авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 |

«Владимир Львов: «Альберт Эйнштейн» Владимир Евгеньевич Львов Альберт Эйнштейн Серия: Жизнь замечательных ...»

-- [ Страница 8 ] --

Что сулит звездоплаванию относительность величин пространства и времени, заложенная в механике больших скоростей?

К этому вопросу подталкивали все новые и новые факты, входившие в повседневный оби ход физиков в годы после окончания второй мировой войны.

Вот, например, мю-мезоны – новые атомные частицы, замеченные впервые в потоке кос мических лучей. Измеренный тогда же срок жизни этих неустойчивых частиц – они возникают в атмосфере и составляют вторичную, «жесткую» компоненту лучей из космоса – выражается двумя миллионными долями секунды. Но если мю-мезон «живет» в среднем две миллионные секунды, то какую длину пути может он пройти за это время в воздухе? Если допустить – в пре деле, – что полет происходит без торможения и со скоростью, почти не отличающейся от быст роты света, то ответ дается простым перемножением: 300 000 (километров в секунду) X 0, (секунды) = 0,6 (километра). Однако практически, как показали наблюдения, мезоны в потоке космических лучей проходят до момента своего распада толщину атмосферы, исчисляемую мно гими километрами и даже десятками километров. Как понять эту неувязку? Разгадка оказалась простой: две миллионные секунды – это срок жизни мю-мезона, который показывают «стрелки часов», связанные с самим мезоном (или с любой материальной «площадкой», покоящейся отно сительно мезона). Рассматривая же поведение частицы относительно поверхности Земли, при дется сделать вывод, что ход течения времени для движущегося мезона замедляется. Это был тот самый эффект «растяжения времени», который десятилетием раньше был воспроизведен в лабо ратории Айвсом и Стилуэллом. Теперь его демонстрировала физикам сама природа. Срок жизни мезонов, согласно эйнштейновской механике, оказывается увеличенным не менее чем в 15– раз, и это дает им возможность пролететь (по отношению к поверхности Земли) в 15–20 раз больший отрезок траектории.

Необычайный эффект «замедленного старения» мезона, пополнив список эксперименталь ных подтверждений теории относительности, заставил вспомнить об одном парадоксальном рас суждении, рассматривавшемся еще в первые годы эйнштейновской теории.

Если ход часов на движущихся материальных «площадках» замедляется, то пассажиры межпланетной ракеты, умчавшейся с большой скоростью прочь от нашей планеты, будут стареть гораздо медленнее, чем их сверстники, оставшиеся на Земле. Ведь замедление течения времени должно сказаться, бесспорно, не только на периоде качания маятника и на беге часовой стрелки, но и на ритме всех процессов в организме. Темп биений сердца, скорость обмена веществ в клет ках, ритм замыканий и размыканий в нервных путях – все должно быть иным в ракете, движу щейся по отношению к Земле, если вести счет времени по циферблату часов Земли. Подсчет по казывает, что пассажир ракеты, двигавшейся в два раза медленнее, чем свет, вернувшись домой после трех лет странствий (исчисленных «по часам ракеты»), увидит Землю и всех людей на ней постаревшими на пять лет. Звездоплаватель же, летевший со скоростью в 99 процентов от быст роты света, после трех лет отлучки обнаружит, что на Земле прошло пятьдесят лет!

Успехи ракетной техники и общий интерес к звездоплаванию заставили заговорить о «па радоксе Эйнштейна» как о чем-то находящемся, во всяком случае, на полпути от научной фанта стики к реальному будущему.

Беседуя как-то раз за чашкой чая с одним из энтузиастов межпланетного дела (это было в 1951 или 1952 году), Эйнштейн услышал из его уст целую развернутую программу дальних во яжей в космосе, программу, основанную целиком на законах его, эйнштейновской, механики и раздвигающую горизонты дальше, чем мог подозревать он сам!

Владимир Львов: «Альберт Эйнштейн»

Собеседник сослался на расчеты и соображения западногерманского физика Эугена Зенге ра, только что опубликованные тогда в одном из научных журналов.

– Барьер скорости света, – сказал собеседник, – не может отныне считаться преградой, за слоняющей путь человеку в самые дальние глубины вселенной. Это остается верным, даже если принять во внимание механику Эйнштейна и закон предельности скорости света.

Предположим, что ракета совершает путь между Землей и ближайшей звездой Проксимой в созвездии Центавра, отстоящей от нас на четыре с третью световых года. (Световой год – отре зок пути, проходимый светом за год.) Значит ли это, что пассажиры ракеты при всех условиях не смогут достигнуть этой звезды раньше, чем за четыре с третью года? Речь идет тут о годах чело веческой жизни, пределы которой хорошо известны. На первый взгляд как будто приходится от ветить «да». И если так, тогда из пределов досягаемости для человека заведомо оказалось бы ис ключенным все пространство космоса, простирающееся дальше, чем на какую-нибудь сотню световых лет!

Разберемся в этом. Пусть ракета, совершающая перелет между Землей и звездой Прокси мой, движется так, что в первую половину пути скорость наращивается постепенно на 10 метров в секунду каждую секунду, а во вторую половину – убывает тем же темпом78. Необходимую энергетическую базу для ускоренного движения на столь чудовищно огромных расстояниях, за метим, смог бы дать в будущем процесс полного преобразования («аннигиляции») вещества.

Речь идет о превращении и исчезновении атомных ядер нацело, с выделением наружу всей их массы и энергии! Формула E = mc2, формула Эйнштейна, дает для этого теоретического процес са выход энергии, в 100 раз превосходящий то, что могут дать термоядерные реакции, и в раз – расщепление ядер урана. Струя реактивного выхлопа в ракете, работающей на таком ис точнике, состояла бы из частиц – фотонов и мезонов, – движущихся со скоростью, равной или почти равной скорости света. Расчет, проведенный на основе эйнштейновской механики, пока зывает, что в этих условиях весь маршрут «Земля – звезда Проксима» займет по часам ракеты 3, года, а перелет в оба конца (без остановок) – 7,2 года. Между тем свет потребовал бы для такого же путешествия около девяти лет. Означает ли это, что ракета полетит быстрее света? Вовсе нет.

Дело лишь в том, что все отрезки пути (если судить о них с помощью «путемера», находящегося на ракете) сокращаются по сравнению с расстояниями по масштабам Земли. Двигаясь со скоро стью, близкой к скорости света, ракета, следуя эйнштейновской механике, будет как бы стирать расстояния. (Другой стороной той же медали явится эффект «растяжения» времени…) Это переворачивает все перспективы проникновения человека в глубь космоса.

Расстояние до центра Млечного Пути (Галактики) по масштабам Земли составляет, напри мер, около 20 тысяч световых лет. В рамках доэйнштейновской картины мира отсюда следовало бы, что никакая сила не сможет доставить пассажиров земной ракеты к центру Галактики рань ше чем через 20 тысяч лет. Тысячам поколений пришлось бы сменить друг друга внутри ракеты в ожидании того момента, когда звездный корабль окажется у цели.

Что меняет тут механика теории относительности? Остается неизменным только тот факт, что стрелки земных часов должны будут совершить более 20 тысяч годовых оборотов, прежде чем пущенный с Земли звездолет достигнет центра Галактики. Но стрелка часов, находящихся внутри самой ракеты, даст другие показания. Если поддерживать, как и прежде, постоянное ус корение на первой половине пути и соответственное замедление на второй, то все путешествие к центру Млечного Пути продлится по часам ракеты двенадцать лет! Могут возразить, что для пробега до звезды Проксимы, расположенной по соседству с Солнцем, фотонной ракете требует ся 3,6 года. Теперь же, для преодоления в пять тысяч раз более длинного пути, ей понадобится – при тех же условиях ускорения – (всего только восемь с небольшим добавочных лет. Как понять столь разительное нарушение пропорции? Ответ ясен. Нарастание скорости на большем отрезке пути поднимет среднюю скорость еще ближе к потолку скорости света, а это, в свою очередь, Ускоренный характер перемещения не идет в данном случае вразрез с частной теорией относительности. Дело в том, что в окончательных расчетах фигурирует здесь средняя скорость равномерного и прямолинейного движения на взятом отрезке пути. И эта средняя скорость не превосходит быстроты света, поскольку для больших скоростей вступает в силу эйнштейновский закон сложения, отличающийся от простой арифметической прогрессии. Согласно этому закону, сколько бы ни прибавлялось слагаемых к скорости, сумма будет лишь бесконечно приближаться к пределу — тремстам тысячам километров в секунду.

Владимир Львов: «Альберт Эйнштейн»

повлечет новое гигантское сокращение расстояний (и замедление хода времени). Звездоплавате ли, вернувшиеся домой из путешествия к центру Млечного Пути, вряд ли найдут, конечно, свои домашние очаги! За двадцать четыре года отлучки (по часам ракеты) на Земле минет более соро ка тысяч лет. Путешественники не увидят своих родных и близких. Они не увидят той Земли, которую покинули. Они почувствуют, вероятно, то же самое, что почувствовали бы люди ка менного века, попав в современную Европу… Дальше – больше.

Между туманностью Андромеды и Землей свет странствует миллион лет. Пассажиры фо тонной ракеты затратят на этот путь 14 лет.

Самые крайние из просматриваемых современными телескопами миров удалены от Земли на три миллиарда световых лет. Ракетоплавателям, воспользующимся фотонной ракетой, пона добилось бы для достижения этих миров 42 года. Итак, вся обозримая ныне вселенная сжимается для звездоплавателя, движущегося у потолка скоростей, до «площадки» не большей (по обыч ным меркам), чем окрестности Солнца. Вернувшись из такого рейса к дальним космическим ру бежам, звездоплаватель мог бы и не увидеть больше ни Солнца, ни Земли: ведь за это время «по часам Земли» прошло бы не меньше шести миллиардов лет!

