авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |

«Мы родились в глухом средневековье, В хибарах, прилепившихся к дворцу, И все питали преданность сыновью ...»

-- [ Страница 4 ] --

Вручает мне новый паспорт, в котором записано: Комиссарчик Ян Юдович. Перед ним достаточно толстая папка с моим личным делом.

Оказывается, они провели гигантскую работу: выяснили имя и отчество брата, который служил в оккупационных войсках, в Германии;

сестры, которая работала под Москвой, в ЦАГИ. Кроме того, они вызывали соседей по коммунальной квартире и интересовались, как меня зовут родители. Отсюда появилось мое имя в новом паспорте. Действительно, дома меня называли Яном.

Отчество они взяли из паспортов сестры и брата. Следует сказать, что приглашенных в милицию Петроградского района по такому же поводу, было достаточно много. Пришлось стоять в очереди. Зачем понадобилось такое серьезное и трудоемкое исследование инициалов? Это прояснилось через несколько лет при следующих обстоятельствах: как-то я в встретился с Иваном Моричевым на Невском проспекте, чтобы передать Виктору Николаевичу чертежи ультрамикротома, который я спроектировал (в ГОИ я уже не работал).

Возле малого зала филармонии группа молодых людей выкрикивала антисемитские лозунги. Вдруг мне Иван говорит: «я бы на твоем месте уехал из Ленинграда».

Его предложение меня возмутило, и я грубо у него спросил:

«неужели и ты такой?». Мы были друзьями и он, конечно, оправдывался, как мог. Наши отношения, с тех пор, сильно охладели.

Только после смерти Сталина, он мне рассказал подробно, почему он предложил мне тогда уехать из Ленинграда. Дело в том, что его будущая жена, студентка филфака ЛГУ, была в том злополучном г, секретарем комсомольской организации факультета. Ей и ряду доверенных в политическом отношении лиц было поручено составлять списки евреев для их переселения в Сибирь. Причем, это было настолько секретным мероприятием, что их предупредили, что любая утечка информации грозит самыми серьезными последствиями.

Вот почему Иван побоялся рассказать причину его предложения. На самом деле, он благородно поступил, считая, что отъезд из Ленинграда спасет меня от высылки в Сибирь. У нас восстановились нормальные отношения. Иногда мы встречались у них дома, а чаще в публичной библиотеке. Муся, жена Ивана, стала доктором филологических наук. В 80-е годы она была зам. директора по научной части публичной библиотеки им. Салтыкова-Щедрина.

Ситуации в ГОИ накалялась, так же как и во всей стране.

Начались увольнения, так называемых, неблагонадежных. К ним относились сотрудники, попавшие в немецкую оккупацию или в плен, а также дети репрессированных родителей. Причем, официальная мотивация сокращений была иная, а именно, сокращение штатов.

Такая мотивировка исключала всякую возможность отстаивать в суде свои права.

Меня вызвали в отдел кадров за день до увольнения. Я задал вопрос, не связано ли мое увольнение по сокращению штатов с неудовлетворительной характеристикой моей работы. Начальник отдела кадров ответила таким образом. Как по вашему, М.В.

Волькенштейн тоже неудовлетворительно работает? М.В.

Волькенштейн в соавторстве с проф. Елишевичем и проф.

Степановым накануне увольнения по сокращению штатов получил сталинскую премию за исследования в области физики многоатомных молекул, завершившихся прекрасной монографией « Колебания многоатомных молекул». Статья М.В. Волькенштейна, посвященная этим исследованиям, была опубликована в ведущем физическом журнале «Applied Physic», на первой странице которого была помещена его фотография. Впоследствии профессор, член-корр.

Академии Наук М.В. Волькенштейн стал признанным авторитетом в области биофизики и молекулярной биологии.

Я убедился, что дело не в моей недостаточной квалификации, а в том, о чем говорить они не хотят. В отделе кадров меня предупредили, что я сегодня же должен сдать пропуск. Это означало, что больше в здание ГОИ я войти не смогу. Я сказал, что у меня ряд книг из библиотеки дома и что шеф, который в это время был в Москве, дал задание, которое мне необходимо выполнить. На что она ответила, что книги я смогу вернуть в проходную, они мне доверяют и уверены в том, что я их не оставлю себе, а что касается шефа, то с ним мое увольнение согласовано. Придя в лабораторию, я обо всем случившемся рассказал. Первым откликнулся Виктор Вавилов, с которым мы в последнее время сотрудничали. Он выдвинул две причины, по которым меня нельзя уволить столь скоропалительно.

Оказывается, по нашему законодательству нельзя уволить по сокращению штата человека, который учится в вечерней школе или институте. Нельзя также уволить в отсутствие непосредственного руководителя. С такими благими намерениями он пошел к начальнику первого отдела, отставному генералу КГБ, решающему кадровые вопросы. Такое мог позволить себе лишь сын президента Академии Наук. После долгого разговора с генералом Виктор пришел с поникшей головой. Никакие аргументы не могли изменить их решения. По-видимому, по двум «мощным» причинам я попал в список неблагонадежных: сын врага народа (то что отец в 1940 г. был реабилитирован для них не имело значения) и пятый пункт (в это время уже многих по этой причине уволили). Сухой остаток из переговоров Виктора с генералом был таков. Мне не следует пытаться противодействовать увольнению. В противном случае, они могут сделать так, что я никуда устроиться не смогу. Если же я тихо, без шума уйду, то все будет в порядке. Более того, генерал ему сказал, что если Комиссарчик ваш друг, то передайте ему, чтобы при поступлении на другую работу он не указывал, что отец был репрессирован. С такими наставлениями я покинул ГОИ.

Через несколько дней я позвонил А.А. Лебедеву. Он уже вернулся из Москвы и попросил меня приехать в ГОИ. Зная, что у меня нет пропуска, он сказал, что спустится в вестибюль. Первые слова Александр Алексеевича: «тучи надвигаются, ничего сделать нельзя».

Он говорил, что на этом все не кончится. Его беспокоит судьба нескольких человек в лаборатории. В частности, даже Виктора Николаевича. С Виктором Николаевичем я, конечно, тоже встречался.

Он был более оптимистичен, считая, что это долго продолжаться не может, и я еще вернусь в ГОИ. Что касается работы, то он уже вел переговоры с дирекцией Геологического Института, в котором организуется лаборатория электронной микроскопии. Он надеется, что они меня возьмут. Следует сказать, что А.А.Лебедев и В.Н. Верцнер в то время курировали все работы по электронной микроскопии в Союзе и от них зависело получение первых микроскопов. Некоторые сотрудники геологического Института (ВСЕГЕИ), интересующиеся ультраструктурными исследованиями геологических объектов, начинали работать на микроскопе ГОИ. Я знакомил их с работой микроскопа и помогал в процессе просмотра объектов. Так что они меня знали и способствовали моему переходу к ним. Оставалось преодолеть неприятие отдела кадров к пятому пункту. Так как дело было представлено таким образом, что если меня не возьмут, то запланированные работы по электронной микроскопии будут сорваны, меня взяли. Более того, благодаря А.А. Лебедеву я был оформлен во ВСЕГЕИ в порядке перевода из ГОИ. Таким образом, я оказался в лаборатории осадочных пород, руководимой профессором Марией Федоровной Викуловой. Мария Федоровна изучала структурные особенности различных глинистых минералов. Практически в это же время в лаборатории появился молодой кристаллограф Борис Борисович Звягин. После защиты кандидатской диссертации в Институте кристаллографии в Москве он переехал в Ленинград.

Диссертационную работу он выполнял в лаборатории известного кристаллографа профессора Пинскера, который получил мировую известность за работы по структурному анализу материалов в электронных пучках (электронная дифракция). Такой метод в ряде случаев (тонкие пленки, порошки, глинистые минералы) имеет преимущество перед классическим рентгеноструктурным анализом.

Здесь же я познакомился с другом Бориса Борисовича, Борисом Константиновичем Вайнштейном, другим бывшим аспирантом проф.

Пинскера. Следует сказать, что первая монографии на русском языке по дифракции электронов написана Б.К. Вайнштейном, будущим выдающимся ученым, академиком, директором Института Кристаллографии РАН. С Борисом Борисовичем Звягиным у нас установились не только добрые служебные отношения, но и настоящая мужская дружба. С Б.К. Вайнштейном нас связывали добрые, в основном, рабочие отношения всю жизнь, до самой его кончины.

Перед Б.Б. Звягиным была поставлена задача модифицировать математические методы расшифровки электронограмм (картины электронной дифракции) применительно к анализу глинистых минералов. Я же должен был установить электронный микроскоп и разработать методы электронно-микроскопического анализа этих же объектов. Следует сказать, что для анализа объектов методом электронной дифракции используют специальный прибор – электронограф. Однако в электронном микроскопе можно создать условия, при которых он будет работать как электронограф. Несмотря на то, что отечественный электронный микроскоп ЭМ-3, который мы установили в лаборатории, был чрезвычайно капризен и не стабилен, нам все-таки удавалось наладить параллельные исследования одного и того же объекта как прямыми наблюдениями в электронном микроскопе, так и методом дифракции электронов. Для того чтобы указанными методами исследовать глинистые минералы, их необходимо диспергировать до мельчайших частиц. До нас это делалось простым осаждением. Приходилось неделями, а то и месяцами производить осаждение, чтобы в растворе оказывались частицы нужных размеров. Я разработал и смонтировал ультразвуковой генератор, на принципе магнитострикции, позволяющий диспергировать частицы до нанометровых размеров (теперь это стало модным направлением – нанотехнология ). Эта работа одновременно была моим курсовым проектом в ЛИТМО.

