все для большинства зэков, более трагично. Дело в том, что когда немецкие войска приближались к Мозырю, было принято решение уголовных преступников распустить, а политических эвакуировать.

Соответственно был подготовлен эшелон, который должен был вместить сотрудников тюрьмы со своими семьями и политических заключенных. Так как для большей части политических заключенных не хватило в эшелоне мест, они, по приказу свыше, были расстреляны. Волею судеб и на этот раз отец остался жив.

После столь длинного «лирического» отступления вернемся к событиям, свидетелем которых я был сам. Немцы быстро продвигались по нашей территории. По сути, никакого существенного сопротивления Красная армия не оказывала. После взятия Минска стало ясно, что необходимо срочно эвакуироваться. С эвакуацией нам крупно повезло. Обычным людям, без связей, в сложившейся панической ситуации эвакуация накануне прихода немцев оказывалась довольно сложной, не всегда разрешимой проблемой. К счастью, мужья двух маминых сестер были железнодорожниками достаточно высокого ранга. Один из них, Наум Бухман, был начальником грузовой службы железнодорожного узла г.

Калинковичи, а другой, Зяма Поляк - зам. начальника грузовой службы белорусской железной дороги, управление которой находилось в г. Гомеле. Соответственно нас отправил муж маминой сестры с ее семьей из Калинковичи в Гомель. Из Гомеля в служебном вагоне белорусской железной дороги мы вместе с семьями других сотрудников грузового управления белорусской железной дороги выехали в восточном направлении. Точного места назначения не было определено. Следует, по-видимому, перечислить всех родственников, находящихся в этом вагоне: мамина сестра Роза с двумя детьми, мамина сестра Соня, бабушка Фейгл с самой младшей маминой сестрой Кларой и я с мамой. Вот таким кагалом мы отправились, по сути, в неизвестность. Первая неделя пути была наиболее страшной и трудной. В связи с налетами немецких самолетов поезд постоянно останавливался, и мы выбегали и прятались в соседнем лесу. В соседний эшелон, забитый эвакуированными, попала бомба и мы были свидетелями ужасной картины массовой гибели пассажиров этого поезда. Мы с мамой внимательно следили за соседними эшелонами, так как до нас дошли слухи, что эшелон с заключенными Мозырьской тюрьмы находится недалеко от нашего эшелона. К сожалению, нам не удалось встретиться с заключенными тюрьмы и с папой, хотя вероятность такой встречи была значительной. Несмотря на чрезвычайно медленное продвижение нашего эшелона на восток мы постепенно приближались к месту нашего «временного», как тогда казалось, недолгого проживания в эвакуации. К сожалению, эта не устроенная жизнь на чужбине, иногда в ужасных условиях, затянулась почти на целых пять лет. Наш многолюдный эшелон, состоящий в основном из женщин и детей, разгрузили на станции Рузаевка недалеко от столицы Мордовской автономной республики – Саранска. Разместить такое количество людей в небольшом городке не представлялось возможным. Большинство эвакуированных, и нас в том числе, поселяли в близко расположенных деревнях. Наша деревня состояла приблизительно (насколько я сейчас припоминаю) из двадцати домов и представляла собой один колхоз. Нас восемь человек поместили в один пустующий дом (по-видимому, уже в те времена начинался распад деревень и отток крестьян в города), состоящий из одной комнаты, в которой располагалась большая русская печь. Оставшегося пространства едва ли хватало, чтобы всем улечься спать. Самые уютные и спокойные спальные места были на печке. Несмотря на то, что жители деревни приняли нас настороженно, достаточно сказать, что они до сих пор не видели евреев и приходили смотреть, нет ли у нас «рогов», они приносили какое-то старое домотканое тряпье, на котором мы спали и укрывались (у нас кроме минимального набора верхней одежды и нижнего белья практически ничего не было). Нищета большинства жителей этой деревни была неописуема. Не помню точно, но на один трудодень они получали от 50 до 100 граммов ржи и какое-то мизерное количество овощей. Нашим соседом по дому оказался очень добрый и интеллигентный человек, Максим, член правления колхоза.

Он был единственным трактористом в деревне. Кроме того, он был мастером на все руки. Мог мастерить и чинить все что угодно. Его отношение к маме и ко мне было просто трогательным. К приближающейся зиме он самолично свалял мне и маме прекрасные валенки. Даже представить себе трудно, что бы мы делали, если бы он не встретился на нашем пути. Вскоре выяснилось, что кладовщик колхоза проворовался и его надо сменить. Он настоятельно уговаривал маму взяться за эту работу. У мамы, конечно, никакого опыта такого рода работы, с большой материальной ответственностью, не было. Он обещал помогать и уговорил всех членов колхоза, что мама наиболее подходящая кандидатура, т.к.

любой местный колхозник (как показал многолетний опыт) будет воровать. Я особенно противодействовал, т.к. маме надо было принять все материальные ценности колхоза (особенно, такие как зерно, мука, мед и др.) без взвешивания, на глазок. Мама рассуждала иначе. Так как другой работы не было, то если она не возьмется за нее, то мы, в лучшем случае, будем влачить полуголодное существование. А если она будет распределять продукты, то мы без еды не останемся. Так, по сути, и было. Другой важнейший, с маминой точки зрения, вопрос – это продолжение моей учебы. Школа была в шести километрах от нашей деревни. В деревне кроме меня было еще два школьника. Если погода была приличная и не было дождей, после которых дорога становилась непроходимой, нас отвозили на телеге в школу. Школа была своеобразной. В одном помещении занимались дети разных классов с одной учительницей. В нашем, седьмом классе, ряд учеников читали по складам. Вообще, делать мне там было нечего.

Мама все-таки считала, что бить баклуши не надо, и когда есть возможность, следует ездить в школу.

Однако моим основным занятием в колхозе было управление лошадьми, которые вращали молотилки. Дело это не простое и чтобы лошади слушались и шли равномерно и плавно по кругу, надо было многому научиться. Во-первых, и это основное, научиться ругаться или, проще говоря, «материться». Лошади настолько привыкли к такому языку, что другого просто не понимали. Для меня 13-летнего провинциального домашнего мальчишки, который практически не слышал этих слов ранее и знал, что произносить их нельзя, эта грамота давалась с трудом. Ругая лошадей, я все время оглядывался, нет ли кого-нибудь поблизости. Надо сказать, что впоследствии, особенно в армии, эта грамота мне очень пригодилась. Во-вторых, надо было освоить технику управления кнутом. Не бить по больным местам и уметь воспроизводить сильные звуковые щелчки. После того как я освоил и эту премудрость, став профессиональным коногоном, проходящие мимо конной молотилки крестьяне уже не улыбались ехидно, а разговаривали со мной «на равных». Мне приходилось в течение пяти, а иногда и больше, часов ходить за лошадьми (это приблизительно 7-8 километров хождения по кругу).

Эта, в большой степени, монотонная работа меня утомляла и, приходя домой, я буквально падал на кровать и мгновенно засыпал. Обед нам привозили к месту работы, так что домой я возвращался сытым.

Вспоминаю, что после нескольких дней такой работы мои единственные туфли разорвались в клочья, что привело меня и маму в отчаяние. Выручил нас все тот же тракторист. Он сплел мне настоящие лапти. Они оказались значительно удобнее и, конечно, надежнее моих туфель. Я очень быстро освоил этот новый для меня тип обуви и убедился, что наши предки нисколько не уступали нам в умении создавать удобную и надежную обувь, не принося в жертву для этого покорных и добрых животных. Маму все больше и больше волновал вопрос моей учебы. Несмотря на то, что мы в принципе были устроены, по тем временам, весьма прилично, т.е. не голодали и не замерзали, мама стремилась переехать в город, чтобы я мог продолжить учебу. Предприятие по тем военным временам было весьма рискованное. Огромное количество эвакуированных, особенно в городах, влачило жалкое существование. Голод, холод, ужасные жилищные условия были неизбежными спутниками этих в большой степени обездоленных людей. И все-таки мама решилась на этот героический поступок. К счастью, муж сестры Сони, с которой мы эвакуировались в Мордовию, Поляк Зяма был в 1942 г. назначен на должность зам. Начальника Грузовой службы Карагандинской железной дороги в городе Акмолинске. Кроме того, в Мордовии оказалась семья еще одного ответственного сотрудника Белорусской железной дороги, также получившего высокую должность на Карагандинской железной дороге. Оба этих начальника сумели получить специальный вагон для переезда своих семей из Мордовии в Акмолинск, где они теперь служили. Они согласились взять маму, меня и Люсика, который к этому времени приехал к нам из Ленинграда. Сложнее было с нашим довольно тяжелым грузом. Дело в том, что мы: мама, будучи кладовщицей колхоза, а я с Люсиком усердными колхозниками, заработали за летний и осенний сезоны три мешка муки. Мама прекрасно понимала, что это единственное наше богатство и спасение, по крайне мере, на первых порах жизни в городе. Как при погрузке, так и во время всего нашего длительного путешествия (переезд длился в течение нескольких недель) один из хозяев вагона, которого я уже упоминал (фамилия его была Живов) постоянно нас третировал, угрожая выбросить мешки с мукой. Нас, конечно, поддерживал муж маминой сестры Розы (Наум Бухман), но так как его должность была ниже должности этого мерзкого типа, он не мог по-настоящему нас огородить от криков и оскорблений.

