авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 6 |

«Мы родились в глухом средневековье, В хибарах, прилепившихся к дворцу, И все питали преданность сыновью ...»

-- [ Страница 3 ] --

Она мне довольно подробно объяснила, как добраться до расположения лагеря: следовало сесть на последнюю подножку грузового состава, отходящего от товарной станции «Новосибирск» в сторону Бердска и на 15-ом километре, где состав делает крутой поворот на медленной скорости, спрыгнуть. Воспользовавшись этими советами, я довольно быстро добрался до места, где находился лагерь, окруженный со всех сторон колючей проволокой. На проходной стоял солдат с винтовкой. Я с непосредственностью ребенка (в форме курсанта авиационного училища) рассказал ему о цели своего приезда. Он попросил проходящего зека зайти в конторку, где находится главный охранник и передать, что в проходной какой то военный ищет зэка Комиссарчика. Буквально через 10- 15 минут я увидел бегущего ко мне папу. Передать словами радость встречи невозможно. Ведь зная, что я в военном училище, он даже во сне не мог представить себе, что такая встреча возможна. Оказалось, что папа живет в одном домике с главным охранником лагеря. Такое странное сожительство требует объяснения. Дело в том, что зэки этого лагеря занимались выращиванием и сбором картофеля для тюрем и лагерей сибирского управления НКВД. Соответственно, в лагере были большие картофельные склады. Учитывая большой гражданский опыт папы, связанный с обеспечением продовольствием целого района (до первого ареста папа был зам. директора районного управления торговлей), он исполнял обязанности заведующего этими складами. Иначе говоря, несмотря на положение зэка, он занимал определенное место в лагерной иерархии, что позволяло ему жить в одном домике с главным охранником. Когда мы с папой пришли в его жилище, главный охранник послал кого-то за водкой. Была быстро приготовлена яичница из 10 яиц, и начался пир. Папа, по понятным причинам, о своей тюремной и лагерной жизни ничего не рассказывал. В основном, расспрашивал меня. Я же совершенно измученный дорогой и эмоциональными потрясениями еле шевелил губами и думал о том, куда девать привезенные мною три солдатских ужина. Кроме того, я в дороге сильно поранил ногу (вылез из подошвы сапога гвоздь). Будучи во время всего пути (от Бердска до лагеря) в весьма возбужденном состоянии, я не чувствовал никакой боли, но когда я снял сапог, из него струей потекла кровь. Уехал я на завтра, ранним утром, таким же образом, как и приехал сюда. На крутом повороте состава влез на подножку последнего вагона и благополучно добрался до Новосибирска. В училище все обошлось, и я приступил к нормальным занятиям. Размышляя уже потом над этой эпопеей, я удивлялся своей наивности, бездумности и смелости.

Ведь я мог оказаться в штрафном батальоне в конце войны. А вероятность выживания в этих подразделениях близка к нулю. Несколько курсантов нашего училища за самоволку были отправлены в штрафбат. Такой поступок возможен, по-видимому, только в 18 лет при страстном желании встретиться с отцом. Я сообщил иносказательным языком маме о нашей встрече с папой. Она была безумно рада и сообщила мне, что забрала к себе одного из дядиных сыновей – Наума, чтобы облегчить жизнь тете Лейке. Она осталась одна с тремя детьми. О жизни Наума в нашей семье и том, как они носили папе передачи в Новосибирскую тюрьму, мы часто вспоминали при встречах в США. Наум в 70-е годы эмигрировал в Америку, а с конца 80-х жил в Лос-Анжелесе. События, стимулирующие его эмиграцию, достойны описания. О них должны знать наши дети и внуки, не имеющие представления о том, что творилось в Советском Союзе в годы «победившего социализма».

Наум после демобилизации переехал в Бобруйск, где жили многие годы родственники его мамы. После окончания Бобруйского автомобильного техникума он был направлен на работу в крупное автомобильное предприятие г. Минска, занимающееся дальними перевозками в должности сменного мастера. Ко времени моего рассказа он уже был женат на учительнице математики Ане и у них родились дети: дочь – Полина и сын – Миша (во время моих командировок в США у них самих уже были достаточно взрослые дети, т.е. внуки Наума и Ани). В его рабочие обязанности, кроме ремонта и осмотра автомобильной техники перед дальними перевозками, входил еще и выпуск шоферов – дальнобойщиков в рейсы. Однажды выпуская в рейс десятитонный грузовик, он обнаружил в нем сильно пьяного шофера. Когда он не выпустил машину в рейс, шофер с безумными глазами стал орать, что он не потерпит, чтобы какой-то жид мог запретить его выезд. Он также кричал, что все жиды должны убраться в Израиль и делать им в России нечего. Надо признать, что это не полная самодеятельность российского негодяя. В это время свирепствовал самый настоящий государственный антисемитизм. По радио, телевидению и другим средствам массовой информации (СМИ) постоянно осуждались космополиты, в большинстве случаев это оказывались люди с еврейскими фамилиями. Пятый пункт анкеты (национальность) стал чрезвычайно важным при найме на работу, при поступлении в высшее учебное заведение и т.д. Люди еврейской национальности не могли претендовать на ряд должностей государственной службы. Их не принимали в университеты и престижные институты. Более того, это касалось лиц, которые по паспорту были русские, но один из родителей был еврей. Иногда это касалось даже тех, у кого была четверть еврейской крови. Короче говоря, в обличии социалистического строя расцветал фашистский режим. На этом фоне поднимали голос подонки разного рода, и в частности – антисемиты, одним из которых и был упомянутый шофер – дальнобойщик. Наум не выдержал его оскорбительных криков, взял за шкирку, вытащил из кабины и пинком в зад вытолкал из гаража (Наум кончал офицерское военное училище и был подготовлен к рукопашной схватке). Шофер поднял несусветный вопль, что его, бедного и послушного, избивает мастер - еврей. Тут же у него нашлась масса сочувствующих. Через несколько дней эта история была использована «патриотическими» силами Минска: чиновниками высшего ранга и коммунистическим руководством для обострения антисемитских настроений в обществе. Наума уволили с работы без права занимать руководящие должности, и дело было передано в суд.

Основное обвинение – рукоприкладство начальствующего субъекта к подчиненному. Только благодаря знакомствам и взяткам (неотъемлемая процедура российского правосудия) удалось обойтись условным приговором. К счастью, к этому времени Соединенным Штатам Америки, благодаря политическому и финансовому давлению, удалось добиться от Советского Союза выпуска евреев из страны с возможностью их эмиграции в Израиль. Оставшись без работы и соответственно без средств к существованию, Науму ничего не оставалось делать, кроме того, чтобы воспользоваться этой возможностью. Важно было выбраться из СССР, что он и сделал.

Первый раз я приехал к нему в Лос-Анжелес из Юджина (штат Орегон), где я в по приглашению своей многолетней приятельницы Пэт Харрис посетил Юджинский университет (моя первая поездка в капиталистический мир).

После столь большого отступления перейду к дальнейшему хронологическому описанию событий. Приближался день окончания многолетней и многострадальной отечественной войны. Вспоминаю утро девятого мая. На территории училища включены громкоговорители. Громко и горделиво звучит голос Левитана:

подписан договор об окончании второй мировой войны. Подъем никто не объявлял. Однако все вскакивали с постелей, друг друга поздравляли. В огромной казарме между двухэтажными кроватями стояли перекладины. Переполняющая нас радость проявлялась в желании крутиться и выполнять различные упражнения на стоящих перекладинах. Вошедшее в казарму начальство: командир звена, комэска и др., чтобы поздравить нас с окончанием войны, изумлялись столь странному проявлению обуревавшей нас радости. Весь день мы бегали и не знали, куда себя девать. Вечером были какие-то увеселительные мероприятия.

Как всегда после больших праздников в России, не обошлось без трагедийного конца. Три наших курсанта, находящихся в карауле, охраняя стоянку самолетов, по случаю столь радостного события решили выпить. Обнаружив в одном из ангаров небольшую емкость с жидкостью, пахнущую спиртом и относительно приятную на вкус, распили «на троих» и в течение недели, в жутких муках умирали. Это оказалась тормозная жидкость – по сути, медленно действующий яд.

Спасти их не удалось. Страшно было наблюдать за несчастными родителями, шедшими за гробами своих чад во время похорон. Таким ужасающим образом, они отметили великую победу Советского Союза над фашистской Германией. Вся эта история здорово подпортила проходящие торжества и праздничное настроение буквально всех членов огромного коллектива Новосибирского летного училища.

После праздников усилились слухи о роспуске ряда военных училищ, в том числе и нашего. Вскоре эти слухи обрели реальное воплощение. Нас предупредили, что в связи с прекращением существования Новосибирского училища часть курсантов переводят в военно-планерную школу пилотов ВВС. Итак, нам предстоял переезд в город Пугачев, располагающийся на берегу Волги, недалеко от Саратова. Переезжали мы, как это обычно происходило в Советском Союзе, в достаточно скверных условиях. Хотя в данном случае мы переезжали в пассажирских вагонах, обычно военные части перевозились в товарных вагонах, но количество спальных мест, даже учитывая третьи полки, которые предназначены для грузовых перевозок, было в два раза меньше, чем ехавших в вагоне курсантов.