Результаты исследования глинистых минералов с использование этого ультразвукового диспергатора помещены в монографии М.Ф.

Викуловой «Глинистые минералы». Для меня наиболее интересной и, как оказалось впоследствии, полезной и важной была совместная работа с Борисом Звягиным. Он преподал мне первые уроки (теоретические и практические) по кристаллографии, а также по рентгеновской и электронной дифракции. С тех давних времен у меня не пропадал интерес к исследованиям такого типа. Мне они очень пригодились впоследствии при изучении сложных биологических систем, таких как клеточные мембраны.

Наряду с интенсивной научной работой мы с Борисом Звягиным много времени уделяли музыке. Борис был меломаном и страстным коллекционером граммофонных пластинок. Он собирал всю классическую музыку: оперную, хоровую, балетную, симфоническую.

По его примеру я стал тоже коллекционировать граммофонные пластинки. Однако я ограничил себя только коллекционированием симфонической музыки. В те годы я предпочитал слушать только эту музыку. К сожалению, в наш век цифровых носителей все эти многотысячные коллекции пластинок потеряли всякую ценность (у Бориса Звягина, например, коллекция состояла из 15000 пластинок).

Мы посещали музыкальные среды известнейшего ленинградского коллекционера Пешкова, где слушали европейскую и мировую классическую музыку в исполнении лучших мировых дирижеров и оркестров на лучшей, по тем временам, проигрывающей аппаратуре.

Следует сказать, что в те годы в концертных залах, по радио и телевидению исполнялась, в основном, только русская и советская музыка. Там мы обменивались пластинками и знакомились с интересными людьми. Например, на почве коллекционирования я познакомился с ведущим актером БДТ – Лариковым. Он часто приглашал меня на спектакли с его участием. При посещении его артистической уборной, он показывал мне подаренные Максимом Горьким книги с автографами и другие редкие сувениры. Он был прекрасным рассказчиком и много интересного и невообразимого рассказывал об актерской профессии и великих артистах, с которыми он встречался.

Во ВСЕГЕИ я проработал ровно год. Столько требовалось тогда времени для получения допуска к секретной работе. По окончании этого срока меня вызвали в первый отдел и предупредили об увольнении в связи с тем, что все работы, ведущиеся в Институте, имеют гриф «секретно», а я не могу быть допущен к секретной работе.

Никакие переговоры зав. лабораторией с дирекцией с мотивировкой, что я им очень нужен, к успеху не привели. Я опять оказался без работы, набрался мужества и позвонил А.А. Лебедеву, который без промедления назначил мне встречу в вестибюле ГОИ. Он нисколько не удивился происшедшему, т.к. увольнения «неблагонадежных»

продолжаются. Это был 1951г. После некоторой паузы он сказал, что если бы ему сейчас надо было начинать научную деятельность, он бы не задумываясь занялся биологическими проблемами. Для решения ряда биологических и медицинских проблем использование физических методов чрезвычайно перспективно. Кроме того, это пока единственное место, где нет большой секретности. Он обещал позвонить в Институт Бехтерева, единственный институт медицинского профиля в Ленинграде, где собираются устанавливать электронный микроскоп.

Следует сказать, что в это злосчастное время проф. Лев Соломонович Гольдин, зав отделом морфологии Института им.

Павлова Академии Наук ССС, настаивал на том, чтобы Институт приобрел электронный микроскоп в связи с тем, что современное развитие морфологических исследований не мыслимо без такого прибора. Однако основные задачи Института в ту пору были связаны с работами по развитию и внедрению Павловского учения во все области медицины. Ультраструктурное изучение центральной и периферической нервной системы, которой по твердому убеждению Л.С. Голдина следовало заниматься, для адептов развития Павловского учения, не представляло интереса. Естественно, что после известной разгромной Павловской сессии ВАСХНИЛ, Л.С.

Гольдин был уволен. Будучи убежденным в необходимости электронно-микроскопического изучения нервной ткани и чрезвычайно принципиальным ученым, он все свои соображения относительно причин отставания советской морфологической науки от мирового уровня, изложил в подробной записке, посланной в центральный комитет коммунистической партии СССР. Совершенно неожиданным результатом этой записки было предложение создать для Л.С. Гольдина лабораторию электронной микроскопии нервной ткани в Ленинграде. Причем, Льву Соломоновичу давался карт-бланш относительно Института, при котором эта лаборатория будет создана.

В психоневрологическом Института им. Бехтерева традиционно морфологические исследования нервной системы проводились на высоком уровне. Кроме того, у Льва Соломоновича были хорошие рабочие отношения с директором этого института, известным психоневрологом, проф. В.Н.Мясищевым. Эти обстоятельства и решили вопрос о том, чтобы лаборатория Льва Соломоновича была при психоневрологическом Институте им Бехтерева. Лев Соломонович меня знал еще по ГОИ, где он начинал свои электронно микроскопические исследования. Таким образом, интересы всех совпали и я оказался в лаборатории ультраструктурных исследований нервной ткани психоневрологического Института им. Бехтерева.

О своих впечатлениях, об этом Институте и лаборатории и начале моих исследований, касающихся медикобиологических задач, пойдет речь в следующей главе.

Глава 5.

НАЧАЛО БИОЛОГИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ. ИНСТИТУТ ИМ. БЕХТЕРЕВА Лаборатория «Ультраструктурной организации нервной ткани»

была создана при психоневрологическом институте им. В.Н.

Бехтерева по решению ЦИК СССР после знаменитой разгромной августовской сессии ВАСХНИЛ 1948 г. Такие парадоксы были крайне редки, но факт остается фактом. Действительно, после указанной сессии были практически разгромлены все основные направления современной биологии: генетика, цитология, эмбриология, физиология и др. В это, казалось бы, не выгодное для обращения в ЦИК время, Лев Соломонович Гольдин пишет туда письмо, в котором обосновывает необходимость постановки исследований по ультраструктурной организации нервной ткани и указывает на полное отсутствие такого рода исследований в СССР, несмотря на то что они бурно развиваются в США. Никто, конечно, не ожидал положительного ответа. Более того, многие уверяли Льва Соломоновича, что могут быть дополнительные неприятности, ведь совсем недавно он был уволен из Института им. Павлова. Причем, увольнение было организовано таким образом, что он «не прошел по конкурсу» и, соответственно, не могло быть опротестовано, так как все было сделано «законно». Чтобы уволить Льва Соломоновича, было предложено проф. Колосову из Саратова занять его место, иными словами, участвовать в конкурсе. Не останавливаясь на фигуре профессора Колосова как ученого (он, кстати, был член-корр.

Академии Наук), его глубокий идейный антисемитизм был хорошо известен. Он как-то признался, что проголосовал против защищаемой кандидатской диссертации только потому, что диссертантка была «чернявенькой». Как выяснилось потом, ему пришлось извиниться, так как это была дочь его приятеля, чистокровного русского. Эту забавную историю мне рассказал профессор Ионтов, много лет проработавший в Павловском институте и, вспоминая проф.

Колосова, иначе как Пуришкевичем, известным государственным антисемитом николаевских времен, его не называл. Следует сказать, что в посланном в ЦИК письме Л.С. писал также о том, что дирекция Института им. Павлова не считала необходимым приобрести электронный микроскоп в связи с тем, что эти исследования не внесут ничего нового в Павловское учение. И, тем не менее, ответ был положительный и лаборатория была создана. Мы долго ломали голову, каким образом это могло произойти? И пришли к выводу, что только благодаря таким парадоксам и не последовательным, с точки зрения ортодоксальной социалистической системы, действиям, она могла просуществовать столько лет. Конечно, основную и главную роль в создании в Советском Союзе первой лаборатории электронной микроскопии в медицинском учреждении сыграл сам Лев Соломонович. Следует сказать, что он был настоящим рыцарем в науке и, к счастью, его борьба за создание лаборатории электронной микроскопии увенчалась успехом. Его страсть к электронно микроскопическим исследованиям зародилась еще до войны.

Свидетельством этому является книга «Zehn jahre Elektronenmikroskopie», Springer-Ferlag, вышедшая в 1942 г. в фашистской Германии. Экземпляр этой книги был подарен одним из создателей первого электронного микроскопа проф. Малем (Mahl) некоему господину Раде (эти сведения почерпнуты из дарственной надписи). В настоящее время книга волею судеб оказалась у меня (после смерти Льва Соломоновича я ряд книг приобрел у его вдовы, среди которых была и она). Книжка эта представляет библиографическую редкость. Не говоря о том, что ее нет в Российских библиотеках, ее нельзя было найти в библиотеках США и ГДР. История приобретения этой книги Львом Соломоновичем достойна описания. Его близкий товарищ по военно-медицинской Академии (Лев Соломонович в 20-е годы учился в ней), фамилии которого я, к сожалению, не помню, знал о его ранних, еще довоенных, электронно-микроскопических увлечениях. Оказавшись в конце войны в Иене у разбомбленного дома, он увидел раскрытую квартиру с огромной библиотекой. Войдя в бесхозную немецкую квартиру, он, с дотошностью библиофила, стал перебирать книги.