Как выяснилось потом, т. Живов стремился любыми способами ускорить переезд, боясь, что при длительном отсутствии его должность могут занять конкуренты. А потеря должности грозила отправкой на фронт. Поэтому на узловых железнодорожных станциях он стремился прицепить наш вагон к какому-нибудь специальному поезду, идущему на восток быстрее. Для этого он давал взятки начальникам станций и начальникам составов, к которым нас прицепляли. Так как у нас никаких денег не было, он хотел, чтобы мама платила натурой, т.е. мукой. На что мама отвечала, что нам торопиться некуда и соответственно ничего мы давать не будем.

Таким образом, уже в детском возрасте я встретил проходимца и негодяя, облеченного в ранг крупного советского деятеля – коммуниста. Несмотря на все перипетии, нам все-таки удалось добраться до Акмолинска вместе с нашим спасительным грузом.

Все наши родственники из этого злосчастного вагона получили ведомственные квартиры от карагандинской железной дороги. Нам же (маме мне и Люсику) пришлось обратиться в отдел эвакуации Акмолинского облсовета с просьбой предоставить нам какое-нибудь жилье. После достаточно длительной бюрократической процедуры нас поселили в частном доме местных жителей. Это был небольшой саманный домик, состоящий из сеней, кухни и комнаты. Семья, к которой нас подселили, состояла из относительно молодой женщины с сыном и ее пожилой матери.

Несмотря на то, что подселение эвакуированных было в те времена обычным делом, в каждом случае такая насильственная процедура вызывала озлобление хозяев. Однако по законам военного времени они вынуждены были нас приютить. Нам была выделена небольшая часть кухни, где удалось разместить три лежачих места и небольшой столик. Основное наше богатство - мешки с мукой поместили в сенях. Первым устроился на работу Люсик в качестве токаря на военный завод. Благодаря маминым способностям быстро налаживать доброжелательные взаимоотношения с людьми самых разных социальных групп: от рафинированных порядочных интеллигентов до откровенных, грубых пролетариев, мы довольно быстро сошлись с нашими хозяевами, которые перестали на нас смотреть как на непрошенных гостей. Мама с ними доверительно и много разговаривала, угощала лепешками из привезенной колхозной муки, посматривала за их мальчиком, короче говоря, завоевывала уважение. Вскоре и они к нам стали относиться почти по родственному. Мама усиленно пыталась найти работу: ходила в исполком, искала знакомых. В отсутствии мамы я пек на горячей плите (зима в тех краях довольно суровая, так что плита топилась круглые сутки) лепешки, которые с удовольствием ел сам и угощал мальчика наших хозяев. Случайно она встретилась с эвакуированным из Калнковичи Гробштейном, бывшим зав. складом городского продовольственного отдела (ГОРПО), которым в свое время заведовал папа. Во время встречи он сказал маме, что заведует в Акмолинске огромной базой Тургай Ред. Мет. Прод. Снаба. Эта база осуществляла снабжение рудников Тургаевского района, добывающих редкие металлы: осмий, сурьму и большую часть лантаноидов. В связи с огромной важностью этих элементов в изготовлении материалов для производства танков, самолетов, самоходных орудий и др. рабочие этих рудников снабжались высококачественными продуктами и промтоварами. База, которой заведовал этот мамин знакомый, по сути, была перевалочной, посреднической структурой между центральным управлением рудников СССР и местным органом, обеспечивающим снабжение рабочих и служащих рудников Тургаевского района. При базе был создан «магазин-распределитель», в котором могли отовариваться этими недоступными для военного времени продуктами и дефицитными промтоварами высшее партийное и городское начальство, начиная от первого секретаря обкома и председателя облисполкома, включая горвоенкома (от него зав. и остальных высокопоставленных чиновников). Гробштейн предложил маме стать продавцом этого магазина. Не имея никаких средств к существованию, мама, конечно, не задумываясь, согласилась. Как потом выяснилось, никаких продуктов, кроме хлеба, иногда молока, сахара и рутинных промтоваров к маме в магазин не доставлялось.

Все распределялось на базе. Маме поступали документы (перечень продуктов, отпущенных непосредственно из базы) и деньги (следует отметить, что даже самые экзотические продукты по государственным ценам, практически, ничего не стоили), которые она сдавала в банк, как бы за проданные ею товары. Читая списки этих продуктов (икра красная, икра осетровая, различного рода колбасы, ветчина, сыры, фрукты в любое время года), которых мы никогда не видели даже в мирное время, приходилось только облизываться и возмущаться поведением дорвавшихся до общественного пирога коммунистических лидеров. Таким образом, магазин был чистой липой, через который партийные и городские чиновники обеспечивали себя так называемым «дефицитом» в период тяжелейшего военного времени, когда большая часть советского народа, в прямом смысле этого слова, голодала. Нас (особенно меня) такая ситуация возмущала и даже пугала, учитывая криминальную сущность этого мероприятия. Я, как честный пионер, а затем и комсомолец, наслушавшись патриотических речей в школе и по радио, часто устраивал маме скандалы, считая, что надо немедленно бросить такого рода работу. Мама, прекрасно понимая ситуацию, убеждала меня, что если она уйдет, мы, в лучшем случае, будем голодать, а на ее место найдутся десятки желающих. Меня, конечно, эти объяснения не убеждали, но в какой-то степени усмиряли. Я даже иногда корил себя, что своими патриотическими разговорами причиняю маме дополнительные неприятности. Надо сказать, что мамина работа в магазине давала возможность, по военным меркам, сносно существовать. За счет официальных норм усушек и других списаний маме удавалось почти ежедневно приносить буханку хлеба, иногда молоко, повидло и другие продукты. Жизнь наша в Акмолинске постепенно приходила в нормальное русло. Я стал регулярно посещать школу. В отличие от деревенской школы в Мордовии, в которой ученики шестого класса читали по складам, это была нормальная городская школа. Часть учителей и учеников были эвакуированы из европейской части СССР: Ленинграда, Москвы, Одессы и др. городов. К счастью, основные предметы вели эти учителя. Больше всех запомнился наш историк Вагин Алексей Алексеевич. Уроки истории напоминали спектакль одного актера. Он настолько увлеченно и заинтересовано рассказывал, что практически все слушали, затаив дыхание. В те военные годы он много уроков посвящал роли великих личностей в истории России, особенно в ее победах: Александру Невскому, Ивану Грозному, Петру Великому, Суворову и др. Как правило, в качестве домашних заданий давалось написание сочинений на темы, связанные с такого рода личностями.

Кроме того, в нашей школе А.А.Вагин создал исторический кружок, где с докладами выступали наиболее активные его члены: Рита Лактионова (ленинградка ), Вадим Харьков (москвич), иногда эта роль доставалась и мне. Много лет спустя, в Ленинграде, в начале пятидесятых годов Рита Лактионова организовала встречу А.А.

Вагина (в это время он был доцентом Ленинградского педагогического институту им. Герцена), Вадима Харькова (по этому поводу он приехал из Москвы, будучи специалистом в области ракетостроения ), и меня (я был студентом Ленинградского института точной механики и оптики). Рита в это время была студенткой филологического факультета ЛГУ. Встретились мы в большой старой петербургской квартире Вагина на Петроградской стороне.

Много событий за прошедшее десятилетие произошло у каждого из нас. Так что разговоры затянулись далеко за полночь. В частности, Алексей Алексеевич за это время защитил диссертацию и стал кандидатом педагогических наук. Тема его диссертации, насколько я помню, была сформулирована таким образом: «Преподавание истории в средней школе в период Великой Отечественной Войны».

Вадим Харьков рассказывал об успехах в ракетостроении, все время оглядываясь, боясь проронить лишнее слово (чувствовалось, что он занимается сверхсекретными делами). Я рассказывал о поступлении в военное училище летчиков, первом самостоятельном полете, демобилизации, поступлении в ЛИТМО и др. (обо всем этом я постараюсь рассказать в соответствующих главах этой книги) Кульминацией нашей встречи была демонстрация Алексей Алексеевичем наших сочинений по истории, которые он привез из эвакуации. Несмотря на очевидную примитивность и односторонность наших суждений, касающихся описываемых исторических событий, было необычайно интересно перечитывать их в совершенно другой возрастной категории.

