авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |

«1 РОСТОВСКИЙ ОРДЕНА ТРУДОВОГО КРАСНОГО ЗНАМЕНИ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ Т. П. М а т я ш СОЗНАНИЕ КАК ЦЕЛОСТНОСТЬ И ...»

-- [ Страница 2 ] --

Эта деятельность знает себя и свой предмет. Действовать сознательно — значит поступать обдуманно. Различая историю развития общества и историю развития природы, Энгельс писал, что «в истории общества действуют люди, одаренные сознанием, поступающие обдуманно, или под влиянием страсти, стремящиеся к определенным целям. Здесь ничего не делается без сознательного намерения, без желаемой цели» (29, с. 306). Протекание же менового* процесса по типу логической операции, сведение всех товаров к рабочему времени, аналогичное процедуре абстрагирования, и т. д. — все эти «квазилогические» процессы не есть дело самосознательного намерения и самосознательного обдумывания. Они совершаются как бы «за спиной» отдельного самосознающего индивида, хотя и при непосредствен ном его участии. Понятие «сознание» не может выразить в полной мере содержания духовного компонента человеческой деятельно 2. Т. П. Матяш сти. Этот факт требует дальнейшей разработки категориального аппарата, способного более гибко и адекватно представить содержание форм человеческой деятельности, включающих в себя в качестве необходимого момента духовные образования, которые нельзя назвать сознанием в общепринятом смысле. Не случайно в советской философии появляются попытки осмысления категориального статуса понятия «дух» (109).

«В себе»-разумность социальных образований и делает их чувственно сверхчувственными образованиями, содержание которых, говоря языком Гегеля, находится и на стороне объективности и на стороне субъективности. Поэтому каждое индивидуальное сознание отражает не просто объект, не общественное бытие в форме объекта, а субъект-объектное содержание общественного бытия.

«Сейчас»-сознание является функцией общественного бытия, которое по исходу включает субъективность. «Конечно, при этом сохраняется приоритет внешней природы...» (1, 3, с. 43).

Итак, всеобщие формы деятельности людей демонстрируют «в себе»-разумность, несмотря на то, что совокупная целостность общественного движения выступает как некоторая объективная связь, возникающая стихийно. Только отдельные моменты этого процесса исходят от сознательной воли и особых целей индивидов.

Стихийная общественная связь проистекает из взаимодействия сознательных индивидов, но она не заключена в их сознании и в целом им не подчинена (1, 23, с.

161, 118). Возникающие-объективные связи между людьми являются теми образованиями, которые по природе чувственно-сверхчувственны, а потому не принадлежат ни «голой» объективности, ни «голой» субъективности. Но именно эти образования Э. В. Ильенков называл идеальными.

В своем индивидуальном сознании люди отражают содержание всеобщих форм деятельности, рождающихся в их «сейчас»-бытии, «...повторяют в мышлении свое реальное бытие...» (1, 42, с. 119), которое спонтанно реализуется как изначально «в себе»-разумное. «Рациональность» индивидуального сознания является функцией «рациональности» всеобщих форм деятельности, т. е. функцией идеального «здесь» и «теперь». В процессе реального бытия люди создают нечто, чего еще не было, что не всегда является результатом сознательно планируемой цели, предполагающей сознательный выбор средств для ее реализации. Люди еще не знают «этого», ибо его еще нет как ставшего, и оно не полагается в полной мере никакой логической идеей на манер гегелевских спекуляций. «Общественная структура и государство постоянно возникают из жизненного процесса определенных индивидов — не таких, какими они могут казаться в собственном или чужом представлении, а таких, каковы они в действительности, т. е. как они действуют, материально производят и, следовательно, как они действенно проявляют себя в определенных материальных, не зависящих от их произвола границах, предпосылках и условиях» (1, 3, с. 24). И если научное исследование этих общественных структур начинается post festum, то в своей практической деятельности люди отражают в своем сознании свое общественное бытие постоянно, т. е. повторяют в своем мышлении содержание последнего не «там» и «тогда», а «здесь» и «теперь». Процесс этого отражения происходит стихийно, спонтанно и не предполагает наличия институализированных способов обучения способности к такому отражению. В этом смысле Энгельс писал, что английский рабочий получает «практическое образование» и, не умея читать и писать, «...все же прекрасно знает, в чем заключаются его собственные интересы и интересы всей нации...» (1, 2, с. 346). Будучи авторами своей жизнедеятельности, люди творят обстоятельства, которые одновременно творят людей.

До тех пор, пока не развились противоречия общественного бытия, люди воспринимают созданные ими обстоятельства как «органические» условия своей жизнедеятельности. Они повторяют в мышлении свое бытие, не замечая односторонности или случайности последнего. Существующее тождество мышления и бытия разрушается при возникновении объективных противоречий.

Но в условиях развившихся противоречий живет уже другое поколение людей, и именно ему, «позднейшему поколению», условия бытия прошлых поколений кажутся чем-то случайным, односторонним, не соответствующим природе человека. И этот свой взгляд на прошлый способ бытия как «на оковы»

«позднейшие поколения» «приписывают» «также и прошлому времени» (1, 3, с. 72).

Маркс, писал по этому поводу, что «...например, греки сознавали себя как греки, а не так, как сознаем их мы, и упрек по адресу греков в том, что у них не было о самих себе этого нашего сознания о них, т. е. «сознания того, чем они были на самом деле» — превращается в упрек, почему они были греками» (1, 3, с. 240).

Когда Фейербах утверждал, что «для Древних мир был истиной», то Маркс и Эн гельс уточняли: «их «мир», а не мир вообще. Рефлексировать по поводу «неистинности» мира, в котором они жили, Древние начали только после того, как под действием «практических коллизий» этот мир стал распадаться (1, 3, с. 121).

Все позднейшие идеологические попытки объяснить распад древнего мира превращают «древний мир в позднейшее сознание о древнем мире». Примером такого «превращения» является, с точки зрения Маркса, утверждение Штирнера о том, что распаду древнего мира способствовали философы, отрицавшие этот мир в христианстве. На самом же деле такого рода отрицание есть «...симптом внутреннего упадка этого мира...», вызванного материальными причинами (1, 3, с.

122).

Итак, «здесь» и «сейчас» идеальное складывается как материально-объективное образование в процессе совместной коллективной деятельности людей. Последняя совершается как «в себе» разумная, но в то же время не является реализацией каких-то определенных коллективно осознаваемых целей, предполагающих самосознательный выбор средств их реализации. «В себе» разумная предметно практическая деятельность является одновременно духовно-практическим освоением мира. Введя понятие «практически-духовного» освоения мира (1, 46, ч. 1, с. 34), Маркс указал на вполне определенное онтологическое обстоятельство, суть которого в диалектическом единстве духовного и материального. Был сфор мулирован методологический принцип анализа общественного бытия. Стало ясно, что общественное бытие есть бытие форм материально-практического освоения действительности, «нагруженных» духовностью, но духовностью особого рода: не ставшей еще самосознательной рефлексией. С нашей точки зрения, к «практически духовному» следует относить не только те формы освоения мира, которые как бы «продолжают», «дополняют», а иногда и компенсируют его «практически материальное» освоение, но и сами формы «практически-материального» освоения, которые содержат духовные компоненты в качестве момента своего функционирования. Понятие «сейчас»-идеального делает более понятной мысль, высказываемую советскими философами, что проблема идеального не может быть полностью раскрыта в рамках противопоставления «материального» и «духовного»

(139;

206).