Увидев эту книгу и перелистав ее, он порадовался, что сможет облагодетельствовать своего фанатирующего электронной микроскопией друга, подарив ее ему. Итак, уже в конце войны Лев Соломонович стал счастливым обладателем этой редчайшей книги, а в 1948 стал первым электронным микроскопистом нашей страны, пытавшемся получить электронно-микроскопические изображения нервной клетки. Работа эта велась в ГОИ на микроскопе, созданном в мастерских института на основе разработок лаборатории «физической оптики», руководимой академиком А.А.Лебедевым, которой была посвящена предыдущая глава. О бескорыстной и бескомпромиссной преданности Льва Соломоновича науке знали многие. Некоторые прагматичные и не очень успешные коллеги (таких и тогда было не мало) считали, что его отношение к науке выходит за пределы нормы, говорили даже о его шизоидном поведении. Им было просто не понять, как может относительно бедный советский ученый половину заработной платы тратить на нужды лаборатории.

Действительно, я сам был неоднократно свидетелем этого благородного акта, когда он отсчитывал половину зарплаты и складывал в один из закрывающихся ящиков письменного стола. Без этих денег никакая экспериментальная работа в лаборатории не могла бы проводиться. Необходимо было постоянно совершенствовать методики препарирования объектов для их анализа в электронном микроскопе, менять недоброкачественные узлы советского микроскопа, постоянно его чинить и совершенствовать и т.д. и т.п.

Все это требовало материальных затрат, которых в бюджете лаборатории не было. Тогда было широко принято расплачиваться с мастерами (токарями, слесарями, стеклодувами и др.) лабораторным спиртом, так называемой «золотой валютой». Лев Соломонович был ярым противником такого рода расплаты. Он видел, как спиваются прекрасные специалисты, и всячески пытался этому воспрепятствовать. Он даже выкроил время, пожертвовав в какой-то степени своими основными научными интересами, чтобы вместе с проф. В.Н. Мясищевым, известным психоневрологом, изучать структурные изменения нервной клетки при алкогольном отравлении.

Модельным объектом служили мыши, которые довольно быстро и охотно переключались с питья воды на разбавленный спирт. К сожалению, убедительных данных, указывающих на существенные изменения нервной ткани, не было получено и, соответственно, эти данные не были опубликованы. Однако Лев Соломонович приводил в лабораторию местных алкашей и с присущей ему серьезностью показывал им под электронным микроскопом страшные изменения в клетках коры мозга «крыс-алкоголиков». Трудно сказать, сыграла ли положительную роль такого рода демонстрация в их жизни? К неоднозначной, многогранной, бесспорно благородной фигуре Льва Соломоновича нам еще не раз придется обращаться. Кроме того, что он всего себя посвятил науке, он был незаурядным скрипачом (в свое время брал частные уроки у профессоров Ленинградской консерватории). Он был активным членом Дома Ученых, где выступал как с сольными концертами, так и в составе струнного оркестра и трио. Он не был лишен также литературного таланта.

Приведу пример. После увольнения из института им. Павлова он практически год был лишен экспериментальной работы. В это «свободное» время он перевел Гамлета, доказывая, что существующие русские переводы не отражают всего глубокого смысла этой гениальной пьесы. К сожалению, после смерти Л.С. мне не удалось найти этот перевод (по сути, это был добросовестно сделанный подстрочник). Знаю, что один экземпляр он послал Маршаку, наивно рассчитывая, что поэт переработает подстрочник в стихотворную форму. Ответ, насколько мне известно, был кратким, но ясным, что он никогда не пользуется чужими подстрочниками. Читал ли Маршак этот перевод, и какого его впечатление, осталось неизвестным.

Я появился в лаборатории в то время, когда был получен электронный микроскоп Красногорского завода – ЭМ 3. Это была первая серия микроскопов, выпускаемых заводом по разработкам ГОИ. Микроскоп прибыл в отдельных ящиках. Причем, вся оптическая часть была разобрана так, что в каждом ящике была одна линза. Никакой бригады, осуществляющей сборку такого сложного прибора, не было. Пришлось самим все собирать, настраивать и юстировать. Мне, который принимал участие в настройке и юстировке микроскопов ГОИ, пришлось в течение полугода этим вплотную заниматься. Причем, мне приходилось привлекать механиков из группы Виктора Николаевича Верцнера для подгонки деталей, а в ряде случаев для изготовления новых. Следует сказать, что из большой партии выпущенных Красногорским заводом электронных микроскопов работало всего несколько штук. Даже на них не удавалось реализовать заданные в руководстве параметры.

Такая же, в принципе, ситуация наблюдалась и на микроскопах, выпускаемых Выборгским заводом. Причиной всего этого безобразия являлось то обстоятельство, что заводы были заинтересованы лишь в увеличении количества выпускаемых приборов. Дальнейшая судьба этих приборов их не интересовала. В связи с этим в стране накапливалось огромное количество неработающих приборов, лежащих мертвым грузом. Заводы выполняли план, а научные работники годами возились с этими приборами, не получая никаких результатов. Соответственно, отставание от стран, пользующихся приборами, выпускаемыми капиталистическими странами с рыночной экономикой, постоянно увеличивалось. К сожалению, это касалось не только электронных микроскопов, но и всего парка выпускаемых нашей страной приборов. Отсюда отставание практически во всех областях науки, требующих экспериментальных подходов. Исключением, пожалуй, являлись те области прикладной науки, которые принимали участие в создании так называемого военно-оборонительного щита СССР. Эти лаборатории были оснащены импортными приборами и реактивами, которые покупались, как правило, через третьи страны за огромные цены, значительно превосходящие номинальную стоимость. Они же пользовались информацией, добытой нелегальными способами сотрудниками вездесущего ведомства Берия.

В лаборатории Льва Соломоновича, кроме меня, была еще лаборантка Галина (Л.C. почему-то называл ее Милюсей). Несмотря на то, что она была представительницей «коренного рабочего класса», она прониклась глубоким уважением ко Льву Соломоновичу и старалась оберегать его от многих бюрократических мерзостей, взяв на себя две важнейшие функции: материальную ответственность и связь с дирекцией и общественными организациями. Она была достаточно привлекательной и пользовалась успехом у зам. директора Института по хозяйственной части, что приносило некоторую пользу не только для нее, но и для лаборатории. В частности, она получила комнату в общежитии Института, которое находилось буквально в ста метрах от него. В связи с этим она могла приходить в лабораторию в любое время дня и ночи. Иногда опыты были длительные, и надо было время от времени что-то менять, переливать, переставлять. Она, конечно, была полновластной хозяйкой лаборатории. В очень редких случаях Л.С. злился, когда она не выполняла его просьбы. В основном, это касалось денег, которые он велел давать уборщице, рабочим и др. Она говорила, что нечего разбазаривать собственные деньги, убеждая Л.С., что они за свою работу получают зарплату.

Именно благодаря Гале больше денег оставалось для нужд лаборатории. Иногда она приглашала Л.С. и меня на день рождения или именины. Там мы встречались с ее братом, очень симпатичным и приятным человеком средних лет. Он был личным шофером у Соловьева-Седова. Галя рассказывала, как он обожал и оберегал своего «хозяина». Иногда в стельку пьяного Соловьева-Седова он привозил к ней, чтобы никто не мог его найти (в то время он был секретарем Союза композиторов). Он много рассказывал о доброте и широкой натуре Соловьева-Седова, как он спасал членов Союза композиторов от гнева ленинградского и союзного начальства.

Мое первое знакомство с «биологическим материалом» началось с того, что Л.С. продемонстрировал мне заспиртованный человеческий мозг. На меня, к сожалению, эта демонстрация большого впечатления не произвела. На прекрасных анатомических атласах, которые Л.С. всю жизнь собирал, он мне объяснял организацию отдельных отделов мозга и их взаимоотношения.

Следует сказать, что Л.С. был одним из последних могикан, морфологов Бехтеревской школы, которые прекрасно знали структурную организацию мозга: от анатомического строения до тонкой гистологии. Л.С. был уверен, что только после того, когда будет выяснена тонкая, ультраструктурная организации клеток и их многочисленных связей, станет возможным выяснить функциональную роль отдельных отделов мозга и понять общие принципы работы всего мозга. Отсюда его огромные надежды на электронно-микроскопические исследования мозга. Л.С. с маниакальной убежденностью был уверен, что нейронная теория Рамона-Кахаля, признанная большинством неврологов, нейроморфологов, нейрогистологов и физиологов, не верна и электронная микроскопия позволит доказать существование синцитиальной связи между нейронами, без которой, по его мнению, сложнейшая нервная сеть функционировать не может. У меня до сих пор хранится его неопубликованная монография (рукопись), посвященная критике нейронной теории. К сожалению, Л.С.

