авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 ||

«Мы родились в глухом средневековье, В хибарах, прилепившихся к дворцу, И все питали преданность сыновью ...»

-- [ Страница 6 ] --

Нам приходилось разбираться самим по справочнику. Таким образом, наша экспедиция в научном плане была безуспешной. Однако мы не оставили своей идеи найти подходящий для наших целей объект исследования с большим (не менее 200-400 мкм) нервным волокном.

Для решения этой задачи на следующий год мы отправились на Беломорскую биологическую станцию Зоологического Института АНСССР, распложенную на мысе Картеж в Кандалакшской губе. В состав экспедиции входили: Саша Левин, Женя Шапиро и я (не формально входила еще 14-ти летняя Юля, которая занималась в зоологическом кружке при Ленинградском зоопарке и мечтала об экспедиции). Добираться до биостанции значительно проще, чем в Дальние Зеленцы. Мурманским поездом до Чупы, а затем несколько часов на катере до биостанции. Встречал катер начальник станции известный зоолог, специалист по полихетам, Владислав Вильгельмович Хлебович. С ним мы еще в Ленинграде обсуждали возможность работы на миксиколе, на Картеже. К сожалению, Хлебович встретил нас, мягко говоря, холодно. Виновной оказалась Юля. Я действительно его не предупредил, что возьму дочь. Мы не знали, что он категорически против того, чтобы на биостанции были дети, мотивируя тем, что нет врача, и соответственно он несет личную ответственность за здоровье людей. Он также заявил, что для детей в общежитии нет мест. У меня была палатка, и без каких-либо пререканий я отправился выбирать для нее место. Палатку поставили недалеко от моря в красивейшем месте, где мы с Юлей чудесно устроились. Утром к нам пришел В.В. Хлебович с извинениями и пытался уговорить нас перейти в общежитие. Кроме того, он обещал нам помочь найти миксикол. Таким образом, отношения были полностью налажены и мы беспрепятственно могли включиться в работу.

Расскажу еще об одном интересном эпизоде, характеризующем, по моему мнению, социальную ситуацию в бывшем Советском Союзе.

Когда мы пришли в столовую на завтрак, я услышал довольно громкую речь поварихи: « Я и так не успеваю на всех готовить, а тут еще жиденят привозят». Мы с Юлей развернулись и пошли завтракать к себе в палатку. Прервал свой завтрак также Зяма Кауфман, зоолог из Петрозаводска, фигура чрезвычайно интересная и во многом выдающаяся. До этого я встречался с ним у нашего общего друга Андрея Львовича Поленова, крупного морфо-физиолога, члена корреспондента АНСССР, внука известного нейрохирурга – Поленова Андрея Львовича и внучатого племянника художника – Поленова Василия Дмитриевича.

Зяма Кауфман с первых дней Великой Отечественной войны воевал на первом Белорусском фронте. В наших длительных ночных беседах, благо этому способствовали «белые» ночи, он подробно рассказывал об ужасах первого месяца войны. Отступление, по его воспоминаниям, было беспорядочным и паническим, каждый солдат убегал, как мог. Сам он на конной упряжке бежал, чуть ли не до Смоленска. Только под Смоленском стали разрозненные группы и одиночные солдаты собираться в военные подразделения. По сути, только с этого времени фашистская армия стала испытывать некоторое сопротивление наших войск. Эти и многие другие рассказы Зямы о войне раскрывали лживость нашей официальной пропаганды, в которую, в начале 70х годов, еще многие верили. К сожалению, столь драматические перипетия на жизненном пути Зямы с окончанием войны не закончились. После войны он поступил на биофак Ленинградского Государственного Университета. На втором курсе по ложному доносу он был обвинен в организации покушения на Сталина и осужден на 10 лет тюремного заключения. Некоторые, наиболее смелые его сокурсники безуспешно пытались доказать его невиновность. В частности Андрей Поленов, которого вызывали в «большой дом» в качестве свидетеля всячески доказывал абсурдность и нелепость такого обвинения. Зяма Кауфман был реабилитирован только после смерти тирана, в 1953г., вместе со многими невинно осужденными честными советскими людьми. Ему удалось продолжить занятия в Университете, защитить кандидатскую и докторскую степень, стать известным зоологом.

После такого «лирического» отступления вернусь к рассказу о собственных перипетиях нашей экспедиции. В.В.Хлебович, узнав об откровенных высказывания поварихи, издал приказ об ее увольнении.

Ревущая повариха пришла к нашей палатке с извинениями и просьбами повлиять на Хлебовича, чтобы он ее не увольнял (найти такого рода работу в тех местах было практически невозможно). Нам, несмотря на то, что ее поведение было отвратным, стало ее жалко.

Мне с великим трудом удалось убедить проф. Хлебовича ее не увольнять. Впоследствии было ужасно неприятно смотреть, как эта, по сути, злобная повариха лебезила перед Юлей и мной во время посещения столовой. Менее неприятный, в общем-то смешной и комичный случай, также омрачивший на несколько дней наше пребывание на Картеже, был связан с большими черными воронами (их было четыре), много лет жившими на биостанции. Они мирно себя вели, прилетали к нашей палатке, Юля с ними разговаривала. После очередной стирки у нас пропали Юлины джинсы. Следует сказать, что в конце 60-х годов джинсы в Советском Союзе купить было практически невозможно и их, как правило, привозили из-за границы.

Я в 1967 впервые выехал на конгресс в Венгрию, где купил ей в подарок эти джинсы. Она была горда и счастлива, как впрочем, и более взрослые обладатели такого рода брюк. Как выяснилось впоследствии, джинсы, на которых было несколько блестящих пуговиц, были унесены вороном и «надежно» спрятаны на берегу моря. Ясно, что после того как наши поиски окончились успешно (в них участвовала значительная часть сотрудников биостанции), Юля и все остальные участники этого процесса были безумно счастливы.

Следует сказать, что ни одна экспедиция не обходится без чрезвычайных ситуаций и серьезных рисков. Расскажу об одном из таких случаев, произошедшем во время этой экспедиции.

В.В.Хлебович пригласил нас и некоторых членов других экспедиций, в то время работавших на биостанции (из запомнившихся, взаимоотношения с которыми затем оказались длительными и дружескими, проф. Я.А. Винников, впоследствие официальный оппонент моей докторской диссертации, Генрих Берестовский, сотрудник Института теоретической и экспериментальной биофизики биологического наукограда Пущино, впоследствие известный профессор этого Института), на морскую прогулку с посещением ряда островов, раннее заселенных рыбаками, но покинутых из-за отсутствия какой бы то ни было работы. Судя по благоустроенным домам, сохранившимся в некоторых из них книгам и иконам, а также хозяйственной утвари и приспособлениям – это были вполне обеспеченные и интеллигентные люди. Как нам объяснил В.В.Хлебович, они были потомками моряков, ходившими на небольших судах в Норвегию и другие заморские страны, соответственно, обладающие знаниями навигации и других морских специальностей. Интересно отметить, что в дореволюционной России только на севере была полностью ликвидирована безграмотность.

Команда катера, на котором мы совершали путешествие, состояла из капитана и двух матросов. Был полный штиль и только выпрыгивающие из воды моржи нарушали бескрайнюю гладь моря.

Мы благополучно добрались до одного из намеченных для посещения островов. Договорились через два часа встретиться у катера для дальнейшего путешествия. Мы внимательно рассматривали дома, которые возвышались на относительно высоких сваях, их внутреннее убранство. Кто-то восхищался найденной иконой. Кто-то обнаружил старинную деревянную скалку. Другие наслаждались чистейшим морским воздухом и абсолютной тишиной. Все, как и договорились, собрались у катера в ожидании команды. Наконец мы благополучно отплыли от берега и отправились к соседнему острову. Минут через двадцать услышали крик: «человек за бортом». Все встрепенулись, позади катера беспомощно барахтался человек. На катере был единственный спасательный круг. Капитан попытался задним ходом приблизить катер к утопающему и мы бросили ему спасательный круг.

По внешнему виду утопающего, особенно по безумным глазам и движениям было ясно, что он абсолютно пьян. Утопающим оказался один из матросов нашей команды. Когда и где он успел «набраться» и как он оказался в море, знает один бог. Самое страшное в этой ситуации было то, что он упустил спасательный круг и продолжал барахтаться и тонуть. Учитывая температуру воды, около четырех градусов (в некоторых местах плавали льдины), пребывание в ней более 5-10 минут угрожало смертью. Судьба человека решалась на наших глазах. Все остолбенели, не зная, что делать. Один Генрих Берестовский, мгновенно снял с себя верхнюю одежду и нырнул в морскую бездну. Вынырнув у спасательного круга и, взявшись за него, он поплыл к утопающему, схватил его за волосы и приплыл к катеру.

Утопающий матрос в бессознательном состоянии ухватился руками за металлическое ограждение палубы с такой силой, что мы с трудом разжали его руки и втащили на борт катера. Мы были настолько возмущены его поведением, что готовы были его убить. Из-за этого негодяя мог погибнуть выдающийся ученый и прекрасной души человек.

Наша дружба с Генрихом Берестовским с тех пор не прерывалась. Несмотря на полное совпадение научных интересов и совершенно выдающихся человеческих качеств Генриха, наше отношение к Сталинскому режиму и советскому государству абсолютно разное. Даже гибель отца в сталинских застенках не изменила его лояльного отношения к коммунистическим идеям и социальному равенству. В 2010г я был в Дальних Зеленцах, где совершенно случайно в тундре встретился с сыном Генриха – охотоведом, экологом и потрясающим натуралистом. Он посвятил себя изучению Севера. После окончания Института он постоянно живет в Мурманске и считает север наиболее благодатным местом для жизни и работы. Сочувственно относится к жителям центральных мегаполисов и с ужасом вспоминает дни, проведенные в Москве. Учитывая, что Генрих также любит природу, предпочитает встречаться с отцом у себя на Севере, а не в душной и тесной Москве. Рабочие планы экспедиции оказались удачными. На одной из драгировок нам, благодаря присутствия на судне В.В. Хлебовича, удалось найти миксиколу и ее зафиксировать для дальнейших световых и электронно-микроскопических исследований. С другой стороны, мы поняли, что проводить физиологические эксперименты, требующие большого количества животных, учитывая сложность и дороговизну их добычи, не имеет смысла. С такими результатами и закончилась наша экспедиция. На обратном пути, я с Женей Шапиро, участницей нашей экспедиции вышли из поезда на стации Кемь, чтобы посетить Соловки. Из Кеми на катере мы благополучно добрались до монастыря. Реставрационные работы только начинались, и все постройки находились в ужасном состоянии. Мы несколько дней жили в полуразрушенной монастырской келье. По соседству жил нанявшийся молодой реставратор, влюбленный в северную природу и интересующийся судьбами северных монастырей. От него я впервые узнал о трагической судьбе узников Соловецкого лагеря во время русско-финской войны. Перед приходом финнов узники были погружены на корабль, который был затоплен в море. Много познавательных историй он рассказал о том, как узники прятали и тем самым спасли бесценные книги богатейшей библиотеки Соловецкого монастыря. Кроме того, они спасли ряд ценных исторических реликвий, которые варварски настроенная, безграмотная охрана расстреливала и уничтожала. Несмотря на то, что и до этого я много знал об ужасах сталинского ГУЛАГа из рассказов отца и доступного в те времена «самиздата», посещение Соловецкого монастыря значительно усилило мое отрицательное и бескомпромиссное отношение к сталинскому режиму и его руководителям.