К сожалению, преподавание и восприятие преподаваемого других предметов было совсем иным. В частности, на уроках казахского и немецкого языков мы не только не слушали то, что говорила учительница, но беспардонно занимались своими делами, разговаривая между собой. Иногда шум в классе доходил до такого уровня, что эти бедные учительницы, не в состоянии нас успокоить, прибегали к помощи директора или завуча. Иногда, пользуясь тем, что учительница казахского языка пожилая, плохо видящая женщина, выходили отвечать к доске не те, кого она вызывала. Действительно, положение с казахским языком у большинства эвакуированных учеников было плачевным. Тем не менее, экзамен по нему входил в аттестат. У нас в классе учились две девочки-близнецы из Одессы:

Талал Гера и Талал Чара. Достаточно одаренные музыканты. Гера была скрипачкой, а Чара – пианисткой. Они, будучи еще в седьмом классе, играли Бетховенские сонаты для скрипки и рояля. Для меня это были первые концерты серьезной музыки, которые возможно заронили любовь к классической музыке на всю последующую жизнь.

Одна из этих девочек, а именно Гера, очень быстро освоила казахский язык и отвечала на уроках за себя и сестру. Причем иногда, учительница вызывала подряд ее, а затем сестру. Так как учительница не замечала, что отвечает одна и та же девочка, мы решили этим воспользоваться и обычно выходил к доске не тот, кого она вызывала, а тот, кто знал и сделал домашнее задание. Так, вместо меня всегда отвечал Талап, один из трех учившихся с нами казахов. Надо сказать, что этим не ограничивалась его благородная миссия. Это был единственный, по-видимому, ученик нашего класса, в жизнь которого война не внесла никаких существенных изменений. Он был сыном председателя Акмолинского облисполкома. В центре города у них была большая квартира с двумя столовыми комнатами: одна в европейском стиле с нормальной мебелью, а другая в национальном, с низким обеденным столом, огромными напольными и настенными коврами, подушками и др. Все это я хорошо запомнил, так как приблизительно раз в месяц мама Талапа приглашала весь наш класс в гости. Зная, что мы постоянно хотели есть, она устраивала обильный обед из четырех и более блюд. Как правило, в этот день хозяева резали барашка и мы его целиком уплетали. Ведь каждый понимал, что такое повторится не скоро. К сожалению, не всегда такая «обжираловка» проходила бесследно. Некоторым, особенно много пожирающим жирного мяса, становилось плохо, иногда мучили поносы. Тем не менее, мы с нетерпением ждали следующего приглашения, чтобы вкусно и сытно поесть.

Вообще говоря, весь военный период сопровождался ощущением недоедания и воспоминаниями о вкусной еде.

В 1942 году в нашей семье произошло два важных события: уход Люсика в армию и приезд Баси из блокадного Ленинграда. Несмотря на то, что Люсик работал на военном заводе, как только ему исполнилось 18 лет, его мобилизовали и направили в Петропавловск (Казахстан) в техническое летное училище. Не помню точно, но, кажется не прошло и года, как он его закончил (в условиях военного времени даже летное училище заканчивали за один год).

Петропавловск расположен достаточно близко от Акмолинска и до отъезда его в действующую армию мы постоянно и регулярно переписывались, и если мне не изменяет память, мама в период учебы даже ездила к нему. К сожалению, с фронта письма доходили нерегулярно и довольно редко. Помню счастливые мамины глаза, когда она раскрывала прибывший с фронта треугольник самодельный армейский конверт. Люсик прошел всю войну, закончив ее в Германии. Впервые, после войны, я увидел его в Ленинграде в конце 1948 г. Привезенные мне в подарок штампованные немецкие часы, я с гордостью носил до их остановки (к сожалению, такого типа часы не подлежали ремонту). Он приехал поступать в Ленинградскую Академию Военно-воздушного флота им. Можайского. Несмотря на хорошую сдачу экзаменов, его завалили на мандатной комиссии.

Несколько позже мы узнали, что ни одного из поступающих евреев в академию не приняли. Это была начальная стадия разразившегося в полную силу в пятидесятые и последующие годы государственного антисемитизма.

Приезд Баси в Акмолинск вспоминаю с трудом. Необычайно худая, бледная, остриженная под машинку молча сидела в кухне (мы занимали угол в хозяйской кухне) и жевала корку хлеба или лепешки.

Оставшихся в живых студентов ЛГУ вывезли из осажденного Ленинграда зимой через дорогу жизни, проходящей по Ладожскому озеру. Большинство из них, в том числе и Бася, были истощены до предела, т.е. представляли собой «живые» трупы: цинга, перманентный понос, полная завшивленность, отсутствие каких-либо сил и т.д. К нам она попала после ряда остановок, связанных с ее тяжелым состоянием. Первая остановка на «большой земле» была после пересечения Ладожского озера. Там, впервые после тяжелых блокадных дней, они смогли помыться и поспать в теплой постели.

Есть им давали понемногу, чтобы после длительной голодовки не вызвать тяжелых желудочных заболеваний.

Вторая вынужденная остановка, вызванная плохим состоянием здоровья, была в Свердловске. Там ее положили в больницу. К счастью, недалеко от Свердловска, в эвакуации, оказались наши тети: Гися и Сара. Они ее навещали, а после выздоровления забрали к себе, пытаясь привести ее в божеский вид. Это, к сожалению, им не совсем удалось, так как их собственная жизнь была полусытая, с точки зрения оптимиста, и полуголодная, с пессимистической точки зрения. Следует сказать, что жизнь эвакуированных была чрезвычайно тяжелой: это касалось как жилищных условий, так и питания. Их обычно подселяли к местным жителям, которые и сами-то жили, как правило, в очень стесненных, а в ряде случаев, не человеческих условиях. Что касается питания, то продуктов, получаемых по карточке, хватало лишь на то, чтобы не умереть с голода. Еще хуже обстояло дело с получением одежды.

Обычно получали по карточке один «ватник» (стеганая куртка) на всю семью. Особенно тяжело было на Урале и в Сибири, где зимы длительные и очень холодные. Жизнь в эвакуации, в ряде случаев, была настолько тяжела, что молодые люди с нетерпением ждали ухода в армию, где одевали и кормили лучше.

Я уже писал, что Бася, несмотря на то, что она по дороге лежала в больнице и некоторое время жила у Гиси, которая пыталась ее подкормить, приехала к нам в довольно плохом виде. К счастью, мама в это время уже работала в продуктовом магазине и смогла достаточно быстро привести ее в приличное состояние. Вскоре встал вопрос о ее трудоустройстве. Это оказалось не трудно, так как учителя математики во время войны везде требовались (в довоенные времена в большинстве случаев это были мужчины, которых в первые же дни войны мобилизовали в армию). Несмотря на то, что она кончила только два курса математико-механического факультета ЛГУ, ее с распростертыми объятиями взяли преподавателем математики в среднюю школу. Надо сказать, что кроме хорошего знания школьного курса математики, она обладала рядом характеристик, необходимых учителю средней школы: несмотря на молодость, она была достаточно строга и не допускала фамильярных отношений с учениками, в то же время она с ними участвовала в разных мероприятиях, была классным руководителем, ездила с классом в колхоз и т.д. Поездки в колхоз были неотъемлемой частью школьного процесса. Такая ситуация в советской школе существовала вплоть до перестройки, т.е. до конца 80-ых годов двадцатого столетия.

Поездки в колхоз проводились не только в каникулярное время, но и в процессе учебы. Создавалось впечатление, что колхозники способны провести лишь посевную кампанию. Прополка, уборка урожая, в основном, осуществлялась школьниками, студентами, рабочими и служащими городов и поселков. Если в военные годы такая система, в связи с отсутствием мужчин в колхозах, была вынужденной, то в мирное время она оказалась чрезвычайно порочной: люди, совершенно не приспособленные к сельскохозяйственному труду, но не заменимые на своих рабочих местах ( в ряде случаев это были крупные инженеры, научные работники и преподаватели школ и вузов, квалифицированные рабочие), занимались прополкой, уборкой картофеля и другими работами, не имеющими ничего общего с их профессиями. Даже ничего не понимающему в экономике ясно, насколько не рациональна и пагубна для страны такая система. Тем не менее, она «процветала» в течение всего периода советской власти (строящегося и построенного «социализма») и только переход к относительно рациональной экономике (начальным этапам капитализма) отменил эту порочную систему.