Фотонный путешественник вместе с тем никогда не смог бы, очевидно, пройти до конца все бесконечное пространство вселенной. Расстояния, правда, беспредельно сжимались бы для ракеты при стремлении ее скорости к быстроте света. Впереди, однако, все равно оставалась бы беспредельность! Но в этом состязании бесконечностей, так или иначе, люди получили бы воз можность неограниченной экспансии в глубь космоса. Время и пространство перестают служить помехой для гордого ума человека! Поистине человек может сказать, что для него доступно и возможно все. Все, что не противоречит законам природы, разумеется… Вот неиссякаемый ис точник оптимизма, столь необходимого в нашу трудную и опасную эпоху. Помнится, этих во просов касался когда-то русский школьный учитель по имени Константин Циолковский. Он ре шительно отвергал идею о том, что чрезмерное охлаждение (или, наоборот, разогревание) Солнца повлечет за собой неизбежную гибель человеческого рода. Он настаивал на идее пересе ления человечества к другим солнцам. Он считал возможным даже перемещение самой Земли с ее нынешней орбиты. В случае надобности люди отбуксируют свой шар через просторы звездно го океана и «бросят якорь» в иных планетных системах! Циолковский мечтал также о расселе нии людского рода в искусственных «эфирных городах», раскинутых в околозвездном простран стве… Все это грезилось русскому мудрецу еще тогда, когда не были ясны подлинные энергетические ресурсы материи, когда не был раскрыт смысл формулы Е = тс2, когда не суще ствовала механика относительности. Какова же была мощь воображения у этого человека, какая подлинно русская ширь и размах научного предвидения! Сегодня теория относительности и кар тина мира Альберта Эйнштейна дают для этого полета фантазии новый разбег и воздух фактов… Выслушав внимательно все, что было ему рассказано, Эйнштейн наморщил лоб. Слабая улыбка мелькнула на его губах. Он сказал:

– Ваш рассказ был поистине вдохновляющим. От него кружится голова. Но я хотел бы вне сти в эту цепочку смелых гипотез и проектов одно существенное дополнение. Было бы замеча тельно, если бы удалось посадить в вашу сверхдальнюю ракету комитет по расследованию анти американской деятельности in corpora и отправить его на туманность Андромеды. Однако при непременном условии, что билет будет взят только «туда», но ни в коем случае не «обратно»!

*** Газеты принесли известие о трагических событиях, разыгравшихся на Тихом океане: аме риканские военные власти устроили очередное испытание своих бомб в районе островов Эниве ток и Бикини. По-гангстерски, в нарушение всех правовых норм, обосновавшись в международ ных водах открытого океана, не утруждая себя точным научным расчетом последствий взрыва, они сделали свое черное дело. Слоем радиоактивного пепла, разнесенного ветрами, были отрав лены воды океана, морские водоросли и рыбы, был превращен в опасную для жизни человека зону обширный район, прилегающий к берегам Австралии, Японии, Индонезии, Новой Гвинеи.

Более трехсот человек, и в том числе двадцать восемь американских военнослужащих, заболели от радиоактивных излучений. Тяжело пострадало население небольших островов Маршалльской Владимир Львов: «Альберт Эйнштейн»

группы – Ронгелап и Утирик. Это произошло первого марта 1954 года. Минуло две недели, и к этим сообщениям добавилось новое – в японский порт вернулось рыбачье судно «Фукюрю мару» («Счастливый дракон»). Сразу после того как бросили якорь, с борта были сняты двадцать три изнемогающих от страданий человека. (Один из них, радист Айкици Кубояма, умер через несколько месяцев.) В ночь на 1 марта «Счастливый дракон» находился в ста пятидесяти кило метрах от атолла Бикини. Не подозревая дурного, «рыбаки продолжали свой мирный труд – за брасывали сети и вытаскивали их на борт, полные трепещущей рыбы. Они не оставили своих сетей и тогда, когда через два часа налет серовато-белой, сеющейся сверху, едва заметной пыли стал оседать на палубе, на одежде, на коже… Они дышали этой пылью, они поглощали ее вместе с пищей в течение двух недель, и вот теперь они лежали на госпитальных койках Токио.

То, о чем предупреждал Альберт Эйнштейн – «радиоактивное отравление атмосферы», – претворилось в грозную реальность. Поступавшие с Маршалльских островов новые и новые све дения дорисовывали все более зловещую картину преступления, равного которому не было в ис тории человечества. Метеорологи американской военной службы, оказывается, за несколько ча сов до начала «эксперимента» предупреждали о том, что ветер западного направления был бы опасен для людей, находящихся на атолле Эниветок. Восточный ветер угрожал бы донести ра диоактивную пыль до островов Ронгелап и Ронгерик. Ветер с юга должен был задеть острова Кваджалейн и Утирик, Перед самым взрывом ветер дул на северо-восток, но это не заставило организаторов приостановить испытание! Ветер сместился затем внезапно к югу и превратился в юго-восточный. Облака радиоактивной пыли понеслись к густонаселенным островам, и на неко торых участках атолла Ронгерик люди получили по 200 рентгенов (единиц) излучения, В других, к счастью пустынных, местах радиоактивная доза достигла смертельного уровня – 500 и даже 000 рентгенов. «Если бы, – гласило еще одно сообщение, – ветер повернул чуть-чуть дальше на юг, все люди, находившиеся на островах Элиджинау, Ронгелап и Ронгерик, погибли бы от излу чения…»

Острова, о которых идет речь, были расположены в 160, 200 и 400 километрах от точки взрыва!

Пожелав познакомиться на месте с обстановкой «происшествия», председатель Атомной комиссии Соединенных Штатов мистер Страусе вылетел на самолете в район Маршалльских островов. Через несколько дней он вернулся в Вашингтон. Обступившей его толпе репортеров было предложено собраться на пресс-конференцию. Конференция состоялась на следующий день. «О'кэй! – сказал мистер Страусе. – Все обошлось благополучно. Мощность взрыва пре взошла намеченную только в два раза. Я посетил заболевших туземцев на островах Ронгелап и Утирик. Они чувствуют себя неплохо. У них счастливый и довольный вид. Вероятно(!), их те лесные повреждения носят поверхностный характер… Так как они не нуждались в деньгах, я по дарил им десять свиней!»

Журналист, посетивший в эти дни Эйнштейна, и показавший ему номер газеты с нашу мевшим интервью, задал вопрос по поводу испытаний в Бикини.

– Спросите об этом одиннадцатую свинью, – последовал ответ.

14 марта 1954 года мир отметил 75-летие Альберта Эйнштейна. В ответ на поздравление Американского комитета в защиту демократических прав он направил письмо со словами благо дарности. К письму была сделана приписка:

«Те, кто ведет Америку к реакционной диктатуре, стремятся запугать и заткнуть рот всем, кто противится этому».

«Будем же непреклонны!»

«Необходимо оказывать всяческую помощь тем, кто нуждается в защите от инквизиции, кто отказывается давать показания и кто материально пострадал от инквизиции…»

Еще в одном послании – к обществу американских юристов – он писал:

«Права человека начертаны не на небесах, и борьба за эти права ведется тоже не на небе, а здесь, на земле… Запугивание коммунизмом привело к действиям, выставляющим нашу страну в смешном и отталкивающем виде. Как долго еще будем мы терпеть это положение? Как долго будет дозволено политикам, алчно стремящимся к власти, извлекать выгоды из этого положе Владимир Львов: «Альберт Эйнштейн»

ния?..»

Тогда же, узнав о преследовании, рабочего-коммуниста, корреспондента нью-йоркской га зеты «Дейли Уоркер» Левенфельса, Эйнштейн послал ему письмо с выражением благодарности за присылку книги стихов. «Спасибо Вам за стихи», – говорилось в письме. – Когда Вы их тво рили, вероятно, Вам было легче переносить все то злое, что нынешняя история в американской общественной жизни причинила Вам…» Реакция обрушила на Левенфельса и других коммуни стов драконовский «закон Смита». Их бросили в тюрьму. Эйнштейн направил новое письмо же не поэта-коммуниста. «Дорогая миссис Левенфельс! Меня глубоко взволновала и огорчила судь ба Вашего мужа… Я считаю, что никто не должен быть наказуем за свои убеждения и за высказывание их вслух. Примите мое сочувствие. Ваш Альберт Эйнштейн».

«Сенатор из Висконсина» не замедлил откликнуться на все эти заявления. Лица, искушен ные в приемах и обычаях маккартистской шайки, были встревожены процедурой, разыгранной на одном из заседаний комиссии в марте 1954 года. Представший перед Маккарти «бывший коммунист» Питер А. Грегис «показал под присягой», что в 1945 году он послал 21 доллар Эйн штейну для передачи Американскому комитету сторонников испанской свободы.

Грегис заявил, что, «рассматривая события в ретроспективном плане, он приходит к выво ду, что Эйнштейн связан с подрывными организациями в этой стране». Итог «показаниям» Гре гиса подвел сам господин Маккарти, высказавшийся в том духе, что «всякий, кто ведет себя так, как д-р Эйнштейн, есть враг Америки… С ним надо поступать так, как с каждым коммунистиче ским советчиком, который когда-либо появлялся перед нашим комитетом!»

Журнал «Рипортер» обратился по этому поводу к Эйнштейну с просьбой выразить свое от ношение к новому приступу маккартистской свистопляски и к последствиям, которые она может иметь лично для него. Эйнштейн ответил: «Вместо того чтобы пытаться проанализировать эту проблему, я хочу выразить мои чувства несколькими словами: если бы я вновь был молодым и должен был бы решить, как построить свою жизнь, я не пытался бы стать ученым. Я скорее из брал бы специальность водопроводчика в надежде обрести ту скромную степень независимости, которую можно найти при нынешних обстоятельствах». Физик Артур Тауб из Иллинойса, не удовлетворенный этим ответом, спросил Эйнштейна: не является ли подобная позиция капиту ляцией перед трудностями, отказом от борьбы, отказом от научного прогресса? Эйнштейн тотчас направил Таубу ответное письмо: «Вы полностью не поняли смысла моего замечания. Я хотел лишь сказать, что действия тех невежд, которые используют свою силу для террора, направлен ного против интеллигенции, не должны остаться без отпора… Спиноза следовал этому правилу, когда он отказался от профессорской кафедры в Гейдельберге и (в отличие от Гегеля) решил за рабатывать свой хлеб, не изменяя свободе своего духа…»

Но, заглушая бессильную злобу врагов, звучали все громче голоса друзей, голоса идущего вперед человечества.