Экспедиции на Баренцево и Белое моря показали, что в Российских условиях работать на гигантском аксоне, каким является большой аксон кальмара или миксиколы, к сожалению, невозможно.

Организовать длительную экспедицию на Средиземное море или Тихий океан также не представлялось возможным. Соответственно нами было принято решение провести аналогичную работу на большом аксоне Черноморского краба, диаметр которого меньше (порядка 0,1микрона). Работать, конечно, значительно сложнее, но при определенном навыке возможно. Институт Биологии Южных Морей Украинской Академии Наук, расположенный в Севастополе, являлся прекрасной базой для такого рода исследований. К сожалению, в Советском Союзе, несмотря на рекламируемую дружбу народов, министерств и ведомств, перебороть бюрократические препоны и нормальным путем организовать работу в институте другого ведомства, практически не представлялось возможным. Следовало искать какие-нибудь не формальные, т.е. «блатные» (посредством знакомств и связей) пути.

К счастью, в нашу предполагаемую экспедицию на Черное море входила Кира Гольфанд. Несколько слов о ней и ее семье. Отец, А.Г.

Гольфанд, заведовал кафедрой низких температур в Ленинградском холодильном институте (в основном, благодаря ему нам удалось организовать экспедиции в Севастополь). Мать, Нина Григорьевна Петрова, по образованию врач-невролог, одна из первых Советском Союзе исследовала сложные электрические процессы в мозгу человека, регистрируемые сложным прибором – энцефалографом. Эта чрезвычайно активная, энергичная и незаурядная женщина была инициатором и участником создания первого отечественного энцефалографа. Я, в свое время, осваивал азы электрофизиологии по переведенной ею книге известного английского физиолога – лауреата Нобелевской премии, профессора Каца (к сожалению отечественного приличного учебника по электрофизиологии не было, а перевод, сделанный Ниной Григорьевной, издать, по известным причинам, не позволили).

Брат, Юра Гольфанд, выдающийся физик-теоретик, ученик академика Тамма и сотрудник академика Сахарова. Младшее поколение Гольфандов – Кира и Юра принимали участие в диссидентском движении с конца 60-х годов. Юра Гольфанд в течение многих лет был участником известного физического семинара «отказников». После 7 лет отказа ему удалось вместе с Кирой и своей семьей эмигрировать в Израиль, где он стал профессором Техниона в Хайфе. Кира много лет была неизменной соратницей известного диссидента и нашего общего друга и коллеги Сергея Адамовича Ковалева. Она ездила к нему в лагерь и ссылку, что по тем временам было далеко не безопасно. Она была организатором и основным исполнителем сбора денег для помощи сосланным диссидентам и их семьям. Это благородное дело сыграло важную роль в поддержании диссидентского движения. Вернемся к нашим экспедициям на Черное море. Дело обстояло таким образом. А.Г. Гольфанд, отец Киры, учился в Харьковском реальном училище с будущим директором Института биологии южных морей проф. Виноградовым. Дружба этих двух замечательных людей продолжалась всю жизнь. Воспользовавшись тем, что проф. Виноградов знал Киру еще маленькой девочкой, она написала ему письмо, в котором изложила суть наших исследований и просьбу помочь нам организовать работу на черноморских крабах в его Институте. Все было решено в течение недели: нам была предоставлена комната для проведения физиологических экспериментов. Крупные экземпляры черноморских крабов (мраморных), попадавшие в сети рыбаков института, должны были поставляться нам для проведения опытов, сотрудники института оказывали нам посильную помощь в работе. Вскоре мы со всеми приборами: проточными камерами, осциллографом, усилителями, вплоть до центрифуги, прибыли в Севастополь. Работа шла успешно.

Если рыбаки не доставляли достаточного количества крабов, мы их вылавливали сами. В большинстве случаев мы ловили крабов вблизи Института. Когда не удавалось поймать больших мраморных крабов, мы отправлялись либо в камышовую бухту, либо на Фиолент. Такие выезды сочетались с чрезвычайно приятным отдыхом. Красота этих мест покоряет каждого, кто их посетил. Высокие скалистые берега, бьющиеся о них волны, извергающие серебряную россыпь брызг, прозрачная голубая вода – неописуемо красивы. Даже интенсивная работа в окружении такой красоты превращается в сплошное удовольствие и радость.

В первый приезд со мной приехала Ирина и мы сняли комнату на северной стороне. Недалеко от нас жил Андрей Поленов. Севастополь был для него родным и любимым городом (родившись в семье потомственных моряков, и сам в детстве мечтавший им стать, он обожал все то, что напоминало море и моряков), в котором он часто проводил летний отпуск. В это же время на северной стороне отдыхали Афанасий Семенович Трошин (директор нашего Института) с супругой, Валентиной Петровной, а также их друзья и коллеги: Суздальская Ирина Павловна – цитолог, заведующая лабораторией цитологии ЛГУ (все они ученики крупного цитолога и основателя Института цитологии Д.Н.Насонова), ее муж Марк Ботвинник – латинист, специалист в области классической лингвистики, отсидевший по клеветническому доносу энное количество лет в сталинских лагерях, и их дети, двойня: Эмма и Наташа, впоследствии довольно популярные личности. Эмма – биохимик, вышла замуж за Бориса Кулаева, известного физиолога и общественного деятеля, активно участвовала в диссидентском движении 80-х годов. Наташа – лингвист, преподаватель кафедры классической филологии ЛГУ. В те далекие 60-е годы они еще были студентками первого курса ЛГУ – веселые, поющие, очень самостоятельные и, как нам казалось, несколько развязные. В это время (так называемый период оттепели) советские люди, в основном, интеллигенция впервые за многие годы коммунистического режима почувствовала себя свободной. Вечерами мы часто собирались у Афанасия Семеновича, где бурно обсуждали политическую обстановку в стране и мире, научные проблемы, в частности, о том, что лысенковщина это продукт тоталитарного режима, затормозившая развитие отечественной биологии на десятки лет, что причиненный ею вред сельскому хозяйству огромен и, по сути, окончательно его загубивший. Особенно активными на этих вечерах были Наташа и Эмма. Они пели песни Галича, Окуджавы, рассказывали о новинках «самиздата», новые политические анекдоты и т.д. и т.п. Работали мы достаточно интенсивно по 12-15 часов в сутки. Однако, когда наступала усталость или отсутствовали крабы мы на несколько дней прерывали всяческую деятельность и отправлялись в путешествия по юго-западному Крыму: Бахчисарай, Чуфут-Кале, Форос, Судак и Новый Свет, Анапа, Ялта, Коктебель и др.

В основном, мы передвигались пешком и на попутных машинах.

Ночевали, как правило, под открытым небом, благо погода этому содействовала.

Особенно запомнилась ночевка в Чуфут-Кале. Кроме меня, Саши, Киры и Доры Львовны, (официальные члены экспедиции) были Андрей Поленов, Эмма и Наташа Ботвинники – веселая и жизнерадостная компания. Выбрали наибольшую пещеру.

Практически не спали: пили, ели, пели и плясали.

Научные результаты экспедиции были также вполне успешными.

Мы опубликовали ряд статей, касающихся структурных изменений плазматической мембраны большого аксона краба при его возбуждении. Одна из этих статей была опубликована в Nature, что является гордостью научного сотрудника любого ранга.

Однако меня не покидало желание поработать на гигантских аксонах кальмара. Узнав, что намечается экспедиция из института биофизики АНСССР с участием Генриха Берестовского на Дальний восток, я договорился с ним о совместном структурно функциональном исследовании гигантского нервного волокна кальмара (такая работа совпадала с нашими основными научными интересами). Наша экспедиция разместилась на небольшом живописнейшем острове Тихого Океана, расположенном вблизи Владивостока – Путятине. На берегу океана за несколько лет до нашей экспедиции Институтами Биофизики и Эволюционной физиологии им. Сеченова АНСССР был построен экспедиционный дом, в нем мы и жили, и работали. Кроме меня и Берестовского в состав экспедиции входило два лаборанта из Пущино и научный работник – Ефим Либерман. На этой хорошо известной в кругах биологов – «мембранистов» фигуре следует остановиться. Он бесспорно является одним из основоположников отечественной мебранологии. Будучи одаренным исследователем, он обладал чрезвычайно дурным характером, в результате чего часто научные дискуссии превращались во взаимные оскорбления. Например, споря со мной, он кричал, что электронная микроскопия – это наука, оперирующая сплошными артефактами. Я пытался ему доказывать, что так может рассуждать человек, не знающий ни основ электронной оптики, ни основ структурной организации клетки. На что он отвечал, что я ничего не понимаю и вообще занимаюсь ерундой. Однако в мирной и спокойной обстановке в отсутствии споров, он говорил, что такая манера поведения позволяет ему выяснить достоинства и недостатки оппонента и обогатиться знаниями в тех областях, которыми владеет оппонент, а он либо ничего не знает, либо знает поверхностно и недостаточно. У него были собственные и достаточно оригинальные представления об организации и функционирования клетки. Он утверждал и пытался доказывать, что клетка животных не только является сложнейшей вычислительной машиной, но и обладает душой. К сожалению, серьезных доказательств он привести не мог, и в большинстве случаев все ограничивалось обычным «трепом». Вместе с тем, когда речь шла о конкретных исследованиях, он быстро улавливал логику и экспериментальные ограничения работы. Его советы оказывались чрезвычайно полезными. Его роль в экспедиции ограничивалась, в основном, беседами о науке, наблюдением звезд ночного неба (у него были карты ночного неба, в которых он хорошо ориентировался и пытался обучить нас) и организацией ночных купаний в полностью оголенном виде. Последнее оказалось очень интересным и впечатляющим событием. Вокруг обнаженного тела возникает ореол фосфорисцирующих живых существ, напоминающий нимб на иконах святых.

