авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 |

«Мы родились в глухом средневековье, В хибарах, прилепившихся к дворцу, И все питали преданность сыновью ...»

-- [ Страница 5 ] --

Возникшие проблемы с поступлением в гимназию, общая дискриминационная политика по отношению к еврейскому населению, полунищенская жизнь семьи быстро сделали его противником существующего царского, самодержавного режима. Повзрослев, он примыкает к революционному движению. После революции он оказывается на Дальнем Востоке, где знакомится с легендарным революционерами: Лазо (сожженным за революционную деятельность в паровозной топке) и Губельманом (ставшим, с установлением советской власти, премьер министром Дальневосточной Социалистической Республики). Дружба с Губельманом продолжалась в течение всей его жизни. Губельман, которого в семье Виктора Федоровича называли «дядя Ваня» (это была его партийная кличка), занимал впоследствии ряд ответственных партийных постов всесоюзного значения. Перед уходом на пенсию он занимал пост председателя ВЦСПС (Всесоюзный Центральный Совет Профессиональных Союзов). Будучи с Виктором Федоровичем в очередной Московской командировке, мы посетили семейство Губельманов. Таким образом, мне представилась уникальная возможность взглянуть на жизнь и быт советских «боссов» в домашних условиях. Встретили нас достаточно приветливо. Сам Губельман – очень старый больной человек. Зная, что Виктор Федорович врач, он сразу же стал жаловаться на лечащего врача кремлевской больницы. При этом, он был уверен, что успехи Советской власти в науке и в медицине, в частности, грандиозны. В то время он страдал от аденомы простаты и считал, что это единственная болезнь, которую наши врачи не умеют лечить. Чувствовалось, что кроме его личных болезней, ничего больше его не интересует и не волнует. Он и думать не хотел о застое, упадке и деградации системы, которая при его участии создавалась. Он безапелляционно отвергал все наши аргументы о том, что не только медицина, но вся советская наука находится в глубочайшем кризисе и чрезвычайно отстала от современной мировой науки и что основными причинами такой ситуации является уничтожение научной интеллигенции царской России и таким образом нарушенной генетической преемственности, а также полной изоляции отечественной науки от мировых научных центров. Он был искренне уверен, что именно социалистический строй является передовым во всех отношениях, и только он приведет к всеобщему благополучию и расцвету науки и культуры. Слушая демагогические речи столь высокопоставленного партийного босса, становилось страшно за страну, которую возглавляют столь примитивные, малообразованные и недалекие люди. Самое интересное, что вскоре появилась пожилая немощная женщина, его супруга, в руках которой были судки, заполненные первыми и вторыми блюдами обеда. Оказывается, пенсионеры такого ранга получали обеды в кремлевской столовой. Несмотря на все выше сказанное, эти старые люди были вполне любезны и гостеприимны.

Нас пригласили с ними пообедать. Следует признать, что «кремлевский» обед был вкусным и обильным. Его с лихвой хватило на четырех человек. Осталось совершенно непонятным, почему этих людей не унижает такая система материальной помощи и почему они не видят, что вокруг них творится: пустые магазины, запуганные и нищие люди, страна, окруженная железным занавесом, в которой люди подвергаются аресту не только за разговоры, осуждающие существующий политический режим, но и за неправильные мысли и т.д. и т.п. К сожалению, я отвлекся от основной линии рассказа, а именно, об отце Виктора Федоровича, Федоре Исааковиче. В 20-е годы он перебрался в Ленинград и поступил в Медицинский Институт (в отличие от других политических деятелей, он уже тогда понимал, что только обладание конкретными знаниями и профессией дает возможность относительно независимого существования). С третьего курса Института его, как члена коммунистической партии, стали привлекать к всевозможным политическим «чисткам». Следует помнить, что коммунистический режим, с начала своего существования и до самого конца, беспощадно боролся с внутренними и внешними врагами. Теория заговоров позволяла расправиться с любым неугодным человеком. Федор Исаакович рассказывал, как в двадцатые годы на закрытых комиссиях по «чистке» кадров, состоящих из малообразованных коммунистов, в течение буквально одного заседания решались судьбы людей: увольняли опытных директоров вузов, заводов и других ответственных работников по совершенно надуманным обвинениям в их неблагонадежности и заменяли, как правило, мало компетентными и мало образованными молодыми коммунистами, «красными директорами». В те далекие послереволюционные времена эту группу людей еще не сажали в тюрьму и не расстреливали. Это началось позже, в 30-е годы, когда безраздельно страной стал управлять «великий кормчий, вождь и учитель» Сталин. К счастью, по разному стечению обстоятельств, Фёдора Исааковича эти массовые посадки и расстрелы миновали, несмотря на то, что он занимал ряд ответственных административных постов: директор института травматологии, директор института нейрохирургии, заведующий горздравом. В послевоенные годы он был депутатом верховного совета СССР от Ленинграда. Ф.И. был профессором, незаурядным нейрохирургом и заведовал рядом ведущих в этой области нейрохирургических отделений.

Во время «ленинградского дела», будучи заведующим горздравом Ленинграда, он неминуемо должен был быть расстрелян (в лучшем случае посажен), т.е. разделить участь своих коллег. Федор Исаакович вспоминал, что во время заседаний Верховного Совета СССР от Ленинграда было только два депутата: он и Шостакович. Остальные были расстреляны или арестованы. Спасло его следующее обстоятельство. Накануне начала «ленинградского дела» он успешно прооперировал жену главного ленинградского КГБ-ешника (фамилию и звание я забыл). Этого, к счастью, не забыл председатель КГБ.

Однажды, на пике ленинградского дела, в дом Ф.И. явился офицер КГБ и предупредил Ф.И., что он должен все подозрительные книги домашней библиотеки (в основном, книги авторов, объявленных врагами народа: Троцкого, Бухарина и других коммунистических деятелей) сжечь и на следующий день как можно быстрее уехать из Ленинграда. Он, конечно, выполнил все указания, в тот же день уехал в Армению и в течение нескольких лет, до смерти «вождя и учителя», в Ленинграде отсутствовал. Вот таким образом была сохранена жизнь отца Виктора Федоровича.

В отличие от отца, Виктор Федорович всегда старался в споре округлять острые места, считая, что принципиальность часто приводит к фанатизму. В качестве примера такой метаморфозы он всегда приводил наших крупных коммунистических деятелей. Он пропагандировал идею, что принципиальность не всегда полезна и конструктивна. Меня лично такая позиция устраивала мало.

Возможно, это было причиной того, что, несмотря на многолетнее содружество, у нас с В.Ф. нет ни одной совместной публикации.

Вместе с тем, В.Ф. был чрезвычайно проницательным и любознательным человеком. Он был полностью лишен каких-либо завистливых устремлений. А его доброта не знала границ. Он испытывал истинное наслаждение, помогая кому-нибудь и чем нибудь. Это касалось как чисто материальной помощи, так и душевной. Он помогал своим аспирантам не только в постановке эксперимента и написании статей и диссертации, а иногда, если по каким-то причинам диссертант не успевал или не мог провести эксперимент, он это делал сам. Следует отметить, что он до последних дней «работал руками». Он, конечно, был блестящим экспериментатором. К сожалению, взаимоотношения с начальством института у него были достаточно сложными. Ему очень не хотелось с ними контактировать, а руководство группой требовало постоянного общения. Как только у него возникла возможность освободиться от руководства (его пригласил акад. Жирмунский в длительный, необычайно интересный океанический рейс с заходом и сбором материала на рифах вблизи Полинезийских островов), он уговорил меня заменить его на это время. После экспедиции у него случился инфаркт и я вынужден был руководство группой взять окончательно на себя.

К сожалению, в очередное сокращение ему предложили перейти на «пол ставки». Он, конечно, был очень обижен и появлялся в институте редко.

Такая ситуация не способствовала его окончательному выздоровлению после первого инфаркта. Умер он в 1995 году в любимой Туровке, где его и похоронили. Жена Виктора Федоровича Наташа (старшая) и дочь Наташа (маленькая) эмигрировали в США и, к сожалению, связь с ними в последние годы прервалась.

Другим сотрудником группы был наш замечательный фотограф Георгий Владимирович Сабинин. Следует сказать, что в те далекие времена (60-ые годы двадцатого века) ни цифровых изображений, ни фотошопа не было. Качество электронно-микроскопических фотографий, основных документированных результатов электронно микроскопических исследований, в большой степени определялись квалификацией лабораторного фотографа, В одном из первых руководств по методам электронной микроскопии, изданной в США в 1961,один из основоположников этого метода профессор Пиз (Pease) писал: отсутствие высоко квалифицированного фотографа не позволяет проводить электронно-микроскопические исследования на должном уровне. Георгий Владимирович был не только прекрасным фотографом (до прихода в Институт цитологии он опубликовал свои фотографии в нескольких художественных журналах), но и хорошим художником, что, по-видимому, совершенно необходимо для настоящего фотографа. Его картины, висящие в квартирах наших сотрудников и в лабораторных комнатах, будут всегда хранить память о замечательном человеке и преданном друге. Кроме исполнения чисто фотографических работ он быстро и с увлечением постигал разрабатываемые в лаборатории вопросы ультраструктурной организации клетки и ее органоидов. Особенно полезной и плодотворной была его помощь в интерпретации полученных картин клетки при ее препарировании для электронно-микроскопических исследований методом freeze-fracture (замораживание-скалывание).

Его пространственное воображение и умение воспроизвести умозрительные картины оказались для этой цели совершенно необходимыми. Мною, совместно с Г.В.Сабининым, было выполнено и опубликовано несколько важных исследований, необходимых для решения основных, изучаемых в лаборатории проблем.