В один из погожих осенних дней – это был в год, когда бешенство «холодной войны» при ближалось к апогею, – в доме на Мерсер-стрит, 112 зазвенел телефонный звонок: «Мистер Эйн штейн? Вас вызывает Вашингтон». Ответом было сначала растерянное молчание, потом телефо нистка услышала фразу на незнакомом ей языке, фразу, произнесенную стариковским голосом, в котором слышались отчаяние и тревога: «Вашингтон? Herrgott, was ist da jetzt wieder los!» («Гос поди боже, что там еще опять стряслось!»). Но тревога на этот раз была напрасной. Телефонный звонок извещал, что премьер-министр молодого индийского государства Джавахарлал Неру, со вершавший в эти дни поездку по Америке, хочет повидать Альберта Эйнштейна. Через немного часов они уже беседовали дружески в саду перед домом на Мерсер-стрит. Эйнштейн вспомнил свое посещение Индии в двадцать втором году, свою дружбу с Тагором и с индийскими физика ми, среди которых так много замечательных имен.

– Наша республика только что родилась, – заметил гость. – В эпоху иноземного господства наука наша искусственно подавлялась и не могла идти вровень с европейской.

– И все же, – воскликнул Эйнштейн, – Индия имеет ученых, работы которых могли бы сде лать честь любой стране!

Он назвал имена физиков Рамана и Кришнана, астрофизиков Мегнад Саха и Чандрасекара, теоретика – исследователя космических лучей Хоми Баба. Не далее как этим летом профессор Баба оказал ему честь, поместив статью в специальном номере американского физического жур нала, посвященном его, эйнштейновскому, юбилею… Они заговорили о Ганди и о статьях, напи Владимир Львов: «Альберт Эйнштейн»

санных о нем Эйнштейном в тридцатых годах.

– Но есть еще нечто, что связывает меня особенно тесно с вашей великой страной, – сказал Эйнштейн, всматриваясь в тонкий, напоминавший вырезанную из темного камня камею, про филь гостя.

– Что? – спросил Неру, – Наша любовь к миру и ненависть к войне, – тихо ответил Эйнштейн. И после паузы, в те чение которой Неру с тревогой омотрел на его мертвенно-бледное, вдруг покрывшееся слабой краской лицо, хрипло, с усилием сказал: – Да, если они посмеют развязать атомную войну, я со беру весь остаток моих сил и этой дряхлой грудью зарычу, взреву, чтобы остановить преступле ние… И пусть они делают со мною, что хотят… Это было осенью 1949, семидесятого года его жизни. А через пять лет, в день его семиде сятипятилетия, хор дружеских голосов гремел еще шире, еще мощнее, еще свободнее.

Член Центрального Комитета Коммунистической партии Франции Жорж Коньо, выступая перед людьми французской науки, собравшимися на семинар, посвященный философским тру дам Ленина, сказал:

– Мы приветствуем от всего сердца нашего великого Товарища в борьбе против реакции и обскурантизма, профессора Альберта Эйнштейна!

Среди полученных им в тот день поздравительных телеграмм была одна – от человека, ко торый называл себя «ученикам», а Эйнштейна – своим «учителем» и «наставником», хотя был он возрастом старше и умудренней жизненным опытом, чем сам Эйнштейн. Имя этого человека давно вощило в историю. Альберт Швейцер – так звали его – получил энциклопедическое обра зование, имел ученые степени врача и инженера. В пору молодости в его распоряжении были богатство, успех, почести – все, чем наделяет своих баловней буржуазный мир. Он отказался и от одного, и от другого, и от третьего. Он отдал свою жизнь людям, притом самым обездолен ным и самым угнетенным людям на этой планете! Он поселился в джунглях Французской Эква ториальной Африки, там, где миллионы черных людей умирают от непосильного труда, голода и тропических болезней. Он стал отцом и другом этих людей. Госпиталь доктора Швейцера в Ламбарене, в сердце черного материка, как понимал сам Швейцер, был лишь ничтожным ост ровком света в чудовищной пучине колониального рабства и угнетения человека человеком. Но важно было то, что этот островок существовал и продолжал существовать, несмотря на все по пытки колонизаторов стереть с лица земли это живое напоминание об их преступлениях!

Ганди и Неру, советские ученые-эпидемиологи и французские прогрессивные врачи оказы вали Швейцеру посильную материальную и моральную помощь.

Теперь восьмидесятилетний «отшельник из Ламбарене» телеграфировал Эйнштейну о сво ей полной и безраздельной поддержке дела всемирной борьбы за запрещение и предотвращение ядерной войны, за мир и мирное сосуществование людей на планете.

*** Нет, он не был одиноким странником в этом беспокойном мире, этот старый человек с из можденным лицом и с совсем уже белыми кудрями, окружавшими ореолом просторный, изре занный морщинами лоб. На пороге семьдесят шестого года жизни он не был заперт в башне из слоновой кости. Он сражался на баррикадах разделенного мира.

Он сражался – и это было самое величественное – так же беззаветно и непримиримо на пе реднем крае борьбы в науке, борьбы, начатой им в 1905 году, продолженной в 1915 и не закон ченной, нет, далеко не законченной в 1955… К этой последней главе нашего повествования мы и перейдем.

Глава восемнадцатая. Великий синтез Как раз в то время, когда, вернувшись из дальних поездок, он поселился в Потсдаме на бе регу тихого озера, история физики совершила свой новый революционный прыжок.

Владимир Львов: «Альберт Эйнштейн»

Весной 1924 года тридцатилетний парижанин, выходец из очень родовитой (принадлежав шей некогда к королевскому дому Бурбонов) семьи, посвятивший себя скромной профессии фи зика-теоретика, Луи де Бройль защитил свою докторскую диссертацию в Сорбонне, Ланжевен, научный руководитель де Бройля, послал корректурные гранки диссертации Эйнштейну. Ланже вен сделал это не потому, что сомневался в ее достоинствах. Взволнованный (или даже, как он писал, «потрясенный») ее содержанием, он хотел как можно скорее передать это содержание своему великому другу. Ответ не замедлил последовать: «Для привычного к рутине ума, – писал Эйнштейн, – диссертация покажется сумасбродной;

при ближайшем рассмотрении – это полет гения…»

Мы должны вернуться опять на полстолетия назад и вспомнить доказанный Плаяком и уточненный Эйнштейном факт прерывной, «пульсирующей» структуры света, факт дробления света на мельчайшие порции – фотоны или кванты. Мы должны сопоставить этот факт с другим, резко противоречащим ему обстоятельством – непрерывной природой света как волнового «про цесса, происходящего в электромагнитном поле Фарадея – Максвелла.

Путь к решению этой мировой загадки проложил Луи де Бройль.

Он не ставил целью свой работы ликвидировать, механически «примирить» это противоре чие. Наоборот: он исходил из факта противоречивости явлений света, и, больше того, он распро странил ее на обычное вещество.

Как рассказал недавно сам де Бройль, исходным толчком для его теории явилась мысль, брошенная Эйнштейном летом 1909 года на съезде физиков в Зальцбурге. Именно эта мысль, как помнит читатель, произвела глубокое впечатление и на Макса Планка, поделившегося тогда сво им ощущением с Эйнштейном. Что же касается де Бройля, то в дни Зальцбурга ему не было ше стнадцати лет, и он только готовился еще к приемным экзаменам в парижском университете – в Сорбонне… В начале двадцатых годов, вспоминает де Бройль, он обнаружил в одном из полузабытых журнальных обзоров зальцбургский доклад Эйнштейна. Эйнштейн писал там о единстве и связи прерывных и непрерывных свойств света, и на вопрос о конкретной сущности этой связи пред лагал ответить так: световые частицы – это «особые точки» колеблющегося электромагнитного поля, или, если прибегнуть к образному сравнению, нечто вроде «гребешков пены», вскипающих то здесь, то там на изборожденной волнами поверхности моря! Сравнение это, разумеется, весь ма условно, поскольку электромагнитные колебания не являются колебаниями механического рода, но это сравнение подчеркивает важный общий момент: энергия любых волн не рассредо точивается равномерно в пространстве, а концентрируется в очагах, совпадающих с наибольшим размахом колебаний. Как следствие отсюда, закон движения очагов концентрации энергии опре деляется законом распространения волн. Волна – в частности, электромагнитная, световая – «ве дет» свои «гребешки пены»! Чем больше размах колебаний электромагнитной волны, тем гуще рой квантов, обнаруживаемых в соответственном объеме пространства… Не то же ли самое должно наблюдаться и в глубочайшей подоснове обычного, атомного вещества?

Так была создана в 1924 году «волновая механика», в которой атомы (и еще более мелкие «элементарные» частицы) стали рисоваться в одно и то же время как прерывные крупинки мате рии и как волны особого рода – так называемые «пси-волны», или «волны де Бройля».

Более законченное математическое оформление волновой механики было достигнуто, впрочем, лишь спустя два года Эрвином Шредингером в Цюрихе79. Тогда же, в 1926–1928 годах, реальность новых, предсказываемых теорией волн была подтверждена на опыте Джорджем Том соном-младшим (сыном старого «Джи-Джи» Томсона), а также американцами Дэвиссоном и Джермером, – один из образцов научного предвидения, которые никогда не забудутся в истории науки!