Наши запланированные исследования, к сожалению, задерживались из-за отсутствия кальмаров. По непонятным причинам мы не могли поймать ни одного кальмара. Мы коротали время, попивая пиво с чилимами, которых с трудом удавалось поймать и купанием в прекрасных бухтах Путятина. Одно из таких купаний могло закончиться трагично (я уже писал, что практически любая экспедиционная поездка чревата неожиданностями и рисками). Был прекрасный солнечный день, в океане штиль. Ефим, Генрих ия решили искупаться. Выбирая бухту для купания, мы по дороге фотографировали не обращающих на нас никакого внимания пятнистых оленей. Было жарко, я быстро разделся и бросился в воду.

Проплыв достаточно большое расстояние от берега я оглянулся и увидел набегающую волну. Я стал активно плыть к берегу. На берегу стояли Генрих и Ефим и активно махали мне руками. Я решил, что они просят меня быстрее плыть к берегу. Они-то, наоборот, просили меня оставаться в воде. Когда я стал приближаться к берегу, меня накрыла волна. Как только я из выбрался, накрыла вторая и я захлебнулся. Генрих бросился в море и вытащил меня. Он профессионально извлек из меня воду и положил на песок, где я живой и невредимый пришел в себя. Вечером мы праздновали «воскресение»

утопшего. Наше безделие продолжалась больше недели. Все изменилось неожиданным образом. Недалеко от берега всплыла военная подводная лодка, моряки которой обратились к нам с соблазнительным предложением совершить натуральный обмен – ведро чилимов за пол литра спирта. В связи с тем, что наши усилия по ловле чилимов были весьма скромными, а любителей пива с ними было достаточно, мы сразу же согласились на предлагаемые условия.

Чилимы оказались огромные, не чета нашим, и мы сразу же стали их апробировать. Все было бы хорошо, если бы известие о том, что у научных работников экспедиции на Путятине имеется спирт, не распространилось бы со скоростью звука по всему военному тихоокеанского флоту. Буквально на завтра ранним утром мы увидели боевой сторожевой катер, приближающийся к нашему острову. Катер встал на якорь приблизительно в 100 метрах от нашего дома, а из подплывающей к нам шлюпке вышел слегка хромающий морской ст.

лейтенант. Он сразу же заявил нам, что чувствует себя прескверно, дикая боль в суставе. Снять боль, по его словам, может только водка или спирт. Он просто умолял нас налить ему пол стакана спирта, в противном случае он погибнет. Мы, конечно, не могли безучастно смотреть на его страдания и налили ему стакан разбавленного спирта.

Состояние его, действительно, сразу же улучшилось, и он рассказал нам о своей тяжелой судьбе. Закончив Ленинградское высшее морское училище, он был распределен на Тихоокеанский флот, где дослужился до капитана сторожевого катера. Несколько лет тому назад у него заболел бедренный сустав. Боясь, что если он официально ляжет в госпиталь на обследование, его могут списать с флота, он тщательно скрывал все ухудшающееся состояние, а боль глушил водкой. Мы договорились, что поможем ему устроить не официальное обследование в Ленинграде в будущем году во время его отпуска.

Когда мы пожаловались на то, что у нас не ловятся кальмары и соответственно не продвигается работа, он сказал, что матросы его катера выловят столько кальмаров, сколько нам нужно. Забегая вперед, скажу, что свое обещание он с лихвой выполнил. К вечеру мы стали беспокоиться, каким образом его доставить на катер, который находится на боевом дежурстве. Мы представляли себе, какому наказанию он может быть подвергнут в случае его отсутствия (капитана судна) на сторожевом катере, стоящем на боевом дежурстве ( «на страже родины»). Хотя он утверждал, что его ребята его никогда не подведут («не продадут», по его терминологии) в любом случае скроют его отсутствие, мы принимали всяческие меры, чтобы доставить его на катер. К сожалению, у нас лодки с мотором не было.

Рядом с нами жил в небольшом домике спившийся московский биолог – Николай, который заготовлял наглядные пособия, в частности, трепангов, для московских школ. У него была лодка со стеклянным окном на дне для поиска морских животных. Мы часто помогали ему вылавливать трепангов, лежащих на большой глубине. Сам он нырять не мог и только вычерпывал их на небольшой глубине. Видимо от постоянного пьянства у него развилась водофобия, он боялся войти в воду. Когда мы пришли к нему домой, чтобы он помог нам отвести лейтенанта, он лежал в полуживом состоянии. Мы все объяснили жене, которая, используя все возможные и невозможные средства, пыталась привести его в чувство. Сами мы мотор его лодки завести не смогли. Наконец, жене удалось его поднять и мы, буквально на руках, довели его до лодки. Усадив его на корму лодки, а лейтенанта, который должен указывать дорогу, на нос, мы с Генрихом Берестовским расположились в середине. Непонятно каким образом, но оживший Николай запустил двигатель, и мы двинулись в путь.

Надо отдать должное лейтенанту, который, несмотря на плохую видимость, в сумерках, вывел лодку в открытый океан, лавируя между огромными камнями. Николай пришел в себя и строго следовал указаниям лейтенанта. Оставалась опасность, что одиночную лодку на рассвете могут расстрелять сторожевые катера, охраняющие границы нашей могучей родины. К счастью, бдительность наших пограничников, столь красочно описываемая в советской, пронизанной квасным патриотизмом прессе, оказалась неважной и в наступающей темноте они нас не заметили. Приблизившись к своему катеру, лейтенант выпустил три ракеты, что, по договоренности с командой катера, означало его возвращение. На борту катера появилось несколько матросов. Буквально в десяти метрах от катера у нас заглох двигатель. Николай встал во весь свой могучий рост и стал рывками его заводить. Двигатель, как назло, не запускался. Очередной рывок и Николай опрокидывается через борт лодки в море. Я уже говорил, что он боялся воды и плавать не умел. Мы пытались подать ему руку, но ничего из этого не получалось. Он быстро стал захлебываться и погружаться в глубину. В это время два матроса прыгнули с достаточно высокого борта катера в воду, подняли и погрузили его в лодку, которую подтащили к катеру. Вся команда поднялась на палубу, приветствую командира и нас. Когда мы оказались на борту катера и матросы извлекли из Николая поглощенную им морскую воду, он пришел в себя и первые слова, которые он произнес: «где мой партбилет». Дрожащими руками он нервно ощупывал карманы.

Наконец, он вытащил завернутый в тряпку, из которой текла струя воды, свой «драгоценный» партбилет. Зачем и когда он «вступил» в коммунистическую партию мы его не спросили. Сочувствующие матросы унесли партбилет в машинное отделение для сушки. Пока мы добирались, совсем стемнело, и возвращаться домой в такой темноте с полуживым Николаем было равносильно самоубийству. Пришлось ночевать на сторожевом катере, охраняющем священные границы нашей родины. После вкусного ужина, который специально для нас приготовил кок, меня с Генрихом уложили спать в капитанской каюте.

Было тепло и уютно и мы сытые и усталые прекрасно проспали ночь.

Утром мы узнали, что вся команда, по распоряжению капитана, всю ночь ловила для нашей экспедиции кальмаров. На рассвете мы радостные и удовлетворенные, с большим количеством кальмаров отправились домой. Целую неделю мы интенсивно на них работали. К сожалению, дальнейшая судьба лейтенанта неизвестна. Несмотря на то, что я оставил ему домашний адрес и телефон, а также обещал устроить конфиденциальную консультацию с врачом, никаких сведений о себе он не сообщал.

Так как ряд вопросов, касающихся структурно-функциональных характеристик гигантских аксонов кальмара, оставались не выясненными, в 80-х годах прошлого столетия я в компании с В.Ф.

Машанским и его супругой Наташей совершили поездку на Тихий океан, в Институт биологии моря, возглавляемый тогда бывшим сотрудником нашего Института, впоследствии академиком Алексеем Викторовичем Жирмунским. Он направил нас для проведения предполагаемых исследований на морскую биологическую станцию (МБС) Института биологии моря – «Восток». Основные службы и лаборатории МБС располагаются в пос. Авангард (~40 км от г.

Находки), на берегу живописного залива Восток. На станции имеются жилые помещения для приезжающих ученых, столовая, конференц зал, сауна с душем и волейбольная площадка. В здании аквариальной установлены морские проточные аквариумы, в которых обеспечены условия для содержания морских животных с экспериментальными целями. Кроме нас на станции в это время работало несколько сотрудников Института Цитологии. В частности, на «Востоке» мы встретили Жору Пинаева с сыном Сашей и сотрудниками. Кроме продолжающейся из года в год работы на мышцах морских животных, которую он проводил совместно с сотрудниками Института биологии моря, он, как и в Институте цитологии, ставил балет, что наряду с его научными успехами сделало его знаменитым во всем научном мире постановщиком балетных спектаклей. Из запомнившихся событий этой экспедиции – это, несомненно, ловля кальмаров. Мероприятие, достойное описания. Ловили мы вдвоем с Пинаевым, сидя на средней скамейке казанки (металлическая лодка). Нам выдали не пропускающие воду рыболовецкие резиновые костюмы. Дело в том, что когда выловленного кальмара поднимаешь из воды или снимаешь с крючка, он выстреливает чернильной, плохо пахнущей жидкостью, которая, как правило, тебя обливает, иногда с ног до головы. Крючок ничем не напоминает обычный рыболовецкий. Он представляет собой блестящий, синтетический эллипсоид высотой 6 см и наибольшим диаметром около 1,5 см. По окружности эллипсоида, в его верхней части воткнуты острые иглы под углом 450 к длинной оси эллипсоида.

Леску с таким крючком погружают в воду и сильным лучом прожектора его освещают (ловля, как правило, происходит в темное время суток). Крючок постоянно подергивают. Когда кальмар натыкается на иглу крючка, его следует очень быстро поднять. Таким образом, мы приблизительно за три часа выловили около 20 штук. На этот раз недостатка в экспериментальных животных у нас не было. На «Востоке» наряду с выполнением запланированных исследований мы прекрасно проводили свободное от экспериментов время: много плавали, катались на водных лыжах, совершали ближние и дальние экскурсии с местными ботаниками и зоологами, которые нам демонстрировали большое количество эндемичых растений и животных. Когда время нашей экспедиции подходило к концу ( В.Ф.Машанский очень легко соглашался ехать в экспедицию или командировку, однако буквально через несколько дней стремился обратно в Петербург), мне ученый секретарь Института биологии моря Саша Максимович предложил совершить с ним очень интересное путешествие, отказаться от которого я конечно не мог.