Спали по два человека на полке. На второй и третьей привязывались, чтобы не упасть на пол с соответствующей высоты. Было, конечно, весело. Состав останавливался чуть ли не на каждом разъезде. Бегали за кипятком. Ведь весь наш провиант состоял из сухих пайков. Ехали мы таким образом несколько суток. Медленное, монотонное и достаточно нудное передвижение по Сибири и Приуралью вскоре нам здорово надоело и мы (я и два ближайших друга: Сережа и Миша) решили прервать это путешествие в Чкалове (ныне и в прошлом – Оренбурге). Мы тихонько с наплечными мешками вышли из вагона и прошли на вокзал. Остановка поезда в Чкалове, к счастью, была короткой и мы, «не успев сесть», благополучно отстали и без какой либо грусти смотрели на уходящий состав. Это авантюрное мероприятие могло грозить большими неприятностями, в частности могло быть оценено как дезертирство. Однако, юношам в 19 лет, уверенным в себе и считавшим себя почти военными летчиками, такое и в голову не приходило. Следует сказать, что решение остановиться на несколько дней именно в Чкалове было заранее продумано и в этом смысле не было уж столь легкомысленным мероприятием. Дело в том, что папина сестра и ее дочери, Гита и Рая, эвакуировались из Днепропетровска в Чкалов. У меня был их адрес, и мы, не раздумывая, двинулись в сторону их дома. Встретили нас дружелюбно и радостно. Я, конечно, боялся, что, увидев троих здоровых молодцов, которых нужно накормить и уложить, они быстро сникнут. Война только закончилась, люди, особенно эвакуированные, влачили жалкое существование, по существу, полуголодное. И вдруг три здоровых солдата. К счастью, все оказалось не так. Гита, в то время молоденькая красавица – брюнетка с глубоко сидящими карими глазами, была секретаршей директора одного из крупнейших авиационных заводов. Как я теперь понимаю, такое положение позволяло ей пользоваться большим количеством льгот и обеспечить нормальную жизнь всей семье: тете и сестре.

Следует сказать, что материальная жизнь в Советском Союзе, особенно в военное и послевоенное время, определялась не величиной заработной платы, а количеством льгот и связей (иначе говоря, наличием блата). Нас они кормили «на убой» и после долгой солдатской жизни мы испытали все прелести домашнего уюта и гражданской жизни. К сожалению, эти кратковременные радости, длившиеся около двух суток, необходимо было прервать и срочно, дабы не было больших неприятностей, догонять состав, от которого мы отстали в Чкалове. После войны Гита с семьей жила в Киеве. У нее был очень добрый и гостеприимный муж Борис и два прелестных сына: Миша и Игорь. Миша увлекался поэзией и несколько его стихов было опубликовано во всесоюзном литературном журнале «Костер». Тем не менее, в злополучные 70-е годы его дважды заваливали при поступлении на филологический факультет Киевского Университета. После столь унизительных и оскорбительных процедур он твердо решил покинуть родное отечество. В конце концов, после нескольких отказов ему удалось эмигрировать в США. Игорь с трудом поступил в Казанский авиационный институт. В родном Киеве даже не стал пытаться. Здесь евреев уже несколько лет не пускали на порог. В казанском институте он хорошо успевал, женился на прекрасной и тоже преуспевающей студентке Тане. Однако, после окончания института устроиться по специальности, требующей засекречивания, им не удалось ни в Киеве, ни в каком-либо другом городе. К этому времени у них появилось двое прекрасных и очень способных детей: Ира и Алик. Алик оказался одаренным музыкантом и в киевском дворце пионеров успешно занимался композицией. Ира была отличницей, как в общеобразовательной школе, так и музыкальной. Чтобы содержать семью, Игорь работал электромонтером. Я в это время несколько раз приезжал в Киев на мембранные всесоюзные симпозиумы, которые организовывал один из ведущих мембранистов СССР – П.Г. Костюк, будущий академик. Будучи в Киеве я, конечно, навещал Игоря, наблюдал убогость их материальной и нравственной жизни. К сожалению, в связи с тем, что они закончили авиационный институт и соответственно какой-то, несерьезный, гриф секретности у них был, им несколько лет не давали разрешения на эмиграцию в США.

Удивительное коварство и подлость существующей тогда «социалистической» системы: отсутствие какой бы то ни было возможности устроиться по специальности внутри страны и не «пущать» покинуть ее. Во время чернобыльских событий, в майские праздники, они, как и большинство обманутых жителей Киева, участвовали в торжествах, гуляя с детьми по Крещатику. В это время «Вражеские голоса» надрывались сообщениями о гигантской ядерной катастрофе. Я сразу же позвонил в Киев Игорю, чтобы они все бросили и приехали с детьми в Ленинград. Он ответил, что все киевское начальство было на трибуне и, по-видимому, иностранные радиостанции утрируют истинную ситуацию. На самом деле, как выяснилось потом, начальство (политическое и государственное) свои семьи сразу же эвакуировало, а жителей держало несколько дней в полной неосведомленности. Только через неделю, когда стало ясно, что радиационный фон в Киеве в десятки и сотни раз превышает норму и большая часть европейского континента подверглась действию радиации, бегство из Киева стало повальным, им удалось влезть в переполненный поезд и приехать к нам в Ленинград. В конце 80-х годов, им, после длительных мытарств, наконец, удалось эмигрировать в США. Все это мы вспоминали в подробностях при наших встречах в Лос-Анжелесе во время моих командировок в Штаты. Надеюсь, что к описанию своих командировок в Америку и встреч с переселившимися туда родственниками и друзьями я еще вернусь.

К счастью, мы благополучно добрались самостоятельно до приволжского города Пугачева и встретились со своими курсантами и сопровождающим нас офицером. Кончилось все неприятным, но вполне сочувственным разговором. Кроме нас, еще несколько человек отстало от поезда. Сопровождающий офицер еще не успел сообщить о недостающих курсантах в выше стоящие инстанции и был доволен, что все собрались и ему можно вернуться к месту постоянного базирования. В Пугачеве никакой планерной школы еще не было.

Послевоенный кавардак превзошел все возможные уровни. В течение месяца мы жили в школе, буквально ничего не делали. Спали и ели.

Ночами мы командировали несколько курсантов за арбузами на близко расположенные бахчи. Их снаряжали спальными матрацами, предварительно вытряхнув из них сено. Охота за арбузами в связи с абсолютно темными ночами происходила следующим образом:

охотник лежа перемещается посредством вращения вокруг вертикально оси, натыкаясь на арбуз, он срывает его, кладет в матрас и продолжает вертеться до следующего арбуза и так далее. Вокруг нашей казармы ходили десятки, если не сотни коз, которые пожирали выбрасываемые нами в больших количествах корки арбузов. Причем мы настолько обленились, что выбрасывали их через окна. Таким бессмысленным образом мы прожили больше месяца, пока не выяснилось, что никакой школы здесь не будет. Удивительно, насколько не контролируемый раздутый военный бюджет социалистического государства абсолютно не чувствителен к безалаберным тратам. По-видимому, это пример мизерного растранжиривания военного бюджета, но говорящий о многом.

Проболтавшись таким образом в Пугачеве, мы переехали в Астрахань, где действительно с давних времен существовала военно-планерная школа пилотов ВВС. К сожалению, и здесь жизнь протекала ни шатко, ни валко. Какие-то теоретические дисциплины мы начали изучать, но не только полетов, но даже занятий на тренажерах не проводилось. Единственное развлечение – ежевечерние танцы. К сожалению, при всей моей любви к такому времяпрепровождению в те годы, мне было неприятно, а иногда невозможно танцевать с местным девушками. Дело в том, что из-за отсутствия в послевоенные годы нормального фирменного мыла в Астрахани мылись самодельными мылами, основу которых составляли рыбьи жиры.

Приходящие к нам в училище на танцы девочки в буквальном смысле пропахли рыбьим жиром. Я с трудом переносил эти запахи. Доходило до того, что во время танца я извинялся и убегал, боясь рвотных извержений.

Другое, запомнившееся мне событие астраханского периода жизни – постоянные драки между «летчиками» (так называли курсантов планерного училища) и «моряками» (курсанты мореходного училища). Я не могу даже вспомнить причину этих драк.

По-видимому, требовалось каким-то образом выпустить свободолюбивые пары, накопившиеся в период рабской, почти бессмысленной, солдатской жизни. Поэтому не надо было иметь особой причины. Достаточно было «летчику» пригласить на танец девушку, которая до этого танцевала с «моряком». Пререкания между двумя курсантами, принадлежавшими к разным родам войск, мгновенно, как снежный ком, захватывали рядом стоящих курсантов и очень скоро все это превращалось в гигантскую свару с мордобитием, сопровождающуюся выкриками: «наших бьют». Такая жизнь быстро опостылела и я стал усиленно думать о демобилизации, считая, что в условиях мирной жизни профессия военного летчика вряд ли меня удовлетворит. Я решил поступать в высшее учебное заведение и, соответственно, успеть демобилизоваться к началу учебного года. Идея о демобилизации не была прожектерской. Дело в том, что еще в Павлодарской школе летчиков у меня на коже появлялись покраснения, которые при ухудшении бытовых условий: отсутствие возможностей частого принятия ванны или душа, редкая смена нательного и постельного белья (в таких условиях мы жили во время полетов в Кулундинской степи, описанных выше), превращались в достаточно большие зоны ороговевшего и отшелушивающегося эпидермиса. Я не обращался по этому поводу к врачу, в связи с боязнью отстранения от полетов. Я знал, что такого рода симптомы появились у папы во время первой империалистической войны, в 1913 г., когда они неделями жили в окопах. Военные врачи, решив, что это инфекционное заболевание кожи, срочно отправили его в тыл. В московском военном госпитале квалифицированные врачи установили, что это псориаз – наследственное, не инфекционное заболевание неясной этиологии.