Общее количество «механик», принятых на вооружение физикой, таким образом, достигло трех. Кроме классической механики Ньютона, дающей, напоминаем, закон движения крупных (по сравнению с атомами) и медленно перемещающихся тел, и кроме эйнштейновской механики, фиксирующей быстрые (приближающиеся к скорости света) движения, наука располагала теперь В настоящее время работает в Дублине (Ирландия).

Владимир Львов: «Альберт Эйнштейн»

и «механикой Шрединтера – де Бройля», специально отражающей поведение мельчайших мате риальных объектов, таких, как атомы, электроны, ядра.

Эту множественность «механик» надо было рассматривать, естественно, как результат ка чественного многообразия физического мира, как отражение материи в разных областях и на разных ступенях объективно-реального мира.

Историческим успехом механики де Бройля – Шредингера80 явился охват очень большого числа ранее не поддававшихся расчету атомных явлений, а также предсказание новых фактов, подтвердившихся на опыте.

Своеобразной и сразу же бросавшейся в глаза особенностью этой механики была, однако, важная неполнота сведений, даваемых ею о поведении отдельных атомных объектов.

Математический аппарат волновой механики оперирует и впрямь только вероятностями наступления атомных событий. Если вернуться к прежнему сравнению, этот аппарат не дает возможности уследить за «вскипанием» одного единичного «гребешка» на вершинах волн, но отвечает на вопрос лишь в среднем;

указывает, каковы шансы появления гребешка в данном месте и в данный момент, если взять на круг большое число подобных событий. Математиче ский аппарат атомной механики позволяет, скажем, вычислить вероятность радиоактивного рас пада любого атома в куске урана в течение ближайшей секунды, года или тысячи лет. Но точный момент этого распада остается тут неопределенным и вовсе не поддающимся расчету. Во многих случаях такое предсказание хода индивидуальных атомных событий вовсе и не требуется на практике. Но разве это снимает самый факт объективной реальности индивидуальных процессов, текущих в мире атома, и задачу проникновения в точный закон их протекания? Вот эта в высшей степени острая теоретико-познавательная ситуация и была предметом обсуждения на очередном – пятом – «сольвеевском» международном съезде ведущих физиков в сентябре 1927 года в Брюсселе;

первый съезд, мы помним, состоялся в 1911 году в том же Брюс селе.

Эйнштейн ехал на съезд со своей оценкой создавшегося положения и высказал ее в своем выступлении.

– Ключ к пониманию волновой механики, – говорил Эйнштейн, – состоит в том, что эта механика дает коллективный закон событий, происходящих в мире атома. Коллективный, или, как принято еще иначе говорить, статистический, закон – это закон, управляющий огромным множеством скрещивающихся друг с другом индивидуальных событий. Такой закон регулирует поведение коллектива как целого, оставляя в значительной мере неопределенным ход каждого единичного события в отдельности. Такова специфика всякой статистической закономерности, и волновая механика не составляет тут какого-либо исключения.

Одну из статистических закономерностей, относящихся к квантовой механике, напомнил Эйнштейн, вывел он сам и, независимо от него, индийский физик Шатьендранат Бозе не далее, как за три года до данного съезда – в 1924 году. Коллективный, а не индивидуальный характер законов квантовой механики, продолжал Эйнштейн, коренится как раз в том, что она учитывает не только прерывный, но и непрерывный аспект бытия материи. Она, эта механика, оперирует волнами, распространяющимися, несомненно, в некотором особом поле, а стало быть, она имеет ареной обширные участки пространства, а стало быть, в ее кругозоре находятся всегда большие количества «гребешков пены», большие скопления атомов, электронов, ядер… Следствие отсю да? Только одно. Надо расширять и углублять дальше теорию атома82, выводя ее за рамки стати И дальнейшего ее развития — так называемой квантовой электродинамики, в разработке которой приняли уча стие многие выдающиеся советские ученые, в том числе академики Л. Д. Ландау, И. Е. Тамм, доктор физико математических наук И. М. Халатников и другие.

Для новейшего этапа развития атомной физики характерно как раз то, что она все больше оперирует на опыте с отдельными атомами: открытый, например, в 1955 году 101-й химический элемент «менделевий» был получен сна чала в количестве 17 атомов, а найденный в 1957 году элемент «102» — 50 атомов!

Незавершенный характер волновой механики де Бройля — Шредингера, как подчеркивал сам де Бройль и вме Владимир Львов: «Альберт Эйнштейн»

стико-вероятностных расчетов, преодолевая «неопределенности», ища – в дополнение к стати стике – точные законы единичных атомных процессов, таких, как радиоактивый распад ядра или как полет электрона сквозь камеру Вильсона… Эйнштейн окончил свою речь. Его поддержал Луи де Бройль. Против выступил единый фронт многочисленных теоретиков.

Картина была ясна. Рыцари «феноменологической» физики, эпигоны доктора Маха, пре терпев столь сокрушительный урон в дни первых успехов на фронте атома и обанкротившись также на теории относительности, намеревались прицепить свою ладью к волновой механике.

Неопределенность, непредсказуемость точного хода единичных атомных событий как нельзя лучше устраивала этих теоретиков. Возведя неопределенность в ранг абсолюта, отметая с порога поиски скрытой и управляемой точными законами подосновы атомного мира, «копенгагенская школа» – под таким названием выступал теперь неомахизм – могла пытаться убить двух зайцев одним ударом. С одной стороны, становились «возможными» мистические спекуляции на тему о беспричинности и о чистой случайности, якобы господствующих в атомном мире: раз позади расчетов вероятностей не скрывается никакого единичного закона, тогда и впрямь открываются ворота для индетерминизма, для «свободы воли электрона»!83И, во-вторых, отказ от выхода за рамки чистой статистики позволял подводить под эту статистику привычную субъективистскую базу. На месте единичных законов объективно-реального атомного мира водворялись «ощуще ния наблюдателя», «показания прибора» и весь знакомый инвентарь позитивистской физики… История четвертьвекового засилья копенгагенской школы в зарубежной теории атома вы ходит за рамки этой книги.

Об этом засилье, о «тирании статистико-вероятностного метода» хорошо рассказал Луи де Бройль в своем памятном выступлении 31 октября 1952 года перед французскими физиками.

«…Долгое время, – сказал де Бройль, – я терзался вопросом о физическом истолковании формализма волновой механики. Я пытался искать реальный смысл двойственной природы ато ма, как волны и частицы… Но я натолкнулся на длительное сопротивление и враждебность многочисленных и знаменитых теоретиков… Не решаясь развивать дальше теорию (речь идет о теории, вскрывающей взаимосвязь между движением волны и перемещением единичной части цы. – В. Л.), я потерял мужество (je me decourageai) и присоединился к вероятностной трактов ке волновой механики».

«Но сегодня я вижу, что эта, чисто статистическая трактовка препятствует дальнейшему прогрессу физики. Кроме того, она логически приводит к разновидности субъективизма, кото рый сродни философскому идеализму, отрицающему физическую реальность, независимую от наблюдателя…»

Так говорил Луи де Бройль, стоявший в 1927 году плечом к плечу с Эйнштейном, затем «потерявший мужество», но через двадцать четыре года вновь обретший его и снова включив шийся в борьбу за материализм в теории атома.

Что же касается Эйнштейна, то он в этом вопросе не терял мужества ни на один день, ни на один час! Отказавшись принять «чисто-вероятностную трактовку» волновой механики, он начал еще в двадцатых годах свою борьбу, – самую тяжелую и самую отважную, – борьбу, которая бы сте с ним Эйнштейн, явствует уже из того, что «пси-волны», которыми оперирует эта механика, распространяются в условном пространстве с неограниченно большим числом измерений и, следовательно, не отражают непосредствен ной физической реальности.

Нетрудно установить тот канал, через который «чистая случайность» и индетерминизм неизбежно вторгаются в копенгагенский вариант квантовой механики. Волна, как мы знаем, «ведет» частицу, но как раз реальная материаль ная волна («волна де Бройля») и зачеркивается фактически копенгагенскими теоретиками. Ее место занимает чисто математическая «волна вероятности», распространяющаяся в фиктивном пространстве с любым числом измерений.

Оставшись, таким образом, без реальной каузальной опоры, атомный объект и оказывается брошенным на произвол чистого случая. Попытки замазать это положение вещей ссылками на некий «особый» характер закономерностей в микромире и на объективную роль случайности в природе являются покушением с негодными средствами. Случай ность, учит марксизм, есть форма проявления необходимости, и любое явление, случайное в одном своем аспекте, является необходимым в другом. Случайность в мире атома выступает конкретно и объективно в форме коллектив ного статистического закона (в рамках которого поведение микрообъекта является случайным). Но это предполагает однозначную необходимость поведения того же самого объекта в рамках индивидуального закона его изменения и развития.

Владимир Львов: «Альберт Эйнштейн»

ла логическим продолжением событий его юности – работ над броуновским движением и пер вых дней штурма реальности атома.

«В наших научных взглядах мы – антиподы», – писал он 7 ноября 1947 года в письме к своему старому европейскому коллеге и одному из лидеров копенгагенской школы М. Борну.

«Ты веришь в играющего в кости бога, а я – в полную закономерность в мире объективно суще го… Большие первоначальные успехи квантовой механики не заставили меня поверить в то, что в основе природы лежат законы игры в кости!»

И в письме от 3 декабря того же года:

«Ты опрашиваешь, почему я убежден, что атомные объекты управляются, помимо стати стических, также и точными каузальными законами?.. Я отвечу тебе: я чувствую это моей кожей.

Свидетелем является мой мизинец (…Капп ich meinen Kleinen Finger als Zeuger beibringen)!»