Понятие «сейчас»-идеального отражает тот факт, что сформировавшиеся в процессе жизнедеятельности людей объективные материальные зависимости имеют принудительную силу для сознания «сейчас» живущих людей, задействованных в создании и воспроизведении этих зависимостей. Степень этой принудительности максимальна, ибо люди не могут не подчинить свою жизнь тем формам духовно практического освоения мира, которые они же сами и создают вне контроля сознания. Это — их жизнь, и стать другими, иметь другое содержание индивидуального сознания — значит выйти за пределы данного способа жизни.

Что же касается идеального «там» и «тогда», т. е. прошлой культуры, то сила ее принудительности ограничена вероятностью встречи человека с тем или иным фрагментом этой культуры (как известно, многие «встречи» не происходят). Кроме того, восприятие, отражение прошлой культуры «сейчас» живущим человеком не является непосредственным: оно опосредовано содержанием «сейчас»-сознания, а потому включает в себя интерпретационные акты, являясь отражением интерпретацией.

«Сейчас»-сознание является необходимым моментом практической жизнедеятельности людей, обеспечивающим возможность ее протекания. Это позволяет говорить о наличии вненаучных форм социального знания.

Формы социального знания Социальное знание выступает в двух формах: научного и вне-научного.

Вненаучные формы социального знания рождаются в процессе духовно практического освоения действительности, научные — в ходе специализированной теоретической деятельности. Научно-теоретическая работа мышления направлена на объяснение процесса становления чувственно сверхчувственного содержания тех социально-объективных образований, которые возникли в деятельности людей, но приобрели характер естественно исторической закономерности. Вненаучные формы социального знания, ничего не объясняя, «сопровождают» реальные действия людей, являясь необходимым их компонентом. Примером таких форм знания, которые сформировались «вне созерцания и представления», т. е. вне самосознательной деятельности головы того или иного индивида, являются «объективные мыслительные формы», исследованные Марксом в «Капиталу.

«Объективные мыслительные формы» Маркс определяет как «общественно значимые» «для производственных отношений данного исторически определенного общественного способа производства— товарного производства»

(1, 23, с. 86). К. таким объективно-мыслительным формам он относил так называемые вещные, в смысле «независимые от личности» (1, 3, с. 439), формы мышления, в содержании которых воспроизводились инверсивные пере становки, происходящие в социальном мире без контроля со стороны сознания индивидов капиталистического общества. Суть этих перестановок заключалась в том, что мир общественных отношений между людьми являл себя в виде отношения между вещами-товарами. Причем последние «скрывали», экранировали свое происхождение и выступали в качестве квазисубстанциональных образований, данных в ощущении каждому индивидуальному сознанию.

Научный анализ того, как и почему возникло такое явление, которое Маркс терминологически обозначил как товарный фетишизм, явился одновременно и анализом содержания объективно-мыслительных форм. Он исследовал те объективные связи и закономерности, которые складываются в сфере экономической жизнедеятельности людей. Но нельзя отождествлять Марксов анализ объективных мыслительных форм с требованием выводить любое содержание сознания только из экономики: Маркс открыл принципиально новый метод объективно-материалистического анализа сознания, суть которого заключается в обнаружении тех про 1/2 2. Т. П. Матяш цессов, проявлениями которых и является то или иное содержание в структуре сознания. Проведя исследование содержания мыслительных форм не в традиционной форме отношения Я — не-Я, субъекта к объекту, Маркс сосредоточил внимание на рассмотрении «некоторой естественной технологии производства и воспроизводства человеческой жизни. И на выделении таких вот техносов, или органов, или предметов основывалась вся идея существования в обществе и культуре объективных законов или зависимостей, не зависимых от сознания, которые фактически складываются и являются детерминантами по отношению к нашим мотивам, целям и т. д.» (141, с. 59). Такая естественная «технология»

производства и воспроизводства человеческой жизни была одновременно и про цессом производства и воспроизводства определенных объективно-мыслительных форм.

Проблема объективных мыслительных форм, которые складываются вне и независимо от сознания отдельных индивидов, рассматривается Марксом по отношению к трем действующим лицам: автору, читателю и непосредственному агенту капиталистического способа производства. Тот факт, что Маркс в процессе анализа формы стоимости вводит, сравнивает, обсуждает сразу несколько сознаний, признают и другие авторы. Среди сознаний, обсуждаемых Марксом, выделяются:

«сознание непосредственных товаропроизводителей и участников обмена;

фетишистское сознание агентов превращенных общественных отношений;

сознание теоретиков экономических отношений;

сознание творящего и познающего свои собственные общественные формы бытия человека как субъекта истории» (120, с.

97). Мы объединяем первые три вида сознания под рубрикой сознание «простака».

«Простаком» назовем того, кто не занят изучением содержания своего сознания, его детерминант и предпосылок. Маркса, который это сознание изучает, назовем автором, а мы — читатели — вслед за автором понимаем, как формируется сознание «простака», чем оно детерминируется.

Такие же три персонажа — автор, читатель и «простак» — есть и в «Феноменологии духа» Гегеля. Но автор — Гегель, — исходя из идеалистических мировоззренческих и методологических предпосылок, вводит и соответствующего этим предпосылкам «простака». В качестве последнего выступает сознание, которое уже обладает способностью довести себя до точки зрения науки, т. е. прояснить себе самому свое содержание. Гегель-автор только следит за тем, как идет развитие сознания «простака» и показывает читателю, как это сознание на каждом этапе своего развития осознает свою односторонность, недостаточность в деле постижения истины. С точки зрения Гегеля, сознание «простака» имеет «в себе» импульсы саморазвития, самодвижения. Это сознание обладает способностью не только к самодвижению, но и способностью держать под своим контролем все свои мыслительные ходы на пути к истине.

По Марксу, сознание «простака», порожденное наличными условиями его бытия, есть функция «сейчас»-идеального. Последнее не есть объективация логической идеи и не строится самосознательным субъектом по заранее намеченному плану-цели.