Чрезвычайно интересна и примечательна его биография.

Попытаюсь кратко ее пересказать. Он родился в семье известного российского, а затем и советского певца – Сабинина Владимира Александровича. Он работал в разных театрах Москвы, Киева, Харькова и др. С конца 20-х годов прошлого столетия он был солистом Ленинградского Кировского (бывшего и нынешнего Мариинского) оперного театра, где, наряду с Печковским, пел основные теноровые партии. классических опер. Когда Георгию Владимировичу было лет, отец трагически погиб. Дело обстояло следующим образом. В Мариинском театре шла Пиковая дама. Арию Германа исполнял Печковский. Перед очередным спектаклем в связи с тем, что Печковский заболел, было объявлено, что партию будет исполнять В.А. Сабинин. Зал, настроенный слушать Печковского, засвистал и захлопал, выражая свое возмущение не предупрежденной заранее заменой. Придя расстроенный после спектакля из театра домой, он выпил стакан сулемы, покончив жизнь таким болезненным и мучительный способом. Муки продолжались целую неделю.

Довольно любопытно, что, как и Г.В., В.А. – отец, всю жизнь увлекался фотографией. В то время сулема была необходимым ингредиентом процесса обработки фотографического изображения.

Ею так безумно воспользовался В.А.Сабинин. Г.В.был убежден, что основной причиной ухода из жизни отца была осуществляемая политическим руководством города и театра травля за исполнение и сочинение русских романсов. Следует сказать, что В.А. Сабинин был одним из выдающихся исполнителей русского городского романса.

Достаточно сказать, что до сих пор романс «Гори, гори моя звезда»

исполняется в его обработке. В после революционной России этот жанр считался сугубо буржуазным и практически был под запретом.

Описанный выше случай, происшедший в Мариинском театре, по мнению сына, послужил лишь триггером для осуществления столь страшного и безумного поступка.

Г.В. Сабинин в 1941 году успешно закончил среднюю школу и собирался поступать в институт. Война разрушила все планы. До призыва в армию Г.В. успел хлебнуть всю горечь Ленинградской блокады. В блокаду умерла его любимая тетя (сестра отца, профессор Ленинградской консерватории), которая много сил и времени отдавала его воспитанию и гуманитарному образованию. Он прекрасно знал оперную и симфоническую музыку. До последних дней жизни он слушал и коллекционировал классическую музыку. Вторая сестра отца, профессор математики, привила ему вкус к естественным наукам, что позволило ему довольно быстро понять вопросы, решаемые в лаборатории, овладеть используемыми для решения этих вопросов методами и стать чрезвычайно полезным сотрудником.

У него был неплохой голос, унаследованный от отца тенор. В армии он служил в ансамбле песни и пляски Балтийского военно-морского флота. После войны и демобилизации ему пришлось содержать себя и больную, после блокады, мать. Он работал художником в разных кинотеатрах города. Некоторое время был даже директором кинотеатра. Однако очень скоро разочаровался в большевистских методах пропаганды, основанных на откровенной лжи. Будучи принципиальным и честным человеком, он подал заявление о выходе из коммунистической партии. В те «окаянные» (до смерти Сталина) годы это было равносильно смертному приговору. Каким-то чудом все обошлось. Он прекратил всякую общественно-политическую деятельность и поступил в драматическую студию театра Ленинского комсомола. К сожалению, она прекратила свое существование, прежде чем закончился курс обучения. Тем не менее, он сделал еще одно усилие, чтобы посвятить себя театральному искусству. Он поступил в хор Мариинского театра. Проработав несколько лет в хоре театра, не видя дальнейшего роста, будучи самолюбивым и даже в определенной степени амбициозным человеком, он решил бросить навсегда певческую карьеру и профессионально заняться фотографией. В силу этих причин он оказался в Институте цитологии.

Уже в 75-летнем возрасте он с молодой страстью стал постигать компьютерную грамоту, достигнув в этой не простой науке вполне приличных успехов. Наряду с перепиской и коллекционированием классической музыки он много времени уделял освоению компьютерных программ, позволяющих улучшить старые музыкальные аналоговые записи на простых пластинках в процессе их перевода на цифровые носители. Таким образом, ему удалось переписать на компьютерные диски и значительно улучшить старые, записанные еще до революции вокальные концерты отца. Эти пластинки практически невозможно было слушать не только из-за несовершенной в те годы записи, но, в основном, в результате механических нарушений, происшедших в процессе неудовлетворительного хранения (они пережили две опустошительные войны, жуткую революцию и беспрецедентную блокаду). Г.В., таким образом, удалось создать практически новый диск с удовлетворительными записями голоса отца.

На начальных этапах существования нашей лаборатории значительную роль в ней играла молодая сотрудница Таня Мосевич.

Не проявляя особых успехов в научной работе, в силу своего характера, она быстро завоевала формальное лидерство в группе. С ней надо было согласовывать все научно – производственные планы и решения. Она прекрасно знала большую часть сотрудников института, была хорошо знакома с ведущими профессорами института, включая директора и его заместителей. Это позволяло ей быть в курсе всех официальных и подковерных институтских событий. Биологическая среда окружала ее с детства. Отец биохимик, профессор университета, мать ихтиолог – ведущий сотрудник ВНИОРХа.

Мать, в отличие от отца, была очень приветливой, благодушной, гостеприимной и кроткой. Она была дочерью высокопоставленного петербургского священника, расстрелянного в числе сотни тысяч служителей русской православной церкви. Это «черное» пятно в биографии мамы, конечно, являлось чрезвычайной семейной тайной, о которой мы узнали только в перестроечные годы. У них, по тем временам, была относительно большая квартира недалеко от Финляндского вокзала. В ней мы довольно часто собирались, отмечая дни рождения, новогодние праздники. Иногда просто ради трепа и выпивки (сейчас бы сказали потусоваться). У отца была прекрасная научная библиотека, включающая редчайшие книги по биологии и особенно по философии. Я ею пользовался довольно часто. К сожалению, после смерти родителей, материальное положение в семье ухудшилось, большого интереса к домашней библиотеке никто не проявлял. Постепенно, начиная с редких книг, представляющих наибольшую ценность, Таня стала продавать библиотеку отца.

Впервые, я узнал о том, что Таня продает книги из библиотеки отца от профессора нашего института А.Д. Брауна, известного книголюба и коллекционера. Он постоянно посещал антикварные книжные лавки, был знаком с их хозяевами и продавцами. В одной из таких лавок он увидел несколько книг с экслибрисами Таниного отца. Он их выкупил, чтобы вернуть Тане. Она восприняла этот весьма благородный поступок как личное оскорбление. Вообще говоря, она была достаточно гордой, свободолюбивой и уверенной в себе. Она была первой среди женщин института, обладателем и водителем автомобиля (в то время вершиной советского автомобилестроения был «Москвич»). Следует сказать, что она практически никогда не позволяла себя обгонять и, если это случалось, она сильно огорчалась и, интенсивно нажимая на педаль газа, пыталась восстановить свое превосходство. В те времена детей в ее машину не сажали. Их обычно сажали в машину Виктора Федоровича. Он, как правило, никого не обгонял, всегда спокойно и уверенно вел свою «Победу». К сожалению, личная жизнь Тани не удалась. Она довольно рано развелась с мужем – Женей Махлиным. Единственный сын – Коля Махлин был болезненным и тяжелым ребенком. Второй брак также оказался неудачным. Никита Жилин, ее второй муж, болел, попивал, и как оказалось впоследствии, относился к ней плохо. Такая тяжелая ситуация и некоторая генетическая предрасположенность (хотя, тот факт, что отец пил, держался в глубокой тайне, это не удалось полностью скрыть) привели к тому, что постепенно Таня все больше и больше стала злоупотреблять крепкими напитками, одним из которых наиболее распространенным в те годы был лабораторный спирт.

После ее безвременной смерти относительно беспомощный Коля оказался совершенно одиноким. Будучи по характеру добрым и отзывчивым, он вскоре прописал в доставшуюся ему по наследству квартиру своего знакомого студента Военно-медицинской академии, приехавшего из средней Азии. Пользуясь тем, что Коля не равнодушен к алкоголю этот, так называемый друг, постепенно его спаивал. Кончилось все большой трагедией. После того, как Коля согласился прописать жену «друга», его выгнали из собственной квартиры. В это время у них родился ребенок и многоразовые судебные разбирательства (друзья Тани и сотрудники нашей лаборатории принимали в них участие, пытаясь как-то помочь Коле) не решались в пользу Коли. Он фактически оказался на улице и вел образ жизни спившегося бомжа. Отец с помощью иностранных родственников купил ему комнату в коммунальной квартире. Жизнь в этой квартире сопровождалась постоянными склоками и пьяными дебошами, доходящими до поножовщины. Однажды, будучи пьяным, Коля уснул с папиросой во рту. Загорелся матрац и комната, в которой он, по сути, заживо сгорел.

Следует сказать, что в советский период эпохи Хрущева и Брежнева одной из характерных черт большинства людей, включая интеллигенцию, было «мелкое» воровство. Именно в те годы был распространен афоризм «где работаешь, то и имеешь». Приведу несколько примеров. Глядя на дачные домики под Ленинградом, можно было приблизительно сказать, где хозяин работает. Если над душем высится бензобак самолета, значит, он связан с авиацией. Если же над душем стоит бензобак автомашины, значит, шофер или имеющий отношение к автотранспорту. Ведь в магазинах нельзя было ничего купить. Соответственно советский народ, как мог, изощрялся.