Достаточно перечислить места, где мы побывали, чтобы понять насколько соблазнительным было приглашение: Владивосток – Сахалин – Кунашир – Шикотан – Итуруп Формальная цель путешествия – выбор места для биологической станции на Курильских островах. Дело в том, что большинство мест, которые мы посетили, были в те годы доступны только военным и абсолютно закрыты для гражданских лиц. Аргументируя необходимостью создания новой биологической станции в акваториях Курильских островов, удалось убедить начальника штаба Тихоокеанского флота (его высокие регалии и фамилию, к сожалению, забыл) выдать нам все необходимые документы для беспрепятственного посещения этих заповедных районов. В этом чрезвычайно сложном бюрократическом предприятии неоценимую помощь нам оказал директор Института, академик А.В. Жирмунский. Во время подготовки к этой ответственной и относительно длительной экспедиции я жил в квартире родителей Саши Максимовича. Мать – журналистка местной Владивостокской газеты, отчим – капитан рыболовецкого судна.

Вечерами, за ужином (там я впервые оценил ни с чем не сравнимый вкус жареных свежевыловленных кальмаров) они рассказывали интересные истории, касающиеся их профессиональной жизни.

Запомнился рассказ отчима о промышленной ловле лососевых рыб.

Дело в том, что эти рыбы нерестятся в акваториях Курильских островов в тех же пресных речках, в которых они появились на свет, т.е. вылупились из икринок. Причем, их миграция продолжается от одного до двух лет в зависимости от породы. Японские моряки, в отличие от советских, тщательно изучили пути их миграций, что позволяло им находить и вылавливать огромное количество рыбы в период их наилучшего товарного качества. Наши же рыболовецкие суда часто возвращались с малым уловом или вовсе без рыбы. Когда японские и наши суда оказывались в море на близких расстояниях, причем, у первых трюмы были заполнены рыбой, а наши жаловались на ее отсутствие, то японские моряки кричали: « нет рыбы – открывай партсобрание». Эти злорадные выкрики японских моряков не были безосновательны. По словам рассказчика, навязчивая советская пропаганда (постоянные политинформации) вместо профессионального обучения рыбаков не только не приносила ни какой пользы, но явно мешала нормальной работе.

Из Владивостока мы самолетом долетели до Южно-Сахалинска – основного аэропорта Сахалина. На выходе из аэропорта высился гигантский портрет Ленина (метров 20 шириной и 30 высотой, так мне, по крайней мере, казалось). Кроме чисто пропагандистской роли, он носил важную функциональную нагрузку – закрывал огромную, по видимому, многогодовую свалку мусора. Роковой вопрос о том, что дороже, создать этот гигантский «шедевр» или убрать свалку, обсуждался нами неоднократно.

Сахалин – самый большой остров России, протянувшийся более чем на 900 км. с севера на юг. Ширина же острова не превышает км. Равнины и низменности составляют лишь четвертую часть территории острова, на Сахалине множество рек и озер. Самые крупные реки— Тымь и Поронай, а наиболее крупные озера Сахалина – Буссе, Вавайское, Изменчивое, Тунайча. Леса Сахалина занимают 2/ его территории. На севере острова светлохвойная тайга, преимущественно из даурской лиственницы, южнее произрастают темнохвойные леса из аянской ели, сахалинской пихты и пихты Майра. Разнообразны леса на юго-западе острова, где хвойные деревья соседствуют с монгольским и курчавым дубом, сахалинским бархатом, древовидным тисом, диморфантом, различными видами лиан. По мере подъема в горы елово-пихтовые леса сменяются лесами из каменной березы. Открытые участки территории острова покрыты лугами, а прибрежное мелководье – песчаное. В аэропорту нас встречал экспедиционный виллис, на котором мы добрались до расположения постоянно действующей экспедиции Института биологии моря на Сахалине. Научным руководителем и административным директором базы был Саша Максимович. Основной задачей экспедиции являлось изучение поведения и биологии лососевых рыб Сахалинской акватории. Кроме того, на базе экспедиции работали научные сотрудники других институтов Академии Наук СССР. В частности, во время моего пребывания на станции там работал известный генетик рыб, профессор Алтухов из Института биологии гена АНСССР. По вечерам мы вели с ним интересные беседы, касающиеся генома клетки и ее ультраструктурной и молекулярной организации. Для сотрудников экспедиции я прочел несколько методических лекций по электронно-микроскопическому и микрорентгеновскому анализу биологических объектов. Одновременно мне удалось осмотреть чудесные уголки этого острова. Растительный мир Сахалина разнообразен и насчитывает более 1100 видов растений, включая эндемики. Особенно потрясают травы- гиганты, вырастающие до огромных размеров и тропический бамбук. Благодаря наличию экспедиционного виллиса и Сашиного гостеприимства я осмотрел большинство рек, речушек и ручейков, являющихся местами нереста лососевых рыб. За несколько дней до нашего приезда на берегу одной из этих рек медведь задрал (снял скальп) работавшего на станции московского студента. Ранним утром он прогуливался вдоль берега и, не заметив лежащего медведя, практически его задел.

Как правило, медведи ведут себя на острове вполне прилично и если их не пугать и не дразнить, то они мирно сосуществуют с аборигенами острова. Вблизи биологической станции располагался военный аэродром. В течение дня время от времени с диким ревом взлетали реактивные истребители. Я был потрясен, когда узнал, что именно с этого аэродрома взлетел истребитель Су27, который по приказу Москвы сбил гражданский огромный «Боинг», на борту которого были, в, основном, корейские туристы с детьми. Экипаж и все пассажиры погибли. Это зверское, со всех точек зрения, мероприятие коммунистического режима никоим образом не может быть оправдано. Оно осуждалось и до сих пор осуждается всеми цивилизованными странами мира.

После посещения Сахалина мы направились на Курильские острова, которые состоят из Большой Курильской и Малой Курильской гряды, отделяющих Охотское море от Тихого океана.

Первый остров, который мы посетили – Кунашир, входит в состав Южных Курил и находится на самом юге Большой Курильской гряды. Мы прилетели в Южно-Курильск ранним утром. Выйдя из аэропорта на фоне восходящего солнца, мы увидели знакомый по фотографиям вулкан «Менделеева», к которому мы и направились.

Следует сказать, что по Курильским островам наше путешествие осуществлялось пешком с полной туристской экипировкой, включая спальники и палатку. До вершиы вулкана мы не добрались. На одной из смотровых площадок мы полюбовались неповторимыми видами прибрежных красот острова и направились к горячим сероводородным ваннам, где полностью расслабились и отдохнули от восхождения на Менделеев. Купание в ваннах не только сняло физическую усталость, но вселило в нас бодрость и желания быстрее продолжить наш путь.

Ранним утром мы направились к основной цели нашего путешествия – юго-западному берегу Кунашира. Здесь предполагалось обустроить биологическую станцию. Дорога шла по лесу, в котором прыгали многочисленные бурундуки и бегали одичавшие собаки, оставленные японцами, после того как им пришлось покинуть остров. Двигались мы к пограничной заставе, где по договоренности со штабом Тихоокеанского военно-морского флота, нам должны были оказать всяческое содействие. Достаточно прилично нагруженные мы через несколько часов ходьбы устроили привал. Слегка задремав, мы услышали приближающийся скрип телеги. Окончательно проснувшись, мы воочию убедились, что нас догоняет запряженная в телегу лошадь, управляемая пограничником. Из краткой беседы выяснилось, что телега, заполненная провиантом, едет на погранзаставу. К сожалению, наш весьма неприглядный вид вызвал у сидевшей на телеге миловидной брюнетки нескрываемое подозрение.

Она не могла поверить, что мы являемся представителями Академии Наук СССР, которым позволено посетить пограничную зону. Она с медью в голосе приказала вознице следовать дальше. Однако, добрый и благородный возница (впоследствии мы выяснили его должность и фамилию – рядовой Петренко), увидев наши огромные рюкзаки, решил на свой риск, не взирая на протест сидящей дамы погрузить их на телегу. Понятно, что налегке, без рюкзаков, наш переход превратился в приятную лесную прогулку. Не доходя до запретной зоны, на обочине дороги лежали наши рюкзаки. По-видимому, сидящая дама, как оказалось, жена начальника погранзаставы, настояла на том, чтобы рядовой Петренко наши рюкзаки выбросил из телеги вне запретной зоны. Когда мы с тяжелыми рюкзаками подходили к погранзаставе, нас остановил пограничник. После предъявления документов он позвонил начальству. Скоро появился, явно подготовленный недоброжелательной женой, рассерженный начальник заставы. Многократно и придирчиво проверив документы и убедившись, что все в порядке, разрешил нам войти на территорию заставы. Ознакомив нас с основными помещениями заставы, предложил на время нашего пребывания пожить на территории казармы и питаться в столовой заставы. Мы, не раздумывая, отказались от того и другого, мотивируя тем, что наше путешествие предусматривает полную автономию. Мы попросили лишь несколько буханок хлеба, что немедленно было выполнено. Мы согласились провести популярную беседу с воинским составом заставы о наших исследованиях, затронув вопросы экологии Охотского моря. Со своей стороны начальник заставы подробно ознакомил нас с правилами поведения в пограничной зоне. В этих правилах все перечисленные пункты были запретительными: не ходить, не кричать, не сорить, палатки на берегу не разбивать, костры не жечь и т.д. и т.п.

Соответственно, мы разбили палатку вдали от берега, в лесу. Войдя в наше положение, он самолично указал нам место для костра. Его аргументация была чрезвычайно проста: «неприятель ничего не должен видеть». Он рассказал пространную историю о том, как они обнаружили причаленную к берегу пустую японскую лодку. Вывод был сделан немедленно: «тревога и поиск нарушителя – шпиона».