С ужасом вспоминаю первые поездки в колхоз в Акмолинске, когда я учился в седьмом классе. Там это называлось поездкой в степь. Нас везли туда на полуторке (небольшая грузовая машина) несколько часов. Во время поездки по бездорожью (дороги в обычном понимании не было, намечалась лишь колея от проходящих машин и телег), ветер подымал песок, который безжалостно попадал во все открытые места: глаза, рот, нос, уши. Жарящее солнце усугубляло наше полуобморочное состояние. Полуживыми мы добрались до места. Поселили нас в большой палатке, в открытой степи. Вода, которая хранилась в большой канистре, была теплая, мутная и только сильная жажда заставляла ее пить. По утрам исхудалая, костлявая лошадка привозила на телеге, управляемой женщиной-казашкой, еду, которая состояла, в основном, из хлеба и айрана (кислое молоко). Впечатляющим зрелищем являлось открытие котла с айраном. Когда казашка снимала черную тряпку, покрывающую котел с айраном, вся поверхность кислого молока была покрыта мухами. Она спокойно, не мытой после дороги рукой, собирала весь этот рой мух и черпаком наливала всем нам в кружки айран. В первые дни я ел хлеб всухомятку, т.к. не мог пить этот айран. Надо мной все смеялись и я вскоре, пересилив брезгливость, стал запивать хлеб айраном. Иногда (несколько раз) нам привозили суп с кусками вареной баранины (бешбармак). Радость была неописуемой. Все остальные события первой своей поездки в колхоз я помню плохо. Несмотря на столь скверные условия жизни, мы, веселые и довольные, возвращались дамой. К сожалению, впереди были занятия, которые нас не очень радовали.

Забыл рассказать о чрезвычайно важном и радостном событии нашей жизни в Акмолинске – получении собственного жилья. После проживания на чужой кухне нам казалось, что мы попали в рай. На самом деле это был старый деревянный домик, состоящий из больших, холодных (не отапливаемых) сеней, из которых одна дверь выходила во двор, а две другие в жилые комнаты. Комнаты были метров по двадцать, совершенно одинаковые. В одной из них жила петербургская дама с ребенком, муж которой к тому времени погиб на фронте. Была она крупной и сексапильной (по крайней мере, в 14 лет мне так представлялось). Не помню, где она работала, то ли уборщицей, то ли судомойкой. Жили они тяжело. Мальчик лет семи оставался часто один и мама старалась его подкармливать. Мы тоже жили достаточно бедно, но когда становилось очень тяжело, мама всегда что-нибудь предпринимала, чтобы выйти из этого состояния.

Приведу лишь один пример. Когда мы получили собственную комнату, мама занялась изготовлением мыла. Мыло во время войны было таким же «дефицитом», как и предметы питания. Люди умудрялись для мытья использовать всякого рода песок, грязи, глину и др. На рынке мыло стоило очень дорого и, как правило, плохого качества. Мама, с присущей ей предприимчивостью, понимала, что этот «бизнес» может быть вполне успешным. Каким образом она познала процессы и ингредиенты мыловарения, я до сих пор не могу понять. Скоро у нас в доме появилась каустическая сода, несколько сортов жира (бараний, свиной) и все остальное, что требуется для изготовления мыла. Конечно, чтобы приобрести все это, требовалась мамина энергия и сильное желание улучшить жизнь своим детям. Я помню эти бессонные ночи (этот нелегальный бизнес надо было осуществлять секретно, чтобы никто не видел и не слышал), жуткие запахи, которые распространялись при кипячении этого зелья. После того, как масса застывала, ее нарезали на куски. К сожалению, не всегда соблюдалась точная технология, и тогда весь процесс приходилось повторять заново. Мама не могла себя заставить самой продавать изготовленную продукцию. Она все сдавала другой женщине, которая это продавала. Надо сказать, что мыловаренный бизнес, не помню по каким причинам, очень быстро закончился.

Следует признаться, что, в так называемый переходный возраст, вел я себя не лучшим образом, проще говоря, не уберег меня бог от хулиганских поступков. Началось с того, что местные ребята считали нас, эвакуированных, маменькиными сыночками, физически слабыми, трусоватыми и не умеющими за себя постоять.

Соответственно и отношение к нам было пренебрежительное, часто унижающее нас. В основном, это касалось распределения всяческих подарков (в новый год, по революционным праздникам) и спортивного инвентаря. Нам всегда доставалось все худшее.

Особенно унизительным представлялась нам показная демонстрация силы и соответственно своего превосходства перед девочками. Они могли при девочках кого-нибудь из нас ударить, толкнуть, обозвать обидными словами и др. После одного такого случая мы решили объединиться и не давать им никакого спуска. В конце концов, все это вылилось в периодические драки между аборигенами и эвакуированными учениками. Мама приходила в ужас, когда я приходил из школы с разбитым носом или со ссадинами на лице. Надо сказать, что нам таким способом все-таки удалось поставить их на место и прекратить унизительные по отношению к нам действия.

Расскажу все же (долго сомневался, следует ли об этом писать) о наибольшем своем грехе, не имеющем никакого оправдания и прощения.

Это, по-видимому, можно объяснить (но не оправдать) переходным возрастом, в котором совершаются самые невероятные и абсолютно не продуманные поступки. В первую ночь христианской пасхи, когда правоверные христиане возвращаются из церкви с освященными куличами, яйцами и пасхами (в советские времена, а тем более в военные годы это были старые женщины - бабушки), мы, обычно в узком и темном переулке, отнимали эти вкусные вещи.

Бабушки в ужасе убегали с криками: «Антихристы! на вас креста нет», а мы в условленном месте собирались и с удовольствием поедали все награбленное. Учитывая наше постоянное желание есть (военные годы), эта акция приносила нам особенное наслаждение. К счастью, больше такого рода порочных поступков я в своей жизни не совершал и тешу себя надеждой, что мне это простится. В остальном, наша жизнь в Акмолинске протекала относительно спокойно. Но наша беспокойная и всегда энергичная мама понимала, что война кончится, начнется нормальная жизнь и без законченного высшего образования Басе будет трудно. В это время Бася получила письма от своих однокурсниц, что им удалось перевестись из ЛГУ в МГУ.

Конечно, решиться во время войны уехать в Москву, поменять относительно «благополучную» (учитывая годы военного лихолетья), провинциальную жизнь в Акмолинске на голодное студенческое существование в столице - было, мягко говоря, большой авантюрой.

Мама все это прекрасно понимала, и все же считала, что продолжение Басиной учебы в Университете необходимо при любых условиях.

Когда все это свершилось и Бася оказалась в Москве в тяжелом положении, одна, полуголодная, плохо одетая, мама любыми способами пыталась ей помочь. Помочь деньгами, из-за их отсутствия, не было возможности. Поэтому нужно было найти пути пересылать продукты: картошку, крупы, муку и все то, что мама могла приобрести в Акмолинске.

Наиболее сложным оказался вопрос доставки продуктов в Москву.

Во время войны почта работала чрезвычайно скверно, особенно это касалось посылок. Иногда они доходили до адресата через месяцы, а то и годы. И тут нашелся неожиданный выход. Я занимался спортивной гимнастикой на стадионе, находящемся недалеко от нашего дома. Со мной в группе был мальчик, с которым мы подружились и иногда после занятий он заходили к нам домой. В один из таких приходов мама рассказала о бедственном положении Баси в Москве. Игорь, так звали моего приятеля, сказал, что он поговорит с отцом, который часто ездит в Москву и, возможно, согласится взять посылку. Как оказалось впоследствии, отец Игоря был генералом КГБ и занимал должность начальника КГБ карагандинской железной дороги. В его распоряжение, по долгу службы, предоставлялся личный вагон, в котором он ездил по служебным делам. Помню, как мы с Игорем тащили в этот вагон пол мешка картошки, капусту и другую снедь, которую его отец отвозил в Москву. Бася приходила к тому месту, где останавливался вагон генерала и забирала посылку. Генерал, наверное, до сих пор бы переворачивался в гробу, если бы знал, что отец наш сидел в это время в тюрьме по 58 статье (враг народа). Официальная версия, которую знал генерал, была такова: папа воевал и пропал без вести.

Следует сказать, что я быстро взрослел (война этому способствует), стал серьезнее заниматься не только учебой, но и общественной работой. Достаточно сказать, что в 9 классе я стал комсоргом нашей школы. Основная деятельность комсомольской организации была связана с проведением собраний и концертов самодеятельности, посвященных советским праздникам.