Индивиды, руководствуясь своими ближайшими личными целями, порождают такие формы зависимости между собой, которые не предполагались никакой сознательной целью, а потому процессы порождения этих зависимостей не даны сознанию этих индивидов, ускользают от них. Процессы порождения капиталистических производственных отношений, в которых шло замещение личных отношений отношениями вещей, протекали вне и помимо контроля со стороны сознания «простака». Поэтому он не «узнает» в движении товаров результатов собственных форм деятельности и своих отношений с другими людьми. Его сознание отражает только отношения товаров, а потому неизбежно является фетишистским, «ибо фетишизм в том и состоит, что предмету во всей его грубой телесности, в его непосредственно воспринимаемой форме приписываются свойства, которые на самом-то деле принадлежат вовсе не ему и ничего общего с чувственно воспринимаемым внешним обликом не имеют» (104, № 6, с. 138). В силу того, что содержание сознания «простака» зависит от объективно складывающихся материальных зависимостей, он не может изменить это содержание в актах непрерывной рефлексии на манер гегелевской трактовки движения форм сознания.

Изучая фактические зависимости, которые складываются в капиталистическом обществе в результате действий сравнительно большого числа людей, реализующих свои частные цели, Маркс проводит одновременно анализ генезиса объективных мыслительных форм, которые как бы «впечатаны» в эти фактические зависимости.

Суть этого анализа такова.

Рассматривая товар, Маркс показывает, что последний выступает в эквивалентной и относительной формах стоимости, каждая из которых имеет как бы своей «товарный язык». В зависимости от того, в каком стоимостном отношении находится товар, например, холст, он «проговаривает» разные стороны своего бытия. Так, в относительной форме стоимости «...он говорит, что сюртук, поскольку он равнозначен ему, и, следовательно, есть стоимость, состоит из того же самого труда, как и он, холст». И далее. «Чтобы высказать, что возвышенная предметность его стоимости... отлична от его грубого льняного тела, он говорит, что стоимость имеет вид сюртука и что поэтому сам он в качестве стоимости... как две капли воды похож на сюртук» (1, 23, с. 61). В относительной форме стоимости товар «проговаривает», что его стоимость образуется '/,2* трудом в его абстрактном бытии человеческого труда вообще, а выражение относительной формы стоимости указывает, что за ним «...скрывается некоторое общественное отношение» (1, 23, с. 67). Но кому указывает? Автору, проводящему научный анализ, а не «простаку», ибо последнего, задействованного непосредственно в товарных отношениях, реально интересует только один вопрос:

сколько чужих товаров можно получить за свой товар? Такой интерес не является чисто познавательным, ориентированным на постижение истины. Это — практический интерес, связанный непосредственно с экзистенциальными заботами товаровладельца: выжить, сохранить для потомства накопленное богатство, быть конкурентоспособным и т. д. В такой ситуации мышление агента капиталистического способа производства не есть «автономное течение себя мыслящих мыслей», оно не «отрывается от всей полноты живой жизни, от живых побуждений, интересов, влечений» (51, 2, с. 21). Так как «простака» интересуют только пропорции обмена, то для него жизненно важной является именно эквивалентная форма стоимости, одной из главных особенностей которой является становление натуральной формы товара формой стоимости. Но «уже в самом простом выражении стоимости, х товара А=у товара В, создается иллюзия, будто бы вещь, в которой выражается величина стоимости другой вещи, обладает своей экви валентной формой независимо от этого отношения товаров, обладает ею как неким от природы присущим ей общественным свойством». Эта иллюзия завершается, когда форма всеобщего эквивалента «откристаллизовывается в форму денег» (1, 23, с. 102).

Кажется, что «...сюртук своей эквивалентной формой, своим свойством непосредственной обмениваемости обладает от природы...» (1, 23, с. 67), как, например, от природы тела обладают свойством тяжести и теплоемкости, которые только проявляются в отношениях тел. Но кому кажется? Во-первых, самому товару в эквивалентной форме стоимости. В этом смысле Маркс говорит о том, что «деревянная башка» стола «порождает причуды», когда он становится товаром:

«Если бы товары обладали даром слова, они сказали бы: наша потребительная стоимость, может быть, интересует людей. Нас, как вещей, она не касается. Но что касается нашей вещественной природы, так это стоимость. Наше собственное обращение в качестве вещей-товаров служит тому лучшим доказательством. Мы относимся друг к другу лишь как меновые стоимости» (1, 23, с. 93). Во-вторых, «простаку», в качестве которого выступают агенты капиталистического способа производства. Иллюзии товара, находящегося в эквивалентной форме стоимости, «простак» переводит на «человеческий язык». Эти иллюзии и есть иллюзии вещного сознания. «Простак» проговаривает на языке людей объективную кажимость субстанциальности вещных отно шений. Его сознание отражает эту объективную кажимость. Что знает Маркс-автор и во что он посвящает нас, читателей? Товарная форма и то отношение стоимостей продуктов труда, в котором она выражается, не имеет решительно ничего общего с физической природой вещей. Это — определенное общественное отношение самих людей, которое принимает в их глазах фантастическую форму отношений между вещами. Случается же это в силу того, что люди, вступая в экономические отношения с целью удовлетворения своих прижизненных потребностей, порождают в процессе своей совместной деятельности неожиданный эффект, не планируемый и не предполагаемый ни одной частной волей или целью. Таким эффектом явилось для исторически определенного способа производства становление предметов товарами.

Предметы потребления становятся товарами тогда, когда они являются продуктами независимых друг от друга частных работ и производятся как потребительные стоимости для других. Но не просто для других (сравните оброк, десятина), а передаются другим в процессе обмена. Комплекс частных работ образует совокупный труд общества. Но как может этот совокупный труд реализоваться?

Как производители при условии их автономии могут вступать в контакт между собой для того, чтобы реально произошло удовлетворение потребностей каждого из них? Лишь путем обмена продуктами труда. Свою общественную связь, свой специфически общественный характер частные виды труда проявляют только в сфере обмена. Возникает двойственный характер труда, который порождает двойственный, чувственно-сверхчувственный характер продуктов труда. С одной стороны, частные виды труда выступают как звенья естественно выросшей системы общественного разделения труда, как особенный труд, производящий особенный предмет в ряду других особенных предметов. С другой стороны, все эти частные виды труда должны быть сведены к абстрактному человеческому труду, труду вообще, для того, чтобы стал возможен обмен. Специфически общественный характер частных работ, которые не зависимы друг от друга в своей первоначальной данности, и со стоит в их равнозначности в смысле затраты человеческой рабочей силы, в их равенстве в качестве человеческого труда вообще. Причем сведение частных видов труда к труду вообще происходит как объективный процесс, не контролируемый сознанием отдельных индивидов. На поверхности общественной жизни общественный характер труда выступает в форме стоимостных характеристик продуктов труда.