Никакого шпиона не нашли. Необходимо было доложить начальству о результатах поиска. Тогда, наконец, исполнители этого бездарного решения пришли к благоразумному выводу, что лодку снесло с проходящего японского судна, которую затем прибило к берегу. Этот случай оказался назидательным. Чтобы проверить боевую готовность войск Кунаширского гарнизона, начальство объявляло боевую тревогу в связи с тем, что на юго-западном берегу обнаружена вражеская лодка, а нарушитель границы скрылся. Понятно, что имитация нарушения границы воспринималась всерьез. Следует сказать, что шпиономания и секретность были характерны для «социалистических» режимов всего Варшавского блока. Если шпиономания должна была вырабатывать у населения этих стран всеобщую подозрительность и ненависть к капиталистическим странам и их гражданам, то всеобщая секретность нужна была, в основном, для скрытия убогости жизни и быта, а также низкого уровня науки и техники.

Как я уже отмечал, мы расположились в удалении от берега.

Наступила ночь. Ни я, ни Саша не могли долго уснуть. Обсуждали странное поведение начальника заставы, его примитивные наставления, зависимость и своеобразную подчиненность жене (по ее настоянию он сделал выговор рядовому Петренко за то, что он погрузил на воинскую телегу наши вещи). Сон не наступал и мы решили воспользоваться бессонницей и прогуляться по берегу Охотского моря. Выйдя из палатки, мы очутились под куполом черного звездного неба. Мы направились к берегу, где нас ждал еще больший сюрприз: противоположный, японский берег пролива сверкал огнями различной яркости и формы. Сначала мы опешили и не могли понять, в чем дело (ведь на нашем берегу, как утверждал начальник заставы нельзя ночью даже спички зажигать). Поразмыслив, мы поняли, что на берегу острова Хоккайдо, расположенном визави берегу, на котором мы стоим, находится современный город, ночную жизнь которого мы наблюдаем. Последний остаток ночи мы обсуждали причину столь резкого контраста между режимами и соответственно жизнью двух противоположных берегов.

Шестидесятилетняя изоляция нашего государства от цивилизованного мира привела его к диким экономическим, политическим и этическим перекосам.

Все последующие дни, проведенные на заставе, мы посвятили обозрению большей части юго-западного берега острова.

Фотографировали прекрасные скалистые берега, небольшие тихие бухточки с песчаными берегами, запечатлели ночной японский город с массой стационарных и движущихся огней. Домочадцы погранзаставы рассматривали в подзорную трубу отдельные улицы и дома. Об этом они рассказывали нам по большому секрету, так как за такое мероприятие можно схлопотать до десяти суток гауптвахты.

До отхода судна на Шикотан, куда следовал наш путь, оставалось несколько дней. За это время мы успели побывать на красивейшей кальдере вулкана Головина, которая представляет собой котлообразную впадину с крутыми склонами и ровным дном, образовавшуюся вследствие провала вершины вулкана. Диаметр кальдеры более 4 км. Внутри кальдеры на высоте 130 метров над уровнем моря расположены два озера: Кипящее и Горячее. Струи сероводородного и сернистого газов - сольфатары, выбросы кипящей воды, черного песка, густой пар и постоянно изменяющийся цвет воды создают впечатляющую картину. В Горячем мы искупались.

Настоящая экзотика. Мне страшно хотелось побывать на этих озерах после увлекательных рассказов о них Бориса Петровича Ушакова, профессора нашего Института. Он изучал теплоустойчивость разных видов животных и их клеток. В связи с его научными интересами, он неоднократно бывал на этих озерах. Несмотря на высокую (выше 600 С), ряд бактериальных клеток и температуру воды одноклеточных организмов в этих озерах прекрасно существует, хотя большинство белков этих организмов при такой температуре сворачивается. Этот до сих пор неразгаданный феномен привлекает многих исследователей. Купанием в озере Горячем закончилось наше путешествие по Кунаширу. Мы успели вовремя дойти до морвокзала Южно-Курильска, сели на теплоход и поплыли на остров Шикотан. По пути мы ловили корюшку прямо с борта теплохода. До этого я был уверен, что корюшка водится лишь в Ладоге и Неве. Оказалось, что Тихоокеанская корюшка по размерам значительно превосходит невскую. Однако, в отличие от невской, не пахнет огурцами.

Приближаясь к Шикотану, мы были очарованы великолепной бухтой.

После изнурительной качки, которая нас донимала во время всего пути, войдя в бухту, мы почувствовали прелесть полного штиля.

Кроме красот окружающей бухту природы, ее украшали многочисленные японские шхуны самых различных размеров и окраски. Появление этих шхун связано с тем обстоятельством, что японские рыболовецкие суда часто заходили в акватории советских вод, где интенсивно ловили лососевых рыб и дальневосточных крабов.

Наши пограничные катера совершенно законно их арестовывали. Как правило, рыбу и крабов у них отбирали, а суда можно было выкупить.

Сумма выкупа была достаточно большая, часто больше стоимости судна. В таких случаях шхуны становились собственностью нашего государства. По своим ходовым и навигационным параметрам эти суда не соответствовали советским нормам. Соответственно они стояли на приколе в бухте мертвым грузом. В конце концов, сгнивали и теряли всякую стоимость. Принцип «собаки на сене» был присущ советской дипломатии. Обустроившись, т.е. выбрав удобное место и установив палатку, мы отправились знакомиться с островом.

Единственное предприятие, которое нам удалось найти – это рыбоконсервный завод (так его называли аборигены), произведший на нас жалкое впечатление. Малоквалифицированные рабочие (как правило, сезонные, приезжающие во время путины), в тяжелых резиновых фартуках вручную сортируют и укладывают в банки морепродукты. В цехах холодно, абсолютная влажность, полы залиты морской водой. Особенно тягостно наблюдать, как трудятся в этих условиях молодые люди;

ведь большую часть рабочих представляют собой студенты различных учебных заведений из различных уголков Союза, приезжающие сюда на заработки в период летних каникул.

Заработки, как выяснилось в разговоре со студентами, довольно скромные. На следующий день в два часа дня наш теплоход должен был отплыть на остров Итуруп – последний пункт нашего путешествия. Мы пришли на пристань заблаговременно. Без четверти два было объявлено, что по техническим причинам отплытие задерживается на неопределенный срок. Вскоре удалось выяснить, что почти вся команда за исключением капитана мертвецки пьяна и никакими силами ее на судно не собрать. Только к вечеру стали появляться полуживые качающиеся матросы. Их буквально силой подымали на судно. К полуночи команда, наконец, собралась.

Отплытие теплохода было перенесено на следующий день. Матросы были заперты в каютах, так как некоторые из них рвались на берег. К вечеру следующего дня мы все же покинули Шикотан и направились в Итуруп. На Итурупе мы пробыли буквально несколько часов. В единственную, совершенно секретную, воинскую часть нас не пустили. Совершив небольшую прогулку вдоль причала, мы вернулись на судно, чтобы отправиться во Владивосток – к началу нашего грандиозного и незабываемого путешествия.

Перейду к описанию последней экспедиции, которую нам удалось организовать еще в Советском Союзе (с начала перестройки и до сих пор добиться бюджетного финансирования такого рода экспедиций в системе Академии Наук практически невозможно) для изучения осморегулирующих механизмов рыб, переходящих из соленых вод Тихого океана в пресные воды их нерестилищ. Камчатка для этой цели является наиболее подходящим местом по ряду причин. Укажу лишь основные: прекрасные подходы к речкам, куда заходит рыба для нереста (отлов рыбы в пресной воде) и постоянная возможность выхода в море (отлов рыбы в соленой воде);

достаточное количество хорошо оборудованных баз, оснащенных приборами и рыболовецкими судами, где эти исследования можно проводить;

наличие на этих базах квалифицированных ихтиологов, которые могут оказать содействие в определении видов выловленных рыб. Кроме чисто научных целей Камчатка чрезвычайно соблазнительное место в смысле ознакомления с необычной, в большой степени, уникальной природой: бушующий Тихий океан, многочисленные, не похожие друг на друга вулканы, реки и озера, по берегам которых бродят бурые медведи, горячие озера и реки, гейзеры, много эндемических видов растений и животных и, конечно, многое другое. Понятно, что мы были воодушевлены идеей посещения этого заповедного уголка нашей необъятной страны.

Организация экспедиции – дело не простое. Я списался с работающим в то время в Петропавловске Славой Совой. Мы были знакомы еще со времен его учебы в аспирантуре Института Высокомолекулярных соединений. После аспирантуры он вернулся во Владивосток, где во всю силу стали проявляться его предпринимательские способности. Он возглавил и внес большой вклад в организацию биостанции на острове Витязь. В Петропавловске В.В. Сова организовал физико-химическую лабораторию по изучению экстрактов водорослей и морских организмов на предмет их использования в фармацевтической промышленности. Пользуясь многочисленными связями, он доставал для лаборатории импортные приборы и дефицитные материалы. Меня потрясали его деловые качества. Отправляясь на теплоходе в командировку во Владивосток, он брал с собой свою машину, дабы там рационально использовать время. Кроме того, за время переезда шофер приводил машину в идеальное состояние. Нам он обещал всяческую помощь, как в устройстве быта, так и в проведении запланированных исследований. Следует сказать, что свои обещания он выполнил. В то время он интересовался исследованиями, касающимися структурно-функциональной организацией клеточных мембран, и в определенной степени, был заинтересован в совместных с нами работах.


В состав экспедиции кроме меня и Кати Снигиревской (Институт цитологии АН СССР) входил еще Юра Мандельштам (Институт эволюционной физиологии и биохимии АНСССР). Неофициальным, но вполне равноправным и нужным членом экспедиции был 17-летний сын Юры, студент Миша Мандельштам. С Юрой Мандельштамом мы были знакомы с середины 70-х годов. В это время он заинтересовался ультраструктурными исследованиями мышц насекомых и приходил ко мне на консультацию, касающуюся электронно-микроскопического методов анализа биологических объектов. Наши отношения сблизились после совместной поездки на симпозиум по ультраструктурной организации нервной ткани, состоявшийся в Венгрии на Балатоне в1967. Мы возвращались из Венгрии поездом через Москву, где Юра познакомил меня с его отцом – кинорежиссером, родным братом поэта Осипа Мандельштама. Следует отметить, что при оформлении пропусков (Камчатка являлась стратегическим районом СССР и для ее посещения требовалось специальное разрешение органов КГБ) возникли сложности, характерные для тех времен. Дело в том, что фамилия Мандельштам показалась «кгбешникам» подозрительной. Этого было достаточно для отказа в пропуске. Экспедиция оказалась на пороге срыва. К счастью, начальник первого отдела нашего Института, бывший сотрудник Большого дома оказался вполне приличным человеком. Он позвонил своим старым друзьям, которые этот вопрос уладили, и мы вскоре смогли отправиться на Камчатку.