Когда я обратился к главному врачу нашего училища с вопросом о возможности демобилизоваться в связи с таким заболеванием, он дал мне положительный ответ и послал на медицинскую комиссию, которая подтвердила диагноз. Формально, в связи с тем, что я закончил школу пилотов, и первый год военно-авиационного училища летчиков, подтверждение моей демобилизации должно было быть в главном управлении военно-воздушных сил министерства обороны в Москве. Соответственно, мои документы о мобилизации были посланы в Москву. В течение четырех месяцев не было никакого ответа. На вторичный запрос ответ не приходил. Начальство меня уверило, что наверняка документы затерялись в огромном послевоенном потоке бюрократических бумаг. Примеров такой безалаберщины и кавардака в те годы было достаточно. Меня вызвали в штаб училища и предложили устраивающий меня и командование училища (я был отстранен от полетов, ничего не делал, а числился курсантом) выход из создавшегося положения. Он состоял в следующем: меня отчисляют из училища и переводят в обычную военную часть, где я оказываюсь простым солдатом, и моя демобилизация значительно упростится, т.к. не будет зависеть от Москвы. Таким образом, я оказался в батальоне аэродромного обслуживания, в станице Ленинградской Краснодарского края.

После приезда я направился в санчасть, чтобы выяснить ситуацию с демобилизацией. Меня отправили к командиру батальона, который обрушился на меня с криками, зачем ему прислали солдата, который сразу же должен демобилизоваться. Я пытался объяснить суть дела, что так распорядилось начальство училища. Он оказался вполне приличным и сочувствующим человеком, и его первая эмоциональная реакция отослать меня обратно в Астрахань быстро угасла. В конце концов, он распорядился, чтобы начать оформлять мою демобилизацию: направить на медицинскую комиссию, собрать документы и др. Началась новая бюрократическая тягомотина, длившаяся несколько месяцев. Основным моим занятием была караульная служба. Задачей нашего батальона, кроме строительства и обслуживания всего аэродромного хозяйства, была и охрана самолетов воинской части, в которую он входил. Светлым пятном в этой монотонной жизни было знакомство с молодой, необычайно красивой и привлекательной девушкой Ниной. Наше знакомство состоялось в санчасти, которую я в связи с демобилизационными делами довольно часто посещал. Накануне моего прибытия в батальон она была направлена в эту воинскую часть после окончания стоматологического отделения Грозненского медицинского Института в качестве стоматолога. Это, по сути, моя первая серьезная любовь, которая по эмоциональному накалу и обоюдному притяжению превзошла все последующие самые длительные и серьезные и не очень длительные и менее серьезные влюбленности.

Буквально после нескольких мимолетных встреч мы почувствовали непреодолимую тягу друг к другу, которая не угасала до последнего дня моего пребывания в армии и очень долго после демобилизации не оставляла нас. К сожалению, жизнь сложилась таким образом, что дальнейшие наши пути разошлись. Следует отметить также некоторую общность наших судеб. Отец и мать Нины были репрессированы в 1936 г. В отличие от моего отца ее родители погибли в сталинских застенках. Ее брат, одаренный поэт, который будучи школьником, опубликовал несколько своих сочинений, также стал жертвой нашего тоталитарного, а точнее фашистского государства. После ареста родителей они оказались на попечении родственников, что спасло их от детского дома. Брат в это время учился в 10 классе, сочинял стихи и вел дневник, пытаясь осмыслить происходящие политические события в стране, в результате которых произошли столь трагические события в семье. Иногда он заполнял дневник во время уроков. Кто-то из верноподданных комсомольцев, зная его политически статус (сын врага народа), решил выкрасть дневник и ознакомиться с его содержанием. На следующий день после бесцеремонного, хамского обыска сотрудниками НКВД в квартире родственников, у которых Нина с братом жили, он был арестован. О его дальнейшей судьбе Нина ничего не знала. К сожалению, счастливые дни, проведенные с Ниной, быстро пролетели.

Бюрократическая машина, наконец, сработала и 25 декабря 1946 г.

меня уволили из рядов Советской армии. У меня не было сомнения, что надо ехать в Ленинград и как можно быстрее наверстать пропущенные во время войны годы учебы. Мама в это время жила на два дома: в Ленинграде у сестры Гиси, куда она переехала после эвакуации и в Калинковичах, где после освобождения из лагеря, с октября 1945 г. (речи о реабилитации еще не было, но в связи с нахлынувшей массой новых, в основном освобожденных из немецкого плена, зэков, ряд ранее осужденных по статье 58-10 часть 2. были досрочно освобождены) находился отец, которому жить в центральных городах, в частности, в Ленинграде не разрешалось.

Встретили меня в Ленинграде хорошо. Навестил почти всех своих многочисленных родственников. Не буду перечислять, т.к. это займет много места и времени. Поселился я вместе с мамой у Гиси, которая жила с мужем Эбертом Марковичем и дочерью Бетей в одной комнате большой коммунальной квартиры в доме, расположенном на пересечении улицы Декабристов (до революции и ныне Офицерской) и Майорова. Рядом в небольшой комнате жили мамина сестра Сара и брат Сеня. На этом же этаже, на площадке черного хода в небольшой комнате жил мамин брат Иосиф с женой Райей и двумя детьми – Геной и Борей. В таких жутких условиях жило большинство ленинградцев после войны. Мама с присущей ей энергией занялась квартирными делами и нашла пожилого, больного человека, который хочет продать комнату и переехать к детям. Это была вполне приличная 15-ти метровая комната с роскошной изразцовой печью и лепным потолком, имитирующем резьбу по дубу, в небольшой коммунальной квартире на ул. Гулярной (затем почему-то переименованной в ул. Лизы Чайкиной) на Петроградской стороне.

Непосредственно продать комнату во времена социализма было практически невозможно. Требовалось придумать некий обходной вариант, который бы позволил приобрести эту комнату.

Воспользовавшись тем, что мобилизованный из армии человек мог прописаться в любой квартире, я быстро прописался и переселился туда. Хозяин квартиры, соответственно, переселился к своим детям.

Это была очень приличная ленинградская семья, так что впоследствии никаких недоразумений, а тем боле неприятностей не было. Через какое-то время удалось этого человека выписать (конечно, не без взятки) и я стал полновластным хозяином комнаты.

Мои первые неприятности возникли при постановке на учет в Городском военкомате. По их мнению, меня неправильно демобилизовали. Я был демобилизован как солдат, в то время как меня должны были демобилизовать как пилота, т.е. через главное управление ВВС. Мои объяснения о пропаже в Москве документов, в связи с чем командование училища приняло решение перевести меня в нелетный состав, никакого впечатления не производило.

Военком принял решение отправить меня обратно в планерную школу. Я был на грани психического срыва. Меня постоянно преследовала тревога. Снились страшные сны, как будто я снова в армии, сплю на нарах, старшина как может надо мной измывается.

Просыпался в поту с дикой головной болью. Жизнь превратилась в сплошной ад. Казалось, никакого выхода нет.

Как всегда, за дело взялась мама. Через своих друзей и знакомых она «вышла» на военкома Петроградского района. Не знаю, каким образом она действовала, но меня вызвал лично районный военком. Я подробно рассказал, по какой статье и каким образом меня демобилизовали, что собираюсь экстерном сдать на аттестат зрелости и поступить в Университет. Он попросил меня выйти и подождать в коридоре. Через некоторое время он меня вызвал и сказал, что если Медицинская комиссия Ленинградского городского военкомата, которая обладает правом «комиссовать» летный состав, придет к выводу, что я не годен к летной службе, меня снимут с воинского учета в Ленинграде, не отсылая к месту службы. Все было бы прекрасно, если бы, то ли в результате нервного срыва, то ли по другим причинам, но у меня исчезли все симптомы псориаза. Я пришел на комиссию с чистейшей кожей младенца. Тут меня выручила интеллигентность и доброжелательность председателя комиссии, который оказался дерматологом. Хорошо зная различные стадии болезни, он нисколько не усомнился в диагнозе, поставленном предыдущей комиссией и, таким образом, я был вторично освобожден из рядов советской армии. В то время мне казалось, что я самый счастливый человек на земле. К сожалению, это состояние длилось недолго. Нужно было решать следующие задачи, а именно, найти работу, которая бы позволила вечерами заниматься, чтобы окончить среднюю школу и готовиться к поступлению в Институт. Первая задача была решена с помощью маминого брата Сени, которому я буду благодарен до гроба. Именно благодаря ему я всю жизнь занимаюсь необычайно трудным, но вместе с тем прекрасным и благородным делом – анализом природных явлений (не люблю высокопарных слов…). Его друг, с которым он учился и кончил политехнический Институт, Лейкин (к сожалению, не помню его имени и отчества), был главным инженером Государственного Оптического Института (ГОИ). Он и свел меня с заместителем зав. лабораторией «Физической оптики» этого института – Виктором Николаевичем Верцнером. Заведовал лабораторией известный физик, академик Александр Александрович Лебедев. В длительной беседе с Виктором Николаевичем я рассказал все, что мог о себе, а он, в то время увлеченный созданием электронного микроскопа, пытался объяснить мне «на пальцах»

принципы его работы. К счастью, я ему понравился (так, по крайней мере, передал Лейкин дяде Сене) и на завтра я был зачислен лаборантом в лаб. А.А. Лебедева. Началу своей научной деятельности, знакомству с сотрудниками ГОИ, внесшими большой вклад в отечественную науку, состоянию научных исследований в области физической оптики, в частности, электронной микроскопии в те годы, я посвящу следующую главу. Что касается второй задачи, то я одновременно стал эпизодически посещать вечернюю школу, чтобы к концу года экстерном сдать экзамены на аттестат зрелости.

Такой, достаточно интенсивной, деятельностью начался новый, «гражданский» период моей жизни.

Глава 4.