В этом смысле научным работникам кроме лабораторного спирта воровать было нечего. Его широко использовали как на самых разных мало-мальски значимых мероприятиях, будь то защиты, поминки, дни рождения и др., так и в виде твердой валюты. Без нее лабораторная жизнь останавливалась. Никакого, даже незначительного ремонта оборудования, без «ста граммов» провести было невозможно. Без этого магического слова нельзя было вызвать водопроводчика, электрика, такелажника. Причем, они принципиально отказывались от нормальных денег, считая, что брать деньги с сотрудников, безнравственно. Такая странная «социалистическая» мораль, по видимому, не противоречила основным постулатам реальной социалистической нравственности. Ряд сотрудников института стали жертвой такого отношения к лабораторному спирту. Кроме выше упомянутой Тани, которая поплатилась жизнью, огромное негативное влияние это зло оказало на одного из самых одаренных моих аспирантов Женю Королева, а также инженера группы – Славы Филатова. Об их участии в деятельности группы и судьбе мне придется еще вспомнить.

Продолжим наши воспоминания о сотрудниках, по сути, основавших центр электронно-микроскопических исследований в Институте.

В начале 60 годов прошлого столетия в нашей группе появилась чрезвычайно любознательная и предельно скромная студентка кафедры зоологии беспозвоночных животных ЛГУ – Катя Снигиревская. После защиты ею дипломной работы, посвященной изучению особенностей ультраструктуры инфузории Bursaria, Евгений Минеевич Хейсин, который был известным советским паразитологом, поручил ей изучить ультраструктуру одного из многочисленных одноклеточных организмов, паразитирующих в самых различных тканях высших животных, вплоть до человека – кокцидий. Другой, не менее важной задачей, было изучить взаимоотношения этого паразита с клеткой хозяина. Следует сказать, что эта скромная и трудолюбивая студентка явилась пионером этих, чрезвычайно важных в теоретическом и практическом смыслах, исследований. Результаты этих исследований были опубликованы как в отечественных, так и зарубежных журналах. На этом большом и оригинальном материале Катя довольно скоро блестяще защитила кандидатскую диссертацию.

Она с первых дней научной работы в нашей группе и по сей день является наиболее ценным и продуктивным ее сотрудником. Она была и остается участником наиболее важных методических разработок, а также существенных и оригинальных исследований, проводимых в группе за все время ее существования. Как и Таня Мосевич, Катя родилась в семье биологов, что, конечно, не могло не сказаться на ее научных интересах и безграничной любви к познанию мира. Ее родители, Сергей Иванович и Екатерина Михайловна Снигиревские, были зоологами, многие годы проработавшими в заповедниках.

Последние годы жизни (к сожалению, она оборвалась слишком рано) Сергей Иванович руководил зоологическим сектором Башкирского филиала АН СССР, а после его кончины Екатерина Михайловна вернулась в Зоологический Институт АН СССР, с которого начиналась ее деятельность как зоолога. Детство и отрочество Кати прошли в Жигулевском заповеднике, что, конечно, сказалось не только на формировании ее как натуралиста и любителя природы, но сыграло, по-видимому, не менее важную роль в становлении ее выдающихся человеческих качеств. Она беспредельно правдива, по-настоящему надежна, аристократически добра и великодушна. Она всегда готова все бросить, если нужно человеку помочь, будь то, человек попал в беду, либо ему надо помочь в работе. Причем, ее добрые поступки ничем не мотивированы, она просто иначе не может. В Институте об ее добрых поступках ходят легенды.

С середины 70х годов основные исследования группы были посвящены изучению структурных основ клеточных функций. Катин вклад в эти исследования огромен. Благодаря использованию очень трудоемких и разнообразных методических подходов удалось выявить структурные изменения мембран и некоторых клеточных органоидов в клетках, транспортирующих большие потоки воды. Этот цикл работ окончательно сблизил наши научные интересы, а взаимопомощь и дружба стали неотъемлемой частью наших отношений. Этому в большой степени способствовало и то, что она, как и я, крайне отрицательно относилась к господствующему в те годы политическому режиму. Приведу лишь один пример. В начале 80-х годов в Институте ряду сотрудников предлагали вступить в коммунистическую партию СССР. Известно, что это сулило ряд карьерных преимуществ. Отказ же от вступления был чреват определенными неприятностями. Когда Кате предложили вступить в КПСС, она не задумываясь, безоговорочно отказалась.

Кроме совместных экспериментальных работ, мы много времени проводили в экспедициях, командировках (с докладами на конференциях, научных школах) не только в нашей необъятной стране, но и за рубежом.

Следует отметить, что одной из положительных черт в организации науки в советские годы (к сожалению, этих черт было очень мало, негатива было значительно больше, в предыдущих главах я этому вопросу уделил достаточно много внимания) были неограниченные финансовые возможности, позволяющие осуществлять все запланированные поездки в пределах Союза. Что касалось заграничных поездок, то до середины 80х годов прошлого столетия научные командировки в капиталистические страны были практически невозможны (это, конечно, не касалось политической элиты институтов и некоторых лиц с чрезвычайно «стерильной»

биографией). Редко бывали исключения из этого жесткого правила.

Например, в конце 70х годов я был приглашен с пленарным докладом на мембранный симпозиум в Германию. Я вовремя оформил все документы. Когда до начала симпозиума оставалась неделя, пришла телефонограмма из Москвы, что мои документы до них не дошли и, соответственно, я не успею получить визу (в те времена все заграничные командировки оформлялись в иностранном отделе Академии Наук, являвшемся, по сути, отделом КГБ, там же хранились заграничные паспорта научных сотрудников АН, которые выдавались лишь на время выезда из страны). Директор Института А.С.Трошин меня и раньше предупреждал, что эти лживые отписки говорят только о том, что я остаюсь невыездным. Я позвонил в оргкомитет симпозиума, что приехать не смогу. Они, по-видимому, положение с выездами из СССР знали и не стали выяснять причины, хотя были огорчены из-за срыва пленарного заседания. Ситуация кардинально изменилась, когда об этом узнал председатель мембранного Совета АНСССР академик Ю.А. Овчинников. Ему, по-видимому, позвонили из оргкомитета симпозиума. Следует сказать, что акад. Овчинников был вице президентом АНСССР, членом ЦК коммунистической партии и занимал еще ряд высочайших постов в советской бюрократической иерархии. Говорили, что он может все.

Действительно, на следующий день в институт прибыла срочная телефонограмма, чтобы я немедленно прибыл в Москву для отъезда в Германию. Так как основная делегация уже вылетела, мне с моим другом и соавтором Левой Чайлахяном, (его поездка по той же причине могла не состояться) пришлось самостоятельно, без надзирателя, лететь на другом рейсе. Вот какие перипетии пришлось пережить, чтобы выехать за рубеж (слово «заграница» употреблялось значительно реже, еще говорили «за бугор»). У меня был случай, когда я должен был поехать в Кембридж (организаторы конференции оплатили гостиницу и пребывание в Англии). Просуетясь в Москве сутки из-за того же иностранного отдела, мне пришлось вернуться домой в Ленинград, вместо Кембриджа, с полным чемоданом презентов и не использованными авиабилетами.

В 70-х годах ко мне пришел студент третьего курса ЛГУ биофака Женя Королев с просьбой делать у нас курсовую работу. Зная его интерес к изучению биологических мембран, его научный руководитель проф. Н.Н. Демин, посоветовал ему обратиться ко мне.

Достаточно было краткой беседы, чтобы убедиться, что Женя чрезвычайно целеустремленный и незаурядный студент и что его приход в лабораторию может значительно интенсифицировать наши исследования в области структурно-функциональной организации клеточных мембран. Прежде чем поступить в университет он окончил четыре курса физико-механического факультета политехнического института. Два года работал в закрытом НИИ (« ящике»), где занимался изучением молекулярной структуры легированных сталей.

Несмотря на значительные успехи (у него было несколько патентов) его раздражала бессмысленная секретность, которая не позволяла публиковать и обсуждать полученные результаты среди компетентных специалистов. Уже будучи сотрудником нашей лаборатории, он рассказал мне анекдотичный случай, произошедший в период его работы в этом закрытом НИИ. Одним из слабых мест отечественных танков были оси или «пальцы», соединяющие отдельные узлы гусениц. Часто во время движения танка они разрывались, и машина теряла подвижность, становясь открытой мишенью для противника.

Соответственно, одной из актуальнейших задач института была разработка специальной стали для изготовления более прочных осей.

Металловеды института в течение нескольких месяцев создавали различные композиции легированных сталей, но улучшить прочность осей не удавалось. Было известно, что соответствующие детали американских танков таким недостатком не обладают. В связи с этим было решено с помощью агентов иностранной разведки найти палец американского танка и изучить его химический состав и структуру.

Вскоре институт такой палец получил. Все лаборатории института всесторонне изучали состав и структуру этой детали. В результате скрупулезного исследования пришли к парадоксальному выводу:

состав и структура исследованной детали ничем не отличается от обычной, не специализированной стали. После длительного расследования этого странного инцидента было выяснено, что агент не смог выкрасть палец американского танка, и прислал аналогичную по виду деталь, найденную на свалке вблизи танкового завода. Такого рода казусы могли происходить только в условиях бессмысленной секретности.

Женя появился в нашей лаборатории, когда я стал заниматься рентгеноструктурным анализом клеточных мембран, пытаясь выяснить насколько электронно-микроскопические результаты исследования биологических мембран можно интерпретировать в терминах их нативной структуры.