Таким образом, общественный характер частных видов труда предстает перед глазами агентов капиталистического способа производства в виде предметных свойств. «...Мозг частных производителей отражает этот двойственный общественный характер их частных работ в таких формах, которые выступают в прак тическом обиходе, в обмене продуктов: стало быть, общественно полезный характер их частных работ он отражает в той форме, что продукт труда должен быть полезен, но не для самого производителя, а для других людей;

общественный характер равенства разнородных видов труда он отражает в той форме, что эти материально различные вещи, продукты труда, суть стоимости» (1, 23, с. 83—84). Это и есть товарный фетишизм, который неотделим от товарного производства. Вещные отношения лиц и общественные отношения вещей — это иллюзорный, но объективно существующий покров, за которым стоят общественные отношения людей. «Простак» «повторяет в своем мышлении» эту «объективную кажимость», и последняя составляет содержание его иллюзорного сознания. Но это иллюзорное сознание не мешает «простаку» в его обыденной жизни.

В тех жизненных рамках, где главным вопросом является вопрос о том, сколько чужих продуктов я могу получить за свой? — вещное иллюзорное сознание вполне обеспечивает «нормальное» существование «простака». Он видит, что величины стоимостей непрерывно изменяются независимо от желания, предвидения и воли лиц, обменивающихся продуктами. Поэтому сознание «простака» считает эти изменения чисто случайными, и эту случайную форму движения вещей оно рассматривает как нечто, под контролем чего находятся люди (1, 23, с. 85).

Если Гегель-автор уверен, что сознаний «простака» снимается в актах рефлексивного движения самого сознания, то Маркс-автор доказывает, что такая уверенность есть просветительство в его идеалистическом варианте. Так, Маркс теоретик открыл: 1. Продукты труда, поскольку они суть стоимости, представляют собой лишь вещное выражение человеческого труда, затраченного на их производство. Но это открытие не рассеяло вещной видимости общественного характера труда, а следовательно, не изменило практического сознания товаропроизводителей. 2. Только для товарного производства справедливо, что специфически общественный характер независимых друг от друга частных работ состоит в их равенстве как человеческого труда вообще и что он принимает форму стоимостного характера продуктов труда. Но это открытие не поколебало уверенности «простака» в том, что эти особенности товарного производства являются всеобщими и вневременными (1, 23, с. 84). 3. Величина стоимости определяется рабочим временем. Но и это открытие не устраняет вещной формы определения величины стоимости.

Объективные мыслительные формы имеют принудительную силу для сознания непосредственных участников капиталистического производства, являясь необходимым моментом их жизнедеятельности. Они — результат сложных взаимодействий, имевших место в процессе развития капиталистического производства. Механизм этих взаимодействий не представлен в сознании участников процесса развития: он экранирован, скрыт за готовыми результатами. Поэтому даже те, кто размышляют над формами человеческой жизни, т. е. совершают «научный анализ этих форм», могут проводить такой анализ, исходя из этих «готовых результатов» (1, 23, с. 85) —формы стоимости, денег и т. д. «Но именно эта законченная форма товарного мира — его денежная форма — скрывает за вещами общественный характер частных работ, а следовательно, и общественные отношения частных работников, вместо того, чтобы раскрыть эти отношения во всей чистоте» (1, 23, с. 86).

«Вульгарные экономисты» (или «экономисты-изобретатели», как их называл Маркс) «объяснили» готовые результаты, или «законченные формы товарного мира», не восстановив всего процесса их возникновения. В результате тот факт, что стоимость объективно выступала как свойство вещей, они «объяснили» тем, что стоимость проявляет себя в обмене вещей, а потому она «присуща им как вещам».

Потребительная же «...стоимость вещей реализуется для людей без обмена, т. е. в непосредственном отношении между вещью и человеком...», а потому, с их точки зрения, она «не зависит» от вещественных свойств самих вещей (1, 23, с. 93). На этом основании Маркс и делает вывод, что данные мыслительные формы образуют категории буржуазной экономии, представители которой выражали на экономическом языке иллюзорное содержание этих форм. Такие мыслительные формы будут воспроизводиться в виде объективных иллюзий, пока будут существовать товарно-денежные отношения, и изменить содержание сознания нельзя голым просветительством. Еще в «Немецкой идеологии» Маркс писал, что «...все формы и продукты сознания могут быть уничтожены не духовной критикой, не растворением их в «самосознании» или превращением их в «привидения», «призраки», «причуды» и т. д., а лишь практическим ниспровержением реальных общественных отношений, из которых произошел весь этот идеалистический вздор...» (1, 3, с. 37).

Практическое сознание «простака» не может изменить свое содержание, пока не изменятся наличные экономические отношения, т. е. пока не начнут складываться новые фактические зависимости между людьми.

Итак, Маркс показал, что объективно-мыслительные формы возникают по типу естественно-исторических образований. Конкретно-историческая природа объективно-мыслительных форм обнаруживается, как только мы переходим к рассмотрению других форм производства. И Маркс показывает, что в средние века, например, когда непосредственной общественной формой труда являлась его «...натуральная форма, его особенность, а не его всеобщность...» (1, 23, с. 87), труду и его продукту не приходилось принимать отличную от их реального бытия фантастическую форму товара, а мышлению — вещную форму. В средние века было другое «сейчас-сознание», т. е.

сознание, вплетенное в саму реальную жизнь людей.

Специфичным было и «сейчас-сознание» английских рабочих в период домашинного производства. Энгельс описывает его так: «Они (рабочие. — Т. М.) редко умели читать и еще реже писать, аккуратно посещали церковь, не занимались политикой, не устраивали заговоров, не размышляли, увлекались физическими упражнениями, с благочестием, привитым с детства, слушали чтение библии и в своем непритязательном смирении прекрасно уживались с более привилегированными классами общества». Это «растительное» и «уютное»

существование Энгельс называл «недостойным человека» (1, 2, с. 245). Но сами рабочие еще не знали об этой недостойности.

Анализируя экономическое содержание «сейчас-сознания» участников капиталистического производства, Маркс открыл метод материалистического объективного исследования сознания, суть которого заключалась в том, что любые образования сознания могли теперь рассматриваться как симптомы некоторых других процессов, которые выступают в качестве детерминант по отношению к этим образованиям сознания (141, с. 45).

Анализ сознания проведен Марксом не в традиционной философской манере и в нетрадиционных терминах, категориях. Например, в ходе анализа сознания Маркс не обращается к акту самосознания. Философы же до Маркса вообще ничего не могли сказать о сознании без обращения к самосознанию. Марксу же эта категория не понадобилась, ибо он показал, что содержание сознания агентов капиталистического способа производства детерминировано процессами и зависимостями, которые не представлены в самосознании. Поэтому Маркс и анализирует сознание в терминах этих объективных, естественно-исторических процессов, или, как пишет М. К. Мамардашвили, в терминах «социальной физики», а не в терминах воли, самосознания, восприятия, созерцания и т. д. Маркс анализировал то содержание сознания, которое «эмпирически доступно и верифицируемо вне и помимо его сознательного выражения самими агентами и носителями» этого содержания, причем «выявление этих эмпирически доступных и верифицируемых (помимо терминов сознания) явлений есть... способ объяснения того, как сложились сами эти сознательные их выражения...» (141, с. 46).