Длинный перелет от Петербурга до Петропавловска-Камчатского прошел благополучно. Единственная посадка в Якутске произвела на всех нас дикое впечатление. Единственное место, где мы побывали, был общественный туалет аэропорта. Передать ощущения и впечатления от этого посещения невозможно. После этого, мы, никуда не заходя, стояли у трапа самолета только с одной мыслью – быстрее войти в него. 31 июля 1985 года мы прилетели в Петропавловск. На первых порах пребывания в нем мы разместились в свободной комнате рядом с лабораторией В.В. Совы.

Петропавловск оказался очень уютным, зеленым, многоярусным городом (исторический центр, основные достопримечательности, культурно-образовательные учреждения располагаются на нижней террасе, прилегающей к морю, а большая часть жилого фонда на – верхних). Наряду с памятниками вождям пролетариата, встречаются памятники, представляющие художественную и историческую ценность. В частности, великим путешественникам – первопроходцам Берингу и Крузенштерну.

Петропавловск тесно прижат к Авачинской губе. Выход Авачинской бухты в море венчает великолепная естественная скульптурная группа – «три пальца». Этот чудесный незабываемый вид является главным лицом города. Практически с любой точки города видишь море, корабли и очаровательные вершины вулканов: Корякского, Авачинского и Козельского. В городе есть современный драматический театр, в котором гастролируют лучшие театры страны.

Горнолыжные трассы, оснащенные современными подъемниками, функционируют много месяцев в году. Историю создания этого комплекса поведал мне В. В. Сова, который сам занимался горнолыжным спортом и был приятелем сына первого секретаря Камчатского обкома коммунистической партии. Чтобы удовлетворить желание сына заниматься горнолыжным спортом, отец закупил в Швейцарии самое современное оборудование и пригласил лучших специалистов, которые в кратчайшие сроки создали под Петропавловском один из лучших горнолыжных комплексов не только в СССР, но и в Европе. Учитывая то обстоятельство, что в связи с закрытостью Камчатки туристы практически сюда попасть не могли, создание столь дорогого комплекса было очередным коммунистическим самоуправством.

Одной из замечательных достопримечательностей Петропавловска является река Паратунка, обладающая горячими источниками. В любое время года температура воды в ней составляет приблизительно 42 – 450С. Плавать в такой речке сплошное удовольствие. Мы несколько раз погружались в эту ласкающую тело воду. В первые дни пребывания в Петропавловске мы побывали на берегу открытого океана. Бушующий, суровый, совсем не Тихий океан, произвел на нас сильное впечатление. Погода была скверной, волны относительно большие и мы, к сожалению, даже не смочили ног, а походили по черному песку, что не соответствовало нашим представлениям об океанских пляжах. Мокрые, дрожащие, но полные впечатлений мы возвращались в Петропавловск.

По плану нашей экспедиции мы в первых числах августа должны были начать работу на биостанции ИБР (институт биологии моря), расположенной на реке Камчатка, вблизи одного из больших озер – нерестилищ красных рыб Камчатки – озере Ажабачье. До Усть Камчатска мы плыли в течение ночи на теплоходе Николаевск. Так как в Усть-Камчатске отсутствует причал для больших судов, мы долго стояли на рейде в ожидании баржи, которая дожна была доставить нас на берег. Оказалось, что столь длительное ожидание баржи было связано с тем обстоятельством, что с нами должно было высадиться три группы зеков. Подготовка, видимо, была сугубо тщательной. Мы с большим интересом наблюдали картину перемещения зеков с теплохода на баржу и с баржи на берег. На борт нашего теплохода прибыла команда охранников, вооруженная автоматами, один из которых на поводке держал грозную овчарку в наморднике. Во главе команды было 3 офицера. Каждого зэка переводил через трап на баржу охранник. Там его встречали 2 пограничника. Понятно, что операция эта была достаточно длительной. Все пассажиры спокойно сидели и ждали ее конца, хотя на берегу их ждали встречающие, а у многих срывались рабочие планы. Мы еще жили в тоталитарном государстве и инерция страха еще была в полной силе. Зэки по виду были отъявленные уголовники с соответствующими дебильными лицами и повадками. Приближалась пора перестройки и вероятность встретить политзэков, была уже мала. Большая часть из них была в телогрейках, на которых были написаны их фамилии. Только после того как всех зэков пересадили на баржу, начали выгружать нормальных пассажиров. Выход из баржи на берег осуществлялся аналогичным образом. Вследствие всех описанных процедур мы очутились в гостинице Усть-Камчатска только к вечеру. Впечатление от города мрачное. Сплошные бараки, гостиница в том числе, больше напоминающие тюремные помещения, чем жилые дома. На следующий день нам крупно повезло. Начальник биостанции «Радуга»

со служебным катером оказался в Усть-Камчатске. Вместе с ним мы совершили приятное путешествие по живописной реке Камчатке от Усть-Камчатска до биостанции «Радуга», где нас прекрасно встретили, разместили и накормили.

Там же произошла неожиданная встреча с Тамарой, дочерью моей кузины из Ленинграда – Мили Матвиенко. Она успешно закончила ЛГУ по специальности протистология. Устроиться в те годы по специальности, даже с неполновесным пятым пунктом, в Петербурге было практически невозможно. Я просил А.В.Жирмунского, который в то время создавал институт Биологии Моря во Владивостоке, об ее устройстве на работу в этот институт. К счастью, она меня не подвела. Успешно защитила кандидатскую, а затем и докторскую диссертации. Во время нашей встречи на Радуге она работала над кандидатской диссертацией. Тамара помогла нам с налаживанием работы: снабдила некоторые реактивами, посудой и другими, необходимыми в экспедиционных условиях, мелочами.

Вечером мы совершили незабываемую прогулку вдоль реки Камчатки.

Здесь прекрасно видны вершины нескольких вулканов: Ключевская сопка, Камень, Шивелуч, Безымянный, Шиш.

Один из них парил, извергая содержимое кратера в виде черного пепла. Утром на местном катере мы направились по Камчатке на так называемую «первую рыбалку» (рыболовецкий пункт, вылавливающий рыбу в речке). Нас радушно встретили и пригласили к завтраку. Уютная и гостеприимная повариха принесла большую тарелку красной свежепосоленной икры. Мы, конечно, на нее набросились. Затем она пожарила нам свежайшую рыбу. Все было необычайно вкусно, и мы с грустью смотрели на рыбаков, которые ели мало аппетитный гуляш. Довольно скоро мы сами поняли, как быстро надоедает, даже деликатесная, рыбная диета. С удовольствием следует отметить, что, как правило, повсюду, в особенности на периферии, «ученых» (так они нас называют) встречают приветливо и всегда чем могут, готовы помочь. После вкусного и обильного завтрака бригадир рыбаков ознакомил нас с основными процессами ловли: рыбу из сетей перегружают в металлические лодки – кунгасы. В них она может храниться несколько часов. Затем приплывает катер, который заполненные кунгасы увозит на рыбоконсервный завод.

После короткого знакомства с условиями работы и жизни рыбаков мы приступили с собственной деятельности. Нам удалось зафиксировать (первая процедура препарирования биологических объектов для их исследования в электронном микроскопе) мочевые пузыри (основной объект наших исследований ) 5 видов лососевых рыб, переходящих из морской воды в пресную речную воду: нерку, чавычу, кежуч, кету и горбушу. Затем, проведя ряд необходимых процедур, перенесли препараты в холодильник и продолжили наше знакомство с рыбаками.

Некоторые из них были вполне интеллигентными людьми, приехавшими в свое отпускное время не только за заработками, но и «за туманами». Они оказались интересными собеседниками.

Там же мы встретили двух аборигенов – камчадалов. По состоянию здоровья (их вид напоминал чахоточных больных) и по возрасту, они уже не рыбачили, а занимались вязанием сетей и их починкой. Один из них был в Ленинграде во время службы в армии и помнил номер трамвая, которым пользовался. Это был 36 трамвай, который его привозил в госпиталь, в котором он лечился. Госпиталь располагался на набережной Фонтанки вблизи Калинкиного моста.

Следует сказать, что это была первая и последняя встреча с представителями коренных жителей Камчатки. На базу мы вернулись поздно вечером, удовлетворенные первым, по сути, рабочим днем. На следующий день мы отправились на основное нерестилище рыб, идущих по реке Камчатке, одно из больших и живописнейших озер Камчатки – озеро Ажабачье. Оно занимает более 100 кв км. и находится в 8 км от Радуги. Когда мы подошли к озеру, открылись прекрасные виды соседних вулканов. Вокруг озера проживает медведей. Медвежьи следы разной свежести и размеров, а также их испражнения встречаются постоянно. Нас буквально преследовали медвежьи запахи. Описать наблюдаемые картины на зеркале озера невозможно. Крутящиеся в брачной карусели стаи огромных рыб, иногда выпрыгивающие из воды. Кроме того, можно наблюдать плавающих по поверхности самцов, оплодотворяющих икру.


На следующий день мы ознакомились с местами проживания древнего человека на берегах р. Камчатки. Мы находили разные каменные орудия. У меня до сих пор хранятся найденные там скребло и топор.

Для исследования мочевых пузырей рыб, находящихся в соленой морской воде, мы вернулись в Усть-Камчатск, где располагался рыболовецкий колхоз – миллионер «Путь Ильича». По телефону мы связались с директором колхоза и кратко рассказали о наших исследованиях и связанных с ними опытах на рыбах, находящихся в море. Он все понял и пригласил нас к себе. Вскоре мы встретились с бывшим моряком, большим, красивым, атлетического телосложения человеком, который, буквально, в течение 10 минут решил все наши проблемы. Поручил капитану рыболовецкого судна, уходящему завтра в море, взять нас и оказать всяческое содействие в проводимых нами исследованиях. На судне нас хорошо встретили. После завтрака мы вышли в море. Стояла прекрасная погода. Мы наблюдали, как мастерски рыбаки вытаскивают сети, иногда и сами участвовали в этом процессе. Рыбу также грузят в Кунгасы, которые затем увозят прибывающие катера. В отличие от рыбалки на речке, где улов состоит только из лососевых рыб, в море в сети видовой состав значительно шире. Мы зафиксировали 4 вида лососевых рыб. За исключением чавычи те же виды, что и в реке: нерку, кижуч, кету и горбушу.