Следует сказать, что Жене этот подход очень понравился, и он сразу же со свойственным ему энтузиазмом включился в эти работы. В процессе этих исследований проявилось его довольно редкое среди исследователей сочетание незаурядного теоретика с совершенно уникальными способностями экспериментатора. С его помощью была создана уникальная рентгеновская установка для анализа клеточных мембран методом малоуглового рентгеновского рассеяния, позволившая впервые в стране изучить этим методом надмолекулярную структуру мембран миелиновой оболочки нервного волокна. Впоследствии он много сделал в чрезвычайно сложных вопросах интерпретации рентгеновских данных, касающихся структуры биологических мембран. В частности, решил фазовую задачу при анализе картин рентгеновской дифракции миелина с введенными в его структуру атомами осмия. Эти работы были опубликованы в авторитетных российских и иностранных журналах и послужили основой его курсовой и дипломной работ, а также кандидатской диссертации.

Одному из оппонентов на его кандидатской диссертации, известному физику проф. Драбкину Гилярию Моисеевичу работа показалась столь значительной и оригинальной, что он настаивал на присуждении Евгению Викентьевичу Королеву степени доктора биологических наук. Следует сказать, что наряду с тем, что Женя был выдающимся научным работником, он был чрезвычайно доброжелательным и высоко нравственным человеком. Я был уверен, что со временем научное руководство группы закономерно перейдет к нему. К сожалению, после столь успешной защиты кандидатской диссертации его постигла участь многих талантливейших русских людей. Он стал чрезмерно употреблять алкоголь и довольно быстро интеллектуально и физически деградировать. Никакие уговоры на него не действовали.

Кончилось все, к великому огорчению, его безвременной смертью.

Довольно о грустном. Перейдем к более радостным воспоминаниям. Поездки по стране были необычайно интересны и плодотворны. Начну с поездок на школы по электронной микроскопии. Формально они организовывались Советом по электронной микроскопии при АНССС. Многолетним руководителем этого совета был блестящий ученый- кристаллограф, академик Борис Константинович Вайнштейн. Ему принадлежит ряд пионерских работ по анализу кристаллов методом дифракции электронов. Его монография «Структурная электронография», изданная в 1956г., до сих пор не потеряла своей актуальности. Он один из первых использовал электронно-микроскопическое изображение для решения фазовой задачи при анализе кристаллов больших молекул, каковыми является большинство белков. Я познакомился с ним в начале 50х годов. Никогда не забуду совершаемые в компании Б. Б Звягина и Б.К.Вайнштейна прогулки по набережным Ленинграда. К сожалению, я не запомнил те стихотворные экспромты, посвященные красотам петербургских памятников, которые Б.К. сочинял во время этих прогулок.

Впоследствии мы встречались с Б.К, в основном, в официальной обстановке: на заседаниях Совета, конференциях, школах. Он всегда быстро и результативно отзывался на различного рода просьбы. До конца его жизни, которая оборвалась слишком рано, наши отношения оставались дружелюбными и добропорядочными.

Несмотря на то, что научные программы школ по электронной микроскопии составлялись Советом, место проведения школы всегда единолично определяла ученый секретарь Совета – Ирина Граф. Эта суперэнеричная, суперкоммуникабельная, суперлюбвеобильная дама могла в советские времена осуществить любое мероприятие в любом желаемом ей месте. В этом смысле, организация научной школу для нее было сущим пустяком. Злые языки говорили, что будь она премьер министром дела в Советском Союзе шли бы значительно лучше. Не вдаваясь в подробности организации школ, скажу лишь, что география их проведения определялась, в основном, местом проживания ее очередного любовника и привлекательностью и красотой окружающего ландшафта. Так, первая школа по электронной микроскопии состоялась в 1971г. в Терсколе (Приэльбрусье) у подножья горы Чегет, на одной из лучших, по тем временам, туристских баз. В свободное от заседаний время мы гуляли по живописным тропам предгорий Эльбруса или на прекрасном европейском подъемнике, что, по тем временам, в нашей стране было редкостью, поднимались на вершину Чегета. Ни я, ни большинство «школьников» еще не освоили горные лыжи. На ласкающем, южном весеннем солнце мы грелись, иногда загорали и принимали солнечные ванны. Там же на вершине мы согревались горячим кофе. На горных лыжах катался лишь Валерий Боровягин, мой товарищ и постоянный оппонент. В течение многих лет, по сути, до его безвременной кончины, мы занимались исследованием близких проблем и постоянно, на всех конференциях, симпозиумах и школах, горячо дискутировали, иногда не совсем приличным образом. Сейчас, спустя чуть ли ни пол века, я понимаю, что никакая истина не рождается в споре и насколько бессмысленно мы портили друг другу нервы.

Другой, близкий мне московский электронный микроскопист, с которым у меня всегда были самые теплые отношения, Володя Гилев, участвующий в работе школы, тоже, к сожалению, рано погиб. Он плохо переносил тоталитарный режим, жизнь и работа в Советской России были для него нетерпимы. При первой возможности, после одного из международных электронно-микроскопических съездов, в котором он участвовал, проходящих, если я не запамятовал, в Голландии, он попросил политического убежища. Несколько лет проработав в Голландии и, затем переехав в Италию, он вдруг исчез. О причинах его смерти мне, по крайней мере, ничего до сих пор неизвестно. К сожалению, из присутствующих тогда именитых в научном мире людей, кроме биофизика проф. Шноля и его супруги биохимика проф. Кандрашовой, почти никого не осталось.

В следующем, 1972 г, тоже в начале лета, Ира Граф организовала школу по электронной микроскопии под Ужгородом. Кроме меня и Кати Снигиревской в ней участвовали Виктор Федорович Машанский, Георгий Владимирович Сабинин, Таня Мосевич (о них я подробно уже писал) и много лет проработавшая в нашей группе Лиля Винниченко. Мы решили лететь во Львов, чтобы ознакомиться с его достопримечательностями, а затем на поезде добираться до Ужгорода.

Львов оказался красивым, старинным с большим количеством памятников разных эпох и стилей городом. Несмотря на то, что мы целый день, буквально не приседая, осматривали его прекрасные архитектурные ансамбли, театры и улицы, нам удалось увидеть только его небольшую, центральную часть. Приехав на туристическую базу под Ужгородом, располагающуюся в живописном уголке предгорий Карпат, мы встретили практически тех же «школьников», с которыми год тому назад расстались в Терсколе. Как всегда вечерние посиделки сопровождались приличными возлияниями местных и грузинских вин.

Дело в том, что здесь мы встретили моего приятеля и коллегу из Тбилиси - Джугу Мдивнишвили, который приехал с бочонком грузинского вина и прелестной дочерью, Теей. Его гостеприимность, даже на грузинском фоне, была выдающейся. Мы бывали у него дома в Тбилиси и на шикарной даче в Амбрелаури, где он во всю силу ее продемонстрировал. О путешествиях по Грузии с Джугой и его прелестной семьей можно было написать большой рассказ. К сожалению, его уже давно с нами нет. Это была чрезвычайно творческая, креативная, как теперь говорят, личность. Кроме незаурядных способностей к научной работе, он был хорошим пианистом, неплохо рисовал. Не могу не сказать несколько слов о его чрезвычайно богатой событиями биографии. Он родился в семье крупного партийного работника в Тбилиси. В годы «царствования»

Берия в Грузии отец Джуги был одним из его заместителей, т.е. 3, или пятым секретарем ЦК коммунистической партии Грузии. Когда я бывал в гостях у Джуги, он всегда демонстрировал не заделанную дырку в потолке их Тбилисской квартиры, оставленную на память о гостившем у них Лаврентии Павловиче. У этого знаменитого гостя была «невинная» привычка, напившись, стрелять из револьвера в потолок. Вероятно, в этом элитном доме на верхнем этаже жил тоже высокопоставленный партийный чиновник. Когда Берия переехал в Москву, отца Джуги расстреляли, как врага народа. Он, конечно, слишком много знал о своем патроне. Как ни странно, мать не репрессировали. В постсталинский период, когда мы встречались, она была заслуженной учительницей Грузии. Благодаря этому званию им удалось получить участок в одном из прекраснейших мест Грузинской глубинки, расположенных у истоков реки Риони и построить там великолепную дачу. Там он устраивал нам незабываемую рыбалку и потрясающие шашлыки из молодого барашка. Когда моя дочь Юля вышла замуж, Джуга устроил ей с Игорем свадебное путешествие по Грузии с посещением всех тех мест, в которых Юля в детстве побывала. К сожалению, он довольно рано пристрастился к вину. Это обстоятельство усугубилось после окончания в Ленинграде первого медицинского Института. Он был сталинским стипендиатом и мог бы остаться в аспирантуре. Однако в это время был комсомольский призыв – ехать врачами в деревенские больницы. Он, как секретарь комсомола, один из первых последовал этому призыву. На периферии его, как активного и добропорядочного врача, очень скоро сделали зав.

районного отдела здравоохранения. По его рассказам, партийная и государственная верхушка района, в которую он входил, ежедневно по поводу и без повода пила. Так как он обладал огромным количеством спирта (для нужд всех больниц района), его постоянно посещало районное начальство с одной лишь целью – напиться. Вскоре он почувствовал, что все это добром не кончится и надо срочно уезжать.

Он уехал к себе в Тбилиси, поступил на работу в научно исследовательский медицинский институт. Однако алкогольная зависимость его не покидала. Последняя его поездка к нам в Институт закончилась печально, он, где-то по дороге, потерял практически готовую докторскую диссертацию. Вернувшись в Тбилиси, он пытался восстановить ранее написанную работу. К сожалению, это еще было до компьютерной эры и нужно было, по сути, написать ее заново. На это сил уже не было. Он по-прежнему много пил и, как это часто бывает, все кончилось обширным инфарктом и безвременной кончиной.