Организацией кружков: драматического (я активно в нем участвовал), хорового, рукодельного и др. Уделяли много внимания сборам посылок и писем для фронта. В конце учебного года (окончание 9-го класса) была получена из военкомата разнарядка на два места в летную школу. Еще шла война и я, как и все порядочные молодые люди, пережившие все невзгоды военных лет, хотел принять участие в разгроме этого безумного полчища негодяев, руководствующихся самыми низменными и гнусными идеями. В большой степени этому содействовала мечта о постижении летного мастерства. Мне еще не было 17 лет и требовалось мое заявление о добровольном вступлении в Красную Армию и рекомендации комсомольской организации и школы. Все это я, конечно, быстро организовал. Зная, что мой отъезд будет для мамы страшным ударом и что она будет пытаться убедить меня не совершать этого, с ее точки зрения, безумного поступка, я сообщил ей о моем отъезде, когда были получены все документы и железнодорожный билет. Этот жестокий, по отношению к ней, поступок она мне простила и занялась, с присущей ей энергией, моими сборами. В те времена это была сложнейшая процедура. Мама сумела в кратчайший срок приобрести необходимую одежду и какой-то провиант в дорогу и на первые дни жизни в армии. К сожалению, последние часы моего пребывания в Акмолинске (проводы в армию) также принесли массу огорчений маме. Я уже упоминал о наших перманентных разборках с местными хулиганами.

Они каким-то образом узнали о моем отъезде и устроили драку прямо на вокзале. Несмотря на то, что провожающие меня друзья ия пытались их угомонить, все-таки не обошлось без окровавленных лиц и других травм. Когда я прощался с мамой и входил в вагон, из моего распухшего носа лилась кровь. Поезд уходил в г. Славгород, в котором располагалась летная школа. Во время войны большое количество аэроклубов, которые до войны принадлежали профсоюзам и готовили гражданских пилотов, были превращены в подготовительные летные школы для высших военных летных училищ. Такого типа школа была и в Славгороде.

Глава 3.

АРМИЯ. ВСТРЕЧА С ОТЦОМ-АРЕСТАНТОМ.

ДЕМОБИЛИЗАЦИЯ Моя армейской жизнь началась в г. Павлодаре, в Павлодарской авиашколе пилотов, в 1944 г. Бывший в мирное время аэроклуб воздушного гражданского флота, в котором обучались люди различных профессий, желающие постичь летное ремесло на двукрылых гражданских самолетах У-2 (По-2, Поликарпов-2), был превращен в военную летную школу. Всем преподавателям теоретических дисциплин и летным инструкторам были присвоены офицерские звания. Буквально через месяц после нашего зачисления в школу мы получили воинское обмундирование и приняли присягу воина Красной Армии. Территория школы была окружена забором, никакого контакта с местными жителями не было. Школа размещалась в длинных, одноэтажных деревянных домах, типа бараков, которые служили казармами, столовой, аудиториями для общих лекций и практических занятий, а также помещениями для тренажеров. В наиболее «фешенебельном» бараке размещался начальник училища, его администрация и штаб. В главном коридоре этого здания стояло знамя училища, где каждому курсанту приходилось по два часа, во время дежурства, стоять по стойке «смирно» (эта почетная процедура на деле оказывалась утомительной и мало приятной). Аэродром, который находился недалеко от основных корпусов (приблизительно в 2х-3х километрах), представлял собой большое поле, в летнее время покрытое травой, а в зимнее – снегом. На взлетной и посадочной полосах трава регулярно подстригалась и утрамбовывалась. Остальная часть аэродромного поля подстригалась относительно редко. Следует сказать, что практически за весь военный период службы в армии никаких официальных увольнительных никому не давали. Круг знакомых ограничивался лишь курсантами - мальчишками, что, конечно, отражалось на психологическом и моральном статусе курсантов.

Несмотря на то, что занимались мы по десять часов в день и казалось бы никакого времени для раздумий не оставалось, мы, при любой возможности, беседовали о свободной гражданской жизни:

домашнем уюте, родителях, знакомых девушках, друзьях и т.д.

Теоретические и практические занятия по овладению летным ремеслом начались сразу же после принятия присяги. Одной из интереснейших теоретических дисциплин оказалась аэродинамика. Я с удовольствием осваивал основные принципы полета аппаратов тяжелее воздуха. В частности, законы, определяющие подъемную силу этих аппаратов. Сведения об углах атаки. Меня все это интересовало и увлекало. Большинство же курсантов на занятиях откровенно спали. Их отношение к занятиям хорошо демонстрировала популярная среди нас присказка: «угол альфа, угол бета, на черта мне все это». Мой интерес к аэродинамике усилился, когда появился молодой, новый преподаватель, окончивший военно-воздушную академию им. Жуковского. Самое удивительное, что он оказался мужем или другом (так я и не понял) сестры наиболее близкой Басиной подруги по московскому Университету, Оли Немировской.

Оля Немировская кончала физический факультет Киевского Университета до войны. Когда Бася с ними познакомилась, Оля работала в Сельскохозяйственной академии им. Тимирязева в качестве ассистента на кафедре физики. Оказывается, этот молодой преподаватель (к сожалению, я забыл его фамилию, имя и отчество), как и многие студенты математического факультета Московского университета, во время войны был переведен в Академию им.

Жуковского. Вот таким хитрым образом (к счастью, такие неожиданные встречи во время войны не были редкими), кроме знакомства с интереснейшим преподавателем, я многое узнал о студенческой жизни Баси и ее подруг. Следует сказать, что дружба Оли, Сары и Баси продолжалась до самой смерти сначала Сары, а затем и Оли.

Кроме аэродинамики нас учили и другим дисциплинам: двигатели внутреннего сгорания, летательные аппараты, аэронавигация, метеорология, парашюты, силуэты различных летательных аппаратов мира и др. Много времени уделяли тренировочным полетам на тренажерах, строевой и физической подготовке. Массу времени тратили на полит-подготовку и изучение устава Красной армии.

Несмотря на то, что предполетное обучение требовало освоения большого количества предметов и приобретения навыков полета на тренажерах, в связи с войной и необходимостью армии в летчиках, мы буквально через четыре месяца приступили к практическим полетам на самолете По-2. Летные группы состояли из 4-5 курсантов и инструктора. В нашей группе было 4 человека. Инструктором был молодой, но опытный летчик Миша Золотарев. Он успел повоевать на самолете-штурмовике Ил-2 и после госпиталя получил назначение в нашу летную школу в качестве инструктора. Он с большой долей юмора рассказывал и показывал, с каким трудом ему удалось выбраться с подбитого самолета и спуститься на парашюте. Стоит отметить, что на Ил-2 не было катапульты и выбраться из такой машины во время полета было чрезвычайно сложным делом, требующим не только самообладания, но и гигантских физических сил. К сожалению, как рассказывал наш инструктор, многим не удавалось выбраться из такой машины, что приводило к гибели столь нужных фронту летчиков. Среди летчиков Ил-2 называли «летающим гробом». Дело в том, что, имея довольно мощное вооружение спереди: две пушки, два пулемета, несколько ракет, он был полностью открыт сзади. Стоило вражескому самолету зайти в хвост, как Ил-2 оказывался безоружной мишенью для атаки.

Немецкие летчики этим, конечно, широко пользовались. Таким образом, отсутствие катапульты и возможности заднего обстрела создало этому самолету, хваленому в прессе военных лет и в некоторых воспоминаниях «патриотов» не летного состава, репутацию «летающего гроба». Надо сказать, что в связи с описанными недостатками Ил-2 вскоре был модернизирован и сзади появился пулеметчик, который в определенной степени защищал самолет сзади. Однако, как бывает при скоропалительном изменении конструкции, улучшение оказалось не очень удачным.


Если пилот сзади был защищен довольно прочной броней, то пулеметчик оставался абсолютно открытым и, как рассказывал наш инструктор, Ил-2 часто прилетал с боевого задания со смертельно раненым или убитым пулеметчиком. Не могу не пересказать печальную историю, которую слышал от Миши. Как известно, штурмовики созданы, в основном, для того, чтобы уничтожать живую силу противника на передовых рубежах фронта. Соответственно, они летают на низкой высоте, обстреливая противника. Летая на низкой высоте с относительно приличной скоростью, очень легко потерять ориентацию. Вследствие такой ситуации наши летчики довольно часто стреляли по своим передовым частям. Наказывали их за это своеобразным образом. Летчика, стрелявшего по своим войскам, сажали в самолет в качестве пулеметчика. Учитывая выше изложенное, его судьба часто оказывалась печальной.