оказался не правым. По крайней мере, на современном этапе наших знаний. Электронная микроскопия и все современные электрофизиологические исследования достаточно убедительно показали правоту и соответственно гениальное предвидение Рамона Кахаля. Несмотря на это, до сих пор некоторые исследователи пытаются доказать наличие синцитиальной связи между нервными клетками. Дело в том, что открытие прямой (без временной задержки) электрической связи между нейронами, наряду с электронно микроскопическими данными о существовании щелевых контактов (gap Junction) может быть истолковано как некоторый вид «синцитиальной» связи. Однако именно электронная микроскопия и современная нейрофизиология детально описала структуру и функциональные возможности химических синапсов, лежащих в основе передачи электрических импульсов с клетки на клетку.

К сожалению, после того как нам удалось более или менее справиться с советским электронным микроскопом, т.

е. привести его в рабочее состояние, мы столкнулись с еще более серьезной проблемой – приготовлением препаратов, пригодных для их анализа в электронном микроскопе. В американских и европейских лабораториях к этому времени были разработаны среды, пропитывающие биологические объекты, на основе органических многоатомных молекул, после полимеризации которых возможно было получать ультратонкие срезы, пригодные для их изучения в электронном микроскопе. В связи с отсутствием в Советском Союзе такого типа сред нам приходилось пользоваться существующими и используемыми в гистологической технике: парафином и целлоидином. При удачном соотношении этих компонентов и низкотемпературной резке (нами была разработана специальная камера, которая располагалась на режущей кромке металлического ножа и загружалась углекислым «снегом») нам удавалось из десятков срезов выбрать один, который можно было просматривать в электронном микроскопе. Таким образом, нам впервые в Советском Союзе удалось увидеть нервную клетку коры мозга собаки в электронном микроскопе. Несколько слов о публикации этих результатов. Это было в 1953 г. В то время Доклады Академии Наук были наиболее престижным журналом, печатающим оригинальные и даже сенсационные работы. Мы со Львом Соломоновичем хотели, чтобы статью представил академик Леон Абгарович Орбели, виднейший физиолог, попавший после сессии ВАСХНИЛ в опалу нашей коммунистической партии – «рулевого советской науки» (он был выведен из состава президиума Академии Наук и снят с должности начальника Военно-медицинской Академии). Принял он нас у себя дома. Внимательно прочитал статью, задал несколько вопросов методического характера, не стал писать рецензию, а на титульной странице поставил свою подпись, т. е. представил ее к публикации. Прощаясь, он пытался помочь надеть пальто Льву Соломоновичу и мне. Мы решительно отказали ему в такой любезности. На что он многозначительно сказал, что следует тренироваться, так как не исключено, что еще придется поработать гардеробщиком.

Следует отметить, что отношение большей части маститых морфологов, всю жизнь посвятивших исследованиям структурной организации тканей и клеток в световом микроскопе, к результатам электронно-микроскопического анализа этих объектов было, мягко говоря, подозрительным. После публикации статьи нас пригласили сделать доклад в Военно-медицинской Академии, где в то время были наиболее сильные кафедры анатомии и гистологии в Советском Союзе. Кафедрой анатомии заведовал член-корр. проф. генерал Долго-Сабуров, а гистологии проф. Шевченко. Огромная анатомическая аудитория была переполнена, в основном, курсантами.

Это был первый, по крайней мере, в Ленинграде, доклад, посвященный собственным электронно-микроскопическим результатам. Результативную часть докладывал Лев Соломонович. Я, в основном, говорил о принципах построения электронно микроскопического изображения, методиках препарирования биологических объектов для их изучения в электронном микроскопе и огромного, в смысле разрешения, преимущества электронного микроскопа по сравнению с обычным, световым. Доклад вызвал большой интерес, особенно среди молодых слушателей. Вопросов было много, большая часть которых касалась методов препарирования. В обсуждении первым выступил проф. Долго Сабуров. Сказав несколько добрых слов в наш адрес, о том, что работа является пионерской, он без всякой аргументации стал говорить, что здесь авторы демонстрируют «жареных куриц». Не представляя абсолютно физики процесса, он утверждал, что поток электронов сжигает все на своем пути. В связи с этим он считает, что интерпретировать результаты электронно-микроскопических исследований не имеет смысла. В таком же приблизительно духе выступил и другой корифей, проф. Шевченко. В заключительном слове я еще раз пытался показать, что при нормальной юстировке микроскопа ток пучка составляет несколько мкА, а его диаметр не превышает 0,1 мкм. При таких параметрах никакого сжигания объекта не происходит. В худшем случае он может разогреться на несколько градусов. Следует сказать, что до нашего доклада один из сотрудников кафедры анатомии позвонил Льву Соломоновичу и предупредил, что шеф (Долго-Сабуров) готовит сотрудников, чтобы устроить публичный разгром, по сути, заказного доклада. Такова, в общем, была научная атмосфера в Советском Союзе: нетерпимость, признание только одного авторитета, как правило, облеченного высокими титулами, игнорирование чужих, не устраивающих оппонента данных и пр. Совершенно по-другому нас встретила молодежная часть аудитории. После официального закрытия заседания они к нам подходили, говорили о том, что доклад им понравился, просили разрешения посетить лабораторию, чтобы более детально познакомиться с нашими исследованиями. Человек шесть проводили нас буквально до трамвая, обсуждая результаты доклада.

Вообще, несмотря на столь недоброжелательный прием со стороны начальства (генерала и полковников), мы уходили вполне удовлетворенные с твердым желанием продолжать начатые исследования.

Вместе с тем, напряжение в обществе, особенно в научных кругах, нарастало. Приближалась последняя стадия сталинского террора – «дело врачей». В психо-неврологичесом Институте им.

Бехтерева, где еще оставались прямые ученики В.Н. Бехтерева, в частности зам. директора по науке проф. Голанд (одна из любимых Бехтеревских учениц), а остальные профессора являлись его опосредованными учениками – это знаменитые психиатры: проф.

Авербах, проф. Абрамович, проф. Хвелевицкий, можно было получить объективную информацию о поставленном в 1926 г.

Бехтеревым диагнозе Иосифу Сталину – паранойя. Эти корифеи психиатрии в этом нисколько не сомневались. Я об этом, конечно, с ними не говорил, хотя с проф. Авербухом и проф. Хвелевицким у меня были достаточно доверительные отношения. Мне об этом рассказал Лев Соломонович, который с ними обсуждал эти, мало известные и тщательно скрываемые от общественности, факты. В это лихое время проф. Голанд и проф. Пинес (известный морфолог мозга – ученик В.Н. Бехтерева и учитель Льва Соломоновича) были вызваны в ЦИК партии (не помню кем и когда был послан туда донос), где им было предъявлено обвинение в потере мозга Кирова при эвакуации Института мозга из Ленинграда в Казань. Это абсурдное обвинение грозило, по меньшей мере, тюрьмой.

Причем, разговор в ЦИК был настолько жестким и оскорбительным, что проф. Пинес после приезда из Москвы слег в психиатрическую клинику, где и закончил свой земной путь. Не менее трагичной оказалась судьба у проф. Голанд. Кроме того, что ее травили партийные и советские органы, она была подвергнута остракизму со стороны недоброжелательных коллег.

Она впервые в нашей стране на совершенно безнадежных, не выходящих из тяжелого состояния десятками лет психических больных и соответственно испытывающих безумные муки, провела несколько так называемых лоботомических операций. Больные после такого рода операции, по сути, превращались в растительно-подобные существа, лишенные каких-либо чувств. Вместе с тем, они переставали страдать. Следует учесть, что в те времена никаким другим путем снять эти безумные муки не удавалось. Такие операции проводились в Америке, Европе. Однако наше «супергуманистическое» государство, где было уничтожено и репрессировано десятки миллионов здоровых и честных людей, запретило проводить такого рода операции, а проф. Голанд уличали во всех смертных грехах, вплоть до желания превратить русского человека в бесчувственное существо.

Наконец, все было сделано, чтобы основное население Советского Союза восприняло «дело о врачах», как неизбежный и вполне закономерный акт. С другой стороны, это был последний шаг, чтобы всему цивилизованному человечеству стало ясно, что «самое гуманистическое» общество, стоящее на пороге коммунизма, превратилось в бесправное, тоталитарное, с явными признаками фашизма, государство. Лучшие врачи Советского Союза (московские профессора, обслуживающие кремлевскую клинику) были объявлены предателями Родины, основной задачей которых было умертвить руководителей партии и правительства. Большая часть перечисленных в «Правде» (основной идеологический и пропагандистский орган КПСС) фигурантов были врачи «еврейской национальности». Чтобы читатели в этом не сомневались, приводились их паспортные имена и отчества, которые в обиходе не употреблялись. После этих публикаций обстановка в стране стала невыносимой. Людям с выраженной еврейской внешностью было страшно появляться на улицах. Образ такого официально разрешенного «врага» раскрепостил все хулиганствующие и антисемитские группировки. Слова «жид», «христопродавец» вошли в обиход. Реакция на публикацию в «Правде» статьи о врачах была «всенародной». Люди перестали ходить к врачам-евреям. Ходили невероятные слухи о том, как эти врачи вместо лечения причиняли вред здоровью их пациентов. В психоневрологическом институте реакция свелась к тому, что стали увольнять известных психиатров, евреев по национальности, заменяя их молодыми, не имеющих соответствующего опыта, что для врача, особенно психиатра, важнее любых дипломов. Увольнение это началось с приезда в Институт министра здравоохранения, который заявил, что эту синагогу он разрушит. Первыми были уволены известные психиатры: профессора Авербух, Хвилевицкий, Абрамович;

затем лучшие невропатологи Петербурга: проф В.И Френкель (брат знаменитого физика-теоретика Я.И. Френкеля), проф.