Нет, он не верил в то, что «бог играет с миром «в кости», он ощущал всеобщую связь и за кономерность, господствующие в физическом мире, он осязал их своей «кожей», каждой клеточ кой своего существа естествоиспытателя-материалиста! И не было года – за четверть века, ис текшую после сольвеевского съезда, – чтобы он не поднял голоса протеста, обрушивая разящую критику против замыкания атомной теории в статистико-вероятностных рамках, против разду вания роли случайности в атомном мире. Копенгагенская школа сопротивлялась отчаянно. При каждом удобном и неудобном случае – с трибуны съездов, со страниц журналов – ее теоретики отстреливались обильными «возражениями», «замечаниями», «антикритиками»… Все это опи сано самими деятелями копенгагенской школы в юбилейной книге, в седьмом томе так называе мой «Библиотеки живущих философов» (Library of living philosophers), выпущенном в 1949 году к 70-летию Эйнштейна. Примечательная эта «Библиотека», заметим, известна тем, что издается на деньги Рокфеллера через посредство доверенного лица этой фирмы господина Шилпа, а ос новными авторами в ней являются наши старые знакомые из «венского кружка», перекочевав шие в тридцатых годах на подножный корм в Америку. Каждый из пухлых томов «Библиотеки»

комплектуется из подходящих к случаю статей апробированного господином Шилпом содержа ния. Прилагается также фотографический портрет, биография и «заключительное слово», при надлежащие перу самого «живущего философа…». Что касается Эйнштейна, то по отношению к нему эта парадная программа оказалась выполненной не вполне гладко. Ознакомившись с напи санными в его «честь» статьями, он пожал плечами и бросил кратко: «Вот обвинительный акт против меня!» В заключительных заметках, помещенных в конце тома, он написал: «… После тщетных усилий я окончательно вынужден признать, что образ мысли, содержащийся в некото рых статьях (данного сборника), настолько решительно отличается от моего собственного, что для меня просто невозможно сказать о них что-нибудь путное!»

А вот сердитое признание, содержащееся в другой статье, напечатанной в этом же юбилей ном сборнике и принадлежащей перу лидера копенгагенской школы;

«Различие между подходом Эйнштейна и нашим подходом воздвигло препятствие к взаи мопониманию… Сколько мы ни встречались и ни дискутировали… это не привело к согласова нию наших точек зрения по теоретико-познавательным вопросам физики…»

«Физическому» идеализму не удалось сломить Эйнштейна!

Историческую роль в этих событиях сыграла статья, написанная им в мае 1935 года в со трудничестве с молодыми учениками Розеном к Подольским в Принстоне. В 1948 году он по вторил и усилил свою атаку на страницах швейцарского журнала «Диалектика». В 1953 году, в последний раз, старый боец взял в руки перо и нанес им сокрушающий удар в статье, помещен ной в сборнике в честь 60-летия Луи де Бройля.

«Мои выступления (против копенгагенских теоретиков), – писал он здесь, – продиктованы глубоко болезненным ощущением, которое вызывают у меня принципиальные основы чисто статистической трактовки квантовой теории…» Верно ли, что «не имеет смысла» искать точное положение электрона в пространстве в любой момент, независимо ни от какой статистики, а также от прибора и от наблюдателя? «Никто не сомневается, что в данный момент времени центр тяжести Луны занимает вполне определенное положение даже в отсутствие наблюдателя».

Может ли быть иначе для электрона? «Стоит только встать на эту точку зрения, и тогда невоз Владимир Львов: «Альберт Эйнштейн»

можно избежать солипсизма…»

Клеймом солипсизма Эйнштейн, вслед за Лениным, уже метил однажды «физических»

идеалистов в 1921 году. Этим же самым клеймом, как видим, он припечатал их и в году 1953-м!

Но вскрыть причину болезни – это уже много, но это еще далеко не все. Нужно лечить бо лезнь, нужно найти ключ к построению полностью детерминистской теорий атома, – теории, ко торая вышла бы из прокрустова ложа «случайностей» и «вероятностей», включив вместе с тем в себя волновую механику как статистический полезный метод.

Уже в дни, предшествовавшие сольвеевскому съезду 1927 года, Эйнштейн ушел с головой в работу над этой задачей.

«Замыслом микельанджеловской мощи» назвал эту серию трудов Эйнштейна современный итальянский философ-коммунист Франческо Альбергамо.

Да, это был замысел поистине самого широкого теоретического синтеза, который когда либо выдвигался в истории с времен Фалеса и милетцев!

Электромагнитное поле, открытое Фарадеем и Максвеллом, с одной стороны, и гравитаци онное поле, изученное Ньютоном и Эйнштейном, с другой, оставались оторванными друг от друга сущностями. Надо было их теперь связать, эти два качественно различных непрерывных аспекта бытия единой материи. Надо было построить единую теорию поля.

Еще в 1918 году первую попытку в этом направлении сделал цюрихский математик Гер манн Вейль. Вейль, заметим, в философских вопросах не раз скатывался к идеализму, и это за ставляет вспомнить слова Ленина насчет тех профессоров, которые «способны давать самые ценные работы, в специальных областях химии, истории, физики», но которым, «нельзя верить ни в едином слове, раз речь заходит о философии»! Попытка Вейля оказалась неудачной, но са мый замысел работы заслуживал серьезного внимания. Предстояло показать, что не только масса тел, но и электрический заряд способен изменять, «искривлять» геометрию пространства. Если бы это удалось установить, тогда законы движения зарядов и магнитов – уравнения Максвелла – связались бы с законами структуры, пространства (и времени) на тех же основаниях, на каких закон тяготения планет и звезд был приведен в связь с кривизной пространства.

Другой – не менее важный – шаг должен был состоять в расшифровке диалектического единства между прерывностью и непрерывностью материи. Показать, почему, кроме непрерыв ных «полей», существуют и связанные с ними обособленные материальные тела, вскрыть сущ ность этой связи, вывести именно отсюда точные законы атомного мира (включая и статистиче ские законы волновой механики), – такова была задача.

Реакционные шуты и гробокопатели науки немало поглумились над этой теоретической программой Эйнштейна.

Для идеологов копенгагенской школы это была ненавистная им «материалистическая ме тафизика». Для филистеров же из числа мнимых «друзей» материализма речь шла тут о непро стительном, видите ль, «сведении» физики к геометрии, о «геометризации» физики… Люди, разжевывавшие глубокомысленно эту жвачку, прикидывались незнающими того, что делом жизни Эйнштейна являлось не выведение физики из геометрии, а, как раз наоборот, превраще ние «априорной» геометрии в отдел конкретной физики. Делом жизни Эйнштейна было включе ние геометрии, включение структуры Пространства – Времени как важнейших, коренных – по Марксу, Энгельсу, Ленину – форм бытия материи в теорию, отражающую физический мир84.

Небесполезно напомнить в этой связи, что с программой великого синтеза, намеченной Эйн штейном, перекликается через столетия идея, вдохновенно провозглашенная другим гением, – одним из величайших гениев, когда-либо творивших в истории материалистического естество знания.

В «Слове о пользе химии» Ломоносов писал: «…Прекрасныя натуры рачительный люби Не выдерживало критики и утверждение «скептиков», что единая теория поля (включающая в себя теорию ато ма) бесперспективна, мол, также потому, что в последние годы открыто на опыте свыше двух десятков типов эле ментарных частиц и список этот «угрожает» расти и дальше! Каждой частице соответствует «свое» поле, и нечего де и мечтать в этих условиях о создании теории, связывающей двадцать или тридцать полей. Приходится напомнить скептикам, что наличие полусотни (а сейчас и сотни) разных типов химических элементов не помешало Менделееву связать их в единую систему и что задачей теории, отражающей единство материи, как раз и является математиче ское выведение качественного многообразия полей из единого поля.

Владимир Львов: «Альберт Эйнштейн»

тель, желая испытать толь глубоко сокровенное состояние первоначальных частиц, тела состав ляющих, должен высматривать все оных свойства и перемены… Таким образом, когда… любо пытный и неусыпный натуры рачитель оныя чрез геометрию вымеривать, чрез механику разве шивать и чрез оптику высматривать станет, то весьма вероятно, что он желаемых тайностей достигнет…»

Построение теории атома через связь геометрии, механики и оптики (электродинамики) – это и есть, по существу, программа единой теории поля Эйнштейна!

Продвижение по этому пути было начато еще в Берлине сразу после возвращения из поез док в дальние страны, но нечего было и думать, конечно, о быстром достижении заветной цели.

В вычислительной работе на этом первом этапе, кроме известных нам К. Ланчоша и В.

Майера, помогал Эйнштейну талантливый математик, выходец из дореволюционной России Яков Громмер85. С именем Громмера связан первый из важных результатов – выведение, пока еще в предварительном и черновом наброске, законов движения прерывных тел непосредственно из уравнений непрерывного (гравитационного) поля. Это было сделано в 1927 году. Законы ме ханики получались отныне не как посторонние по отношению к законам поля законы. Переме щение тел по кратчайшему пути в «искривленном» пространстве не задавалось более по произ волу теоретиков, но органически вытекало из уравнений поля. Сами материальные тела разъяснялись тогда не как нечто чужеродное полю, а как особые области, как своего рода «узлы»

или «бугры», входящие в структуру поля.

Это был лишь первый шаг к искомому диалектическому синтезу прерывности и непрерыв ности материи, и это не затрагивало пока еще проблемы электромагнетизма (и атомных частиц).

Атака была продолжена. Ее вели, с неослабеваемой энергией и сразу с нескольких сторон.

Советский теоретик Генрих Александрович Мандель, высокий молодой человек с неиз менной черной шапочкой на макушке, тот самый, с которым мы встретились в одной из глав этой книги, с энтузиазмом включился в работу над единой теорией поля. Мандель пробыл в Бер лине два года. Вернувшись на родину, он подвел итог своему сотрудничеству с Эйнштейном в докторской диссертации «К единой теории электромагнитного и гравитационного полей», за щищенной в Ленинградском университете. Мандель скончался безвременно в годы Великой Отечественной войны, оставив ценное научное наследство, целиком связанное с делом жизни Эйнштейна.