НАЧАЛО ТРУДОВОЙ И НАУЧНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ: ГОИ, ЛИТМО, ВСЕГЕИ В силу моих наивных представлений о науке и людях, занимающихся ею, я первый раз входил в лабораторию оптического Института с необычайным трепетом, подобно тому, как человек впервые входит в храм. И был немного удивлен, встретив сотрудников лаборатории, ничем внешне не отличавшихся от большинства моих знакомых. Меня также поразила демократическая атмосфера в лаборатории: лаборанты и механики общались с ведущими научными сотрудниками так же как между собой, никто ни перед кем не лебезил;

зав. лабораторией, академик, здоровался со всеми сотрудниками за руку, не взирая на звания.

Следует сказать, что, несмотря на то, что ведомственно институт подчинялся министерству обороны, и оно же было заказчиком большинства тем – это был, по сути, настоящий академический институт. Он был организован после революции одним из крупнейших оптиков мира – академиком Рождественским. В послевоенные годы в нем работали такие крупные ученые как академик Вавилов С.И., академик Лебедев А.А., академик Теренин, академик Гребенщиков, академик Линник, член корр. Кравец Т.П. Это были крупнейшие физики современности.

После наблюдаемого мной в армии чинопочитания и раболепства нижестоящих чинов перед вышестоящими – либеральная атмосфера в Институте казалась невероятной. Встретили меня все приветливо и доброжелательно. В связи с этим я очень быстро освоился и стал равноправным членом лаборатории. В лаборатории было несколько групп. Некоторые были настолько засекречены, что туда нельзя было входить и, соответственно, не известно было, чем они занимаются.

Наша группа электронной микроскопии была наиболее открыта.

Руководил ею Виктор Николаевич Верцнер, в то время кандидат физико-математических наук. Основной задачей группы было разработка и создание первого в Советском Союзе электронного микроскопа.

Соседняя по расположению и наиболее близкая по интересам была группа рентгеновской микроскопии, руководимая чрезвычайно талантливым и изобретательным ученым – к.ф.-м.н. В.А Багдекянцем. В то время возлагались большие надежды на создание чрезвычайно узких электронных пучков благодаря использованию электромагнитных линз и, соответственно, чрезвычайно малых источников рентгеновского излучения, что теоретически позволяло создать теневой рентгеновский микроскоп высокого разрешения. К сожалению, по ряду принципиальных причин, эти надежды не оправдались, и до сих пор разрешение рентгеновского микроскопа не превышает разрешение световых микроскопов. В.А.Багдекянц был блестящим экспериментатором и очень доступным человеком. Все сотрудники лаборатории, и я в том числе, широко пользовались его советами. Причем, он никогда не демонстрировал своего превосходства и не упрекал собеседника в недостаточных знаниях.

Интересные исследования проводились в группе инфракрасного излучения, руководимой известным физиком Владимир Гавриловичем Вафиади. Вспоминаю, с каким любопытством мы наблюдали за первыми отечественными электронно-оптическими преобразователями. Сравнивали их характеристики с промышленными немецкими приборами ночного видения, снятыми с немецких танков, участвовавших во второй мировой войне. К сожалению, тогда наше отставание, в этой области, было очевидным.

У заведующего лабораторией, академика Александра Алексеевича Лебедева своей группы не было. В кабинете кроме письменного стола была достаточно большая, сравнительно сложная стеклянная вакуумная установка, с которой возился единственный его лаборант.

За все мое пребывание в ГОИ А.А Лебедев никаких докладов о своих исследованиях не делал. Он руководил семинаром и осуществлял общее руководство лабораторией. Кроме того, он руководил лабораторией электронной микроскопии в Москве, в институте экспериментальной физики, кафедрой электровакуумных приборов в Ленинградском Государственном Университете и, как тогда, в эпоху сталинизма, было принято, являлся единственным непререкаемым главой электронно-оптических исследований в Советском Союзе. Таким образом, ни какой, по сути, конкуренции между лабораториями, решающими насущные задачи в этой области исследований не было. Такая ситуация была характерной для большинства областей советской науки и наряду с другими, не менее существенными причинами, привела к ее значительному отставанию от передовой, так называемой «буржуазной» науки. А.А. Лебедев занимал очень крупный общественный пост – он был зам.

председателя Верховного Совета СССР. По-видимому, советскому тоталитарному режиму необходимо было имитировать, в какой-то степени, нормальное государство, во главе которого есть беспартийные представители академической науки. Он, конечно, никакого участия в государственной деятельности не принимал, более того, как будет видно из дальнейшего изложения, в период борьбы с «космополитизмом» даже не мог осуществлять собственную кадровую политику в руководимых им коллективах. Мне рассказывал Виктор Николаевич, что у Александра Алексеевича была единственная слабость – любовь к орденам и разного рода премиям.

Политические деятели высшего круга этим широко пользовались, периодически награждая его государственными орденами и премиями.

После этого, будучи человеком мягким и в высшей степени интеллигентным, он не мог отказать в их просьбе номинально занять высокий государственный пост. Следует отметить, что Александру Алексеевичу принадлежит крупное открытие в электронной оптике, благодаря которому он получил мировое признание. В 30-е года, работая в Англии, в знаменитой Кэвендишской лаборатории, он впервые создал электронограф (прибор для структурного анализа материалов методом дифракции электронов) с фокусирующей электромагнитной линзой. Эта работа до сих пор цитируется в авторитетнейших физических журналах и приоритет А.А. Лебедева никем не оспаривается. Александр Алексеевич нас иногда поражал своей интуицией. Например, мы неделями не могли найти причины нестабильной работы прибора. Он подходил, спрашивал, в чем дело и советовал проверить работу определенного блока. Иронически улыбаясь и переглядываясь, мы считали, что «старик» давно не ковырялся в приборах и вряд ли его совет позволит решить задачу.

Однако, к великому нашему удивлению, оказывалось, что он направил нас по верному пути и вскоре дефект был устранен.

Примеров, демонстрирующих удивительное чутье А.А. Лебедева как физика-экспериментатора, можно было бы привести достаточно много. В отличие от Александра Алексеевича, по сути, скромного старорежимного кабинетного ученого, Виктор Николаевич был гиперактивным, современным ученым-менеджером. Не зря А.А.

сделал его своим заместителем. Все связи и переговоры с министерством, партийными и государственными организациями, без которых воплотить в жизнь столь дорогостоящий проект не представлялось возможным – осуществлял Виктор Николаевич. Я был свидетелем разговора А.А. Лебедева с министром вооружения СССР генералом Устиновым, который в течение несколько часов хотел выяснить, каков вклад ученых ГОИ в укреплении обороноспособности страны. Он поздравил А.А. Лебедева с получением Сталинской премии и сразу же спросил, какие проблемы, касающиеся вооружения страны поможет разрешить электронный микроскоп. А.А. стал пространно объяснять принцип работы микроскопа и его возможности в решении надмолекулярной организации различных объектов: металлов, полимеров, живых систем. Он привел несколько примеров электронно микроскопического анализа неорганических и органических материалов, с большим разрешением проведенных в иностранных лабораториях. Устинов, конечно, торопился и по его виду, было ясно, что такой рассказ его не устраивал. Тогда Виктор Николаевич перевел разговор в другую плоскость. Он говорил, что намечается совместная работа лаборатории электронной микроскопии ГОИ с институтами, занимающимися металлографией и металловедением, что позволит улучшить сорта лигированной стали, столь необходимой для повышения обороноспособности нашей страны. Он также рассказал министру, как удалось в столь короткое время (прошло менее двух лет после окончания войны) создать отечественную модель электронного микроскопа. Во время войны тематика лаборатории была совершенно другой. Основной вклад (научный и организационный) в создание первого отечественного электронного микроскопа бесспорно принадлежит В.Н. На некоторых аспектах периода создания микроскопа я остановлюсь позже. В группе Виктора Николаевича было четыре сотрудника: нженер-физик, ст.

лаборант-исследователь, фото-лаборант и я, в начале своей деятельности, лаборант.

Судьба инженера-физика Храмова Александра Викторовича, брата известного физика из Курчатовской лаборатории ленинградского Физтеха, трагична и в большой степени отражает положение и права ученого в тоталитарном государстве. Перед началом отечественной войны он кончил работу над кандидатской диссертацией и подал ее в Ученый Совет технологического Института. Защита должна была состояться 30 июля 1941г. Не успев защитить диссертацию, он был призван в армию. После окончания ускоренного полугодичного курса артиллерийского училища был отправлен на фронт в звании младшего лейтенанта. Пережил все невзгоды военных действий на собственной территории и радости побед на территории врага. Окончил войну капитаном. В одном из немецких городов артиллерийский полк, в котором он служил долго, не вступал в военные действия. Там он встретил немецкую девушку Хильду, в которую страстно влюбился.

Это была интеллигентная, добропорядочная и высоко образованная девушка. Прекрасно знала немецкую литературу, увлекалась поэзией.