Расстались мы с рыбаками друзьями. В знак дружбы, они подарили нам литровую банку свежепосоленной красной икры. Вечером в гостинице нас немного потрясло, обычное для этих мест небольшое землетрясение. Все происходило столь быстро, что мы не успели сообразить, в чем дело. Только качающаяся люстра свидетельствовала о происшедшем.

11 августа на теплоходе «Николаевск» мы возвращались из Усть Камчатского в Петропавловск. Здесь нам пришлось по ряду обстоятельств переехать из лаборатории Славы Совы в лабораторию Камчатского филиала ТИНРО. Заведующий лаб. Альфред Алексеевич Лоянич нас радушно встретил, рассказал о целях и задачах возглавляемой им лаборатории. Мы в свою очередь ввели его в курс наших исследований, касающихся структурных основ осморегуляции клеток, тканей и всего организма. Воспользовавшись нормальными лабораторными условиями, мы провели дальнейшую обработку взятого на «Радуге» и в море материала.

На сей раз, перед отплытием на Курильское озеро, очередного пункта взятия материала для наших исследований, в Петропавловске произошло несколько чрезвычайно интересных встреч. Постараюсь вкратце о них рассказать. В это время Валентин Сергеевич Кирпичников, выдающийся российский биолог, проводил свои знаменитые исследования по генетике и селекции дальневосточных лососёвых рыб. Встречи происходили в квартире его ближайшей сотрудницы и единомышленницы Гали Муске. Там же бывал и другой его сотрудник – Андрей Схолль, сын нашей старой сотрудницы Лили Схолль-Энгберс. В.С. Кирпичников хорошо известен не только выдающимися работами по генетике и селекции карповых и лососёвых рыб, но и как несгибаемый борец с лысенковщиной. Эта лженаучная идеология за нескольких десятилетий своего существования буквально разгромила отечественную биологическую науку. Ряд выдающихся биологов были физически уничтожены. Конечно, такая ситуация могла возникнуть лишь в тоталитарном, изолированном от цивилизованного мира, обществе. Профессор Кирпичников, как патриот и честный человек, не мог не принимать участие в диссидентском движении, которое возникло в 60-е годы прошлого столетия и сыграло огромную роль в разрушении тоталитарного режима и демократизации российского общества. Приведу лишь один пример. Когда Сергея Ковалева, незаурядного биолога и известного борца за права человека, выгнали за его политическую деятельность из МГУ (причем куда-либо устроиться было практически невозможно), В.С. Кирпичников, возглавляя в то время работы по генетике и селекции карпа, устроил его во ВНИОРХ (лабораторию на Ропшинских прудах), рискуя не только научной карьерой, но и возможностью попасть в лапы КГБ. Когда КГБ устроило судилище над Сергеем Ковалевым в Вильнюсе (он получил 7 лет строгого режима с последующим 5-летним поражением в правах), директор Института Цитологии А.С. Трошин, предупредил друзей С. Ковалева – сотрудников ИНЦ, что тот, кто поедет на Вильнюсский суд, будет немедленно уволен (таково было негласное указание Ленинградского КГБ). Единственный человек, который не внял просьбе директора и угрозам КГБ, был проф. Кирпичников. Он принимал активное участие в этом судилище в роли общественного защитника С.А. Ковалева. На Петропавловской встрече, наряду с обсуждением современных вопросов генетики и селекции рыб, мы вспоминали все описанные выше события и другие вопросы диссидентского движения.

Другая, не менее интересная, встреча состоялась на Авачинском вулкане. До недавнего времени Авачинский вулкан относился к числу наиболее активных на Камчатке. Он возник несколько десятков тысяч лет тому назад, и его правильный конус поднимался выше Корякского.

Но гигантские взрывы снесли его верхнюю часть и образовали кальдеру диаметром почти 4 км. Около 5 тысяч лет тому назад со дна кальдеры начал подниматься новый конус. По своему современному строению Авача относится к типу двойных вулканов.

Между Авачинским и Корякским вулканами располагается туристская база, директором и поваром которой служили наши хорошие Ленинградские друзья, вернее дети друзей. Я уже писал о нашем лабораторном фотографе, моем друге Георгии Владимировиче Сабинине. Его дочь Ирина, профессиональная пианистка, с мужем Михаилом, профессиональным скрипачом, в связи со сложными жизненными обстоятельствами уволились из Саратовской филармонии (Миша – скрипач Саратовского симфонического оркестра, Ира – концертмейстер) и устроились преподавателями в музыкальной школе Петропавловска. Однако после нескольких лет вполне успешной работы (они выступали с концертными программами по местному телевидению, их хорошо принимали) они решили покинуть и это, не слишком шумное и людное место, и устроились работать на Авачинской турбазе. Доподлинно причина их переезда не известна. Не исключено, что Ира стала чрезмерно употреблять спиртные напитки (к сожалению, факт неблагополучной наследственности существовал, ее мать – Наташа Сабинина страдала этим, распространенным в России недугом) и, чтобы выйти из этого состояния, они с Мишей решили резко сменить род занятий и условия существования. Жизнь на Авачинской турбазе оказалась довольно суровой. Шесть месяцев в году связь с Петрозаводском только на снегоходе. Остальное время на вездеходе. Чтобы попасть к ним (мы обещали родителям своими глазами посмотреть, как они живут, кроме того нам очень хотелось побывать на вершине вулкана), мы воспользовались вездеходом, доставляющим периодически продукты на турбазу. Дорога, по которой вездеход пробирался к турбазе, представляла собой плоский, неглубокий каньон, созданный потоками лавы, извергавшейся в период повышенной активности Авачинского вулкана. Кроме того, в этом процессе участвовали, по видимому, мощные потоки селя. Дорога, конечно, была не легкой.

Нас изрядно трясло и бросало в разные стороны. Одновременно мы восторгались чудесными видами, сменяющимися по мере набора высоты: разнообразные картины тундры, переходящие в ледники. На турбазе, кроме Иры и Миши, оказались их дети: Юля (дочь Иры по первому браку) и 6-летний их общий сын Миша. Юля кончила музыкальное училище по вокалу в Хабаровске, где ее бабушка была примой в Хабаровской оперетте, а Миша – младший под руководством отца овладевал скрипкой. При встрече все улыбались и, как нам показалось, были вполне счастливы. Нас угощали туристской едой, немного выпили и долго беседовали. Мы рассказали о жизни Георгия Владимировича и Наташи. Ира вспоминала годы учебы в школе при Ленинградской консерватории (мы с Катей знали ее еще в те годы).

Мы со всех сторон осмотрели туристский лагерь, погуляли по леднику. К сожалению, кратеры вулканов были покрыты густыми облаками и нам не удалось их сфотографировать с близкого расстояния. Вечером в тот же день мы вынуждены были вернуться в Петропавловск, чтобы отправиться на Курильское озеро. Шофер вездехода довез нас до поселка Елизарово, где останавливался рейсовый автобус, на котором мы доехали до Петропавловска. Поздно вечером наш теплоход отплыл из Петропавловска. Утром мы прибыли к месту назначения – небольшому поселку Озерное. Несколько часов стояли на рейде, пока катер не снял нас и не доставил на берег.

Озерное оказалось убогим и запущенным рыболовецким поселком, мало отличающимся от других аналогичных поселков Камчатки, состоящих из небольших полуразвалившихся мазанок, с полным отсутствием какой бы то ни было инфраструктуры. От Озерного до Курильского озера – конечного пункта нашего путешествия 60 км. Эту дорогу, вернее полное бездорожье, на вездеходе, мы преодолели за 36 часов. Путь проходил по болотам, пересекал реки, ручьи, горы и каньоны. Увидев голубую гладь озера, мы были не только очарованы этим зрелищем, но также обрадовались окончанию этой утомительной, хотя и очень любопытной и чрезвычайно интересной поездки. Биологическая станция ТИНРО, куда мы прибыли для работы, находится на западном берегу озера. Нас быстро, без всяких бюрократических проволочек, разместили в общежитии станции и дали место в лаборатории. Несколько общих слов о Курильском озере, взятом из Википедии: «Курильское озеро — один из самых замечательных природных объектов Камчатки находится в Южно-Камчатском федеральном заказнике. Бассейн озера является самым большим в Евразии (а возможно и в мире) нерестилищем тихоокеанского лосося – нерки. Огромные скопления легкодоступной добычи привлекают на берега озера множество рыбоядных животных. Озеро представляет собой крупную кальдеру, внутри которой расположилось кратерное озеро, площадь которого составляет 77 км, средняя глубина около 195 м. ( максимальная 316 м ). Средняя температура воды у берегов в сентябре 7,6 °C, максимальная 10,8 °C. На северо-восточном берегу находится вулкан Ильинская сопка. Летом и осенью на берегах пиршествуют бурые медведи: порой с одной точки можно видеть два десятка рыбачащих зверей. Зимой у озера собираются до 800 особей краснокнижных белоплечих и белохвостых орланов и беркутов, которые тоже питаются нерестящейся рыбой. В озеро впадает несколько рек и ручьёв Этамынк, Хакыцин, Выченкия, Кируштук. Вытекает река Озерная, впадающая в Охотское море.