Продолжим наши воспоминания об Ужгородской школе. Кроме лекций, которые нам приходилось слушать и самим проводить, мы много гуляли по Ужгороду и его окрестностям. Для нас, чрезвычайно редко, в те годы, бывавшими за границей, все казалось необычным и красивым. Так, мы с восторгом восприняли посещение одного из городских ресторанов. Он располагался под землей в бывших угольных копях. По стенам сверкали «драгоценные камни», столы располагались в вырубленных нишах. Полумрак и алкогольная релаксация в такой обстановке создавала впечатление загробного мира. Не меньшее впечатление оставалось после посещения женского монастыря. Я впервые, по сути, своими глазами увидел живых монашек и настоятельницу монастыря. Судя по состоянию монастыря и монастырского парка, его ухоженности, чистоте, состоянию газонов – монашки трудились, не покладая рук. Игуменья монастыря оказалась очень образованной интеллигентной женщиной, в прошлом ленинградский астроном. Окончание школы как всегда сопровождалось грандиозной пьянкой, после которой мы с грустью расставались с участниками школы, прелестными буковыми лесами и горным ландшафтом Карпат.

Следующая запомнившаяся школа проходила в Ташкенте, в 1976.

Отстроенный заново после землетрясения центр Ташкента выглядел очаровательно. Огромных размеров розарии, бесконечный ряд бьющих фонтанов (через много лет спустя, что-то подобное я видел в Лас–Вегасе), замечательное здание оперного театра, напоминающее старинный восточный замок. Мы несколько раз посещали знаменитую чайхану «под голубыми куполами», интерьер которой хорошо гармонировал с сидящими в теплых стеганых халатах с высокими тюрбанами на головах умудренными старцами.

Что касается Ташкентских базаров, то описывать их бессмысленно, надо смотреть и слушать. На прилавках тенистых рядов шумного базара груды винограда, гранатов, персиков, арбузов. Тут же мастерские медников, где изготовляют и лудят медные чаши и кувшины. Особенное впечатление на меня произвели высокие горы дынь - торпед. Перед отъездом домой мы с Борисом Матвиенко, будущим молдавским академиком и крупным ботаником и признанным специалистом по арбузам и дыням, стоя перед такой горой, выбирали мне дыню, которую я хотел привести домой в качестве сувенира и, конечно, всех удивить ее ароматом и сладостью.

Он, по известным только ему признакам, внимательно разглядывая и ощупывая все изъяны и естественные линии огромных дынь, наконец то выбрал для меня одну из них. Это была огромная торпеда весом более 12 кг, которая доставила мне массу неприятностей при ее погрузке и транспортировке в самолете. Кончилось все очень печально. Дыня оказалась невкусной, неароматной и не очень съедобной. Мой юмористический тон по отношению к Борису Матвиенко абсолютно не умаляет его высочайших профессиональных качеств. Мы всегда восхищались его ботаническими познаниями. Где бы мы ни были: в лесу ли, в ботаническом саду ли, в любом парке ( причем, в самых разных географических зонах), он практически мгновенно определял любые встречающиеся растения, называя их обычное и латинское имя. Так что не зря он стал академиком.

Особенно впечатляющей была поездка в Самарканд и Бухару, что входило в культурную программу Ташкентской школы. Огромной высоты минареты, прекрасные мечети, каждая из которых представляла собой шедевр архитектуры Востока. Очаровывающие своей парадностью и величественностью мавзолеи и медресе – остаются в памяти навсегда. Мы с огромным любопытством осматривали знаменитую обсерваторию Улугбека, внука Тамерлана, правителя Самарканда, великого ученого, астронома, историка.

Чрезвычайно интересно и поучительно было узнать, что научная программа обсерватории была рассчитана, как минимум, на 30 лет (период обращения Сатурна). Государственные дела не позволяли Улугбеку постоянно входить во все тонкости работы обсерватории.

То, что астрономия не была для Улугбека мимолетной прихотью, доказано всей его жизнью. Он постоянно опекал свое детище, был вдохновителем и научным руководителем всех основных программ.

Вот бы нашим правителям позаимствовать у Улугбека хотя бы частицу той заботы о науке, которую он осуществлял. С такими мыслями мы покидали это прекрасное путешествие.

Кроме школ по электронной микроскопии мне приходилось участвовать в школах по биологическим мембранам, по специализированным клеточным контактам, по малоугловому рентгеновскому рассеиванию и др. Мембранные школы, в основном, проходили в Пущино (биологический центр АНССС), Паланге ( прибалтийский курортный город Литвы) и Бирштонасе (Литва).

Организатором школ в Паланге был мой хороший товарищ и коллега Эймутис Нарушевичюс. Возглавляемая им группа по физиологии клетки в Каунасском медицинском Институте одной из первых в Союзе освоила сложнейшую микроэлектродную технику измерения мембранных потенциалов – пэтчкламп. Результаты исследований этой группы публиковались в авторитетнейших международных журналах, что по тем временам для российских исследователей было достаточно редким явлением. Кроме того, круг его интересов был широк и разнообразен. В частности, он профессионально изучал и прекрасно знал мировую живопись. Сам был незаурядным художником. Стиль его картин несколько напоминал художественную манеру обожаемого им Чурлениса.

Расскажу интересный случай, характеризующий, на мой взгляд, социальный режим, в котором нам пришлось долгое время существовать. В Палангу мы вылетали на небольшом самолете с аэродрома Ржевка. Был солнечный летний день. Все члены ленинградской делегации стояли вблизи летной полосы в ожидании посадки. Ко мне подошел Адольф Аронович Лев (известный профессор нашего Института, чрезвычайно амбициозный с дурным характером человек), который, улыбаясь и с большой долей иронии мне говорит: ты ведь летчик, куда полетим и где посадим самолет.

Следует сказать, что именно с этого аэродрома группа диссидентов отказников во главе с летчиком Кузнецовым пыталась на самолете, приписанном к аэродрому «Ржевка», улететь из Советского Союза.

Этот готовившийся групповой побег был во время разоблачен чекистами ГБ, а все члены группы – враги нашего народа – были осуждены на длительные сроки заключения. После такого исключительного, для тоталитарной России, события А.А. Лев посмел шутить по этому поводу. Когда объявили посадку, к нам подошел сотрудник в штатском, взял А.А. Льва за руку и попросил следовать за ним. Кончилось все печально. Мы улетели, а Лев остался.

К счастью, он прилетел следующим рейсом. Оказалось, что все разговоры прослушиваются, и как сказал А.А. Льву «кгбешник» (он, к счастью, не лишен был чувства юмора): вы еще легко отделались, а могли бы «загреметь». Следует сказать, что в годы перестройки, все отказники, осужденные за предполагаемый побег, были реабилитированы и практически все оказались в Израиле.

На школах в Паланге, как правило, с лекциями выступали наиболее известные в мембранологии люди: П.Г. Костюк, Ю.А Овчинников, А.М.Уголев, Л.М.Чайлахян, Ю.А.Чизмаджев, А.С.Трошин, Л.Д.Бергельсон и др. Впоследствии мои взаимоотношения с ними были самыми разными. С Левой Чайлахяном нас связывала многолетняя дружба. С Александром Михайловичем Уголевым мы плодотворно совместно трудились в течение многих лет, буквально до самой его кончины (эти исследования продолжаются до сих пор с его учениками). С Ю.А.

Овчинниковым, ставшим вице-президентом АНСССР, членом ЦК коммунистической партии СССР, депутатом Верховного Совета СССР и обладателем еще не менее десятка почетных должностей, отношения были официальными. Приведу один, на мой взгляд любопытный, пример отношений между столь высокопоставленным академиком и старшим научным сотрудником, т.е мною. Мне позвонила секретарша Юрия Анатольевича и передала его просьбу, заключающуюся в том, чтобы помочь его аспирантке провести электронно-микроскопическую часть работы с условием, что я буду соруководителем этой диссертации. Диссертантка оказалась способной и активной, так что работа довольно быстро продвигалась.

В течение года мы опубликовали несколько работ, и дело двигалось к написанию диссертации.

Однако, в следующий приезд в Петербург Лена сообщила, что выполняемая тема диссертационной работы больше не интересует Юрия Анатольевича и он хочет предложить ей другую тему, ничего общего с предыдущей не имеющую Так как в течение всего времени выполнения этой работы, хотя я был соруководителем, Юрий Анатольевич со мной не общался, я решил все же встретиться с ним и поговорить. Задача оказалась чрезвычайно сложной. Я позвонил его секретарю и попросил устроить такую встречу. Она сказала, что он настолько занят, что она даже не представляет себе как эту встречу можно осуществить в ближайшее время. Я настаивал, так как дело касалось судьбы диссертантки. Следует сказать, что у меня с Элей Нехлюдовой, секретарем Ю.А, были добрые, доверительные отношения (она петербурженка, кончала биофак ЛГУ, мы с ней в одной группе ездили в Германию) и она всячески пыталась эту встречу организовать. Несколько раз уже назначенная встреча с Ю.А.срывалась из-за внезапных его отъездов или более важных встреч. Наконец, мне позвонила Эля, чтобы я срочно выезжал в Москву. Встреча должна была состояться в 18.00. Оказалось, что в это время приехала телевизионная бригада снимать посвященный Ю.А.

документальный фильм.