Левин и др. Льва Соломоновича почему-то не трогали. Мы предполагали, что это связано с тем обстоятельством, что лаборатория была создана относительно недавно, по решению ЦИК, и местное начальство боится проявлять собственную инициативу. Ведь уволить Л.С. равносильно закрытию лаборатории. К сожалению, наше предположение оказалось слишком оптимистичным. Вскоре пришла бумага из министерства, в которой ясно и четко предлагалось уволить Л.С., а лабораторию слить с патолого-анатомическим отделением.

Однако, как говорят в народе «не было счастья, да несчастье помогло». Умер «вождь и учитель всех народов, великий гуманист» – Сталин. И вдруг все коренным образом изменилось. Дело врачей было приостановлено. Все профессора были восстановлены на своих местах. Льва Соломоновича даже не успели уволить. Все ликовали и поздравляли друг друга. Тут я, конечно, слукавил. Далеко не все ликовали и радовались. Длительная повсеместная коммунистическая пропаганда убедила большинство населения, что только благодаря «мудрости» этого тирана жизнь в стране возможна. Вполне разумные люди рыдали, узнав о его смерти. К сожалению, ни «железный занавес», ни отсутствие элементарных политических свобод, ни рабское положение крестьянства не вызывали в народе сомнений в том, что никто кроме этого бандита не сможет руководить государством. Даже миллионные жертвы голодоморов, ГУЛАГа, войны не могли противодействовать этой лживой пропаганде.

Следует, конечно, учесть, что пропаганда была столь успешной в связи с тем, что она подкреплялась вселенским страхом перед грозным оком НКВД, затем КГБ, следящим за поведением каждого подданного этого государства. Кроме официальных органов этого ведомства была целая армия «стукачей» (доносчиков, осведомителей), которая информировала органы не только о том, что говорят, но даже о чем думают подозрительные, с их точки зрения, люди.

Подозрительными считались все те, кто хотя бы косвенно или намеками (о прямых высказываниях не было и речи, т.к. они сразу же подвергались изоляции) не полностью соглашался с навязываемой идеологией. Кроме того, подозревались дети и родственники репрессированных «врагов народа», взрослые и дети, которые оказались в оккупации в период второй мировой войны, советские воины, побывавшие в немецком плену и т.д. и т.п.

К счастью, смерть диктатора внесла существенные изменения не только в политическую жизнь страны, но и сказалась на всех аспектах жизнедеятельности государства. В частности, это в большой мере коснулось науки. Постепенно снялась напряженность. Отношения между научными работниками, близкими по интересам, смягчились.

Борьба за пальму первенства перестала быть столь непримиримой.

Оттепель растопила озлобленность, появились ростки толерантности.

Однако до снятия железного занавеса и настоящего научного обмена оставалось еще более десятка лет.

До сих пор мои интересы были связаны с техническими усовершенствованиями приборов и методик, позволяющих изучать ультраструктурную организацию нервной ткани. Беседуя с Л.С. о различных аспектах биологической и медицинской науки и обсуждая получаемые нами результаты, и читая по этим вопросам литературу (англоязычную, ибо работы, в основном делались в США и Англии), я стал постепенно интересоваться конкретными проблемами, решением которых я мог бы заняться. В частности, мое внимание сосредоточилось на изучении молекулярной и субмикроскопической организации клеточных мембран. Следует сказать, что в то время появились блестящие работы Хочкина, Э.Хаксли, Каца о мембранной природе нервного импульса, получившие Нобелевскую премию.

Кроме того, стали появляться электронно-микроскопические работы, в которых выявлялись как ограничивающие клетку мембраны, так и внутриклеточные, и обсуждалась их возможная организация.

Появились работы, в которых было показано, что миелиновые оболочки периферических нервов представляют собой набор плотно упакованных мембранных структур. В 1957 г. вышла моя первая, совместная с Л.С. работа, посвященная структуре мякотного нервного волокна «Электронная микроскопия оболочки нервного волокна периферического нерва». Эту статью, как и первую нашу электронно-микроскопическую работу, представил в журнал Доклады Академии наук СССР Леон Абгарович Орбели. С тех пор мои научные интересы, в большой степени, связаны с анализом молекулярной и ультраструктурной организацией клеточных мембран.

В Институте им. Бехтерева меня свела судьба с крупным инженером – электронщиком Ефимом Зильберманом. Его, в эти лихие годы, уволили с завода Казицкого, который выпускал тогда первые советские телевизоры с маленьким экраном (точно марки не помню, вроде КВН). Изображение приходилось рассматривать с помощью линзы, заполненной водой. Ефим Зильберман был главным конструктором следующей модели телевизора, выпускаемой этим заводом. Когда работа над конструкцией была закончена, его уволили.

В это время медицинская электроника в Советском Союзе была на пещерном уровне. Директор Института В.Н. Мясищев это понимал и пригласил Е. Зильбермана заняться проблемами медицинской электроники. Причем, задача максимум – создание советского энцефалографа – анализатора электрических токов мозга. Владимир Николаевич считал, что отсутствие такого прибора в одном из ведущих нейропсихиатрических институтов СССР является нонсенсом. Кроме разработки новых приборов, Зильберман был зачислен на пол ставки в нейрофизиологическую лабораторию, которой заведовал известный в то время электрофизиолог проф.

Белицкий. Ему удалось получить в лабораторию импортный чернильный многоканальный энцефалограф, который наладил и запустил Зильберман. Обсуждая проблемы электрофизиологии мозга, проф. Белицкий часто вспоминал своего учителя, профессора ЛГУ Васильева. Судя по его рассказам, это была весьма колоритная фигура. В то время он увлекся проблемой телепатии, передачи мыслей на большие расстояния. В этих исследованиях были заинтересованы силовые министерства (обороны и госбезопасности), что сулило хорошее финансирование. Американцы в этой области биологической науки, как и во всех других областях, занимали ведущие позиции.

Им, судя по просочившимся публикациям, удалось мысленно передать приказ через океан подводной лодке, находящейся на глубине. В ЛГУ была создана лаборатория, в которой были полностью изолированные от электрических и магнитных полей комнаты.

Основная идея состояла в том, чтобы доказать, что передача мыслей на расстояние не связана с этими видами излучений. Эти работы были строго засекреченными. Проф. Белицкий с присущим ему юмором рассказывал, что когда по приглашению проф. Васильева американская делегация исследователей этой проблемы посетила его лабораторию, их поразила пустота комнат. После осмотра лаборатории, они между собой удивленно восклицали: «какая секретность, даже ни одного осциллографа». Они представить себе не могли, что можно заниматься столь сложными проблемами, не имея даже элементарной приборной базы.

После небольшого отступления продолжим собственные воспоминания. Ефим Зильберман, зная, что меня занимают вопросы мембранологии и, в частности, электрические события на мембране, привлек меня к работам по конструированию энцефалографа. Таким образом, я совмещал работы по ультраструктурному изучению периферических нервных волокон и работы по проектированию и созданию приборов медицинской и биологической электроники. Нам, в основном, благодаря участию в этой работе Е. Зильбермана, одаренного инженера, владеющего современными, по тем временам, знаниями в области электроники и смежных дисциплин, удалось в короткие сроки создать «чернильно-пишущий» плетизмограф (прибор для анализа процессов психического возбуждения) и приступить к разработке современного энцефалографа. Об истинном состоянии медицинской и биологической электроники в Советском Союзе я узнал благодаря участию в первой конференции по «медицинской и биологической электронике», проходящей в Москве в середине 50-х годов. Организовал ее академик Оствальд Иванович Берг, крупнейший специалист в области радиотехники и кибернетики. В лихие годы борьбы с генетикой и кибернетикой – «буржуазными метафизическими идеями», он пытался показать перспективность и практическую значимость этих новых научных направлений, за что был снят с ряда постов. Однако, после смерти тирана и восстановления элементарных, начальных норм демократии Оствальд Иванович Берг был востребован и назначен главным консультантом центрального исполнительного комитета коммунистической партии по кибернетике. Только благодаря своему столь высокому статусу он смог организовать такую конференцию. В двух, рядом расположенных залах были выставлены медицинские и биологические приборы. В одном, советские приборы, в другом – импортные. Большего позора, для истинного (не квасного) патриота своей страны, при сравнении приборов, представленных в соседних залах, трудно было себе представить (удивительно, но многие «патриоты» сталинского периода до сих пор считают, что до перестроечной поры наша наука и производство занимали достойные места в мировом масштабе). В своем вступительном слове на конференции О.И. Берг отметил чрезвычайно низкий уровень нашей науки и соответственно научного приборостроения. Особенно наглядно это легко продемонстрировать на медицинских и биологических приборах, созданных в нашей стране за весь период существования СССР. Он также высказал причину, или вернее повод, вследствие которого эта конференция была организована. За пол года до конференции у О.И.Берга в поезде, недалеко от Москвы, случился серьезный сердечный приступ. Его госпитализировали на какой-то железнодорожной станции.