Рассмотрев ту сферу коллективных человеческих действий, которые реализуются агентами капиталистического способа производства и при этом не предваряются никакими прозрачными для сознания программами, Маркс показал, что эти действия включают в себя духовный элемент, содержание которого формируется как бы «за спиной»

индивидов, мыслящих и самосознающих себя. По-видимому, можно говорить о коллективных представлениях, обеспечивающих воспроизводство господствующих общественных отношений, а потому являющихся необходимым моментом этих отноше ний. Но непредставленность в сознании каждого отдельного человека того, как произошло формирование содержания его сознания (например, в виде объективных мыслительных форм), не есть аргумент, доказывающий непричастность людей к акту производства сознания. Ввергаясь в стихию коллективных действий, не контролируемых сознанием и не предваряемых сознательными программами, люди все же сами создают все фактические зависимости между собой и все духовные компоненты, сопутствующие им, т. е. в итоге сами создают содержание своего сознания. Классики марксизма говорили в этой связи, что в буржуазном обществе развитие «сил самих индивидов» «происходит стихийно», т. е. «...оно не подчинено общему плану свободно объединившихся индивидов...» (1, 3, с. 72).

Одной из главнейших фактических зависимостей, стихийно творимых людьми, являются экономические отношения. До тех пор, пока последние соответствуют уровню развития производительных сил, они «...представляют собой условия, относящиеся к их (людей.—Т. М.) индивидуальности, и не являются чем-то внеш ним для них: это — условия, при которых эти определенные, существующие в определенных отношениях индивиды только и могут производить свою материальную жизнь и то, что с ней связано...» (1, 3, с. 72). А связано с ней, прежде всего, содержание их сознания. Это содержание вплетено в саму материальную жизнь, подтверждается опытом людей, т. е. верифицируется, а потому не мешает жить, если даже оно иллюзорно. Но вся процессуальная сторона становления общественных зависимостей не дана сознанию людей, задействованных в этой процессуальности. Тот факт, что результат общественного движения «экранирует»

само движение, скрывавшего, порождает видимость квазисубстанциальности этого результата. Поэтому содержание объективных мыслительных форм, произведенное в действительности самими же людьми, выступало для людей как независимое от них. Производство такого рода содержания мыслительных форм могло поэтому быть приписано Абсолюту. Он наделялся способностью генерировать содержание объективных мыслительных форм и держать акт этого генерирования под контролем рефлексии. В этом и заключался главный смысл рефлексивной установки в понимании сознания.

Открытый Марксом феномен объективно-мыслительных форм, указывающий на невозможность чисто объектного рассмотрения всякого рода социальных структур и отношений и предполагаю щий соответствующий подход к анализу социальных явлений, практически не прорабатывался в советской философии, а попытки некоторых авторов показать «необъектный» характер общественного бытия воспринимались и квалифицировались как отход от материализма. Поэтому-то и укоренилось в советской философии мнение, что Маркс определял сознание только как способ существования знания, возникающего в гносеологической (самосознательной) процедуре отражения субъектом (человеком, обществом) объекта (природы, общественного бытия). В таком случае сознание как форма деятельности находится на стороне субъекта, а содержание сознания — на стороне объекта. Но уже Гегель понял, что если начинать анализ сознания с абсолютизации оппозиции Я — не-Я, субъект — объект, то обосновать в дальнейшем их тождество, т. е. тождество мышления и бытия, невозможно. И Гегель в спекулятивно-идеалистической форме попытался решить вполне реальную проблему «вплетенности» человека (духа) во все социально-культурные и даже природные (в смысле возможности что-то знать) образования.

Диалектика общественного бытия и общественного сознания Проведенный Марксом анализ объективных мыслительных форм является конкретизацией одного онтологического обстоятельства, открытого им. Суть этого обстоятельства в том, что социальная система может стабильно функционировать только при постоянном воспроизведении содержания сознания, адекватного содер жанию тех связей и отношений, которые воспринимаются людьми в качестве естественных условий своего бытия. Бытие сознания является необходимым моментом бытия социальной системы. При этом, чем более содержание сознания тяготеет к естественной, близкой к автоматизму вплетенности в реальный процесс жизни, чем более оно адекватно объективной логике социальной системы, тем последняя устойчивее. Содержание сознания, вплетенного в акты жизни «сейчас»

живущих людей, подтверждается опытом их повседневных дел, т. е.

верифицируется, а потому не мешает жить, даже если оно иллюзорно.

Существующее совпадение содержания сознания и бытия разрушается только при возникновении противоречий, нарушающих ход течения «нормальной», с точки зрения обыденной практики, жизни.

До тех пор, пока реальные люди не будут воспринимать тот или иной способ производства как само собой разумеющийся естественный способ своего бытия, нельзя говорить о том, что социальная система сложилась. Мало иметь объективные (независимые от сознания людей) условия для становления той или иной социально-экономической системы. Необходимо, чтобы эти условия воспринимались людьми как естественные и воспроизводились бы в ходе их жизнедеятельности.

Надо, чтобы люди мыслили и чувствовали в соответствии с логикой этих условий ежедневно и ежечасно безо всякого принуждения.

Именно так, как показал Маркс, складывался капиталистический способ производства: «Мало того, что на одном полюсе выступают условия труда как капитал, а на другом полюсе — люди, не имеющие для продажи ничего, кроме своей собственной рабочей силы». Надо еще, чтобы эти люди «...по своему воспита-1ию, традициям, привычкам...» признали «...условия этого способа производства как само собой разумеющиеся естественные законы» (1, 23, с. 747), а следовательно, имели бы содержание сознания, не обремененное размышлениями по поводу его истинности или неистинности, его человекоразмерности. Когда размышления такого рода появляются, то это симптом перехода социальной системы в режим нестабильного существования, и для своего сохранения система вынуждена блокировать силой (аресты, тюрьмы и т. д.) всякого рода несовпадения содержания сознания с логикой бытия системы. Маркс писал в этой связи: «Признание продуктов труда своими собственными продуктами и оценка отделения труда от условий его существования как несправедливого, насильственного, свидетельствует об огромной сознательности, являющейся продуктом способа производства, основанного на капитале, и точно также служит похоронным звоном, предвещающим гибель этого способа производства...».

Аналогично, с появлением у раба «...осознания себя личностью, рабство влачит уже только искусственное существование и не может дальше служить основой производства» 1, 46, ч. 1, с. 451—452). Только в том случае, когда люди «признают»

условия способа производства как «естественные», можно рассматривать обществено экономическую формацию как развивающуюся на своей собственной основе и имеющую стабильность функционирования.

Говоря о людях, которые должны «признать» естественность того или иного способа производства, мы, конечно, имеем в виду не людей вообще, а представителей классов в обществе;

формирование у них такого «признания» происходит по-разному.