Встреча состоялась в 9 часов вечера. Это еще было в старом здании Института Биоорганической Химии им. Шемякина (сейчас Институт им академиков Шемякина и Овчинникова), кабинет был еще не очень большой, одну из стен которого полностью занимала раскрашенная в разные цвета периодическая система Менделеева. На фоне этой стены за большим письменным столом сидел молодой, спортивный и красивый академик. Я сразу же стал говорить об успехах Лены Ивановской и просить его дать ей защититься. Я показывал ему электронно-микроскопические фотографии, доказывающие участие кальция в целостности межклеточных контактов.

Он внимательно слушал, говорил, что подобные фотографии ему показывал Д.Робертсон и Шестранд в Штатах (я убедился в его прекрасной памяти, о которой многие говорили. Далекий от морфологических исследований мембран он все понимал и помнил).

Однако, он недвусмысленно заявил, что теперь его интересуют другие проблемы, и если Лена хочет оставаться в его лаборатории, она должна сменить тему.


Самое интересное, что я извлек из нашей беседы: Ю.А. был уверен, что прилагаемые мною усилия для встречи с ним не определялись научной судьбой Лены, а моими личными интересами. Он меня прямо спросил: ведь вам от меня, наверняка, что то нужно? И сам же ответил, что валюта уже распределена и ничего он дать не может (он великолепно знал, что без импортного оборудования и реактивов очень трудно проводить исследования в интересующей меня области). Я, к счастью, не растерялся и попросил несколько дополнительных вакансий для расширения исследований в области ультраструктурной и молекулярной организации клеточных мембран. Он сразу же согласился и что, самое важное, выполнил свое обещание. Что касается Лены Ивановской, то она вскоре с эмигрировала в CША и вопрос сам по себе решился.

С горечью следует сказать, что Ю.А Овчинников безвременно скончался в 55 лет на пике славы, его заслуги в науке признаны международным сообществом биохимиков и мембранологов. Он являлся членом ряда национальных академий Европы и Америки.

Не могу не вспомнить Льва Давидовича Бергельсона – выдающегося химика органика. До сих пор храню его обстоятельный и блестяще написанный отзыв на мою докторскую диссертацию. Будучи сыном известного еврейского писателя, трагически погибшего в период сталинского террора, благодаря незаурядным способностям, огромному творческому потенциалу и большой доли везения достиг академических высот в науке. С Платоном Григорьевичем Костюком мы близко познакомились на международном симпозиуме, посвященном центральной нервной системе моллюсков, проходящем на Балатоне (Венгрия). Он был главой нашей делегации, причем осуществлял не только научное руководство, но и был в центре всех увеселительных мероприятий. Он был хорошим пианистом, меломаном и прилично пел. Остальные члены делегации были в большой мере закомплексованы. Только благодаря ему мы не ударили лицом в грязь, когда американская делегация, во время очередного банкета запела довольно фальшиво Катюшу, наблюдая за нашей скованностью. Следует сказать, что наши венгерские коллеги ублажали американцев банкетами и другими увеселительными мероприятиями, рассчитывая на ответное приглашение работать в США. В отличие от американцев, чтобы попасть к нам, их «старшим братьям», им было достаточно приглашения. (В то время, а это был 1966, венгерское КГБ отличалось от нашего тем, что оно столь тщательно не копалось в биографиях отъезжающих ученых). После этого П.Г. подошел к роялю и, аккомпанируя себе, прекрасно исполнил народную украинскую песню «Дивлюсь я на небо, тай думку гадаю». После этого наши отношения с членами американской делегации значительно упростились. В отличие от других членов делегации П.Н. успел поработать в Штатах и имел достаточный опыт общения с учеными капиталистических стран. Я, как и большинство членов нашей делегации, за границей был впервые. Существовало неписаное правило, прежде чем получить разрешение на поездку в капиталистическую страну, необходимо было побывать в стране народной демократии, т.е. в стране, входящей в советский блок (варшавский договор). У меня к тому времени было несколько приглашений от научных учреждений капиталистических стран, но я был «невыездным» (этот не знакомый современному читателю термин был широко распространен в советские времена после снятия железного занавеса). А.С. Трошин, директор нашего института, помог мне с выездом на симпозиум с надеждой, что эта поездка в Венгрию позволит снять с меня жесткий запрет на выезд в капиталистическую страну.

Школы в Паланге привлекали не только своим высоким научным уровнем. Я уже упоминал наиболее крупных исследователей, участвующих в их работе. Они отличались также интересными культурными программами. Мы совершали поездки к знаменитой Куршской косе с ее величественными песчаными дюнами. Купались в освежающей воде небольших уютных заливов. В те времена можно было в песке найти достаточно крупные кусочки янтаря.

Присутствующие женщины занимались этим увлекательным делом часами. В самой Паланге было много современных, достаточно высоких зданий, в которых размещались здравницы и гостиницы.

Старинных уютных особняков оставалось, к сожалению, мало, некоторые на глазах разрушались. Из главных достопримечательностей в памяти сохранился графский дворец, в котором размещается, не имеющий себе равных, музей янтаря.

Уникальные экспонаты огромных «глыб» янтаря потрясают. Можно часами разглядывать экспонаты и изучать тонкие детали, с сохранившимися в них древними насекомыми. Дворец окружен старинным тенистым парком – функционирующим ботаническим садом. Вечерами мы совершали традиционный променад по деревянному прогулочному мосту, который внедряется в море на достаточно большое расстояние. Свежий морской бриз после многочасовых заседаний и дискуссий взбадривал и восстанавливал силы для вечерних, а иногда, и ночных развлечений и бесед. Кроме официальных банкетов мы с удовольствием посещали небольшие, уютные ресторанчики (в родном отечестве, в те времена, ничего подобного не было). Не всегда такого рода походы оказывались удачными. Однажды мы решили поужинать в ресторане: Саша Левин (наряду с многолетней дружбой мы плодотворно сотрудничали в области структурно –функциональной организации клеточных мембран), Лева Чайлахян (друг и соавтор нескольких работ по организации межклеточных контактов), Вано (физиолог из Тбилиси. К сожалению, забыл фамилию этого доброго, надежного и справедливого грузина). Заняв столик, мы вели беседу в ожидании официантки. Прошло, по-видимому, больше полу часа, а к нам никто не подходит, в то время как пришедшие после нас местные посетители быстро обслуживались (разговоры о том, что в местных ресторанах «русских» обслуживают в последнюю очередь, выражая этим свое отношение к «старшим братьям», мы слышали). Вдруг вскакивает Вано и, подбегая к официантке, кричит с выраженным грузинским акцентом: «Почему нас не обслуживаешь, среди нас нет ни одного русского». В конце концов, мы поели, но с испорченным настроением вернулись в гостиницу.

Покидал я Палангу на «Волге» Эймутиса. Он уговорил меня совершить небольшое, но любопытное путешествие через большую часть Литвы: от Паланги до Каунаса. Следует сказать, что за несколько месяцев до приезда в Палангу я попал в тяжелую автомобильную катастрофу. Дело было так. Мы возвращаясь из Латвии с Сашей (муж сестры жены) на его « Москвиче», где много лет проводили летние каникулы. Это был уединенный живописный хутор с озером и речкой вблизи Сомерсета (небольшой городок в Латвии). К счастью, мы не взяли детей, а увозили только вещи и собаку. Между Псковом и Лугой после небольшого дождика мы перевернулись и оказались в кювете на противоположной стороне дороги. Вообще-то нам сильно повезло. В эти роковые секунды, когда нас крутило на левой стороне дороги, не было встречных машин. В противном случае нас превратило бы в лепешку. Огромная фура выскочила из-за поворота, когда мы уже лежали в кювете. Скорая помощь увезла Сашу в Псков, где он пролежал четыре месяца с переломами ног. Я отделался сотрясением мозга и множественными ушибами.

Понятно, что после такой аварии садиться в машину Эймутиса было страшновато. Несмотря на то, что дорога проходила вдоль живописных лесов, полян, озер и рек, мой взор, в основном, был устремлен в спидометр. Если стрелка спидометра переваливала за 80, я дрожащим голосом просил остановить машину. Потребовалось еще много времени, чтобы окончательно погасить этот страх. Мы фактически пересекли больше половины Литвы с запада на восток.

За время поездки я много узнал от Эймутиса о многострадальной истории Литвы, и в частности о советской оккупации. Следует отметить, что большая часть частных домов на хуторах, деревнях и поселках, которые мы проезжали, выглядели очень прилично, почти по-европейски. Меня это удивило, так как в России в то время, в деревнях и поселках, а также вблизи больших городов стояли, в основном, полу-развалившиеся дома дореволюционной постройки, либо убогие советские дома типа сараев. Он объяснил такую ситуацию следующим образом. Ни одного кирпича официально, как и в других республиках Союза, купить в государственных учреждениях было невозможно. Секретари коммунистических партий прибалтийских республик раньше, чем главы «коренных» республик поняли, что социалистическая экономика развалила страну, и потихоньку без всяких заявлений, стали вводить элементы рыночной экономики.

Собственно этот эффект был налицо. Через много лет, в перестроечные годы, такая же ситуация наблюдалась и в остальной части России.

В Каунасе мы отпраздновали конец нашего путешествия по Литве в доме Нарушевичюса. Жена Эймутиса, симпатичная, интеллигентная и милая женщина, приготовила прекрасный обед из национальных блюд. О том, что она полностью посвятила себя мужу и была ему безмерно предана до самой его кончины, мне было известно. Кроме того, об этом красноречиво говорят опубликованные ее мемуары, вышедшие в свет в конце 70-х годов.