По назначению местного врача ему приложили холод к сердцу, чем, по-видимому, вызвали обширнейший инфаркт. После выяснения всех обстоятельств, его на самолете доставили в кремлевскую клинику. Первое, что он увидел, когда ему снимали кардиограмму – это был старый немецкий кардиограф фирмы «Telefunken». Более того, из бесед с врачами этой ведущей в стране клиники по поводу расшифровки кардиограмм, он понял, что они плохо представляют себе физические события, отраженные на полученных лентах. За время пребывания в этой клинике (около 4-х месяцев) О.И. Берг изучил мировую литературу по вопросам создания кардиографов и методам расшифровки кардиограмм и объяснял ведущим кардиологам СССР физические процессы, происходящие в сердечной мышце, которые могут быть зарегистрированы кардиограммой. Буквально через несколько недель он организовал упомянутую конференцию с целью выяснения, каким образом можно улучшить ситуацию, чтобы приблизить уровень медицинского и биологического приборостроения в нашей стране к современному. Он беседовал буквально с каждым участником конференции. Просил нас рассказать обо всех трудностях, с которыми мы сталкивались при конструировании и создании демонстрируемого нами плетизмографа. Мы говорили о практически полном отсутствии элементной базы для построения электронных приборов. Все, что имелось в военной промышленности, было дико засекречено. Мы пользовались немецкими электронными лампами и другими радио деталями, которые покупали на рынке (к счастью, на рынках можно было найти массу различных приборов и деталей, привезенных, по видимому, военными из побежденной Германии). Оствальд Иванович поделился с нами своими воспоминаниям об использовании высокочастотных электрических токов в медицине.

Будучи молодым офицером – радиоинженером на одной из подводных лодок Российского флота, он вычитал в каком-то иностранном журнале, что американские врачи успешно лечат радикулиты высокочастотными электрическими токами. Один из офицеров их подводной лодки ужасно страдал от часто наступающих радикулитных болей. Долго не размышляя, Оствальд Иванович соорудил достаточно мощный генератор высокочастотных колебаний и стал лечить этого офицера. Все были потрясены результатами.

Буквально после каждого сеанса у пациента наступало облегчение.

Однако скоро выяснилось, что при столь сильных полях и достаточно больших временах воздействия повреждается седалищный нерв и больной теряет чувствительность, т.е. проведенные сеансы не только не лечили основной недуг (воспаление нерва), но привели к тяжелейшему заболеванию – атрофии нерва. Отсюда, как говорил Оствальд Иванович, мораль, которой необходимо всегда придерживаться: всякое воздействие на сложные живые системы должно быть тщательно откалибровано и предварительно проверено на более простых объектах. Итак, первые попытки О.И. Берга использовать электронику в медицинских целях оказались неудачными. И только через много лет (более сорока) в силу указанных выше причин его интерес к этим проблемам снова возник.

В последнем случае его вклад в улучшение состояния медицинского приборостроения огромен.

Итак, наше «социалистическое» закрытое общество постепенно освобождалось от подозрительности и высокомерия (в ряде коммунистических изданий в годы сталинского режима утверждалось, что все мировые открытия совершались в России).

Ироническая фраза – «Россия – родина слонов» – отражала такую бессмысленную и тупую пропаганду. Ситуация стала меняться даже в таких закрытых научных учреждениях, каким являлся ГОИ. Виктор Николаевич Верцнер говорил со мной о том, что он будет пытаться вернуть меня в ГОИ. Я категорически от такого предложения отказался. Я серьезно увлекся биологическими проблемами и горел желанием и надеждами ими заниматься. В душе я даже благодарил этого служителя сталинской опричнины, полковника КГБ – начальника первого отдела ГОИ, благодаря которому я смог себя посвятить этим исследованиям. О том, что времена менялись к лучшему, говорит то, что Виктору Николаевичу удалось организовать мне постоянный пропуск в ГОИ (несмотря на две тяжелых, как тогда говорили, инвалидности: 5-й пункт и сын врага народа). Пользуясь технической базой ГОИ, я стал конструировать ультрамикротом, без которого дальнейшие исследования, мои и всей лаборатории Л.С., не могли проводиться. Мне удалось относительно быстро создать работающий макет ультрамикротома, на котором при достаточном терпении и опыте можно было получать ультратонкие срезы, позволяющие изучать ультраструктурную организацию изучаемой ткани.

Из работ Латта и Гартмана начала пятидесятых годов было ясно, что металлическими ножами любой заточки не удается получить удовлетворительных ультратонких срезов для их анализа в электронном микроскопе. Из этих работ следовало, что только естественный скол аморфного стекла позволяет создать лезвие для резки ультратонких срезов. Много времени у нас ушло на подбор стекла (с определенными физическими параметрами) для изготовления ультрамикротомных ножей. Пришлось эмпирически подбирать время и температуру отжига. Мы также выяснили, что хорошие результаты получаются при использовании специально выплавленного, оптического стекла. При изготовлении линз большая часть плавки выбраковывается. Эта часть стекла нами использовалась для изготовления ультрамикротомных ножей. Не меньше усилий пришлось преодолеть для поиска заливочных сред, необходимых для пропитки исследуемых тканей перед ультратонкой резкой. Мы связались с одним из засекреченных НИИ, разрабатывающих полимерные материалы для промышленного производства (смысл засекречивания понять было невозможно, разве только с целью скрыть низкое качество, по сравнению с материалами, разрабатываемыми иностранными фирмами). Рассмотрев наши требования: низкая вязкость мономеров при комнатной температуре, низкая температура полимеризации и ее трехмерный характер и др., они соглашались разработать удовлетворяющие этим условиям материалы только в том случае, если потребность в них превышает, по крайней мере, несколько тонн. В противном случае им такой заказ не выгоден. Узнав, что потребность всех учреждений, занимающихся электронной микроскопией в нашей стране, не превышает десятков килограммов – они прекратили всякие переговоры. К счастью, в этом проектном институте нашлись энтузиасты, которые в порядке «гуманитарной помощи» подобрали из имеющихся бутил- и метил метакрилатов подходящие для нас заливочные смеси. К сожалению, они обладали существенным недостатком – большой усадкой при полимеризации. К этому времени в американских и европейских лабораториях стали использовать для этих целей эпоксидные смолы, лишенные этого недостатка. Следует отметить, что до сих пор мы импортируем эти и ряд других заливочных сред из-за рубежа.

Такая же участь постигла и разработанный нами ультрамикротом. Конструкция была передана на Красногорский завод электронных микроскопов (на самом деле, это было предприятие министерства обороны, выпускающее различного рода оптические прицелы для разных видов вооружения). В порядке конспирации и обязательной нагрузки на заводе осуществлялось и промышленное производство электронных микроскопов. Я был приглашен в качестве консультанта. Наблюдая за разработкой и производством ультрамикротома, я убедился, что при отсутствии конкуренции внутри страны, а тем более с иностранными фирмами (страна была полностью изолирована – знаменитый железный занавес), в принципе, невозможно ничего создать на уровне мировых стандартов. Конструктор, осуществляющий разработку и выпуск небольшой серии ультрамикротомов, абсолютно не интересовался конструкциями аналогичных приборов, выпускаемых другими фирмами (кстати, он не знал английского языка), он также не вникал в существо проблемы, т.е. его не интересовало, какие задачи будут решаться с помощью создаваемого прибора. Он заботился только о том, чтобы не нарушить временной график и выпустить прибор в назначенный срок. На заводе не проводилось никаких лабораторных испытаний. После изготовления первых пяти ультрамикротомов, которые были предназначены для Китайской Народной Республики, я был приглашен для их осмотра. Я, буквально, ужаснулся, попытавшись поработать на одном из них. Он не только не удовлетворял заданным техническим параметрам, но, в результате ошибки при изготовлении столика ножа, крутящийся рычаг с объектом за него задевал. Конструктор нисколько не смутился, решив, что они этот дефект быстро исправят. Более того, он попросил меня подписать какую-то бумагу, что ультрамикротом отвечает заданным требованиям. Я, конечно, подписывать не стал, на что он обиженно заявил, что если я этого не сделаю, их лишат премиальных.

Как я впоследствии узнал, все эти пять ультрамикротомов были отправлены в Китай. Об их дальнейшей судьбе мне ничего не известно. Единственное, в чем я уверен, так это в том, что они никогда не использовались. Меня эта история сильно расстроила и я поделился своими мыслями с Виктором Николаевичем. Он был консультантом этого завода по производству электронных микроскопов. Он «успокоил» меня, сказав, что с этим бороться трудно, так как это определяется принципами сложившейся в стране «социалистической» экономики. На вопрос о том, как же обстоят дела с производством военной техники, он ответил, что в этом случае качество производимых приборов и деталей значительно лучше, так как их производство строго контролируется военпредами, т.е.

специальным штатом военных инженеров, которые следят за производством выпускаемых изделий от первой до последней детали.