Например, главными творцами буржуазных производительных сил были так называемые «новые люди». Их сознание было неотъемлемым моментом их бытия в качестве «новых людей». Буржуазия «делала» свой способ жизни, ведомая своим материальным интересом, не предвидя заранее всю схему построения новых буржуазных отношений. Она мыслила по логике своего материального интереса, который и проводила в жизнь. Главным в ее способе жизни было «делание денег», а потому «она не видит во всем мире ничего, что не существовало бы ради денег...», «она не знает иного блаженства, кроме быстрого обогащения, не знает иных страданий, кроме денежных потерь». «При такой алчности, при такой жадности к деньгам ни одно движение души человеческой не может оставаться незапятнанным» (1, 2, с. 496). Буржуазию никто не заставлял жить ради делания денег: она «изобрела» этот способ жизни сама и воспринимала его как само собой разумеющийся. Сознание буржуазии, ее духовность были изначально порождены в актах делания ею своей жизни.

Что же касается нарождающегося пролетариата, то становящийся способ производства не был спонтанной реализацией его материального интереса, и поэтому надо было «заставить» пролетариат принять капиталистический способ производства как само собой разумеющийся. Пролетариат надо было «приучить»

добровольно продавать свою рабочую силу и тем самым сделать его участником реализации способа жизни, имманентного материальному интересу другого класса.

Сознание пролетариата не было рождено в спонтанном акте «делания» им своей жизни: пролетариат со своим сознанием был «создан», «вызван к жизни» буржуазией, и его сознание, признавшее необходимость продавать свою рабочую силу, изначально является «сделанным», «навязанным» извне усилиями буржуазии.

Анализ капиталистической системы производства распадается в Марксовом исследовании на два этапа: анализ предыстории капитализма (выявление исторических условий и предпосылок становления капитализма) и анализ капиталистической системы как ставшей. Именно по отношению к ставшей системе капиталистического способа производства Маркс проводит анализ объективно мыслительных форм, как воспроизводимых самой системой в качестве необходимого момента ее функционирования. Реальность акта такого воспроизводства обусловила возможность применения Марксом предметно-редуктивного метода анализа сознания.

Этот метод воспроизвел ту ситуацию, когда объективно процесс возникновения и функционирования сознания регулировался не теми или иными субъективно психологически осознаваемыми намерениями, велениями, желаниями отдельных людей, а «всеобщими механизмами социальной деятельности людей». Этот способ анализа сознания применим в ситуации, когда общественное сознание реально функционирует как естественно-исторический процесс, не требующий для своего понимания и выявления своего содержания обращения к анализу самосознания и самоотчетов отдельных людей.

Применение предметно-редуктивного метода анализа сознания имеет свои границы: он пригоден там, где сознание воспроизводится социальной системой, как момент ее функционирования, и пото му может изучаться не в плане отображения объекта в голове субъекта, а «выводиться» из анализа связей и отношений, составляющих содержание данной системы.

Когда же социально-экономическая система находится в стадии становления, то судьба сознания несколько иная: оно еще не воспроизводится социальной системой в качестве предпосылки и момента ее функционирования, ибо еще нет самой системы. Становящаяся социальная система «проживает» переходный период, во времени и пространстве которого формируется в «упреждающем»

режиме содержание сознания, ориентированного на упрочение и стабилизацию системы. «Упреждающий» режим формирования сознания есть его перестройка, без которой становление социальной системы на собственные ноги невозможно.

Поэтому, если в ставшей социальной системе сознание может рассматриваться преимущественно как функция этой системы, то в ходе ее становления сознание выступает в качестве исторической предпосылки, делающей это становление возможным.

Анализ перестройки сознания в период становления капитализма дан Марксом.

Предыстория капитализма связана с процессом первоначального накопления, т. е.

с историческим процессом «...отделения производителя от средств производства».

Основу этого процесса составляла экспроприация земли у сельскохозяйственного производителя. Этот процесс, «...когда значительные массы людей внезапно и насильственно отрываются от средств своего существования и выбрасываются на рынок труда в виде поставленных вне закона пролетариев», служил «...рычагом для возникающего класса капиталистов...» (1, 23, с. 727, 728). К объективным условиям формирования исторических предпосылок капиталистического производства относится прежде всего отделение от работника собственности на условия осуществления труда, а тем самым становление их продавцами самих себя. История становления этих условий «вписана» «...в летописи человечества пламенеющим языком крови и огня». Перечисляя кровавые законодательства с конца XV в. против экспроприированных, Маркс показывает, что они были направлены на то, чтобы «...принудить этих людей добровольно продавать себя»

(1, 23, с. 727, 747). «Продавать себя» — значит обменивать на деньги весь свой труд. «Добровольно» совершать этот акт — значит исходит из своей доброй воли и желания. Можно ли сформировать «добровольность» через принуждение?

Ответ на этот вопрос дает сама история становления капитализма, в ходе которой добрая воля «продавать себя» формировалась у работников через систему принуждения и насилия. На протяжении почти трехсот лет шел невиданный по масштабам «эксперимент» над людьми: их приучали, «...опираясь на эти чудовищно террористические законы, к дисциплине наемного труда поркой, клеймами, пытками» (1, 23, с. 747). Успех «эксперимента» как говорится, налицо: людей не только принудили продавать себя. Произошло нечто более существенное: люди признали условия этого способа производства как само собой разумеющиеся естественные законы, т. е. «перестроили» содержание своего прежнего сознания, ориентированного на «...гарантии существования, обеспеченные старинными феодальными учреждениями». Память экспроприированных о прежнем способе их жизни была блокирована, чувство, собственности атрофировано;

в наемном рабочем были развиты «...покорность, умеренность, прилежание и... готов ность переносить чрезмерный труд» (1, 23, с. 727, 766).

Насилие (правовая регламентация поведения людей), конечно, не может непосредственно породить или отменить социальный интерес. Оно регулирует лишь внешние формы деятельности людей, не оказывая непосредственного влияния на формирование образа мысли, чувствования и т. д. Относительно юридических законов К. Маркс писал: «Помимо своих действий я совершенно не существую для закона, совершенно не являясь его объектом». Он соглашается с Гегелем в том, что насилие относится к сфере внешней необходимости, что «подчинение» и «зависимость» выражают то внешнее, вынужденное, кажущееся тождество, которое есть внешняя необходимость. Но юридические законы могут косвенно влиять на формирование сознания (1, 1, с. 14, 222, 157), ибо «вгоняют» человека в режим вполне определенных форм действия и поведения, которые и трансформируют содержание его сознания. Так насилие навязало рабочим такой способ жизни, при котором человек полностью поглощался целями и интересами, никак или в самой малой степени связанными с его индивидуальностью, его собственными потребностями.