После такого «лирического» отступления, перейдем к описанию начала наших учебных полетов. Первый ознакомительный полет состоялся у меня в «зону». Другими словами инструктор увез меня на относительно большую высоту (учитывая, что полет осуществлялся на По-2 - это 1-1,5км). Там он проделывал огромный комплекс фигур высшего пилотажа: мертвые петли, бочки, глубокие виражи и др., наблюдая за моими реакциями. Время от времени он спрашивал меня, вижу ли я аэродром и как себя чувствую. Чувствовал я себя ужасно, т.е. меня попросту укачало. Я, конечно, потерял из вида аэродром, пытался сосредоточиться и всеми силами удерживал себя от рвоты, чтобы не испачкать кабину самолета. После посадки я уговорил Мишу не докладывать о случившемся начальству, дабы не возникли сомнения в моем здоровье и соответственно дополнительной медицинской комиссии. Надо сказать, что никогда при последующих как кратковременных, так и длительных полетах (с инструктором и самостоятельных) ничего подобного больше не случалось. Забыл сказать, что на учебных самолетах, так называемых спарках, инструктор сидит спереди, а курсант сзади, причем все управление самолетом дублировано, т.е. курсант повторяет все движения, осуществляемые инструктором. Собственно на этом принципе основано все обучение полетам. Учение проводится до тех пор, пока курсант автоматически не будет повторять заученные движения.

Таким образом отрабатывается взлет, посадка, фигуры высшего пилотажа и др. Особо надо отметить еще один важный инструмент обучения полетам. Это матерщина и несусветная брань. Причем у каждого инструктора свои перлы.

Начинается ругань с первых секунд полета. Не упредил небольшое отклонение при взлете (это происходит на винтовых самолетах вследствие вращения винта) – брань. Слишком рано или резко нажал на штурвал – несусветная брань. Особенно изощренная брань из уст инструктора несется в зоне, когда курсант осуществляет фигуры высшего пилотажа. На учебных, легких самолетах (По2, Ут2) связь между инструктором и курсантом односторонняя, т.е. крики инструктора курсант слышит. Столь же достойные ответы, которые произносит курсант, слава богу, полностью заглушаются ревом мотора. Относительно изощренной брани инструкторов ходили легенды. У нас в летной школе была единственная женщина инструктор. Когда курсант с некоторым запозданием, на 3-ем развороте коробочки, взглянул на посадочную полосу (на грунтовых аэродромах это огромная буква Т), инструктор- женщина кричала:

«ты меня куда везешь, изнасиловать хочешь?» (я несколько смягчил ее образную речь). Следует отметить, что на земле эта женщина – инструктор была милейшим, интеллигентнейшим существом. До войны она была студенткой Московского Университета. Ко всем этим превратностям обучения летному ремеслу мы быстро привыкли, и отношение к инструктору с каждым днем улучшалось. В конце концов, он становился для нас родным и очень близким. К сожалению, абсолютно другое отношение к нам было со стороны строевых командиров. Для них главное – это дисциплина, строевая подготовка, порядок и чистота в казарме. Мы же считали себя летчиками и главное для нас полеты и относящиеся к ним дисциплины, все остальное воспринималось нами как не нужные, унижающие нас занятия. В связи с таким отношением возникало масса конфликтов, приводящих к получению внеочередных нарядов и сидению на гауптвахте. Иногда инструктор нас выручал, аргументируя тем, что нельзя пропускать полеты, но в большинстве случаев он ничего сделать не мог, т.к. «железная дисциплина и образцовый порядок», по мнению высшего начальства, являются основой военной службы. Они придерживались известной логики:

«сегодня вовремя не встал в строй, а завтра убьешь командира».

Наряду с полетами, нас обучали практическим навыкам по обслуживанию и ремонту различных узлов самолета. В день полетов мы заранее приходили на аэродром и вместе с техником осматривали самолет, запускали мотор и следили за его работой при нормальных и форсажных нагрузках. Учились на слух определять неисправности мотора. В летних условиях эти занятия на природе, доставляли нам массу удовольствий. Другое дело зимой. Мороз достигал 30-400 С.

При такой температуре нужно было запустить мотор. Эта процедура требует подведения трубы, через которую тепло, подогревающее мотор, подается от мощной бензиновой горелки. При этом руки и ноги околевали до такой степени, что у некоторых выступали слезы, иногда дело кончалось обморожением пальцев руки или ноги. Летали мы в масках, но стоило попасть под струю винта, и обморожение лица было неизбежным. На По2, к сожалению, нет фонаря, закрывающего пилота, а небольшой козырек не всегда защищает от воздушной струи, исходящей от винта. В период зимних полетов после приземления курсанта часто обнаруживалась побелевшая часть лица (нос, щека, лоб). Обычно обмороженные места растирают до тех пор, пока они не покраснеют. Однако такой способ в большинстве случаев оставляет на лице царапины, шрамы, а иногда и рубцы. В летной школе использовался принципиально другой метод. Существенным достоинством последнего было то, что он не оставлял после его применения никаких следов. Состоит он в следующем: встречающие самолет курсанты сразу же вытаскивают обмороженного пилота из кабины и начинают прижимать его голову к земле. Такая процедура повторяется много раз, пока не покраснеет замороженный участок, т.е. кровь не прильет к поврежденному месту. Не знаю, кто придумал этот гениальный метод и почему он не используется в обычной жизни? К сожалению, во время наших учебных полетов, еще до начала самостоятельного вылета, произошло событие, которое психологически нас опустошило и сильно сбило наше восторженное отношение к авиации вообще, и к полетам в частности. Попытаюсь кратко об этом написать. Обычно, когда самолет По-2 рулит по земле, два человека слева и справа его поддерживают (сопровождают). В связи с тем, что пути, по которым перемещались наши учебные самолеты в пределах аэродрома, представляли собой грунтовые дороги с выбоинами и колдобинами, это правило неукоснительно выполнялось. В один из прекрасных солнечных дней (полеты, как правило, назначались именно на такие дни) прилетевший с учебного полета самолет, которым пилотировал курсант, впервые вылетевший самостоятельно, рулил в сопровождении двух курсантов на стоянку.

В это время вылетал в первый самостоятельный полет другой курсант.

На взлете он совершил довольно часто повторяющуюся ошибку, не справился с тенденцией самолета уходить вправо (реакция на одномоторный винтовой двигатель) и сильно отклонился от взлетной полосы. Почти на скорости отрыва самолета от земли он врезался в самолет, руливший на стоянку. На наших глазах погибло два человека: пилот- курсант взлетавшего самолета и курсант, сопровождавший самолет слева, который рулил на стоянку. Наше прекрасное настроение, созданное погодой, ожиданием самостоятельных полетов вдруг сменилось состоянием шока и последующей депрессией. Впоследствии мы поняли, что наша будущая профессия военного летчика достаточно рискованная и, в большей или меньшей степени, сопровождается неизбежными жертвами. В связи с реакцией на случившееся событие мы были отстранены на неделю от полетов. Целую неделю с нами проводили беседы, которые сводились к тому, насколько надо быть внимательным, предусмотрительным и осторожным во время проведения полетов. Одновременно врач- психолог проводил душещипательные беседы о сложности жизни и о том, что нельзя сосредоточиваться на неприятных событиях. В результате ли этих бесед или прошедшего времени через неделю мы приступили к полетам. Я вылетел после восьми с половиной часов полетов, совместных с инструктором. Не берусь передать ощущения первого самостоятельного полета. Невероятное чувство своего превосходства перед ползающими по земле людишками и ощущением полной свободы. Первый полет «по коробочке» или «по кругу» длится несколько минут. Я громко, не переставая, пел. Это был, пожалуй, один из самых счастливых дней моей жизни. В таких кратковременных полетах отрабатываются, в основном, «взлет» и «посадка». Затем последовали самостоятельные полеты «в зону», где совершенствуется летное мастерство, посредством выполнения фигур высшего пилотажа. Это чрезвычайно увлекательное и приятное занятие. Небольшими движениями рук и ног заставляешь машину выделывать невероятные трюки: мертвые петли, «бочки», боевые развороты и др. Все эти, с легкостью выполняемые трюки, придают уверенность и создают прекрасное настроение. Возвращаешься на землю другим, окрыленным человеком. Наблюдающие за полетом инструктор, командир звена и командир эскадрильи («комэска») ставят оценки за выполнение фигур высшего пилотажа и отмечают положительные и отрицательные (дефекты) стороны полета. Перед самостоятельным вылетом производится достаточно опасный и щекотящий нервы полет с инструктором, во время которого он выключает двигатель. До сих пор вспоминаю жуткие ощущения страха и безысходности, оказавшись на относительно большой высоте в космической тишине с маячащим перед тобой неподвижным винтом. К счастью, летные характеристики самолета По2 позволяют благополучно его посадить с остановившимся двигателем (конечно, при достаточной высоте). Такой полет входит в программу обучения каждого курсанта и не представляет никакой опасности. Программа другого, запомнившегося самостоятельного полета была связана с отработкой штурманских навыков (полет по карте на большие расстояния). Полет проходил зимой в казахстанской степи. Все аулы друг на друга похожи, как две капли воды, все запорошено снегом Температура на земле при вылете была – 30 0 С. На высоте конечно ниже. Полет проходил на высоте тысяча метров. Весь маршрут был запланирован на полтора часа. Приблизительно через 30 минут полета я стал сомневаться в правильности следования намеченному по карте маршруту. Помеченные на карте ориентиры (аулы разной величины и разной формы домов) выглядели одинаковыми.