В 1978 г. в Бирштонасе (курортный город, находящийся в километрах от Каунаса) была школа по межклеточным контактам, председателем которой был Лева Чайлахян. Нарушевичюса, к сожалению, уже с нами не было. Жена пригласила меня и Леву на званый обед и подарила нам свои мемуары, целиком посвященные мужу. Школа эта знаменательна еще и тем, что совпала, по времени с 50-летним юбилеем Левы. Не исключено, что назначенное время было приурочено к этому юбилею. Бирштонас расположен на берегу живописной, многоводной реки – Неман. Основные торжества по случая пятидесятилетия Левы Чайлахяна проводились на берегу реки при естественном освещении. Безоблачная лунная, теплая ночь способствовала торжеству. Импровизированные столы ломились от самой разнообразной снеди (литовской, грузинской, белоруской), приготовленной преданными Леве женщинами (Лева никогда не был обделен представителями лучшей половины человечества). Вано, друг, ученик и непременный спутник Левы на всех торжествах, привез бочонок великолепного грузинского вина. Набор коньяков и водок вполне соответствовал величию момента. Многочисленные тосты в честь юбиляра, возлияния и объедание прерывались коллективным купанием в Немане. Смельчаки переплывали на другой берег, откуда поздравляли юбиляра. Как всегда в таких случаях много пели. В основном песни Окуджавы, Высоцкого, Галича (тогда еще не очень громко). Лева, как обычно запевал свои излюбленные: «крамбамбули», «Мурку». Апогеем торжества была потеря Элей (секретарша Ю.А.


Овчинникова) в Немане роскошных, соответственно дорогих, привезенных очередным фаворитом из-за границы очков. Поиском очков были заняты буквально все «школьники», умеющие плавать и нырять. К сожалению, ныряли до рассвета безрезультатно. Усталые, но довольные и счастливые мы возвращались в гостиницу.

Огромное число поездок с более широкой географией по сравнению со школами я совершал на конференции, съезды и симпозиумы (названия разные, а смысл, практически, тождественен).

Электронно-микроскопические конференции Советского Союза, а затем России, начиная с 1951 г. проходят регулярно один раз в четыре года. За это длительное время (1951-2012) я пропустил по уважительным причинам (инфаркт, поездки на более авторитетные конференции, происходящие в это же время ) не более 4-5 раз. Первые конференции по электронной микроскопии проводились в Ленинграде (тогда основном центре создания отечественного электронного микроскопа и его использования в разных областях науки и техники).

В 50-х годах в Москве в ряде физических институтов стали разрабатывать сканирующие и просвечивающие электронные микроскопы, там же интенсивно стали проводиться и прикладные исследования. Постепенно центр электоронно-микроскопических исследований переместился в Москву. Соответственно и большая часть конференций проводилась в Москве или Московской области, где появились большие научные академические центры (Пущино, Черноголовка, Дубна, Звенигород и др.). Большинство дискуссий, особенно в 50-х и 60-х годах, по существу, были бесплодны, их смысл заключался лишь в том, чтобы продемонстрировать «пальму первенства» одной группы исследователей по сравнению с другой (ленинградской по сравнению с московской и наоборот). Это в какой то степени отражало политическую жизнь страны с ее абсурдной централизацией и диктатурой. Все важное и лучшее должно было быть в Москве. Ленинград же – периферийный город с областной судьбой. Эти частные никчемные споры определялись еще и тем, что уровень исследований был достаточно низким, по крайней мере, по сравнению с американским, и мы, соответственно, плелись в хвосте современной науки. В биологии губительные последствия лысенковщины еще долго будут тормозить развитие российской науки. Кроме Москвы и Ленинграда постепенно стали возникать центры в Новосибирске, Свердловске, Иркутске и Владивостоке. В этих городах проводились конференции по определенным разделам науки. В частности, в конце 80-х и начале 90-х, в Новосибирске проходило несколько конференций посвященных вводно-солевому обмену. В эти годы наша группа интенсивно изучала структурные изменения клетки в процессе транспорта воды и ионов ияс удовольствием принял участие в этих конференциях. Кроме того, мне хотелось посетить места моей юности, учебы в Новосибирском военно-авиационном училище летчиков. По странному стечению обстоятельств на месте, где находилось наше училище с соответствующими летными полями, располагался новосибирский «Академгородок». За прошедшие 50 лет все коренным образом изменилось, создалось впечатление, что я здесь никогда ранее не был.

Сопровождал и знакомил меня с окрестностями академгородка биохимик В.Будкер (сын известного академика Будкера, автора одного из первых в мире коллайдеров, построенном в Новосибирском Академгородке в начале 60-х годов). Жена В. Будкера работала в лаборатории академика Ивановой, научные интересы которой в большой степени совпадали и интересами нашей лаборатории. Таким сложным образом состоялось наше знакомство с Володей Будкером.

Вечерами, в свободное от заседаний время, в квартире Будкера младшего при небольшом подпитии мы активно обсуждали политическую обстановку в стране (следует сказать, что в Академгородке очень рано возникло диссидентское движение) и возможность совместных исследований (к сожалению, Будкер младший с женой вскоре эмигрировал в США и соответственно наши планы не сбылись).

Из моих сибирских поездок на конференции особенно приятные воспоминания остались от симпозиума « Поглощение веществ растительной клеткой» в Иркутском Государственном Университете.

Организатор этого симпозиума член-корр. Р.К. Саляев. пригласил меня прочесть лекцию «Ультраструктурная и молекулярная организация плазматической мембраны» Рюрик Константинович начинал свою научную карьеру в Петрозаводске. Будучи молодым кандидатом наук, он стажировался в области электронной микроскопии в нашей лаборатории. После защиты докторской диссертации он переехал в Иркутск, где возглавил Институт физиологии растений сибирского отделения АНСССР и кафедру физиологии в Иркутском Государственном Университете. Симпозиум оказался интересным как по составу участников, так и по тематике. Иркутск произвел на меня приятное впечатление. Старый купеческий город с большим количеством храмов: более 20 православных церквей, включая старообрядческую, синагога, мечеть. Огромный образовательный и культурологический след оставили высланные сюда наиболее известные участники декабристского восстания. Нам показали библиотеки, основанные декабристами, в фондах которых хранятся их книги. В Иркутской художественной галерее представлены картины выдающихся русских художников. К сожалению, в городе почти не сохранились скульптурные композиции и памятники. Анекдотично выглядел в центральном парке обелиск, так называемый «шпиль» (по терминологии местных жителей), а по официальным источникам – памятник Первопроходцам, воздвигнутый на пьедестале сброшенного в 20-е года Александра III. Памятник Александру III был установлен в 1908 году в ознаменование прокладки Транссиба, прошедшего через Иркутск. На старый пьедестал этого памятника и был установлен этот злосчастный обелиск. В перестроечные годы к большому удовольствию жителей Иркутска советский символ был демонтирован и на его место была установлена копия дореволюционной статуи императора. Более того, в 2004 году установлен памятник адмиралу А.Колчаку недалеко от места его расстрела в 1920 году.

Огромное впечатление произвело на всю нашу делегацию посещение Лимнологического Института в поселке Лиственничном и небольшое путешествие по Байкалу. В Лимнологическом институте СО АНСССР, кроме осмотра лабораторий, мы прослушали интересную лекцию по животному миру Байкала и ознакомились с географией и климатическими условиями этого огромнейшего и уникальнейшего водоема пресной воды в мире. Запомнились некоторые сведения: около 60 % видов животных Байкала эндемичны, т.е. Байкал является настоящим центром биоразнообразия Евроазиатского континента. Следует отметить, что открытие новых видов животных и растений сродни открытию новых островов или галактик. Однако на Земле осталось совсем немного мест, фауна которых хранит подобные таксономические загадки. Коллективы лаборатории гидробиологии и систематики водных организмов Лимнологического института в среднем открывают и описывают свыше 20 новых таксонов ежегодно. Следует сказать, что уже в те далекие 70-е годы, в связи с постройкой крупнейшего бумажного комбината в Ангарске, сотрудники института отмечали изменения кислотности и ряд других важнейших параметров воды, указывающих на нарушение жизненного баланса Байкала. Закончилось посещение Института небольшим банкетом, основным блюдом которого был жареный хариус. В 70-е годы отмечалось исчезновение этого ценнейшего вида байкальских рыб и, соответственно, был жесточайший запрет на его промысловую добычу. Таким образом, нам крупно повезло, что удалось полакомиться этим байкальским деликатесом. Неизгладимое впечатление произвела на меня прогулка на институтском катере по необозримой глади Байкала. Был абсолютный штиль, солнце в зените, прозрачность воды позволяла просматривать всю глубину озера. Вдали ныряли местные моржи. Эта идиллическая картина потрясающе красива. На обратном пути мы заехали на биологическую станцию Коты. Весь штат станции состоял из двух московских биологов – супружеской пары. Они с упоением, перебивая друг друга, рассказывали о красотах Байкала, чистоте воды и воздуха. С завидной гордостью демонстрировали белоснежные занавеси на окнах своего дома, которые не стирались в течение двух лет. С ужасом вспоминали московскую суету, московский воздух, московский шум и другие «прелести» столицы. Возвращались мы поздно, багровая луна прекрасно освещала весь путь от Котов до Лиственичного.

Много интересных событий и впечатлений связано не столько с выше описанными кратковременными поездками на научные совещания, сколько с относительно длительными экспедициями.

Следует сказать, что в советские времена никаких финансовых ограничений на организацию экспедиционных поездок в пределах Советского Союза практически не было. Объяснить такую ситуацию не просто. Получить, например, необходимую валюту для приобретения оборудования (отечественные приборы если и выпускались, то качество их было столь низким, что работать на них было тяжело и мало эффективно), совершенно необходимого для обработки полученных в экспедиции данных было практически невозможно. Соответственно большая часть данных, с великим трудом добытая в экспедиции, просто пропадала. Таких примеров можно было привести множество. Тем не менее, каждый год мы отправлялись в экспедиции.