Вскоре ему пришлось покинуть этот город. У них завязалась интенсивная переписка, которая продолжалась многие годы. Она быстро овладела русским языком настолько, что могла читать Достоевского и Толстого в оригинале. Рассказывая о ней, он иногда показывал куски писем, посвященные обсуждению прочитанных ею книг. Мы поражались глубиной и оригинальностью этих суждений. К сожалению, письма просматривались военной контрразведкой (СМЕРШ). Его вызвали в соответствующие органы с жестким требованием: прекратить всякого рода общения с местным населением. Он категорически отказался и продолжал переписку. Его вторично вызвали и снова предупредили, что его поведение противоречит положению офицера Советской армии и, если он не прекратит переписку, его уволят из рядов Советской армии. В принципе, такое решение вполне устраивало Алексея Викторовича, в связи с тем, что это позволило бы продолжить научную работу. После демобилизации он вернулся в Ленинград, в свой родной технологический Институт. Первое дело, которым он решил заняться – защита, сделанной до войны диссертации. Однако первый отдел Института не дал разрешения на защиту, в связи с тем, что диссертация содержит ряд секретных сведений, а у Алексея Викторовича нет допуска к секретной работе. Дело в том, что СМЕРШ все сведения о его переписке с Хильдой передал в КГБ Ленинграда, в результате чего его лишили допуска. Его несколько раз вызывали в первый отдел института, уговаривали прекратить переписку с Хильдой. Он категорически отказывался. Кончилось тем, что его вовсе уволили с работы и лишили возможности не только защитить диссертацию, но и продолжать исследования проблемы, над которой он успешно работал многие годы.

В ГОИ его взяли по большому блату (начальник отдела кадров его соученица, питавшая к нему нежные чувства) в нашу группу, единственную, не засекреченную. Он был настолько удручен не только тем, что его лишили любимого дела, но и методами, которыми это было сделано, что потерял вкус не только к научной работе, но и к самой жизни. Удивительно, насколько тоталитарный режим способен убить лучшие человеческие качества и чувства! Единственное увлечение, которое поддерживало его – рыбная ловля. Это увлечение началось в раннем детстве. В лаборатории он, большую часть времени занимался тем, что изобретал различные формы блёсен и различные способы их покрытия: гальванические, вакуумные. Для этого использовал хром, золото, платину и др. В пятницу он уезжал и возвращался поздно вечером в субботу. Ничто не могло изменить планов на weekend. В одну из таких поездок, когда он пересаживался ночью в Сосново с электрички на паровой поезд, он погиб.

В связи с воспоминаниями о Храмове и его взаимоотношениях с КГБ, не могу не вспомнить другой менее трагический, но вполне знаменательный случай, происшедший в ГОИ. Наряду с основным, главным корпусом (бывшие Елисеевские склады), в 1948 г начал строиться новый шестиэтажный корпус. Строили его, как и многие объекты министерства обороны, немецкие пленные. Многие сотрудники ГОИ, и я в том числе, изучавшие или владеющие немецким языком, в обеденный перерыв ходили на стройку, чтобы поупражняться в разговорном немецкоим языке. Среди пленных были вполне интеллигентные люди. Они много рассказывали о культурной довоенной жизни Германии, о пагубном влиянии тоталитарного режима Гитлера на немецкую культуру и многое другое. К сожалению, все это длилось недолго. Вскоре появился приказ по ГОИ, запрещающий всякое общение с пленными немцами.

Кроме того, ряд сотрудников, имевших высокие формы секретности, получили выговоры.

Другой сотрудник нашей группы – старший лаборант исследователь Иван Моричев. Чрезвычайно талантливый человек с врожденными задатками физика-экспериментатора. С детского возраста увлекался радиолюбительством, занимая первые места на всесоюзных олимпиадах. Несмотря на занимаемую лаборантскую должность, он был в курсе всех исследовательских проектов лаборатории. Он преподал мне первые практические уроки по электронике, вакуумной технике, стеклодувному ремеслу. Только благодаря его вниманию и помощи я смог достаточно быстро овладеть всеми навыками, необходимыми для лаборанта современной физической лаборатории.

Он, так же как и Алексей Викторович, участвовал в отечественной войне. Накануне войны он окончил среднюю школу. Собирался поступать на физический факультет университета. Война разрушила все планы. Многих сверстников, и его в том числе, призвали в армию.

Большинство было направлено в военные училища. Отличники могли сдавать экзамены в военные академии. Иван поступил в Военно медицинскую Академию. Практически весь набор курсантов первого года войны, пройдя ускоренный двухгодичный курс, был целиком направлен в действующую армию в качестве военных фельдшеров. В основном, они служили в передовых частях, непосредственно на боевых полях. Более половины сокурсников погибло. Его рассказы о жутких и безобразных ранениях, которые ему приходилось видеть и оказывать этим солдатам первую помощь, были настолько страшны, что не все могли их слушать. Чтобы привести себя в нормальное состояние после такой работы, приходилось принимать приличную дозу спирта. К сожалению, Иван пристрастился к алкоголю, и с большим трудом, только благодаря сильной воле и полной отдаче себя работе, избавился от этой пагубной привычки. Мои рабочие отношения с ним переросли в многолетнюю дружбу.

Резко отличающийся от остальных сотрудников нашей группы был фото лаборант Леша Горбунов. Это был наглый, грубый человек.

Его совершенно не интересовали исследования, проводящиеся в группе. Никакого уважения к научным авторитетам и людям старшего поколения. Основная страсть – выпить и закусить. Чтобы удовлетворить эту страсть, он мог подвести кого угодно. Все это знали и уговаривали Виктора Николаевича его уволить. В.Н. долго искал уважительную причину. В те «блаженные» сталинские времена пьянство не считалось большим пороком. Важна была преданность государству, которая определялась, в основном, рабоче-крестьянской биографией. В этом смысле у Леши было все в порядке. Несмотря на то, что Лешино поведение возмущало В.Н., он ничего существенного не предпринимал, чтобы его урезонить. Приведу пример его наглого поведения. По утрам, придя на работу, он обычно брился в фото комнате (не терять же на эту процедуру драгоценное домашнее время). С утра В.Н. нужны были какие-то фотографии. Он стучал в дверь фото комнаты, прося открыть дверь. Леша, не смущаясь, отвечал, что проявляет пластинки и не может открыть.

Тогда возмущенный В.Н. на высоких тонах говорит, что в комнате светло (из дверных щелей струился свет). На что невозмутимый Леша отвечал, что в данный момент экспонируется негатив для печати.

Униженный, В.Н. уходил к себе в кабинет. Почему же он его не увольнял? Дело в том, что Лешин приятель был шофером главного генерала КГБ Ленинграда. Иногда Леша со своим приятелем подъезжали к ГОИ на генеральской машине. Об этом, конечно, стало известно первому отделу института, которым руководил отставной генерал КГБ. Слухи, по-видимому, доходили и до Виктора Николаевича. Описываемая ситуация в годы сталинского террора не была исключительной.

Я выше писал, что основной задачей группы было создание электронного микроскопа. Когда я появился в лаборатории, все сотрудники были заняты усовершенствованием микроскопа. По сути, это было что-то среднее между прибором и макетом. Достаточно сказать, что питание линз осуществлялось сотней аккумуляторов, занимающих целиком соседнюю комнату. Высоковольтное питание микроскопа осуществлялось отдельно стоящим блоком и было настолько нестабильным, что приблизительно из десяти полученных снимков один был с приличным разрешением. Несмотря на существенные недоделки и дефекты этот «прибор-макет», который по своим техническим характеристикам значительно отставал от существующих в мире электронных микроскопов, был номинирован на Сталинскую премию. За создание этого прибора Сталинскую премию получили три человека: А.А.Лебедев – руководитель работы, В.Н.Верцнер – основной исполнитель, И.Г.Зандин – инженер конструктор. В ряде газет появились статьи о невероятных успехах советских ученых, создавших микроскоп с увеличением в сотни тысяч раз, позволяющий, в принципе, увидеть отдельные молекулы. От корреспондентов разных газет и радио не было отбоя. Приведу достаточно анекдотический и поучительный (в смысле того, насколько критически и неоднозначно надо относиться к газетным публикациям) случай, касающийся этой группы журналистов. Узнав, что ускоряющее напряжение в электронном микроскопе ГОИ составляет 50 кв., один из корреспондентов придумал фразу, которая претендовала на сенсацию: «этим напряжением можно осветить небольшой город». Я пытался ему объяснить, что ток пучка электронов в микроскопе составляет единицы мкА и соответственно мощности не хватит даже для одной приличной лампы накаливания.

Ему все же так нравилась придуманная безграмотная фраза, что он не внял моим аргументам, и появилась статья с такими перлами.

На базе созданного «прибора-макета» в мастерских ГОИ было изготовлено три электронных микроскопа, послуживших основой для серийного 50-ти киловольтного электронного микроскопа ЭМ-3, выпускаемого Красногорским заводом электронных микроскопов. Как и ГОИ, это был завод министерства обороны, которому, в качестве гражданской продукции, поручили изготовлять электронные микроскопы. Здесь уместно, хотя бы кратко, остановиться на истории создания электронных микроскопов. Дело в том, что с конца сороковых годов и, по сути, до конца распада Советского Союза история науки и, в частности, история создания электронных микроскопов ужасно искажалась. Если не обращаться к источникам 50-х и начала 60-х годов, в которых все открытия приписывались русским ученым и полностью игнорировались успехи иностранных ученых, то даже в конце 80-х годов в достаточно солидном журнале «Природа» в статье, посвященной Нобелевским лауреатам по физике за 1987 г. за создание электронного микроскопа (Руска, Бонниг, Рорер) сказано, « Руска в конце 30-х годов завершил создание промышленного электронного микроскопа. В то же время был создан советский электронный микроскоп». Ничего подобного, конечно, не было. Единственный, старый макет электронного микроскопа, который мне довелось увидеть, был привезен из Иены. Дело в том, что после того как наши войска вошли в Иену, основной мировой центр оптических и электронно-микроскопических исследований, а также промышленного производства световых и электронных микроскопов, был, практически, в полной сохранности. Вскоре туда приехала делегация из ведущих советских ученых физиков, чтобы выяснить уровень и состояние исследований, проводимых в этом мировом центре. Делегация была секретной. Перед поездкой всем членам делегации были присвоены воинские звания, чтобы формально никакого отношения к науке они не имели. Они являлись «представителями» оккупационных войск. Виктор Николаевич Верцнер был в чине полковника. Смысл всей этой конспирации мне не ясен до сих пор.