Приходили в голову грустные мысли. О вынужденной посадке в голой степи при – 300 мороза. Учитывая отсутствие радиосвязи в наших самолетах, думы о том, что можно замерзнуть еще до того как тебя найдут, приходили в голову неоднократно. Единственной отрадой была мечта о пайке, который хранился под пломбой в самолете на случай вынужденной посадки. В нем была всякая вкуснятина, о которой в годы войны мы только вспоминали: 2 плитки шоколада, натуральное топленое масло, сухари и т.п. Пока я пытался сориентироваться на местности, меня обуревали изложенные выше мысли. Время продолжало неумолимо течь. Запас горючего на самолете По-2 не превышает 3-х часов полета. Я стал подумывать об аварийных путях возвращения. Их было два. Заданный маршрут моего полета проходил в треугольнике, ограниченном с одной стороны железной дорогой Славгород – Кулунда, а с другой – небольшой речкой (к сожалению, забыл ее название). В наставлениях к этому полету было сказано, что в случае потери ориентировки следует направить самолет, по компасу, строго на север – в этом случае вскоре должна появиться речка и прямо по ней надо лететь к аэродрому. В другом случае самолет следует направить на юго–запад и выйти на железную дорогу и по ней возвращаться домой. Я сначала выбрал первый путь, но, по-видимому, проскочил речку. Снега в эту зиму было так много, что я не увидел заваленных снегом берегов.

Тогда я повернул на юго–запад и с напряжением всматривался в пролетающий мимо меня снежный покров земли. Наконец, я увидел железнодорожную колею. По ней ходили поезда и снег там не залеживался. Довольный и уверенный я полетел вдоль железнодорожного пути к аэродрому. Несмотря на то, что приземлился я на пять минут позже контрольного срока, полет мне зачли. Встретили меня инструктор, командир звена и комэска радостно, но настороженно. Все-таки минут пять они волновались. Я же был вполне доволен, горд и счастлив.

Уже в зрелые и преклонные годы мне приходилось довольно часто и много (по времени) летать на больших комфортабельных самолетах. К сожалению, никакого удовольствия, а тем более блаженства, подобного тому, которое ощущаешь при самостоятельных полетах на легких спортивных самолетах, не испытываешь. Деловые полеты такого типа достаточно утомительны, особенно если они длятся по 10-15 часов (на Камчатку или в США).

Забыл рассказать о чрезвычайно тяжелом периоде жизни в Павлодарской летной школе. Дело в том, что небольшие размеры аэродрома (одна взлетная и одна посадочная полоса) не позволяли осуществлять полеты большому количеству курсантов, окончивших теоретический курс и ожидающих летного обучения. В связи с этим часть курсантов, вылетевших к тому времени самостоятельно, была отправлена на другой аэродром, находящийся в Кулундинской степи, в 100-150 километрах от Славгорода. Вблизи аэродрома были сооружены длинные землянки, в которых мы жили. Землянки представляли собой вырытые на глубину одного метра в земле траншеи, покрытые палаточным материалом. Так как это было глубокой осенью мы, изрядно мерзли. Кроме того, нас заедали блохи, а через несколько недель такой жизни и вши. Вечерами мы сидели у железной печурки и из разных частей тела вылавливали вшей. Иногда устраивали соревнования. Насколько я помню высший результат – единиц. Баня, которая, была организована в одной из землянок, положение не улучшила. В ней выдавали по два солдатских котелка горячей воды, что позволяло переместить грязь из одной части тела в другую, не изменив ее (грязи) общего количества. В таких условиях мы прожили несколько месяцев. Приезжавшее периодически из Славгорода начальство (начальник училища, его заместители, командир эскадрильи) хвалили нас за героическое преодоление трудностей, не принимая никаких попыток улучшить наш удручающий быт. Единственной отрадой в этот период жизни было посещение близлежащей деревни. Там была средняя школа и соответственно школьницы, которые в какой-то степени снимали наше, почти депрессивное состояние. В школе был драматический кружок, в котором не хватало мужчин. Мы восполнили этот пробел, участвуя в ряде постановок. Мне вспоминается знакомство с очень милой, хорошо воспитанной и этим значительно отличающейся от остальных, девочкой по имени Тереза. Как выяснилось потом, ее отец был расстрелян пришедшими в Ригу в сороковые годы советскими освободителями, а семья выслана в Сибирь. Естественно, что у меня было много общего с этой многострадальной семьей и я при всяком удобном случае их посещал. От них я впервые узнал, каким образом советские войска и соответствующие органы «освобождали»

балтийские республики и в частности Латвию. Наше пребывание в Кулундинских степях заканчивалось. Начальство, по-видимому, поняло, что долго жить в таких условиях невозможно (т.е. все может кончиться трагически) и нас вернули на постоянное место службы – в славный город Славгород. Следует сказать, что, несмотря на то, что в течение месяца мы практически ежедневно мылись в бане, а белье проходило санобработку, мы не могли избавиться от вшей.

Впечатление такое, что они самозарождались. В конце концов, этот кошмар остался позади и мы перешли к нормальному образу жизни.

В дни, когда не было полетов, мы занимались теоретическими дисциплинами (по 10-12часов). В дни полетов подъем был в 5 утра, после завтрака пешком, по заданному маршруту, отправлялись на аэродром. Однако иногда вследствие каких-либо непредвиденных обстоятельств маршрут нарушался. Например, если дорогу перебегала черная кошка (а их в Славгороде было почему-то очень много) весь наш строй, не взирая на протесты строевого командира, который, в отличие от летчиков, ни в какие приметы не верил, поворачивал на 180 градусов и двигался в сторону аэродрома по другой дороге.

Добравшись до аэродрома, начинали готовить к полету самолет. В 9 ч.

утра, при благополучных обстоятельствах, начинались полеты.

Возвращались с полетов к обеду. В этот день нас мучили политподготовкой и другими общественными делами. Я много занимался в спортивных секциях, в связи с чем часто увиливал от этих занятий.

Я уже писал, с каким вожделением мы говорили о находившемся в самолете резервном, на случай вынужденной посадки, продовольственном пакете. Дело в том, что, несмотря на то, что мы питались по нормам летного состава и, по сравнению с другими родами войск, относительно хорошо, чувство недоедания нас никогда не покидало. Радостным, счастливым и всегда ожидаемым событием воскресного дня было посещение небольшого «базарчика», где местные женщины продавали свежеиспеченные лепешки. «Базарчик» располагался по другую сторону забора, окружающего нашу летную школу. Доставка лепешек и передача денег проходила через щель в заборе (ведь во время войны мы самостоятельно не могли выйти за пределы воинской части).

Лепешка диаметром приблизительно 12-15 см. и толщиной 1,5 – 2 см стоила около 100 руб. Купленную лепешку я жадно съедал по дороге в казарму. Мама присылала мне 400-500 руб. ежемесячно. Таким образом, я мог каждое воскресение устроить себе «праздник».

Чрезвычайным событием, запомнившимся на всю жизнь, был приезд мамы. После моего отъезда ее не покидало беспокойство о моей жизни в армии (мне еще не было 17 лет, и с ее точки зрения, я был ребенком) и она решила все увидеть своими глазами. С присущей ей энергией сразу же после приезда она посетила начальника училища и уговорила его отпустить меня на несколько дней, чтобы я мог пожить в домашней обстановке. Она сняла в городе комнату, где мы и жили. Несколько раз с нами обедали мои друзья. Не помню точно, на третий или четвертый день ее пребывания она решила пойти на базар, чтобы купить продукты для прощального обеда. Выходя с рынка, она увидела разрез в пальто и поняла, что у нее вытащили деньги. Она осталась в чужом городе без копейки в кармане.

Пришлось занимать деньги у курсантов нашей эскадрильи буквально по рублю, чтобы купить билет на обратный путь. Так печально закончилась столь радостная и долгожданная встреча с мамой. Тем не менее, эта встреча оказалась чрезвычайно полезной как для меня (несомненно прибавила сил и бодрости), так и для мамы, которая убедилась в том, что я в приличной форме и занимаюсь полезным и нужным делом, являясь вполне взрослым и самостоятельным человеком.