Первая экспедиция, в которой я участвовал, была организована в 1972г. Сашей Левиным, моим близким другом и соратником. Наше плодотворное научное содружество продолжалось около 30 лет и, к сожалению, прервалось, в связи с эмиграцией Саши в Израиль. Некоторые попытки продолжить совместные исследования, находясь в разных странах, не увенчались успехом. По приглашению Тель-Авивского Университета я сделал семинар в лаборатории, где успешно работал Саша. На этом, к сожалению, научные контакты оборвались. Следует сказать, что Саша по-настоящему любил науку и был безмерно ей предан. Эта любовь была смыслом его жизни. Из-за ужасающей болезни он оказался в жутком физическом и психологическом положении. Эта великая потеря как для него лично, так и для науки, которой он отдал все возможные и «невозможные»

силы. Вернемся все же к воспоминаниям о первой экспедиции. Идея ее была чрезвычайно проста. В то время мы пытались выявить структурно-функциональные изменения плазматической мембраны клетки. Для решения такого рода задач большинство американских и европейских исследователей использовали гигантский аксон кальмара.

Нам этот объект был в то время абсолютно не доступен. Однако имелись сведения, что в Белом и Баренцевом морях водится полихета – миксикола, обладающая большим аксоном. Соответственно, основная задача экспедиции была найти миксиколу (сведения о ее существовании в этих морях были достаточно старые), выделить большое нервное волокно и оценить его возможности в плане изучения ультраструктурного и функционального анализа плазматической мембраны.

На Баренцевом море была прекрасная, основанная еще до революции, академическая биостанция – Дальние Зеленцы. Туда мы и направились. Перемещение по России в те годы было, мягко говоря, мало комфортным. В плацкартном вагоне, набитом до предела полупьяным российским людом, на верхних полках с грязным и рванным постельным бельем мы добрались до Мурманска. Мурманск в 70-е годы прошлого столетия представлял собой ужасающее зрелище. Грязные темные улицы с домами, в основном, барачного типа. На весь город две второсортные гостиницы, куда попасть без блата невозможно. Каждый второй или третий встречный находится в сильном алкогольном опьянении. После того как мы все это поняли, мы прекратили суетиться и прямо направились к морскому вокзалу, так как нам предстояло совершить морское путешествие из Мурманска в Дальние Зеленцы. Корабль, идущий через Дальние Зеленцы, отправлялся из Мурманска 2 раза в неделю. Нам крупно повезло, т.к нам на вокзале пришлось провести лишь одну ночь. Но какую? Приведу одну деталь. Иду в туалет и вижу такую картину:

лежит бездыханное тело, голова которого в «очке» (тогда в общественных туалетах вместо стульчаков была сквозная дырка).

Бегу к Саше и сообщаю о том, что в туалете мертвец. Идем смотреть вдвоем. В это время происходит слив воды и на глазах труп оживает.

Такое поведение трупа периодически повторялось при каждом сливе воды. Достаточно этого примера, чтобы представить себе состояние ожидающих трезвых пассажиров.

К вечеру следующего дня мы, наконец, покинули этот ад. У нас была вполне приличная, по тем временам, двухместная каюта и мы, счастливые, предвкушая покой и тишину, улеглись спать. Буквально через час начался дикий шторм. Нас бросало вверх, вниз и во все стороны, выбрасывая с уютных постелей. Вскоре началась морская болезнь. Если Саша, как истинный моряк (он кончал Военно-Морскую Медицинскую Академию и служил на военном корабле) переносил качку стоически, то я совершенно раскис. Ночь для меня была сплошным испытанием. На заре мы приблизились к месту высадки.

Корабль встал на якорь на достаточно далеком расстоянии от берега.

Хотя шторм несколько утих, нас снимали с корабля поодиночке в люльке, которая опускалась на подплывающую шлюпку (на севере она называется «дора»). Шторм не утихал, но мы благополучно приплыли к небольшому причалу, расположенного вблизи Института Биологии Северных Морей АН СССР.

Дальние Зеленцы – Богом избранное, неописуемой красоты место. Роскошные бухты с живописными берегами и птичьими базарами. Прибрежная тундра изобилует белыми и красными грибами, чистейшими озерами, в которых водятся лососиные породы рыб:

форель, кумжа и др. В небольших горных речках плещется лосось. В общем – богатейший край. Целью нашего приезда, как я уже писал, был поиск миксиколы. К сожалению, сразу же после приезда мы столкнулись с советской безалаберщиной. Перед поездкой мы списывались с дирекцией института и согласовали по времени наше пребывание с выходом в море институтского судна для поиска объекта исследования. Когда мы приехали, оказалось, что расписание выхода в море судна по разным причинам (отсутствие топлива, один из членов команды в запое) постоянно менялось и нам пришлось болтаться без дела на берегу. Благо заполнить досуг в этом райском уголке несложно. Мы решили пожить несколько дней в тундре в охотничьем домике. Такое решение предполагало пешеходное путешествие по тундре до Галкинского домика (порядка 12-15 км), ночевку и великолепную рыбалку. Здесь требуется некоторое разъяснение. Профессор Галкин – директор Института и фанат северной природы. Как только появлялась мало мальская возможность, он уходил в тундру. Злые языки говорят, что во время выборов директора Института он оказался в тундре. Им построен один из охотничьих домиков, названный его именем. В нем мы с Сашей и провели пару чудесных, незабываемых суток – 31августа и 1 сентября 1972г. Вокруг божественная красота, и тишина, изредка нарушаемая птичьими голосами и топотом ног снующих оленей. Этот поход совпал с моим днем рождения, который был отпразднован на славу! В течение первого дня мы выловили более 50 кумж и форелей среднего размера. Большую часть мы засолили. Остальные ушли на уху и жарку. Когда все было подготовлено к трапезе (спирт у нас, конечно, был. В те времена никто даже не помышлял о покупке алкоголя за личные деньги ), появился блуждающий по тундре охотник. Мы, по всем законам тайги, его радушно встретили и пригласили к столу.

Узнав, что у нас предстоит торжество по случаю дня рождения, он совершенно безапелляционно заявил, что без мяса такое событие отмечать, по меньшей мере, неприлично. Несмотря на наши возражения и недовольство он ушел в тайгу с ружьем. Появился он буквально через час, а может быть и меньше с прелестным, к сожалению, убитым олененком. Описать вкус этого мяса невозможно, единственная возможность его ощутить – это съесть. Многоликие запахи тундры с доминирующим ароматом морошки незабываемы (в это время года большая часть оленьего рациона составляет, по видимому, морошка). Вкус свежевыловленной форели и кумжи не стану описывать, дабы не раздражать муками зависти благотворно настроенного читателя. К сожалению, такого рода путешествия всегда сопряжены с некоторыми рисками. После трапезы мы подбросили дров в буржуйку и, умиротворенные, улеглись спать (в конце августа в этих местах еще не полностью растаял снег). Я проснулся первым, почувствовав запах гари. Раскрыв дверь домика, и испугав стоящего возле двери оленя, я стал будить Сашу, на котором уже тлела телогрейка. Все быстро выскочили на улицу, прихватив тлеющие матрацы и подгоревшие простыни. «Хорошо то, что хорошо кончается». Отдохнув и придя в нормальное состояние после ночного переполоха, мы отправились домой. Зная все ориентиры дороги от домика до Института, мы умудрились заблудиться. В наше оправдание, следует сказать, что заблудиться в тундре очень легко.

Дорог нет. Ориентиры, представляющие собой огромные валуны или «быки» очень часто сходны между собой, и соответственно перепутать их достаточно легко. Несколько часов ходьбы окончательно убедили нас, что «дорогу» домой мы потеряли. Взобравшись на высокий валун, я увидел светящиеся огоньки. Решив, что свет исходит от стоящих в заливе кораблей, мы пошли напрямик, не выпуская из виду огни. К вечеру усталые и изрядно перенервничавшие, мы добрались до бухты со стоящими на якоре суднами. Собрав последние силы, мы доковыляли до нашего домика. Следует сказать, что большинство командированных научных сотрудников, студентов и преподавателей жили в заброшенных домиках ( по-видимому, здесь жили рыбаки, которые покинули дома в связи с переездом рыболовецкой артели в другое место). В домиках отсутствовали самые элементарные удобства, вместо кроватей были сооружены двух-ярусные нары.

Обогревались и варили еду на буржуйке.

Несмотря на почти арестантские условия жизни, мы не переставали наслаждаться красотами окружающей природы и богатствами морской фауны. Часами на «пересушке» (во время отлива вскрывается огромное пространство морского дна) наблюдали за поведением прелестных морских существ (звезд, офиур, полихет, ежей и др). На небольшой шлюпке мы подплывали к огромным скалам, наблюдая за птичьими базарами. В тундре находили гнезда гагар. К сожалению, что касалось рабочих планов, то они выполнялись с великим трудом. На латерали мы нашу полихету не нашли. У нас было запланировано четыре выхода в море на драгировки. Реально осуществилось только две. Драгировку мы вели в местах, где в 20-х годах миксикола была найдена. Перед отъездом в экспедицию мы в музее Зоологического Института выяснили, в каких местах Баренцева и Белого морей были обнаружены эти полихеты.

Несмотря на то, что мы тщательно просматривали всю живность, собранную драгой, миксиколу мы не нашли. К сожалению, в Дальних Зеленцах не было специалиста-зоолога, изучающего морских червей.



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.