Я уже упоминал, что с начала пятидесятых годов, почти регулярно, под эгидой Академии Наук СССР, трех ее основных отделений (физико-математических наук, биологических наук и технических наук) устраивались сначала совещания (первое совещание было в декабре 1950 г.), а затем конференции по электронной микроскопии. Первые проводились в Ленинграде, а последующие в Москве. Формальным организатором был академик А.А.Лебедев, глава электронно-микроскопических исследований в СССР. В ту пору во всех областях науки были свои «диктаторы»


(достаточно вспомнить Трофима Денисовича Лысенко – пример негативного диктатора). По сути, в науке копировалась политическая система управления. Действительными же организаторами этих конференций были Виктор Николаевич Верцнер и Юрий Маркович Кушнер. Следует отметить, что эта традиция неукоснительно соблюдается до настоящего времени. В Москве в НИИ министерства электронной промышленности была создана большая лаборатория электронной микроскопии во главе с Ю.М.Кушнером. Там разрабатывались как просвечивающие микроскопы (Стоянов, Сушкин), так и растровые (Кушнер, Петров). Что касается биологических лабораторий, то одной из первых была лаборатория электронной микроскопии ОБН АН СССР. Основной тематикой лаборатории была микробиологическая. В ней начинали свою научную деятельность В. Бирюзова, А. Тихоненко, С. Стефанов, В.

Штейн-Марголина, Ю.Ченцов и др. Несколько позднее в этой лаборатории появился очень талантливый исследователь – Володя Гилев. Он много времени уделял методическим вопросам.

Собственно, это обстоятельство нас впоследствии сблизило. Надо сказать, что он был чрезвычайно скромным и простым человеком, что выгодно его отличало от большей части московских молодых исследователей, заносчивых и амбициозных. Ярким примером последних являлся Валерий Боровягин. Он организовал электронно микроскопическую группу в лаборатории проф. Г.М. Франка, в Институте биофизики АН СССР. Несмотря на то, что мы часто встречались в Москве и Ленинграде как в официальной, так и в домашней обстановке и были в определенной степени приятелями, он никогда не упускал случая, чтобы публично высказать неудовлетворение моими научными результатами и подчеркнуть свои успехи. Дело осложнялось еще и тем, что мы много лет занимались очень близкими проблемами – ультраструктурной организацией клеточных мембран. Так что дело осложнялось еще и конкурентными отношениями. К великому сожалению, Валерий Боровягин рано умер, и наши продолжительные дискуссии естественно закончились. Что касается Володи Гилева, то наши отношения были всегда безоблачны, а взгляды как на науку, так и на общественные проблемы полностью совпадали. Последние наши встречи несколько омрачались его повышенной подозрительностью. Он почему-то постоянно боялся, что его уличат в нелояльности к нашей власти. Самая последняя наша встреча состоялась у Виктора Федоровича Машанского. Я уговорил его сходить к Виктору Федоровичу, чтобы посмотреть коллекцию морской живности, которую он собрал на коралловых рифах островов Фиджи. После ужина и осмотра коллекции мы как всегда стали обсуждать политическую ситуацию в стране. Конечно, критиковали старых малограмотных руководителей и их приспешников. Говорили о полной изоляции страны и соответственно о чрезвычайно низком уровне науки, об отсутствии всяческой свободы и других негативных сторонах нашего режима. В соседней комнате сидел Федор Исаакович, отец Виктора Федоровича, занимавший в сталинские времена высокие партийные посты: директор Института Вредена, директор нейрохирургического Института им. Поленова, заведующий отделом здравоохранения Ленинградского исполкома. Несмотря на то, что он проходил по ленинградскому делу и только случайно избежал смертного приговора, он, как и всякий обезумевший коммунист, поддерживал этот тоталитарный режим. Наши критические разговоры привели его в ярость. Он вышел к нам с криком:

«как вы смеете ругать власть, благодаря которой вы стали докторами наук, занимаетесь любимым делом и т. д. и т.п.» Володя побледнел и, толкая меня ногой, мысленно умолял покинуть этот дом. Когда мы вышли, он, не умолкая, говорил о том, что Федор Исаакович, конечно, донесет куда следует и нас обязательно посадят. Я убеждал его, что ничего подобного он не сделает, что иногда такого типа разговоры мы ведем при нем, и в ряде случаев он даже с ними соглашается. Но переубедить Володю было невозможно. Он так и остался при своем мнении. К сожалению, несмотря на то, что он был незаурядным ученым, и ряд его работ получил мировую известность, судьба его сложилась на редкость скверно. Ему, одному из немногих рядовых научных сотрудников относительно рано удалось представлять свои результаты на международных конференциях. В одной из таких поездок он решил остаться работать за рубежом. Какова истинная причина такого поступка сказать трудно. Считаю, что, в основном, это связано с тем, что он хотел работать на приличном международном уровне: пользоваться современным электронным микроскопом, иметь возможность заказывать нужные реактивы и получить их в течение нескольких дней, а не ждать месяцами, а то и годами, как это имеет место в нашем отечестве до сих пор. Как только выяснилось, что он «сбежал» (принятый тогда термин), пропагандистская советская машина превратила его в исчадие ада:

«негодяй, продавший родину за 30 сребреников, моральный урод» и прочие, принятые в ту пору штампы. Большой акцент делался на его нетрадиционную сексуальную ориентацию. Один из самых действенных в ту пору аргументов, порочащих любую личность. До сих пор большая часть нашего общества абсолютно не терпима к геям. Лично я ничего не знал об этой стороне его жизни, хотя некоторые из окружающих его коллег иногда намекали на неординарность его интимного поведения. Свой гнев власти обрушивали не только на Володю, неприятности распространялись и на работающих с ним коллег. Последнее время он работал на кафедре цитологии МГУ, которой руководил наш общий друг Юра Ченцов.

Его буквально затаскали по разным инстанциям с одним и тем же вопросом. Как он мог взять на кафедру такого негодяя и христопродавца? Научная жизнь В.Гилева за рубежом оказалась не очень успешной. Я обнаружил только несколько статей в не очень престижных журналах за весь период его пребывания за границей. К сожалению, после переезда из Норвегии в Италию он, при неизвестных обстоятельствах, погиб.

Закончить эту главу я бы хотел рассказом о злополучных событиях, сопровождающих выход книги Л.С.Гольдина «Основы гистологической техники электронной микроскопии». Две главы, касающиеся конструкций ультрамикротомов и физических методов препарирования объектов, по просьбе Льва Соломоновича были написаны мною. Идея написания такой книги зародилась у нас в процессе постоянных мучений, которые возникали при воспроизводстве различных методов подготовки объектов для их исследования в электронном микроскопе. В конце 1958 года книга была написана и отправлена в Государственное издательство медицинской литературы. Как стало известно впоследствии, она попала на рецензию к младшему И.Б.Токину, сыну известного эмбриолога, заведующего кафедрой эмбриологии ЛГУ проф. Б.П.

Токину. Последний был известен не только как ведущий эмбриолог, но и как человек, мягко говоря, не очень высоких моральных устоев.

Последние наиболее остро проявились во время и после знаменитой сессии ВАСХНИЛ. Наряду с проф. П.В.Макаровым, проф. А.Н.

Студитским он выступил в поддержку лысенковской группировки и критики наиболее передовых ученых, занимающих принципиальную позицию, таких как проф. Д.Н. Насонов, В.Н Александров, Ю.И.

Полянский и др. К сожалению, младший Токин недалеко ушел в смысле морали от старшего. Он продержал нашу книгу полтора года, после чего написал резко отрицательную рецензию. Причем, основным аргументом было то, что книга носит компилятивный характер. Казалось бы, такую рецензию редакция не должна была принять, так как методическое руководство по своему замыслу является компилятивным трудом. Несмотря на это, книга была отвергнута. Пришлось опять обращаться в ЦИК коммунистической партии с подробным ответом рецензенту, чтобы урезонить петербургскую редакционную коллегию медицинского издательства.

После повторной рецензии, в конце концов, книга вышла в Московском отделении издательства медицинской литературы. Таким образом, И.Б.Токину удалось задержать чрезвычайно нужное для отечественных исследователей, руководство практически на три года.

Глава ИНСТИТУТ ЦИТОЛОГИИ. МНОГОЛЕТНЯЯ, ПОЛУВЕКОВАЯ, ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ Углубляясь в изучение структурно-функциональной организации клеточных мембран, я довольно быстро убедился, что имеющийся отечественный электронный микроскоп ЭМ-3 и созданный мною ультрамикротом не позволяют мне на должном уровне заниматься этой проблемой. С другой стороны, научное окружение психоневрологического института Бехтерева, состоящее, в основном, из людей, интересующихся теоретическими и практическими вопросами психиатрии и неврологии, плохо представляло себе важность и актуальность проводимых мной исследований, т.е., по сути дела, не было квалифицированной аудитории для их обсуждения и дискуссии. Лев Соломонович (мой научный руководитель) и Владимир Николаевич Мясищев (директор Института) прекрасно ко мне относились и всячески содействовали продвижению работы. Однако и они понимали, что, по-настоящему, такого типа работу надо проводить в биологическом институте, изучающем ультраструктурную организацию клетки и оснащенном соответствующим оборудованием. Обстановка в это время в стране резко менялась. Наступила, так называемая оттепель (шестидесятые годы прошлого столетия). Если несколько лет тому назад пытаться устроиться еврею в академический институт было, по меньшей мере, бессмысленным прожектерством, то в период оттепели это, в принципе, стало реальным. В это же время я случайно на Невском проспекте встретил Евгения Михайловича Брумберга, известного оптика из ГОИ. Мы были знакомы еще в то время, когда я там работал. Участвуя вместе на одной из первых выставок отечественного приборостроения (мы выставляли отечественный, созданный в ГОИ электронный микроскоп, а он - ультрафиолетовый микроскоп), мы познакомились ближе. Следует сказать, что Е.М.