Перестройка сознания работника под действием насилия происходила во всех странах, где шел процесс становления капитализма. Изучая формы и методы первоначального накопления в различных странах, Маркс приходит к выводу, что «...все они пользуются государственной властью, т. е. концентрированным и организованным общественным насилием, чтобы ускорить процесс превращения феодального способа производства в капиталистический и сократить его переходные стадии. Насилие является повивальной бабкой всякого старого общества, когда оно беременно новым». И далее Маркс пишет: «Само насилие есть экономическая потенция» (1, 23, с. 761). Эта фраза знаменательна: капиталистическое производство развивалось, становилось не на манер гегелевского понятия, которое разворачивает свое содержание с опорой только на внутреннюю необходимость, на спонтанный переход с уровня «в себе» (потенция) к «для себя». Система капиталистического способа производства имела в качестве экономической потенции еще и нечто внешнее — насилие, с помощью которого формировались ее элементы.

В период становления капитализма политика главенствует над экономикой, являясь ведущим формообразователем содержания сознания. Функционирование складывающейся общественно-экономической системы обеспечивается на первых порах с помощью государственной власти и юридических регламентации. Как из вестно, становящийся капитализм прибегал к помощи государства даже в вопросах регулирования границ заработной платы рабочим.

Насилие всегда совершают люди. Капиталистический способ производства нуждался не только в новых средствах производства, но и в «новых» людях, которые являлись проводниками этих средств производства и способов соединения их с производителями. «Новые» люди не всегда осознавали, что они являются пособ никами нового способа производства. Кроме того, пособниками «исторического процесса разложения» феодализма, «в роли тех, кто создал условия для существования капитала», выступали часто те, кого с трудом можно назвать «новыми» людьми, например, Генрих VII и Генрих VIII. Их «пособничество»

заключалось в том, что в период, когда огромная масса людей была лишена всякой собственности и потому единственным для нее источником существования «...оставалась либо продажа своей рабочей силы, либо нищенство, бродяжничество и разбой», данные правители согнали с последнего пути (хотя массы выбрали бродяжничество и разбой) массы людей и «...посредством виселиц, позорных столбов и плетей...» направили их «...на узкую дорогу, ведущую к рынку труда» (1, 46, ч. 1, с.

499).

Перестройка сознания экспроприированных является предпосылкой становления социальной закономерности капиталистического типа, которая «...не может проявляться иначе как в средней, общественной, массовой закономерности при взаимопогашении индивидуальных уклонений в ту или другую сторону» (2, 26, с. 68).

Для этого «взаимопогашения» нужно время. Чем больше «уклоняется» поведение, а следовательно, и сознание подавляющего большинства людей от тех путей, которые ведут к формированию внутренних закономерностей (становлению на собственные ноги) данной социально-экономической системы, тем дольше во времени продлится переходный период.

Формирующаяся привычка продавать свою рабочую силу закреплялась в системе воспитания, обрастала традициями, которые по своему статусу ориентированы на признание капиталистического способа производства как само собой разумеющегося.

Сознание становится необходимым моментом функционирования системы, которая только при этом условии «становится на собственные ноги». Возникает ситуация неформального подчинения труда капи талу, предполагающего смену форм принуждения рабочего к продаже своей рабочей силы. «Внеэкономическое, непосредственное принуждение», реализуемое через аппарат непосредственного принуждения, сменяется принуждением через власть «естественных законов производства», зависимостью от капитала, «которая создается самими условиями производства, ими гарантируется и увековечивается» (1, 23, с. 726, 747). На смену непосредственному физическому насилию пришло насилие экономическое. Прямое принуждение к труду стало опосредованным. Капитал стал средством господства над живым трудом, орудием присвоения воли рабочего.


Насилие, выступающее в форме господства капитала, явилось более могучей силой по сравнению с непосредственным принуждением.

Ставшая на собственные ноги система капитала начинает воспроизводить и поддерживать сложившиеся стереотипы и парадигмы сознания, продолжая «очищать» последние от всех элементов, не соответствующих капиталистическому способу производства. Так, «с развитием капиталистического производства в течение мануфактурного периода общественное мнение Европы освободилось от последних остатков стыда и совести. Нации цинично хвастались всякой гнусностью, раз она являлась средством для накопления капитала» (1, 23, с. 769).

Если не учитывать сложного диалектического процесса, в котором сознание выступает и как предпосылка формирования социальной системы, и как ее результат, т. е. нечто, производимое последней, то нельзя понять адекватно принцип: «общественное бытие определяет общественное сознание». Поэтому иногда и появляются крайне односторонние его интерпретации, сводящие зависимость общественного сознания от общественного бытия к простому отражению по типу гносеологического отношения: есть объект (общественное бытие) и есть субъект (общество), который отражает этот объект. Достаточно изменить общественное бытие, как вслед за этим автоматически изменится и содержание общественного сознания. Тот же факт, что само изменение обществен ного бытия предполагает в качестве своей предпосылки изменение сознания, не учитывается вовсе. Методологические иллюзии такого толка способствовали, в немалой степени, появлению технократических ориентации при решении вопросов о путях и перспективах развития социализма. Как известно, вплоть до XXVII съезда КПСС вопросы экономического развития страны рассматривались как самодостаточные в плане их влияния на сознание, производность, вторичность которого предполагалась заведомо как сама собой разумеющаяся. «Чистая»

объектность общественного бытия— иллюзия, теоретические и практические пороки которой вскрыты на XXVII съезда КПСС. Партия стала на путь осознания того, что «всякая перестройка хозяйственного механизма... начинается с перестройки сознания, отказа от сложившихся стереотипов мышления и практики, ясного понимания новых задач» (3, с. 38).

Итак, сознание выступает и как предпосылка социально-экономической системы, и как ее результат. В становящейся системе содержание сознания формируется под влиянием внешней необходимости, а не воспроизводится самой системой, которая еще не создает сама свои собственные предпосылки, в числе которых находится и сознание. И только ставшая социально-экономическая система производит и воспроизводит адекватное своим структурам содержание сознания в качестве предпосылки и результата своего функционирования одновременно. Это онтологическое обстоятельство, делая возможным применение предметно редуктивного метода анализа сознания, указывает одновременно границы примени мости этого метода. Возможность применения предметно-редуктивного метода анализа сознания обусловлена тем, что любая социально-экономическая система, ставшая на свои собственные ноги, функционирующая на своей собственной основе, автоматиче ски воспроизводит соответствующее содержание сознания. Возникает реальная ситуация, когда люди, реализующие данный способ производства, ежедневно и ежечасно воспроизводят как само собой разумеющееся структуру своего поведения и жизнедеятельности, пронизанных соответствующим пониманием. Наблюдается эффект «спонтанной» идеологичности сознания агентов данного способа производства, когда они «оправдывают», «поддерживают» своими действиями и «впечатанными» в них объективно-мыслительными формами сложившиеся способы бытия.