Год 1929-й поставил новую веху на трудном пути: обнародованный в этом году мемуар Эйнштейна содержал первую развернутую формулировку уравнений единого поля. Волнение, охватившее научный мир в связи с этой публикацией, можно было сравнить с днями Принчипе и Собраля, с днями общей теории относительности. Собравшаяся 19 мая 1929 года в Харькове конференция советских физиков-теоретиков обсуждала результаты эйнштейновской новой рабо ты. Результаты эти не могли быть признаны вполне удовлетворительными, и с этим выводом со гласился вскоре сам Эйнштейн.

В 1933–1950 годах в Принстоне в работу Эйнштейна включился небольшой, но полный эн тузиазма молодой коллектив.

Легенда об «идейной изоляции» и «одиночестве» ученого в вопросах единой теории поля – эта легенда варьируется сейчас на все лады пристрастными комментаторами – должна быть при знана ложью. Ее изобрели те, кто выдавал желаемое за действительное, кто стремился изолиро вать Эйнштейна, запереть его в золотую клетку, те, кому мешал его могучий голос в науке и в общественной жизни.

Из уст людей, живших и работавших в Принстоне, можно было слышать рассказы о том, какими способами пытались помешать общению Эйнштейна с молодыми теоретиками, как ис кусственно сужались возможности для непосредственного формирования его научной школы.

Когда Эйнштейн хотел изложить свои новые идеи перед слушателями, объявление о занятиях семинара вывешивалось, как нарочно, на самом незаметном месте, и притом без упоминания имени докладчика. Молодым людям, желавшим работать под руководством ученого или кон сультироваться с ним, ставились помехи – все это, разумеется, под предлогом сбережения его Переехал в 1928 году в Советский Союз, где занял кафедру в Минском государственном университете. Скон чался в Минске незадолго до Отечественной войны.

Владимир Львов: «Альберт Эйнштейн»

драгоценного времени и спокойствия! Примечательно, однако, что даже те, кто содействовал раздуванию этой лицемерной версии, не могли скрыть всей правды. «Никто не мог бы сказать, – пишет, например, Ф. Франк, – чем объяснялась эта изолированность Эйнштейна: решением ли других лиц или его собственной антипатией к интимному контакту с Людьми». Ученый, по уве рению Франка, «колебался между чувством удовлетворенности своим одиночеством и страдани ем от изолированности». «Так или иначе, – заключает Франк, – присутствие Эйнштейна в Прин стоне не было использовано так эффективно, как это могло быть…»

Измышлять «изолированность» Эйнштейна и объяснять ее затем склонностью к одиноче ству (а также «старомодностью» научных позиций ученого) может только человек, сознательно поставивший свое перо на службу неправде. Эту версию, впрочем, повторяли так часто, что в нее поверили в конце концов и некоторые добросовестные современники. Были и такие, которые слышали из уст Эйнштейна (и приняли за чистую монету) излюбленную им шутку о том, что ес ли бы он не был профессором физики, он предпочел бы занять место сторожа на маяке: в одино честве легче думается и легче работается! Это была, конечно, шутка, и чтобы убедиться в этом, не стоило прибегать к изысканиям психологического характера. «Смысл жизни для меня, – запи сал однажды эйнштейновские слова Раймонд Суинг, – состоит в том, чтобы суметь забраться под кожу других человеческих существ, радоваться их радостями, страдать их страданиями…» И если ограничиваться даже областью научного творчества, то и тут люди, хорошо знавшие Эйн штейна, как, например, его биограф Антон Рейзер, не устают подчеркивать в качестве особенно яркой черты его характера огромную потребность в живом общении с людьми. «Его творческий процесс, – пишет Рейзер, – всегда происходит не столько за письменным столом, сколько в бесе де. Его излюбленной формой изложения и обтачивания новых идей является не рукопись, но разговор с коллегами у грифельной доски с мелом в руках. Те, кто помнит знаменитый «эйн штейновский семинар» в Берлине в двадцатых годах, могут подтвердить это».

И этого человека пытались представить «отшельником», высокомерно чуждавшимся лю дей! Этого человека стремились отъединить от сообщества ученых, для которого он был «опа сен» своим стихийным материализмом, своей непримиримостью к социальной неправде, своим бесстрашием ума и совести.

Это не удалось. Да, «школа Эйнштейна» в принстонские годы была немногочисленна, но она существовала, она двигалась вперед по трудному пути, она не собиралась капитулировать перед копенгагенскими авгурами! Светлые головы и мужественные сердца составили эту школу.

Леопольд Инфельд был среди них. С 1936 по 1938 год он жил рядом с учителем, он работал вме сте с ним. Здесь, в Принстоне, была написана ими историко-научная и натурфилософская книга, переведенная на многие языки, и в том числе на русский, – «Эволюция физики», где имя Эйн штейна на титульном листе стоит рядом с именем Инфельда. В последний раз увиделись они ле том 1949 года, когда, крепко обняв своего младшего товарища и соратника в борьбе, Эйнштейн напутствовал его перед отъездом на родину, в народную Польшу… 1949 год подвел итог более чем десятилетнему сотрудничеству Эйнштейна и его польского друга в области теории поля. Исходным пунктом этих работ была известная уже читателю идея Эйнштейна и Громмера, связавшая по-новому закон движения тел с уравнениями гравитацион ного поля. В 1938 и 1940 годах вышли в свет два капитальных мемуара, под которыми, кроме подписей Эйнштейна и Инфельда, стояло также имя Бена Гоффмана (молодого теоретика, при влеченного к сотрудничеству Инфельдом). К числу серьезных результатов, достигнутых в этом коллективном труде, принадлежал расчет движений двойных звезд (более точный, чем в небес ной механике Ньютона), вывод ньютоновских законов движения непосредственно из полевых уравнений Эйнштейна87и ряд других.

В марте 1950 года вышло из печати новое издание книги «Смысл относительности» (в рус ском переводе – «Сущность теории относительности»). Содержанием первого издания, увидев шего свет еще в 1921 году, были четыре эйнштейновские лекции о частной и общей теории от носительности, прочитанные в мае того же года в Америке. Четверть века прошло, и в августе Л. Инфельд в настоящее время действительный член Польской Академии наук и директор Института теорети ческой физики в Варшаве. Он является вице-председателем Всемирного Совета Мира.

Тот же результат был получен независимо В. А. Фоком в Ленинграде.

Владимир Львов: «Альберт Эйнштейн»

1945 года появилось второе издание книги с «Приложением», посвященным космологическим вопросам. И вот в руках у читателей было теперь третье издание с дополнительным «Приложе нием II», занявшим тридцать четыре страницы из общего количества ста шестидесяти шести.

Содержанием этих страниц было дальнейшее развитие уравнений единого поля. Текст «Прило жения II» перерабатывался и дополнялся еще два раза – в четвертом издании 1953 и в пятом (по смертном) 1956 года. Самому последнему из этих вариантов Эйнштейн дал название «релятиви стской теории несимметричного поля». Это было новое существенное продвижение вперед к решению центральной задачи синтеза геометрии, гравитации и электромагнетизма, «Я недавно сделал серьезный шаг вперед, – писал Эйнштейн 22 февраля 1955 года своему другу молодости Гансу Мюзаму. – Теория улучшилась в своей структуре, стала более стройной, не изменив сво его основного содержания». Он не был удовлетворен, впрочем, и этой новой стадией исследова ния, й в первую очередь потому, что уравнения все еще не позволяли сделать предсказания, ко торые можно было бы проверить на опыте. «Причина этого, – читаем там же, – коренится не в моей глупости, а в несовершенстве наших математических методов…»

Эти трудности на пути выполнения исполинского замысла вызвали, разумеется, новую волну криков насчет «бесплодности» избранного Эйнштейном теоретического пути, его «отры ва» от прогресса физики, его «упрямства» в отстаивании ошибочной линии, и так далее, и тому подобное.

Между тем никто среди великих физиков всех времен не упорствовал так мало в своих за блуждениях, никто не признавал их с большим мужеством и с большей непримиримостью к ошибкам, чем Альберт Эйнштейн.

«Я восхищаюсь, – писал Р. А. Милликэн (один из крупнейших физиков текущего столе тия), – научной честностью Эйнштейна, величием его души, его готовностью изменить немед ленно свою позицию, если окажется, что она непригодна в новых условиях…» В 1937 году, придя к неправильному выводу о невозможности существования так называемых гравитационных волн, он не умолчал об этом, и первое же публичное сообщение на эту тему (состоявшееся после того, как ему указали на ошибку) начал с заявления о своем заблуждении. Когда известный фи зик, нобелевский лауреат Джеймс Франк пожаловался однажды, что ему тяжело исправлять в печати неточность, вкравшуюся в одну из его работ, Эйнштейн заметил:

– Единственный верный способ не делать ошибок– это не публиковать ничего значитель ного!

И он рассказал Франку о случае, происшедшем много лет назад на занятиях физического семинара в Берлине. Один из участников этого семинара, известный физико-химик, докладывал о своей новой работе. Прослушав ее содержание, Эйнштейн сказал докладчику:

– Мне жаль, но ваша работа базируется на некоторых идеях, которые я недавно опублико вал, но которые, к сожалению, оказались ошибочными.

Эта реплика вызвала крайнее недовольство у докладчика:

– Имеете ли вы право, – раздраженно воскликнул он, обращаясь к Эйнштейну, – менять внезапно свои идеи вместо того, чтобы исходить из предыдущих публикаций и развивать их дальше?


Улыбаясь, Эйнштейн ответил:

– То есть вы хотите, чтобы я вступил в спор с господом богом и стал доказывать ему, что он действует не в согласии с моими опубликованными идеями!

И этого человека пытались изобразить закоснелым консерватором, цепляющимся на ста рости лет за свои обветшалые концепции и не желающим видеть новое, что происходит вокруг!