Наши занятия в летной школе близились к концу. За шесть месяцев, с 01.09.1944 г. по 04.02.1945 г, я прошел полный курс теоретических дисциплин и “завершил обучение на самолете По-2 по программе первоначального обучения пилотов с оценкой отлично” (текст в кавычках взят из книги учета усвоения летной программы курсантом-слушателем Комиссарчиком Яковом Юрьевичем). Там же приведены результаты теоретической подготовки. Кроме строевой подготовки все экзамены сданы на отлично. Приведу текст летно строевой характеристики из той же книги: «Курсант Комиссарчик Я.Ю. за время летного обучения показал себя грамотным, дисциплинированным курсантом. Летную программу усваивает легко.

Характер спокойный. Строевая выправка хорошая». Далее следуют подписи: инструктора, ком. звена, ком. эскадрильи. С такими оценками и характеристикой я был переведен в Новосибирское военно-авиационное училище летчиков (НВАУЛ) для продолжения обучения на военных самолетах. Училище находилось в г. Бердске, в сорока километрах от Новосибирска. В 80 годы, по прошествии лет, я побывал в этих местах в качестве докладчика на конференции по водно-солевому обмену, организованную Новосибирским медицинским Институтом и Сибирским филиалом академии Наук СССР. Эти места во время моего посещения оказались вблизи новосибирского Академгородка. Гидом, сопровождавшим меня по местам «боевой славы» (бывшее летное поле и прилегающие к нему различные аэродромные службы) был мой коллега Володя Будкер, сотрудник Института органической химии Сибирского филиала Академии Наук. Я в то время интенсивно занимался изучением ультраструктуры плазматической клеточной мембраны, а его исследования были связаны с биохимическим анализом мембранных клеточных фракций. Мы планировали совместную работу. К сожалению, эти планы не были реализованы, т.к. Володя уехал в США, где, по-видимому, живет и сейчас. Володя – сын легендарного академика Будкера, которому принадлежит идея и ее первое воплощение ускорителя на встречных пучках. Следует сказать, что колайдер – ускоритель в ЦЕРНе, являющийся рекордсменом современных ускорителей, основан на этом принципе. После небольшого временного скачка (всего лишь на 40 лет) перейду к последовательному описанию событий военных лет.

Новосибирское училище готовило летчиков на самолете– штурмовике ИЛ-2. Переходным самолетом с По-2 на Ил2 в то время являлся Р-5. После переезда и обустройства мы приступили к теоретическим занятиям. В основном, изучали матчасть самолетов Р- и Ил-2. Кроме того, мы осваивали тренажеры этих самолетов.

Однако, интенсивность занятий, по сравнению с тем, что было в павлодарской школе пилотов, резко упала. Это конечно было связано с успехами нашей армии и приближением окончательной победы.

Соответственно, острая необходимость в пополнении летного состава нашей военной авиации отпала. Вообще говоря, «социалистический строй», как его тогда называли, (по существу, тоталитарный режим) работает относительно хорошо в периоды жутких испытаний, в частности, в период отечественной войны. Как только острота ситуации снимается, так сразу же красным цветом расцветают: дикий бюрократизм, квасной патриотизм, расхлябанность и прочие негативные явления, которые в периоды невзгод не проявляются, но, к сожалению, сохраняются в скрытом состоянии. В нашем училище тоже началась суета и неразбериха. Несмотря на то, что мы прошли ряд теоретических курсов в летной школе, их вновь стали повторять, причем, нисколько не улучшая и не расширяя. Это вероятно было связано с тем, что к этому времени в Новосибирском училище скопилось огромное количество курсантов, которым необходимо было продолжать обучение на военных самолетах. Вместе с тем, количество аэродромов, учебных самолетов, тренажеров было явно недостаточно. Мы же мечтали как можно быстрее вылететь на легендарных штурмовиках. К сожалению, начало полетов отодвигалось на неопределенный срок.

В это время я получаю письмо от мамы, в котором она в завуалированной форме сообщает мне, что папа находится в лагере под Новосибирском и что я могу узнать точные координаты его местонахождения, если обращусь по адресу, который был указан в письме. Я оказался в довольно сложной ситуации. С одной стороны мне безумно хотелось повидаться с отцом, а с другой – отсутствие в училище даже несколько часов, без разрешения начальства, грозило штрафным батальоном. Примеры такого рода были. Несколько раз выстраивали всех курсантов и начальник училища публично срывал погоны у самовольно отлучившегося. Это значило, что этого курсанта через несколько дней отправят на фронт в штрафной батальон.

Волчьи законы военного времени были неотвратимы. Несмотря на такую страшную перспективу, поколебавшись несколько дней, я все таки решил действовать. Меня терзала мысль, что отец где-то рядом, а я упускаю возможность его увидеть. Ведь абсолютно неизвестно, появится ли такая возможность в будущем. У меня было два наиболее близких товарища: Сережа и Миша. Я им сказал, что получил письмо от мамы, в котором она пишет, что моя пожилая и больная тетя находится в Новосибирске в очень тяжелом положении и мне следует ее навестить и, если смогу, как-то помочь. В наше время трудно себе представить, чтобы я не мог рассказать правду об отце своим близким друзьям. Однако в годы жестокого сталинского тоталитаризма это было обычным делом. Нами был разработан следующий план. Мы не ужинаем, чтобы мне взять с собой еду для «тети».

На вечерней проверке кто-нибудь за меня выкрикивает «я», затем мою постель раскладывают таким образом, чтобы со стороны казалось, что в ней спят (иногда старшина после отбоя проверял все ли дома). Я же сразу после ужина мчусь на станцию и отправляюсь в Новосибирск. В Новосибирске я довольно быстро нашел по присланному мамой адресу дом. Это оказалось ремесленное училище, комендант которого объяснила мне, как добраться до папиного лагеря.

Теперь следует объяснить, каким образом она знала, где располагается папин лагерь. Придется рассказать довольно длинную, но любопытную историю, которую мне поведал папа, а затем мама.

Когда папа очутился в Новосибирской тюрьме, он в туалете написал свое имя и отчество. На следующий день он увидел под своей фамилией надпись – Центер Гирш. Таким образом, мой дядя, я уже о нем писал, узнал, что папа находится в Новосибирской тюрьме.

Соответственно и папа узнал, что мамин брат Гирш – там же. Дядя Гирш, в отличие от папы, который был законопослушным и сверх честным советским работником, был деловым, как теперь говорят, способным менеджером. Это качество он унаследовал от деда, который в НЭП достаточно быстро стал обладателем паровой мельницы и маслобойки в Мозыре. В конце 20-х годов все это было разрушено. Всю последующую жизнь он был лишенцем, и елико возможно, никаких дел с нашим государством старался не иметь.

Дядя Гирш, чтобы прилично содержать относительно большое свое семейство (четверо детей), вынужден был «крутиться» в постнэповский период. В результате какой-то деловой операции он в 1939 г. оказался в тюрьме (не по политическим мотивам). Во время войны большинство не политических заключенных выпускалось из тюрем для отправки на фронт. Дядю выпустили из тюрьмы, выдав «начальный капитал» в виде 10 рублевой ассигнации для устройства в чужом городе. Тут-то в полной мере и проявились его деловые качества. Он с 10 рублями пошел на рынок и в первый же день заработал какие-то деньги, позволившие ему передать в тюрьму папе посылку (он-то хорошо знал, насколько это было важно).

Благодаря его предприимчивости ему удалось вскоре перевести в Новосибирск семью, которая буквально голодала в приуральской деревне, куда была эвакуирована в начале войны. Тетю Лейку (его жену) он устроил комендантом общежития ремесленного училища.

Там они получили комнату для проживания. После переезда дядиной семьи в Новосибирск, папа стал регулярно получать передачи, что позволило ему окрепнуть. Его стали привлекать к каким-то работам. В частности, вскапывать огороды и помогать по хозяйству семьям тюремного начальства. Наум и Борис (дядины сыновья) рассказывали мне, что они, зная, где папа работает, приносили ему горячую еду (вареную картошку, суп и др.). К сожалению, дядя с семьей прожил недолго. Его призвали в армию, практически не обученного, отправили на фронт, где он вскоре погиб. Я уже вспоминал о своих поездках, на конференции в Новосибирск. В одной из поездок я посетил мемориальный комплекс, на стенах которого внесены фамилии жителей Новосибирска, погибших во время отечественной войны. Я сфотографировал и разослал детям дяди увеличенную надпись «Центер Гирш Моисеевич» (Наум и Борис в Штатах, Яша в Израиле, Бася, к сожалению, рано умерла).

После гибели дяди прокормить такое семейство тетя одна не могла и была вынуждена переехать к своей сестре Ане, которая была замужем за капитаном первого ранга Зубжицким. В конце войны он получил назначение в Выборг, где и поселилась тетя с детьми. Уезжая из Новосибирска тетя передала даме, которая стала вместо нее комендантом этого общежития, все координаты расположения папиного лагеря (в это время он был переведен из тюрьмы в лагерь).



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.