Было выяснено, что на фирме Сименс и Гальски поставлено производство электронных микроскопов с электромагнитными линзами, разрешение которых составляло 3-4 нм, что, по тем временам, было рекордным. Несколько готовых микроскопов, находящихся в процессе настройки, было вывезено в Советский Союз.


О них еще придется писать. Оказалось, что во время войны фундаментальные и прикладные исследования по электронной оптике не только не прекратились, как это было в Советском Союзе, но значительно усилились. Об этом свидетельствует опубликованная во время войны, в открытой печати книга: Elektronenmikroskopie, Springer-Verlag Berlin, 1942. Книга представляет собой отчет работ по электронной оптике АEG-исследовательского института (этот Институт являлся Меккой электроннооптических исследований в мире). В книге цитируются все работы, касающиеся электронной оптики и микроскопии, сделанные в Институте до 1942 г. Уровень этих исследований необычайно высок. Приведенные электронно микроскопические картины самых различных объектов: кристаллов окиси магния, алюминия, препаратов целлюлозы, бактерии со жгутиками и др. были получены впервые. Совершенно ясно, что ничего подобного в Советском Союзе не было. Все разговоры о том, что в Советском Союзе в конце 30-х годов был создан электронный микроскоп, являются чистым блефом.

Виктор Николаевич встречался с Руска и пытался его уговорить переехать в Ленинград, в ГОИ. Руска, со своей стороны, обещал подумать. Подумав, представляя положение ученых в тоталитарном государстве не понаслышке, он решил не медлить и ночью перебрался в ФРГ, благо стены еще не было. Там он работал спокойно до конца жизни. В 1987 г. Руска, единственный из славной когорты создателей первого электронного микроскопа (Brche, Johanson, Schrzer, Mahl, Glaser и др.) оставшийся в живых, получил Нобелевскую премию. В связи с изложенным, интересна судьба другого крупного немецкого физика проф. Глязера. Он автор одной из основополагающих книг по электронной оптике. В конце войны он попал к нам в плен.

Ужасающее положение пленных в Советском Союзе хорошо известно.

Каким-то образом Александр Алексеевич об этом узнал. Он предпринимал много попыток через различные органы и разных высокопоставленных людей, чтобы вытащить его из этого ада и устроить в ГОИ. Это предприятие носило не только благотворительный характер, такой крупный физик как проф. Глязер мог внести существенный вклад в исследования, проводимые в лаборатории А.А.Лебедева. К сожалению, несмотря на высокий авторитет и положение А.А., его хлопоты оказались напрасными. В 1947 г. Глязер вместе с большой группой пленных был передан в ГДР.

Он, так же как и Руска, вскоре перебрался в ФРГ, где успешно продолжил свою научную деятельность.

Когда же все-таки начались и как развивались события, приведшие к созданию электронного микроскопа в Советском Союзе?

Конечно, на пустом месте обычно ничего не возникает. Я уже писал, что Александр Алексеевич, будучи в Англии в знаменитой кэвендишской лаборатории, сделал крупное открытие, снабдив электоромагнитной линзой электронограф. Вернувшись в ГОИ, он продолжал эти исследования, совершенствуя конструкцию электромагнитной линзы. Работы немецких физиков по совершенствованию электромагнитных и электростатических линз для электронного микроскопа в период 1932-1940 были хорошо известны, т.к. они публиковались в открытой печати. А.А. Лебедева поручил молодому аспиранту Верцнеру Виктору Николаевичу заняться разработкой электронного микроскопа. К сожалению, в лаборатории следов довоенных работ в виде электронно-оптической скамьи или макета прибора не было. Не было также никаких публикаций. Вскоре началась война, ГОИ эвакуировался в Йошкар-Олу (Царевококшайск).

Все фундаментальные исследования были свернуты, тематика лаборатории резко изменилась. Она стала чисто военно-оптической.

В основном занимались разработкой и усовершенствованием приборов для прицельной артиллерийской стрельбы – прицелами.

Виктор Николаевич вспоминал, как из лучших побуждений А.А.

предлагал ему поехать на фронт, чтобы испытывать разрабатываемые в лаборатории приборы, мотивируя это тем, что за это можно получить орден. О чрезмерной любви А.А. к орденам, и каким образом это эксплуатировали партийные деятели, я уже писал.

В 1945 г. ГОИ возвращается из эвакуации. С приближением окончания войны, еще в Йошкар-Оле В.Н. стал вновь интересоваться исследованиями по электронной микроскопии. По прибытии в Ленинград работы по электронной микроскопии стали основной тематикой лаборатории. Уже в 1946 г. А.А.Лебедев на общем собрании Академии Наук сделал доклад: «Советская модель электронного микроскопа». В том же году появилась статья В.Н.

Верцнера в журнале Оптико-механическая промышленность «Электронный микроскоп ГОИ». Если считать этот доклад и статью заявками на приоритет, то дата создания первой модели советского просвечивающего, электромагнитного электронного микроскопа – 1946 г. В Германии уже в 1940 г. было налажено промышленное производство просвечивающих электронных микроскопов с магнитными линзами. В этом же году Jakob und Mahl опубликовали первые работы на биологических объектах, в частности, получены четкие картины жгутиков бактерий. Электронно-микроскопические картины неорганических объектов были получены на лабораторных моделях электронного микроскопа в середине 30-х годов. Следует сказать, что электронный микроскоп с электростатическими линзами был создан в этом же AEG-институте еще раньше. Научный прогноз, сделанный Ruska еще в 30-е годы о том, что будущее за микроскопами с электромагнитными линзами, полностью оправдался.

Действительно, начиная с середины 50-х годов, производство электронных микроскопов с электростатическими линзами полностью прекратилось. Молодое поколение электронных микроскопистов о них практически ничего не знает.

Из изложенного ясно, что все принципиальные исследования по электронной оптике, а также приоритет в создании электронного микроскопа принадлежит немецким ученым и никем не может оспариваться. В дальнейшем рассмотрим, каким образом в Советском Ссоюзе и, в частности, в ГОИ шла модернизация и внедрение электронного микроскопа в различные области науки. Когда я появился в ГОИ, кроме макета-прибора, который постоянно совершенствовался, было два импортных электронных микроскопа:

немецкий микроскоп фирмы Simens&Galski (S&G), один из целой партии электронных микроскопов, вывезенных из побежденной Германии, и американский микроскоп EMU-2, фирмы RCA. Следует отметить, что основным автором американского микроскопа был Зворыкин, эмигрировавший из Советского Союза в 20-е годы. В создании этого микроскопа – приоритет российского ученого очевиден.

Принципиальная ошибка при создании и совершенствовании советских микроскопов заключалась не только в заимствовании идей и принципов, а в элементарном копировании отдельных узлов и деталей. Такой открытый плагиат не только не порицался государственными и патентными органами, но всячески поощрялся, т.к. служил пропагандистской машине, возвеличивающей социалистический строй. Такой подход полностью душил всякую научную и инженерную мысль. К сожалению, это касалось не только электронно-оптических приборов, но и всего приборостроения. Это стало особенно ясно, когда наша страна открыла железный занавес и практически все приборы, созданные в стране вышеописанным образом, оказались абсолютно не конкурентоспособными. Это усугублялось еще и тем, что электронные системы, составляющие важнейшую часть электронных микроскопов и других современных приборов, нельзя было копировать из-за отсутствия соответствующей элементной базы. Наша промышленность настолько отставала от мирового уровня и выполняла, в основном, только военные заказы, что приходилось закупать в США самые элементарные материалы и вспомогательную аппаратуру: вакуумные насосы, вакуумные масла и др. Таким образом, если даже удавалось оптическую схему удачно скопировать, то из-за нестабильности электронных схем и отсутствия необходимых для эксплуатации этих приборов материалов, общий результат, т.е. оптическое разрешение, оставалось низким. Положение значительно ухудшилось в последующие годы, начиная с 1948, когда взаимоотношения между государствами антигитлеровской коалиции постепенно были доведены до полного разрыва. Это сказалось не только на отсутствии возможности приобретения в этих странах крайне необходимых для работы материалов и оборудования, но и в прекращении всяческих научных связей, что естественно также явилось причиной значительного отставания. Кроме того, резко сократилось количество получаемых иностранных научных журналов. Соответственно, полное отсутствие информации о состоянии исследований за рубежом. Иногда А.А. Лебедев начинал семинар с сообщения о том, что ему удалось услышать по «Голосу Америки» или «Би-би-си» о новом научном открытии или новом методе. Следует отметить, что чем большее отставание от мировой науки намечалось, тем изощреннее устанавливалась секретность.

Создавалось впечатление, что секретность вводится для того, чтобы скрыть от «врага» убогость проводимых исследований.

Засекречивание исследований и людей, их осуществляющих, было доведено до полного абсурда. Например, отсутствие допуска к секретной работе лишало возможности пользоваться рядом иностранных журналов. Я не мог в библиотеке ГОИ получить американский журнал «Applied Physic». Чтобы прочитать интересующую меня статью, приходилось просить кого-нибудь из сотрудников, имеющих допуск, этот журнал взять. После шести часов вечера, без особого разрешения, нельзя было работать, т.к., сотрудники первого отдела (практически в каждом научно исследовательском институте Советского Союза, независимо от тематики, такой отдел, возглавляемый обычно бывшим сотрудником КГБ, был) запечатывали лабораторию. Все протоколы опытов следовало относить в первый отдел перед закрытием. Если они утром находили какие-то бумаги на столах – был дикий скандал.