В эти самые трудные на его научном пути годы, отмечает один из виднейших физиков со временности Макс Лауэ (тот самый Лауэ, что приезжал когда-то в Швейцарию, чтобы «посмот реть» на молодого Эйнштейна), он проявил не «упрямство», нет, а «необычайное мужество, со единенное с гениальным проницанием в наиболее существенные черты природы», – «то мужество, с которым он продолжает еще не решенную борьбу за обоснование квантовой меха ники…».

Это мужество было вознаграждено историей еще при жизни Альберта Эйнштейна.

Владимир Львов: «Альберт Эйнштейн»

В 1951 году новые события изменили ход развития физики.

Тирания «статистико-вероятностной», копенгагенской, школы в зарубежной теории атома была, наконец, сломлена! Тут сыграли определенную роль дискуссии, проведенные на эту тему в Советском Союзе, – дискуссии, показавшие поддержку программы реконструкции основ атом ной теории со стороны ряда советских физиков.

Лед тронулся.

Американский талантливый теоретик Дэвид Бом, спасшийся в 1948 году из рук Федераль ного бюро расследований (вашингтонской политической полиции) и бежавший в Бразилию, опубликовал ряд работ в направлении идей де Бройля и Эйнштейна. Луи де Бройль во Франции, как уже говорилось, нашел решимость порвать с махистской догмой и, вернувшись к исходным пунктам своих трудов 1924–1927 годов, с удвоенной энергией окунулся в работу над детермини стской теорией атома. С де Бройлем пришли его ученики – молодой парижский теоретик, ком мунист Жан-Пьер Вижье, Жорж Лошак, Мари Тоннела и другие. В народной Венгрии Иожеф Феньеш, а также Лайош Яноши, один из руководителей Академии наук в Будапеште и физик с мировым именем, в Западной Германии Венцель и Рейнингер, в Японии Такабаяси широким фронтом пошли по пути Эйнштейна на штурм великого синтеза.

Серьезного успеха добился в 1952–1958 годах талантливый Вижье, перешедший к решаю щему этапу программы синтеза, к переброске моста между общей теорией относительности и теорией атома, между теорией поля и теорией частиц – к углублению механики атома на базе уравнений типа Эйнштейна – Громмера – Инфельда. Ход мысли Вижье был смел и последовате лен: наряду с двумя ранее известными полями – электромагнитным и гравитационным – вводит ся третье поле, третья качественная форма материальной непрерывности – «Q-поле», являющее ся субстратом дебройлевых волн атома. Эти волны приобретают теперь – в уравнениях Вижье – реальный и материальный характер, распространяясь в физическом Пространстве – Времени.

Облекается в плоть и кровь и единство волны и частицы. Эти последние рассматриваются теперь как особые мельчайшие области Q-поля, а закон движения атомных телец связывается с законом движения этих областей. В перспективе исследования в итоге оказывается вывод точного инди видуального закона движения отдельных микрочастиц (и коллективного закона, совпадающего с волновой механикой).

Собравшийся 1 марта 1954 года на марксистско-ленинский философский семинаре в Па риже цвет прогрессивной французской науки тепло приветствовал сообщение физика коммуниста о достигнутых им предварительных результатах.

Здесь были люди разных поколений: старые профессора, работавшие еще с Ланжевеном, и молодежь – ученики его учеников. Семь лет прошло с тех пор, как умер Поль Ланжевен, – здо ровье его было подточено в нацистском плену, – и все слушавшие доклад Вижье помнили слова, сказанные великим стариком за несколько месяцев до своей кончины: «Я признаю, что по настоящему понял историю физики лишь после того, как усвоил основные идеи диалектического материализма». Он умер коммунистом-ленинцем. Все помнили и статью «Памяти Поля Ланже вена», опубликованную тогда, в декабре 1946 года, за подписью Альберта Эйнштейна. «Известие о смерти Ланжевена, – писал Эйнштейн, – нанесло мне самый большой удар среди всех ударов, испытанных в эти роковые годы… Он был одарен необычайной ясностью мысли и прозрением научной истины в наиболее важных ее аспектах. Не одно поколение физико-теоретиков испыта ло его решающее влияние… Он стремился в то же время содействовать наступлению счастливой жизни для всех людей. Он был убежден в несовершенстве нашего социального и экономическо го строя…»

Выступавшие в прениях по докладу Вижье подчеркнули тот знаменательный факт, что теоретический труд, вышедший из-под пера молодого физика-коммуниста, следует по конкрет но-научному пути, намеченному гением Эйнштейна, и вместе с тем по пути, освещенному све том философской истины, за которую сражался и умер Поль Ланжевен.

Эйнштейн в эти же дни в большом письме, посланном Луи де Бройлю, выразил свою соли дарность с парижской школой. Он назвал это письмо своим «завещанием». «Передайте Вижье, что он находится на верном пути», – писал Эйнштейн. «Скажите ему и другим французским то варищам, что я советую им продолжать работу в избранном ими направлении». «Верно то, – го ворилось дальше в письме, – что мои французские коллеги в эти последние годы оказались стоящими гораздо ближе ко мне в своих научных взглядах, нежели американские теоретики…»

Владимир Львов: «Альберт Эйнштейн»

Исследование Вижье, однако, только первая наметка, и впереди непочатый край работы.

И как бы ни сопротивлялись отдельные теоретики, как бы ни пытались избежать выхода на путь, намеченный гением Эйнштейна, им придется рано или поздно, логикой фактов, встать на этот путь. Хорошим примером могут здесь служить работы, опубликованные весной 1958 года Вернером Гейзенбергом. Знаменитый немецкий физик подходит в этих работах вплотную (хотя пока еще в рамках статистико-вероятностного метода) к единой теории электромагнитного, атомно-ядерного и гравитационного полей.

Да, путь долог и неимоверно труден. Те, кто избрал его, должны считаться с возможностью отдельных ошибок и неудач, но не духовным кастратам «физического» идеализма злорадство вать по этому поводу!

Разве природа «обязана» легко и быстро раскрывать людям свои самые глубинные загадки?

Разве природа должна быть устроена «просто» и «экономно» (согласно махистскому рецепту экономии мышления)? Эту иллюзию своей молодости Эйнштейн понял и с нею распростился еще задолго до того, как приступил к титаническому замыслу единой теории поля. «Может быть, даже придется создавать совершенно новый математический аппарат, чтобы завершить тео рию, – сказал он незадолго до смерти представителю одного из научных журналов. – Разве Нью тону не пришлось изобретать свои «флюксии»88, чтобы довести до конца классическую механи ку?!»

Да, в том-то и дело, что объективно-реальный мир устроен бесконечно сложно, опровергая уже одним этим фактом хитросплетения наследников господина Маха. «Объективный мир», – отметил Ленин в конспектах к «Логике» Гегеля, – «идет своим собственным путем», и практика человека, имея перед собой этот объективный мир, встречает «затруднения в осуществлении»

цели, даже натыкается на «невозможность»…». Ленин ставит в этом месте конспекта два знака NB – «заметь хорошенько!».

Путь долог и труден, путь к великому синтезу физики будущего – путь Ньютона, Ломоно сова, Максвелла и Эйнштейна. Но начавшееся в последние годы движение по этому пути оста новить уже нельзя. Оно неудержимо.

Эпилог Наступила зима, шел к концу год 1954-й. Побурели, потом опали листья каштанов в садике перед домом на Мерсер-стрит, номер 112. Маленькая девочка не приходила больше в сад, и не с кем было решать теперь задачи и прислушиваться к первым движениям детского беспокойного ума. Элен Дюкас читала вслух газеты, и он просил вырезать то, что относится к проблеме разо ружения. Пришел английский писатель Виктор Притчетт и задал вопрос о положении в Амери ке. Подумав секунду, Эйнштейн ответил:

– Это не может продолжаться долго. Американцы – беспокойный народ. Это им надоест.

Здесь такая же ситуация, какая была в Германии… Во всяком случае, Джеферсон89 считал, что народы имеют право менять свои правительства. Но американцы в наши дни не читают Джефер сона. Они поставили на его место некую изобретенную ими мифологическую статую!

«Он сказал далее, что американцы – отличные техники, но что им недостает научного ду ха, – духа, помогающего вести исследование, не имея впереди непосредственно утилитарной це ли…»

«Эйнштейн был встревожен перевооружением Западной Германии».

– Все дело в том, – заметил он, иронически наморщив нос, – что если Германию оставить невооруженной, она станет серьезным экономическим соперником для Запада!

– Но, может быть, русские нападут на Европу? – спросил писатель.

– Конечно, нет, – ответил Эйнштейн. – Историей доказано, что они не агрессоры. Наобо «Методом флюксий» Ньютон называл дифференциальное исчисление. (Прим. автора.) Том Джеферсон (1748–1826) — третий президент и прогрессивный политический деятель США. (Прим. авто ра.) Владимир Львов: «Альберт Эйнштейн»

рот, на них так часто нападали… Пришел Жюль Мок, бывший министр и представитель Франции в подкомитете по разору жению.

– Как вы себя чувствуете? – спросил Мок.

Вместо ответа Эйнштейн стал говорить с резкостью против гонки вооружений;

«он потре бовал, чтобы я сделал все, чтобы добиться в Лондоне прекращения этого безумия. Он выглядел очень слабым физически. Врачи сказали мне, впрочем, что непосредственной опасности нет…».

Наступил январь и новый год – 1955-й.

В письме, отосланном еще раньше профессору Адамару в Париж (Адамар – математик, друг покойного Ланжевена. Элен Дюкас писала письмо на машинке, Эйнштейн сидел в кресле, склонив набок голову, и тихо диктовал), в письме Адамару было высказано самое затаенное и самое важное:

«…Единственный выход из положения – международная конструктивная организация безопасности. Западноевропейские народы могли бы сделать большой вклад в достижение этой цели, если бы они не были, из-за своей злосчастной политики, втянуты в необходимость идти за Соединенными Штатами!»