В первый же день нашего пребывания мы совершили чрезвычайно интересную прогулку по озеру. Мы проплывали мимо островов: Саманг, Чаячий, Низкий. Огромное впечатление произвел остров «сердце» (надводная его часть действительно напоминает форму сердца человека). Местные жители называют его романтичнее и привлекательней – «Разбитое сердце Алаиды» (существует, конечно, и соответствующая легенда). Тысячи чаек садятся и взлетают, невероятный птичий гомон – настоящий птичий базар. Высаживаясь на берег, мы обнаруживали массу медвежьих следов различных размеров и разной свежести. Медведи заполонили все побережье озера. Они, буквально выселили геологов из палаток. Они вынуждены были ночью придти к нам в общежитие. Их, конечно, приняли и разместили. Они рассказывали, что медведи нахально подходили к палаткам, намекая на то, что они хозяева этих мест. Мы посетили также бухту Теплую, располагающуюся на востоке озера. На берегу бухты находится выход минеральных горячих вод. Испытываешь огромное удовольствие, погружаясь в теплую воду, ведь рядом, буквально в двух шагах, ледяная вода. Основная задача биостанции ТИНРО является учет заходящих в озеро лососевых рыб и наблюдение за мальками. Имеющиеся счетные механизмы, стоящие на входе рек, позволяют с большой степенью точности регистрировать каждую рыбу, входящую в озеро. Основной вид рыбы в Курильском озере – нерка. Нам для ее фиксации (в условия пресной воды) даже не пришлось обращаться к рыбакам. Вблизи расположения счетчиков входа рыбы в озеро мы выловили несколько экземпляров сачком. Что же касается фиксации этой стаи норки в условиях соленой морской воды, то нам пришлось обратиться в рыболовецкий колхоз Озерное, чтобы взять материал в Охотском море. Рыбаки, как и в предыдущий раз (в открытом океане в Усть-Камчатском ) очень хорошо нас встретили и всячески содействовали нашей работе. В течение нескольких часов мы вскрыли несколько экземпляров нерки и зафиксировали нужный нам материал. В Озерном нам пришлось несколько дней ждать теплохода, следующего в Петропавловск. К сожалению, пришедший, наконец, пассажирский теплоход был, мягко говоря, переполнен. Однако, по местной традиции, всех пассажиров, без каких бы то ни было разговоров, доставили на борт теплохода. В музыкальном салоне, в который нас привели, все лежали вповалку, вплотную друг к другу. И все же добродушный и беззлобный наш народ (к сожалению, таким он бывает на крайнем севере, востоке и только в определенных условиях) каким-то образом сдвинулся и мы сумели расположиться. Уснули мы мгновенно и до самого Петропавловска спали как убитые. На этом наша экспедиция закончилась. На следующий день мы улетели в Питер, тогда еще Ленинград.

Это был 1985г. С этого времени политическая жизнь в стране стала бурно меняться. Из изуродованной «социалистической» системы она выходила и до сих пор выходит болезненно и трудно. Кто-то из мудрецов сказал: «не дай бог жить в эпоху перемен». Многое изменилось: появилась возможность путешествовать по миру, нормально взаимодействовать с иностранными коллегами, биография и пятый пункт не определяет служебный и гражданский статус, в какой-то степени приблизились к цивилизованному миру, появились ростки гражданского общества. Всего не перечислить. Многие забыли, а молодое поколение и не знает тех ужасов и унижений, которым подвергался народ. Конечно, что-то и потеряно. В частности, финансирование АН СССР. В Советском Союзе финансирование на приобретение отечественных приборов и реактивов, а также экспедиций было фактически беспредельным. Конечно, мы этим пользовались. К сожалению, это была последняя экспедиция, в которой мне довелось участвовать. Часто такого рода финансирование приводило к абсурдным результатам. В частности, по количеству электронных микроскопов в научных учреждениях Советского Союза мы занимали первое место, впереди США, а по результатам (публикациям, в которых использовался этот метод – последнее, позади Китая). Объясняется это элементарно.

Отечественные электронные микроскопы по своим основным параметрам не соответствовали современному уровню. Низкий уровень нашей науки и в других областях определялся в большой степени существенным отставанием научного приборостроения и отсутствием необходимых реактивов. Конечно, это не единственные причины низкого уровня нашей науки. Идеологизация науки и необъективный подбор научных работников сыграли не меньшую роль.

СОДЕРЖАНИЕ ВВЕДЕНИЕ…………………………………………………………………………………….. Глава 1. ДЕТСТВО И РАННЕЕ ВЗРОСЛЕНИЕ…………………………………………….. Глава 2. НАЧАЛО ВОЙНЫ. ВТОРОЙ АРЕСТ ПАПЫ………………………………….... Глава 3. АРМИЯ. ВСТРЕЧА С ОТЦОМ-АРЕСТАНТОМ.

ДЕМОБИЛИЗАЦИЯ…………………………………………………………………………… Глава 4. НАЧАЛО ТРУДОВОЙ И НАУЧНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ: ГОИ, ЛИТМО, ВСЕГЕИ……………………………………………………………………………………….. Глава 5. НАЧАЛО БИОЛОГИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ. ИНСТИТУТ ИМ.

БЕХТЕРЕВА…………………………………………………………………………………..... Глава 6. ИНСТИТУТ ЦИТОЛОГИИ. МНОГОЛЕТНЯЯ, ПОЛУВЕКОВАЯ, ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ……………………………………………………………………………..... Дедушка Моисей (мамин папа) в Мама, Нина Моисеевна, в молодые годы 30-е годы прошлого века Папа в царской армии в 1913 г. Я (в центре) с сестрой Басей и братом Ильей в 1930 году Мама с папой на даче во Папа с внучкой Юлей (1962) Всеволожской, 1958 год Папа на даче с сестрой Басей и Илья с детьми Вовой и Ирой братом Ильей (1967) (70-е годы) Церковь Михаила Архангела в г. Мозыре, превращенная в 30-е годы 20 века в тюрьму, в которой сидел отец в 1937 и в 1941 годах до отправки в лагеря. Мемориальная доска посвящена узникам, убиенным в подвалах тюрьмы В летной школе, г. Павлодар, На даче во Всеволожской с дочерью 1944 год Юлей в 1960 г Я в 1975 году Жена Ирина Короленко в 70-е годы Физик Виктор Николаевич Коллега и соавтор академик Александр Верцнер — автор первой модели Михайлович Уголев. После защиты советского электронного моей докторской диссертации (1974) микроскопа. Мой учитель.

Лаборатория электронной микроскопии ГОИ. Леша Горбунов, я (стою) и Ваня Моричев на фоне электронного микроскопа ГОИ ЭМ-3. 1948г.

После защиты кандидатской диссертации в 1963 г. Справа – Лев Соломонович Гольдин, мой шеф и учитель, я и мой друг и коллега Андрей Львович Поленов Директор Института цитологии, член-корреспондент АН СССР Афанасий Семенович Трошин, Пэт Харрис (американский молодой цитолог, ученица проф. Мэзиа) и я. Ленинград, 1964 год Сотрудники группы ультраструктуры клеточных мембран в середине 70-х годов прошлого столетия: Дина Борброва, Андрей Горшков, Я.Ю.Комиссарчик, Г.В.Сабинин, А.Г.Белов, Женя Королев, Сережа Давлетгильдеев, Мила Кевер, Рита Брудная (фотография Кати Снигиревской) Аспирант Витя Романов. С 1989 г. работает в США Саша Левин и Катя Снигиревская, друзья, коллеги и соавторы многих моих работ В гостях у московских друзей и соавторов физиологов Левы и Тани Чайлахянов. На коленях их сын Миша (Пущино-на-Оке, 1992) Экспедиция на Картеш (Белое море) в 1972 г.

Экспедиция на Курильские острова с Сашей Максимовичем (Кунашир, 1973) Экспедиции на Черное море. Переход от биостанции Карадаг в Коктебель(1975). Слева от меня профессор Института биологии южных морей (Севастополь) Хохлов, на переднем плане Андрей Поленов Виктор Фёдорович Машанский, Таня Мосевич и я в Мурманске на электронно-микроскопической конференции (Мурманск, 1978) Экспедиция на Камчатку (1985). На биостанции «Радуга» (река Плывем из Петропавловска-на- Камчатка). Неожиданная Камчатке к Курильскому озеру встреча с Тамарой Буториной, дочерью моей кузины Мили, и её дочкой Катей Поездка на Авачинскую Усть-Камчатск. Я и Юра сопку Мандельштам перед поездкой на биостанцию «Радуга»

Взятие пресноводного материала на реке Камчатка (Камчатская экспедиция, 1985) Последний камчадал Сбор материала в Охотском море Мои американские гости профессор Пэт Харрис-Нойес с мужем Диком Нойесом, известным физхимиком, соавтором Поллинга. Поездка по «Золотому Кольцу» (Ярославль, 1991) Встреча с Пэт Харрис-Нойесс в Юджине (путешествие по Орегону). Прошло 60 лет после нашего знакомства в Ленинграде Дома у одного из пионеров электронно-микроскопических исследований в биологии – профессора Бъёрна Афцелиуса (Стокгольм, 1999) Один из авторов метода Freeze-fracture американский профессор Педро Пинто да Сильва. Встреча на его родине (Кашкайш, Португалия) на берегу Атлантического океана (2012) Выступление на 70-летнем юбилее в Институте (1997) 75-летний юбилей отмечался в США (Калифорнийский Университет, Риверсайд). После юбилея поездка в пустыню Анза-Баррега (2002).

Аспирантка группы Лена Родионова, студентка Университета Оля Соколова (моя внучка), Е.С.Снигиревская и я, На берегу Баренцева моря. Экспедиция в Дальние Зеленцы, Посещение итальянского Института по изучению проблем канцерогенеза (Негри-Зюд, Санта-Мария Имбаро). Встречи с друзьями, соавторами и известными электронными микроскопистами Сашей Мироновым и его женой Галей Безнусенко в разные годы. Слева – на берегу Адриатического моря, 1998 г., справа – 2007 г.

Посещение Кэмбриджа и встреча с профессором Хелен Скаер (2012) На одной из вершин Швейцарских Альп (Штокхорн, 1999). Рядом Бритта Рихтерих, жена профессора Ханса Котье Во дворе ЦЕРНа. Скульптурные композиции созданы из частей бывшего ускорителя нейтронов (Швейцария, 2007) Банкет по поводу 80-летия. За столом сидят: В.М.Михельсон, А.А.Веренинов, В.В.Парфенов, Н.Н.Никольский (2007) После банкета по поводу 85-летия. Рядом А.Л.Юдин (2012) У мемориального камня узникам Гулага и борцам за свободу (Санкт-Петербург,Троицкая площадь, 2012) Старый друг и участница ряда совместных экспедиций Кира Гольфанд. Сестра известного физика-теоретика, отказника и соратника А.Д.Сахарова Юрия Гольфанда ( Иерусалим, 2009) Израильские родственники, эмигрировавшие из Советского Союза в Израиль в разные годы. Стоят: Ося и Аня, сидят: Менахем, я, Мика, Яша. Мика – внучка эмигрировавшей в 20-е годы маминой сестры Ривы (Ашкелон, 2009) В гостях у брата Юры Бухмана (Верхний Назарет, 2009) Со старым закадычным другом Изаром Городинским (Сант-Луис, США, 2003) У стены плача в Иерусалиме в 2009 году.

Чаепитие в лаборатории после традиционной институтской елки. Дочка Юля, внучка Оля (январь 2011) На моем 80-летнем юбилее.4 поколения: мама, дочка, внучка, правнучка С правнучкой Лизой (2007) Илья, я и Бася на праздновании моего 80-летия в ресторане (2007)

Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 ||
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.