Я уже упоминал о том, что кроме ленинградской группы электронной микроскопии во главе с В.Н Верцнером в ГОИ, в 1947 г.

была создана конкурентная группа с аналогичными задачами в московском физическом Институте министерства обороны, возглавляемая Юрием Марковичем Кушнером. Конкуренция была относительной, т. к. общее научное руководство осуществлял академик А.А. Лебедев. Если даже не проницательным взглядом осмотреть просвечивающий микроскоп ГОИ ЕМ-3 и микроскоп ЭМ 100, созданный в группе Ю.М.Кушнера, то не остается никаких сомнений, что прототипом первого был микроскоп EMU-2 фирмы RCA, а второй отличить от микроскопов фирмы S&G, вывезенных из Германии в 1945г., просто невозможно. Впечатление такое, что с них только сняли “label”S&G. Действительно, первая партия микроскопов ЭМ-100, состояла из электронных микроскопов фирмы S&G. На Выборгском заводе электронных микроскопов их настраивали и отправляли заказчикам.

В 50-е годы был налажен промышленный выпуск этих двух типов электронных микроскопов. К сожалению, организованной службы наладки и ремонта, как это имело место в цивилизованных странах, не было. Соответственно, эффективно их использовать удавалось не многим. Из достаточно большого количества выпущенных приборов работали единицы. По сути, только те, которые обслуживались работниками заводов, их изготавливающих, или высоко квалифицированными инженерами, в основном, в нескольких лабораториях Москвы и Ленинграда. Вместе с тем, огромное количество микроскопов, приобретенных различными институтами и лабораториями Советского союза, не работало, занимая лишь лабораторные площади. Такое положение привело, конечно, к значительному отставанию, а в ряде случае и отсутствию исследований, касающихся ультраструктурной организации самых различных объектов живой и не органической природы.

Только в 60-е годы, когда стало возможным приобретать импортные электронные микроскопы, ультрамикротомы и необходимые материалы и реактивы, уровень ультраструктурных исследований в Советском Союзе приблизился к мировому.

После затянувшегося полуфилософского разговора о судьбе электронной микроскопии в нашей стране перейду, наконец, к основному предмету изложения, собственной судьбе.

В 1948 г. я сдал экзамены на аттестат зрелости. Из-за нескольких грамматических ошибок, сделанных в сочинении, я не смог получить золотую медаль. Пришлось сдавать экзамены. Во время подготовки к экзаменам я познакомился со своей будущей женой, Ириной Александровной Короленко. Сначала было желание поступать на физический факультет ЛГУ. Я был знаком с некоторыми преподавателями и относительно часто бывал на факультете.

Приблизительно раз в месяц А.А, Лебедев на факультете читал лекцию, на которой я показывал слайды. В связи с тем, что я неизменно присутствовал на всех лабораторных семинарах, которые обязательно проводились каждую неделю, меня сделали штатным демонстратором. К сожалению, вечернего отделения на физическом факультете не было, а уходить из лаборатории мне не хотелось. Еще несколько причин определили мой выбор Института Точной механики и Оптики (ЛИТМО). Мой близкий товарищ и коллега Иван Моричев учился на вечернем факультете ЛИТМО и просил меня составить ему компанию. Кроме того, бывший сотрудник нашей лаборатории профессор Остроумов стал заведовать кафедрой общей физики в ЛИТМО. Он хотел организовать там лабораторию, чтобы воплотить в жизнь свою старую мечту – создать электронный микроскоп на постоянных магнитах. В связи c этим он уговаривал меня поступать в ЛИТМО и участвовать в этом, как ему казалось, перспективном проекте. Эта хорошая идея на практике оказалась трудно осуществимой. Созданные на этом принципе приборы по основным параметрам значительно уступали микроскопам с электромагнитными линзами. В этом идеологическом споре, в результате которого, проф. Остроумов ушел из лаборатории, А.А.

Лебедев оказался правым. В результате, лаборатории электронной микроскопии в ЛИТМО так и не появилось. Однако мой выбор ЛИТМО оказался вполне удачным: профессорский состав, учебные лаборатории, контингент студентов вполне соответствовали университетским требованиям. Жизнь протекала весьма напряженно.

С утра до 5 часов в лаборатории, затем лекции в институте. Зимой ходили вдвоем с Моричевым через Неву пешком, затем мимо Медного всадника, Исаакиевского собора, Николая I к Демидову переулку, где тогда находилось главное здание ЛИТМО. Этот путь был настолько приятен, что снимал накопившуюся за день усталость, что позволяло активно прослушать все три лекции. В период отсутствия крепкого льда на Неве приходилось ехать на городском транспорте, что занимало больше времени и не снимало усталости.

Самостоятельно заниматься приходилось по субботним и воскресным дням, иногда, к сожалению, по ночам. Сейчас даже трудно себе представить, что за все время учебы в техническом вузе, где ряд дисциплин связан с графическими заданиями, ни одного чертежа не было сделано днем. Иногда удавалось позаниматься и в лаборатории.

Виктор Николаевич часто уезжал в Москву в министерство, на конференции, особенно часто, кода налаживалось производство электронных микроскопов, на заводы в Москву и Суммы. Это блаженное время я старался использовать максимально для ликвидации хвостов (не провалов на экзаменах, а активного изучения материала лекций). Иногда эти занятия заканчивались неприятностями. Выполняя упражнения по решению интегралов, я забыл перед уходом из лаборатории разорвать черновики. Сотрудник первого отдела, обнаружив на столе столь «важные» не сданные документы, их забрали. Когда В.Н. узнал об этом, он, хотя и смеялся, но говорил, что теперь он знает, чем сотрудники занимаются в его отсутствие. Мы, в свою очередь, решили узнать, занимается ли он дома, после работы (портфель у него всегда был заполнен бумагами и журналами). Для этого мы положили ему в портфель достаточно тяжелую медную болванку. Три дня он ее спокойно носил (вернее возил, после получения сталинской премии он получил разрешение и приобрел «москвич», что по тем временам считалось вершиной благополучия), а на четвертый, с возмущением и одновременно со смехом и криком: «бессовестные бездельники» вернул нам медную болванку.

Я уже говорил, что отношения в лаборатории были достаточно либеральными, иногда даже фамильярными. Старшие научные сотрудники и профессора, по сравнению с нами, лаборантами, получали относительно приличную зарплату, а послевоенная жизнь в Ленинграде была еще полуголодной или полусытой (та или другая оценки в большой степени определяется степенью пессимизма или оптимизма индивида). В столовой ГОИ кроме обеда, всем сотрудникам выдавали бесплатные талоны на улучшенное дополнительное питание (УДП). Указанную аббревиатуру расшифровывали по-другому: «умрешь днем позже». В действительности УДП представляло собой дополнительный гарнир ко второму блюду. Обычно талонами на УДП старшие сотрудники не пользовались и передавали нам, молодым и малоимущим. Чтобы более или менее насытиться, надо было иметь не менее трех талонов.

Я уже упоминал о научных сотрудниках и лаборантах, но ничего не говорил об аспирантах лаборатории. Это были талантливые молодые люди, ставшие впоследствии крупными советскими физиками: Виктор Вавилов (сын С.И.Вавилова), Никита Лукирский (сын академика Лукирского). Постоянным и активнейшим участником лабораторного Лебедевского семинара был докторант лаборатории теоретической люминесценции Никита Алексеевич Толстой (другим докторантом в лаборатории С.И.Вавилова был Бонч-Бруевич, Сергей Иванович, подбирая кадры, придавал не маловажное значение генетике.). Он славился красноречивыми выступлениями, никогда не заглядывал в бумажки, несмотря на отсутствие, в те времена, презентаций. В связи с его любовью к публичным выступлениям, А.А.Лебедев значительно чаще, чем другим сотрудникам, поручал доклады. Это были обзоры литературы, в основном, последних статей, как правило, опубликованных в авторитетных, иностранных журналах, по интересующей лабораторию проблеме. Никита Алексеевич с таким мастерством и страстью делал эти доклады, словно он был их автором. Так как я показывал слайды, мне приходилось перед докладом иногда обсуждать с ним некоторые его аспекты. Меня поражало умение Никиты Алексеевича довольно сложные вопросы, касающиеся физических механизмов обсуждаемых процессов, чрезвычайно просто, «на пальцах» объяснить мне, студенту первых курсов.

Наиболее близкие отношения у меня сложились с Виктором Вавиловым, т.к. А.А. Лебедев попросил меня помочь ему в выполнении диссертационной работы. Он появился у нас в лаборатории в конце 1948г. Перед началом войны он поступил в Военно-воздушную Академию. Всю блокаду был в Ленинграде, в то время как С.И. Вавилов и Ольга Михайловна (мать Виктора) эвакуировались с ГОИ в Йошкар-Олу. В конце войны он перевелся на физический факультет ЛГУ, после окончания физфака ЛГУ работал в Нью-Йорке, в Организации Объединенных Наций в качестве переводчика. Наряду с выполнением своих прямых служебных обязанностей, он уделял много внимания совершенствованию разговорного американизированного языка, знакомству с университетами и постановкой в них научных исследований.

Английскому языку его обучали с детства. Еще в университете он перевел прекрасную книгу В. Сибрука (W. Seabrook), «Роберт Вуд»

(Doktor Wood) о выдающемся американском физике Вуде, которого называют отцом современной физической оптики. Первое издание книги под редакцией С.И. Вавилова вышла в 1945 г. В те времена увидеть молодого человека, вернувшегося из командировки в Америку, было чрезвычайной редкостью. С большим любопытством сотрудники нашей и соседних лабораторий рассматривали, в каких рубашках, джинсах, башмаках он появлялся, особенно молодежь, у которой это вызывало восторг и зависть одновременно. Особенно всех интересовала машина, на которой он часто приезжал. Это была небольшая, но вместительная и достаточно скоростная с сильно отличающимися от нашего «москвича» формами – BMW. В обеденный перерыв многие выходили и внимательно ее рассматривали.