Брумберг после окончания десятилетки, будучи фанатически увлеченным микроскопией, поступил лаборантом в ГОИ, в лабораторию С.И. Вавилова. Здесь он и создал первый в Союзе и один из первых в мире - ультрафиолетовый микроскоп. Только благодаря тому, что С.И. Вавилов был в это время президентом АН СССР, Е.М.

Брумберг, не имея высшего образования, получил степень доктора физико-математических наук за создание первого ультрафиолетового микроскопа. Он встретил меня и с присущей ему настырностью, не узнав толком, где я работаю и чем занимаюсь, стал уговаривать меня перейти в Институт цитологии, начав с того, что он организует лучшую «футбольную команду» микроскопистов в Институте цитологии. Как оказалось, он действительно организовал первую в СССР в Институте цитологии АН СССР «лабораторию новых методов микроскопии в биологии». Пользуясь своим авторитетом, известностью и сверхактивностью, ему удавалось «выбивать»

дополнительное финансирование, а в ряде случаев, при большой необходимости, и ставки. Таким образом, все сложилось так, что буквально через несколько дней я встретился с директором Института Цитологии чл.-корр. АН СССР Афанасием Семеновичем Трошиным.

Этот крупный ученый оказался еще и чрезвычайно добрым и отзывчивым человеком. О нем мне еще не раз придется вспомнить.

Кроме того, что он сразу же оформил меня младшим научным сотрудником (в ту пору еще не все директора решались без обсуждения с партийными органами, которые еще по инерции сопротивлялись брать на работу «инвалидов» по пятому пункту), узнав об отсутствии квартиры, обещал в течение года ее «выбить».

Самое удивительное, что это обещание точно в срок было выполнено.

В Институте была небольшая группа электронной микроскопии, входящая в уже упомянутую лабораторию «Новых методов микроскопии в биологии». Ее на первых порах в порядке волонтерства (на общественных началах) возглавлял уже упомянутый сотрудник ГОИ Евгений Михайлович Брумберг, а впоследствии Евгений Минеевич Хейсин. Следует также вспомнить основателя и первого директора Института академика Д.Н.Насонова. Будучи крупным морфо-физиологом клетки и автором идеи о паранекрозе (структурных изменениях белков при повреждении клетки), он, исходя из теоретических представлений о клеточной поверхности как фазовой границе и экспериментальных данных, полученных в световом микроскопе, отрицал, по сути, существование структурированной плазматической мембраны. Он, считал, что наблюдаемая в электронном микроскопе на поверхности клетки мембрана является артефактом препарирования ткани для ее изучения в электронном микроскопе. Д.Н. Насонов приложил много усилий для приобретения современного электронного микроскопа, надеясь решить этот дискуссионный и принципиально важный вопрос. К сожалению, или к счастью, как показали дальнейшие исследования большинства лабораторий мира, занимающихся анализом структурной организации плазматической мембраны, идеи Дмитрия Николаевича в данном вопросе оказались ошибочными. Следует сказать, что большая часть его ближайших сотрудников и учеников – физиологов клетки также перешла в «лагерь мембранистов». Этот пример наглядно демонстрирует, что в науке не бывает авторитетов в последней инстанции. Любые идеи, насколько бы они ни были привлекательны, должны подвергаться серьезной аргументированной критике.

С другой стороны, он показал, что по-настоящему крупный ученый, а Д.Н.Насонов несомненно был таковым, не препятствует постановке в своем Институте исследований, не согласующихся с его генеральной идеей.

Небольшую группу электронной микроскопии возглавлял Виктор Федорович Машанский. Будучи врачом по образованию, он, благодаря чрезвычайной любознательности, незаурядным способностям, довольно быстро овладел методами и принципами работы на электронном микроскопе. Он внес большой вклад не только в изучение структурно - функциональных характеристик одного из важнейших органоидов клетки, обеспечивающего ее «дыхание» - митохондрий, но, и как всякий незаурядный исследователь, постоянно совершенствовал методические подходы. В частности, он один из первых использовал полудрагоценные камни (корунд, рубин, сапфир) для ультратонкой резки исследуемых объектов в электронном микроскопе.

Виктор Федорович чрезвычайно остро чувствовал, понимал и любил природу и много времени уделял пребыванию в ней и ее познанию. К счастью, жена В.Ф. Наташа (в девичестве Наумова – внучка известного царского адмирала и дочь известного миколога) полностью разделяла его пристрастия, и неразлучно пребывала с ним всегда и всюду. Мне эти качества В.Ф. также импонировали и мы на этой почве, не говоря уже о близких научных интересах, быстро сблизились. Наличие у В.Ф. машины (в то время «Победа» была голубой мечтой каждого советского интеллигента) и роскошной, старинной (дореволюционной) дачи в прекрасном, тогда еще совершенно глухом и чрезвычайно живописном месте Лужского района, деревне Туровка, конечно, благоприятствовали такому сближению. Мы довольно часто и в летние и зимние времена посещали эти дивные места: охотились, рыбачили, а иногда просто отдыхали, пользуясь прекрасной домашней библиотекой. Мимо деревни проходила ответвленная от Киевского шоссе грунтовая дорога на Осмино. Проехать по ней можно было только в сухое летнее время года, либо в зимние морозы. В остальное время машину оставляли в Толмачево и до деревни добирались пешком (порядка километров), либо, на ходившем тогда по Луге колесном пароходе.

Особенно приятными, доставлявшими огромное удовольствие были поездки на пароходе в погожий солнечный день. Мы сидели или бродили по палубе, наблюдая за крутыми поворотами Луги, и любовались дивными красотами ее берегов. Иногда пароход причаливал к берегу и на палубу по весьма примитивному трапу местные крестьяне втаскивали корову, которую перевозили в другую деревню. Мы с любопытством и заинтересованностью наблюдали за этой весьма необычной процедурой. Иногда пароход садился на мель.

Тогда все пассажиры, переходя с одного борта на другой, раскачивали судно, которое, в конце концов, капитану удавалось сдвинуть с места и продолжить наше монотонное достаточно медленное путешествие.

Дорога от так называемого «причала» до Туровки проходила по густому грибному сосновому лесу, часто прерывающемуся небольшими солнечными полянами, изобилующими вкуснейшей и ароматнейшей земляникой. Путь этот составлял 3 – 3,5км. С другой стороны к Туровке, примыкало огромное полноводное Красногорское озеро. В то время оно было настолько богато рыбой, что небольшая рыболовецкая бригада вылавливала ее в достаточно больших количествах. В деревне, кроме барского дома В.Ф., было еще два или три дома.

Несколько слов об истории создания этой дачи и ее домочадцев.

Я уже упомянул, что первым хозяином и строителем дачи был адмирал Наумов – дед жены Виктора Федоровича. Дом был построен в деревне Туровка, месте рождения и жизни няни сына адмирала Николая Наумова, впоследствии известного миколога, профессора ЛГУ, члена-корр. АНСССР. Николай Александрович Наумов, отец Наташи, будучи крупным специалистом по грибам Ленинградской области, проводил большую часть своих исследований в Лужском районе, и, соответственно, много времени находился в этом доме, о чем свидетельствовали дневниковые записи и висящие на стенах его кабинета графики и схемы. Я с большим интересом их рассматривал, неоднократно бывая в этом доме. К сожалению, я уже не застал в живых Николая Александровича. У меня остались самые светлые воспоминания о супруге Николай Александровича, дочерях – Мусе и Наташе, племянниках: известном зоологе, профессоре Данате Наумове и двух младших – незаурядных специалистах и подлинных любителях природы.

Наши взаимоотношения с Виктором Федоровичем вне лаборатории не ограничивались лишь посещением загородного дома и окружающих его лесов, озер и рек. Мы много времени уделяли беседам на самые различные темы. Наряду с вопросами, касающимися наших общих научных интересов, мы много времени уделяли обсуждению абстрактных вопросов нравственности и этики, а также оценке многочисленных изъянов политического устройства нашего государства в недалеком прошлом и настоящем. К политическим разговорам мы часто привлекали отца В.Ф. – Федора Исааковича Машанского. Мы были уверены, что только либерально демократические принципы должны лежать в основе построения «новой» России. Сравнивали коммунистических вождей с руководителями фашистско-германского Вермахта, как с точки зрения идеологии, так и методов правления подвластными государствами.

Федор Исаакович, будучи членом коммунистической партии с года, считал эти рассуждения оголтелой фальшью, а преступления, совершенные коммунистическими лидерами, ошибками, неизбежными при создании принципиально нового, истинно демократического общества, каким, по его мнению, являлся Советский Союз. В связи с этими разногласиями хотелось бы более подробно остановиться на жизненном пути Федора Исааковича. Тем более, что его биография довольно типична для коммунистических руководителей Советского Союза. Ради справедливости следует сказать, что в последние годы жизни он уже не столь рьяно отстаивал справедливость коммунистических идей. Федор Исаакович родился в семье потомственного еврейского сапожника в г. Сарапуле (в черте оседлости). Способный юноша хорошо учился в начальной школе.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.