В день рождения, 14 марта, Элен Дюкас не успевала распечатывать письма и телеграммы, несшиеся со всех концов света. Цивилизованный мир отмечал семидесятишестилетие творца теории относительности и вместе с тем полувековой юбилей самой теории. Особенное внимание привлекло известие о двух торжественных собраниях, проведенных в Берлине.

18 марта состоялось заседание в политехникуме в Шарлоттенбурге (Западный Берлин), а на следующий день, 19-го, физическое общество Германской Демократической Республики собра лось в полном составе в здании Академии наук в демократическом секторе Берлина. Среди мно гочисленных гостей из-за рубежа тут присутствовали академик Фок и профессор Александров из СССР, Леопольд Инфельд из Польши, Лайош Яноши из Венгрии, Вацлав Вотруба из Чехослова кии. Эйнштейн послал обоим собраниям приветственную телеграмму, в которой говорилось: «Я радуюсь, что дал повод к братскому сотрудничеству, а не к разногласиям и вражде!»

В двадцатых числах марта Элен Дюкас сказала:

– Британцы просят написать им пару слов. Организация «Наука за мир» созывает свою го дичную сессию двадцать шестого марта. Выступят Бернал, Буроп… Затем Бертран Рассел при слал проект обращения к правительствам великих держав. Главные пункты: запрет войны, отказ от ядерного оружия.

Элен прочитала вслух текст обращения и сказала, что лорд Рассел хочет, чтобы документ фигурировал в дальнейшем как «декларация Эйнштейна – Рассела».

«Большинство из нас, – говорилось в декларации, – не занимает нейтральной позиции. У нас неодинаковые чувства и мысли, но как люди мы понимаем, что все спорные вопросы между Востоком и Западом должны быть урегулированы мирным путем».

«Надо дать наивозможное удовлетворение каждой из сторон, будь это коммунисты или ан тикоммунисты, азиаты, европейцы, американцы, белые или черные. Надо, чтобы спорные вопро сы не ввергли человечество в истребительную войну…»

«Мы хотим, чтобы это было понято как на Востоке, так и на Западе. Мы требуем от прави тельств всего мира признать и заявить публично, что они не будут стремиться достичь своих це лей при помощи войны. И мы призываем их, в соответствии с этим, искать мирных способов урегулирования разногласий, существующих между ними…»

– Идея Рассела, – продолжала Элен Дюкас, – состоит в том, чтобы собрать под этим доку ментом подписи ведущих физиков с обеих сторон «занавеса».

Среди выразивших желание подписать декларацию Жолио-Кюри и Инфельд… Кроме того, намечается провести одну или несколько конференций, на которых физики-атомники могли бы обменяться мнениями о том, как покончить раз и навсегда с ядерной угрозой. Первую такую встречу Рассел планирует в Лондоне на август. Он послал приглашение русским, и те ответили уже согласием прибыть в Лондон… Элен добавила, что знаменитый британский математик и философ благодарит Эйнштейна за то духовное влияние, которое тот оказал на него, внушив ему эту инициативу. Еще несколько лет назад он, Рассел, возлагал определенные надежды на «благодетельное», как он неосторожно писал тогда, действие атомной бомбы. Теперь положение изменилось. Теперь он считает, что Владимир Львов: «Альберт Эйнштейн»

спасение мира – в запрещении войны, в ликвидации всех запасов ядерного оружия. И осознать это помог ему Эйнштейн… – Не оказали ли тут просветляющее действие скорее Эниветок и Бикини? – пробурчал словно бы про себя Эйнштейн. И когда Элен переспросила, что отвечать, промолвил: – Да, да, скажи, что я даю свою подпись. Конференция ученых с обеих сторон «занавеса»! Не ослышался ли я? Herrgott, неужто мы доживем до конца этой проклятой холодной войны!.. И Берналу надо написать… – Он продиктовал:

– «Дилемма, стоящая перед нами: мир или уничтожение. Это знают сегодня все. Но все еще требуется известная смелость для того, чтобы решать эту дилемму. Есть люди, для которых интересы сегодняшнего дня заслоняют самые ужасные перспективы дня завтрашнего!»

Весть о предстоящей конференции стран Азии и Африки в Бандунге привлекла его внима ние, и он отправил Джавахарлалу Неру частное послание, в котором высказал свое горячее одоб рение мирной инициативе народов.

Последним гостем в домике на Мерсер-стрит был Гарольд Юри, химик. Это было в начале апреля. Хозяин дома заговорил о событиях в районе Тайваня. Мысль о возможности применения атомного оружия командованием Седьмого флота на острове Куэмой приводила его в ужас. «Я боюсь, – сказал он, провожая гостя на площадку лестницы. – Да, я боюсь…» И в голосе его зву чала смертельная тоска.

Рукопись второго приложения к новому изданию книги «Смысл относительности» была почти закончена, он продолжал работать над ней, пока не поставил последнюю точку.

13 апреля он почувствовал себя плохо – боль в правой части живота, воспаление желчного пузыря. Его перевезли в Принстонский госпиталь. Днем раньше Марго пришлось поместить туда же по случаю приступа ишиаса. Из Калифорнии прилетел сын – Ганс-Альберт, инженер. Врачи предложили операцию. Эйнштейн отказался. Лечение казалось успешным, и днем 17-го он по чувствовал себя гораздо лучше. Элен Дюкас ушла домой. Марго, находившуюся все еще в боль нице, подвезли вечером в кресле на колесах к его постели. Он посмотрел на нее ласково и сказал:

«Я-то здесь мое дело выполнил. А ты спи спокойно…» Настала ночь. Сиделка заметила вдруг, что он дышит неспокойно. Она подошла к постели. Он невнятно сказал что-то по-немецки. Был час и двадцать пять минут пополуночи. Эйнштейн умер.

*** Двенадцать человек шли за гробом в полдень следующего дня, только двенадцать, самых близких. Крематорий Юинг-Симтери находился в нескольких милях. Место и время не были из вестны больше никому. Так гласило завещание – никаких религиозных церемоний, никаких ре чей, венков, оркестров… Прибывшие к концу дня правительственные чиновники и репортеры увидели лишь пепел в урне, все, что осталось от Альберта Эйнштейна. Он завещал свои рукопи си Элен Дюкас, свой дом – Марго, свою скрипку – Бернарду Эйнштейну, внуку. Душеприказчи ком последней этой воли был назначен Отто Натан, старый друг и спутник долгих лет борьбы… Речей не было, и безмолвие прервалось только один раз – когда оставалось предать огню прах Альберта Эйнштейна. Отто Натан, прикоснувшись к крышке гроба, сказал медленно не сколько слов – тех, с которыми Гте обратился когда-то к тени Шиллера:

…Вс, вс, что вдохновенья силой Он создавал в ночной тиши, Он не унес с собой в могилу – Он людям отдал жар души.

И словно яркая комета, Прорвавшись к нам из чащи звезд, Он искру собственного света С сияньем вечности принес! Эпилог к «Колоколу» Шиллера. (Перевод автора.).

Владимир Львов: «Альберт Эйнштейн»

…Двенадцать человек стояли в безмолвии перед урной с прахом, и скоро всем им при шлось убедиться, что Статуя Свободы, та, что стоит у входа в нью-йоркский порт, скривилась в последний раз, посылая свой прощальный «привет» Альберту Эйнштейну… Государственный департамент – ведомство господина Джона Фостера Даллеса – отказал профессору Отто Натану в визе на поездку в Европу для изучения архива эйнштейновских руко писей и для участия в конференции памяти Альберта Эйнштейна! Подкомиссия сената, зани мающаяся «охотой на красных», – в сотрудничестве с ведомствами господ Аллана Даллеса и Эд гара Гувера, – вызвала профессора Натана на свои заседания. Цель – изучение «коммунистической деятельности» подсудимого в прошлом и настоящем. При жизни Эйнштей на, заметим, мистер Маккарти и его друзья не посмели сделать этого! С тех пор не раз профессо ру Натану угрожала тюрьма: он отказался давать показания сыщикам Эдгара Гувера и Аллана Даллеса… История еще не дописала эпилога к повести о жизни Альберта Эйнштейна.

Конференция в Бандунге уже приступила к работе, когда пришло известие о его кончине, Джавахарлал Неру, взойдя на трибуну, произнес краткую речь: «Я скорблю глубоко… Умер ве личайший ученый нашей эпохи, искавший истину и не знавший компромиссов с неправдой и злом». Чжоу Энь-лай сказал: «Я взволнован вестью о смерти Эйнштейна. Всю свою жизнь он работал неутомимо в интересах приложения науки к мирным целям. Он был деятелем науки во имя мира. Китайский народ будет помнить его как последовательного антифашиста. От имени народа Китая я выражаю чувства нашей скорби…»

Члены Академии наук Советского Союза в некрологе, напечатанном в «Правде», почтили память Альберта Эйнштейна. Собравшаяся в конце года в Москве сессия физико математического отделения Академии была посвящена полувековому юбилею теории относи тельности и гению ее создателя.

Выступая – спустя два месяца после смерти Эйнштейна – на освещенной горячим июнь ским солнцем трибуне московского стадиона «Динамо», Джавахарлал Неру вновь вспомнил о деле жизни своего умершего друга и соратника в борьбе:

«Прогресс науки и порождаемой ею техники изменил мир, в котором мы живем… Даже концепции времени и пространства изменились, и для нас открываются огромные возможности исследовать тайны природы и применять наши знания на благо человечества. Наука и техника освободила людей от значительной части лежащего на них бремени и дала нам великую-силу.

Эта сила может быть использована для всеобщего блага, если нашими действиями будет руково дить мудрость, или, если мир сойдет с ума или совершит глупость, он может уничтожить себя как раз тогда, когда мы стоим у порога великих открытий и триумфа».



Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.