В основном, моя помощь Виктору заключалась в том, чтобы наладить и отъюстировать электронный микроскоп для анализа электромагнитного поля, возникающего при прохождении электрического тока в полупроводниках. Учитывая капризность и нестабильность микроскопа, работа часто затягивалась допоздна.

Виктор любезно меня отвозил либо в ЛИТМО, либо домой на своей BMW. В те времена прокатиться на импортной машине было большим удовольствием. Работали мы много и с удовольствием. Иногда, когда работать уж очень не хотелось, Виктор рассказывал об истории их семьи. Причем, больше говорил о предыдущих поколениях (дедушках, прадедушках, бабушках и прабабушках). Не говорил он о мало известной тогда трагедии, связанной с его дядей – академиком Николаем Ивановичем Вавиловым. В то время в ГОИ по этому поводу ходили разные слухи. Некоторые упрекали Сергея Ивановича в том, что он согласился стать президентом Академии Наук, зная, что его брат, крупнейший генетик и селекционер современности, сидит в тюрьме, оклеветанный негодяем и подонком Лысенко. Николай Иванович погиб в застенках Саратовской тюрьмы от побоев и истощения. В это время в Саратове жили родные ему люди, не зная, что рядом погибает близкий человек. Другие, наоборот, считали, что, став президентом, он спас не только многих физиков, но и саму советскую физику. Дело в том, что у Сталина появилась идея организовать дискуссию по философским проблемам современной физики, наподобие той, которую, благодаря Лысенко, он организовал в биологии. Результаты такой дискуссии можно было предвидеть.

Сергею Ивановичу удалось убедить тирана не организовывать дискуссию и оставить физиков в покое, так как в противном случае могли бы возникнуть проблемы с созданием атомного оружия.

Последнее, по-видимому, окончательно образумило вождя.

Вернемся к Виктору и моим отношениям с ним. Виктор Вавилов был меломаном, прекрасно знал оперную и симфоническую музыку. В то время Иван Моричев познакомил меня с Изаром Городинским (к сожалению, он в 90-е годы эмигрировал в США, его еще не раз придется вспомнить), с легкой руки которого я приобрел вкус к симфонической музыке. До сих пор, только слушая шедевры классической симфонической и инструментальной музыки, я выхожу из плохого душевного состояния. Следует признаться, что до знакомства с Зариком я был убежден, что вершиной музыкального искусства является оперная и балетная музыка. После концертов мы с Виктором обменивались впечатлениями. В то время Виктор женился на спортсменке, девушке совсем другого круга. Она с трудом была принята в семье. К счастью, Сергей Иванович с женой жили в Москве, в президентском особняке. Виктор оставался в Ленинграде и жил в знаменитом академическом доме на Васильевском острове. Он рассказывал, с каким трудом ему приходиться приобщать молодую жену к серьезной музыке. С некоторой предосудительностью и ухмылкой говорил, что, даже слушая легкую и мелодичную музыку Баха, она засыпала. В это время я только входил во вкус слушания симфонической музыки и ей, соответственно, сочувствовал. Только после многократного прослушивания Бетховенских симфоний я стал, по-настоящему, воспринимать и любить симфоническую музыку.

Во время наших вечерних, а иногда и ночных рабочих бдений в лабораторию приходил Сергей Иванович. Следует сказать, что, по видимому, это был последний президент Академии Наук, который еще участвовал, а иногда и сам проводил эксперименты. Он практически ежемесячно, неделю проводил в Ленинграде, в своей лаборатории в ГОИ. Следует отметить, что этой лабораторией «теоретической люминесценции» он заведовал до самой кончины. В это время он отключался от всех бюрократических дел и занимался осуществлением научных проектов. Особенно его интересовали работы, касающимися «таинственного», не люминесцентного излучения, которое впоследствии приобрело мировое признание, свечение Вавилова – Черенкова. В 1958 г. за открытие и объяснение природы нового вида излучения, способствующее многим другим важным открытиям, Шведская академия наук присудила Нобелевскую премию по физике трем советским ученым: П.А.

Черенкову (бывший аспирант Сергея Ивановича, который открыл этот эффект), академику И.Е.Тамму и академику И.М. Франку (за теоретическое объяснение природы этого излучения). В то время не все соглашались с существованием такого излучения и Сергей Иванович искал новые экспериментальные возможности его наблюдения. Предполагалось, что оно может возникать при взаимодействии электронов с многослойными полимерными пленками. Ясно, что такой эксперимент требует вакуумной установки, направленного пучка электронов и окна для наблюдений и фотографирования. В электронном микроскопе все составляющие эксперимента присутствуют. Ряд приспособлений для изготовления пленок и специальные держатели для их установки в микроскоп мы придумали и сделали сами. Когда приходил Сергей Иванович, мы бросали текущие дела, исследовали пленки различной толщины при разных токах электронного пучка, пытаясь в микроскопе увидеть новое излучение. Следует сказать, что, когда Черенков в определенных условиях впервые увидел в растворе новое излучение, он и коллеги приняли его за артефакт. Только благодаря интуиции и огромному исследовательскому опыту Сергея Ивановича его лаборатория продолжала упорно доказывать существование нового излучения. Из-за малой интенсивности этого излучения наши наблюдения в электронном микроскопе не были однозначными и достоверными. Чаще всех видел его Сергей Иванович, который был уверен в том, что излучение такое есть. Во время этих измерений мы по очереди адаптировали глаза (сидели долго с открытыми глазами в темной комнате), после чего пытались увидеть свечение. К сожалению, зафиксировать это излучение фотографически, по видимому, из-за отсутствия высокочувствительной пленки, нам не удалось.

К сожалению, мирная, спокойная жизнь, сопровождающаяся небольшими рабочими успехами и радостями, связанными с добрыми, дружескими отношениями с сотрудниками лаборатории, постепенно нарушалась. Наступали тяжелые времена. Появились первые статьи, касающиеся борьбы с космополитизмом. На институтском философском семинаре выступали посредственные физики (типа небезызвестного критика новых идей в физике – преподавателя ЛГУ Львова) с лекциями о проникновении буржуазных идей в советскую физику. Как правило, это были не удавшиеся, беспомощные физики, ставшие «философами-патриотами». Разгромной критике подвергалась теория относительности Эйнштейна. Академик Владимир Александрович Фок, присутствующий на этих семинарах и пытавшийся разъяснить физический смысл и научные перспективы этого открытия безграмотному и тенденциозныму лектору, был вынужден покинуть семинар из-за бессмысленной дискуссии, носившей узко политический, а не философский характер. В это время были уволены из физико-технического института крупнейшие советские физики: член-корр. Академии Наук Яков Ильич Френкель (ему принадлежит разработка квантово-механической теории электронного газа в металлах, он является автором первого довоенного учебника по квантовой механике) и академик Иоффе Абрам Федорович (создатель физико-технического института, основоположник науки о полупроводниках и организатор исследований атомного ядра в Советском Союзе). Теперь трудно себе представить, что такого уровня ученые были не у дел. А.А. Лебедев гордился тем, что ему удалось организовать на физфаке университета для безработного Абрама Федоровича факультативный курс лекций по физике полупроводников, чтобы каким-то образом снять его депрессивное состояние. Следует сказать, что на эти лекции собирались ведущие физики Ленинграда. Биологические науки, особенно генетика, после знаменитой Павловской сессии ВАСХНИЛ стали влачить жалкое существование. Известные постановления центрального комитета коммунистической партии о музыке и литературе ограничили культурную жизнь Ленинграда и всей страны таким образом, что кроме сочинений русских и советских авторов, написанных в стиле социалистического реализма, вся западная классическая и современная музыка и литература, практически, находилась под запретом.

Постепенно становилось ясно, что тоталитарный коммунистический режим достиг своего апогея, характерной чертой которого является государственный антисемитизм. Первое, еще не совсем осознанное столкновение с этим злом состоялось в нашей семье в 1947 г, при поступлении брата, Ильи, в Ленинградскую Военно-воздушную Академию. Он прошел всю войну в военно воздушных войсках. Получил ряд серьезных наград. Сдал все экзамены прилично, во всяком случае, лучше некоторых из тех, кто был зачислен. На мандатной комиссии ему не очень членораздельно пытались объяснить, что из-за большого конкурса он не прошел. На вопрос, почему прошли те, у кого оценки хуже, ему ответили, что у них больше и более высокие награды за участие в войне. Предложили поступать на следующий год. Несколько подозрительным было то обстоятельство, что в числе не принятых оказался большой процент евреев (тогда их называли, инвалиды по 5 пункту) И все-таки мы еще не были уверены, что дело именно в этом. Брат взял документы и поехал сдавать экзамены в такую же академию, находящуюся в Харькове. Результат был абсолютно тот же. Это, по-видимому, было начало быстро развивающейся антисемитской компании, затронувшей пока только военные высшие учебные заведения. Однако, обстановка быстро накалялась. Меня вызвали в районный отдел милиции с совершенно диким вопросом: «Почему в паспорте я назван Яков Юрьевич?» Отвечаю: «так, по-видимому, решили родители». Второй вопрос: «почему же ваша сестра Бася Юдовна?» Отвечаю: «не знаю».

На что инспектор язвительно говорит: « почему-то я, как родился Иван Петровичем, так до сих пор им остаюсь, а вы все мудрите».



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 6 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.