Предметно-редуктивный метод анализа сознания затемняет причастность индивидов к процессу формирования его содержания, что часто ставится в вину методу. Эта вина, по мнению некоторых авторов (см., например, 85), проистекает из толкования идеального как свойства социальной предметности, а не свойства только субъективно-психологической реальности. Но, как мы показали выше, данный метод анализа сознания воспроизводит «вину» социальных систем, которая состоит в том, что в период своего стабильного бытия эти системы воспроизводят (и производят) объективно-мыслительные и другие коллективные, но объективные, духовные обра зования вне процедур самосознательного субъективно-психологического созерцания и представления.

Итак, там, где люди не взяли под контроль формы своей жизнедеятельности, для них остаются «непрозрачными» их общественное отношение к труду и продуктам труда в сфере производства и распределения, а вместе с этим и содержание их собственного сознания. Поэтому, хотя люди сами создают условия своей жизни, фор мы деятельности и общения, содержание своего сознания, они не являются хозяевами в своем собственном, созданном ими доме. Это обстоятельство порождает ограничения возможности непосредственного участника производства быть субъектом, проясняющим с помощью рефлексии все формообразования своего сознания и его детерминанты.

Место рефлексии в Марксовом анализе сознания Открыв существование объективно-мыслительных форм, сопровождающих материально-практическую жизнедеятельность людей и не являющихся результатом их теоретико-познавательного отношения к миру, Маркс вынужден был высказать и свое отношение к проблеме рефлексии — центральной в рамках рефлексивной уста новки сознания.

Рефлексия — термин, используемый классической буржуазной философией для анализа сознания. За этим термином стоит определенный подход к этому анализу, который, как мы показали в первой главе, базируется на предположении, что сознание (духовность) есть автономная область самопричинения и саморазверты вания своего содержания и своих форм. Проблема рефлексии возникла в связи с потребностями философии обосновать гносеологию Нового времени, и, «начиная с Локка и кончая Кантом», «рефлексивная установка в гносеологии Нового времени есть способ утверждения активности... сознания» (163, с. 15).

Понятие рефлексии подробно и полно объяснил Гегель: в его философии она выступала в виде движущей силы развития духа. Именно с помощью рефлексии дух в гегелевской философии переходит от одной формы своей явленности к другой.

Рефлексия, с точки зрения Гегеля, есть знающая и понимающая деятельность духа. Поэтому в содержании духа не может существовать содержания, не проработанного рефлексией. Все то, что не укладывалось в этот рефлексивный процесс, Гегель отсекал, как нечто, в чем дух не присутствует и что не может в силу этого входить в компетенцию философского анализа. Рефлексию осуществляет мышление;

оно — способ деятельности рефлексии, которая есть в то же время, по Гегелю, метод мышления. Рефлексия есть не только наша рефлексия, но и форма, способ развития духа, считал Гегель.

Главной особенностью рефлексивного движения духа, рефлексивной деятельности мышления является процедура полагания себя в качестве другого и отношение к самому себе, как к другому. Рефлексия, по Гегелю, состоит в том, «...чтобы быть самой собой и не самой собой в некоем единстве», ибо она есть «...только отрицательное самой себя...» (1, 3, с. 256). Чтобы совершилась рефлексия, надо отстраниться от самого себя через полагание себя в другом и снова вернуться к себе, но уже на новой ступени. Рефлексия всегда предполагает противоположение, каким и является, например, субъект-объектная оппозиция.

Рефлексия, с точки зрения Гегеля, бывает теоретическая и практическая.

Теоретическая делится на внешнюю и внутреннюю. Во внешней рефлексии мышление и бытие, Я как субъект и мир как объект рассматриваются как существенно различные, самостоятельные по отношению друг к другу. Если, например, в чувствах, писал Гегель, «противопоставленность моего субъективного «Я» и его телесности» не выступает отчетливо, то в рефлексии эта противоположность становится прочной, а «взаимоотношение души и тела»

превращается «в воздействие друг на друга самостоятельных начал» (59, 3, с. 46).

Внешняя рефлексия обнаруживает определения природы и определения духа как самостоятельные, особенные, т. е. не имеющие единого принципа, объединяющего их в целостность. Формой такой рефлексии является рефлектирующий или разделяющий рассудок, который упорствует в своих разделениях, отделяет бога «как сущность от явления, как бесконечное от конечного» (59, 3, с. 403).

Внутренняя же рефлексия — это нахождение единства в различенном, выход рассудка за пределы этих своих разделяющих определений и их соотнесение.

Поэтому внутренняя рефлексия есть разум. Рефлексия предполагает, что дух знает о себе в каждой точке своего движения, а потому между актом полагания и поло женным как результатом этого акта нет никакой пустоты, зазора, в который не мог бы проникнуть познающий себя дух;

рациональное познание духом самого себя нигде не встречает препятствий и разрывов.

Теоретическая рефлексия, по Гегелю, это процедура «восхождения ко многим определениям предмета и осуществляющееся благодаря этому сведение их в некоторое единство», которое и есть всеобщее, или внутренняя природа и сущность предмета (57, 2, с. 130, 194). Именно в рефлексии совершается переход от чего-то как начала и первого ко второму, но не как абсолютно другому, а как к другому самого себя. Такой переход есть опосредствование, поэтому теоретическая рефлексия есть метод, с помощью которого и реализуется опосредствование или переход от одного определения к другому в пределах одного понятия.

Проблема рефлексии — одна из главных и в гегелевском учении о человеке, ибо человек, по Гегелю, это, прежде всего, мыслящее существо, а потому способное к рефлексии. Последняя сопровождает, с точки зрения Гегеля, процесс становления человека человеком, выступая как практическая рефлексия. Когда ребенок гово рит «Я», он освобождается «от своей погруженности во внешний мир и делается способным к рефлексии над самим собой» (59, 3, с. 85), т. е. способным прояснить все моменты, через которые проходит развитие его Я. Прежде всего и раньше всего рефлексии подвергаются побуждения, т. е.


естественные потребности и влечения. Поэтому, с точки зрения Гегеля, «рефлексия означает, собственно, сокращение непосредственного» (57, 2, с. 22). Подвергнуть побуждения рефлексии — значит узнать о них, а следовательно, узнать и о том, что им противоположно. А противоположны им социальные формы деятельности и общения: понятия права, долга и т. д.

Посредством рефлексии «человек, наслаждаясь или работая, наблюдает за собой», т. е. воспринимая что-нибудь или занимаясь каким-то делом, одновременно в своем духе он находится «вне этого состояния» (57, 2, с. 65). Рефлексия не дает человеку полностью отдаться своему состоянию переживания по поводу какого-либо события или своему делу, если оно не является истинным делом и не преследует истинной цели.

Другими словами, рефлексия есть гарантия того, что человек в состоянии контролируемо воспроизвести и привести в соответствие с понятием все свои мысли, желания, действия, прояснить для себя все моменты содержания своего сознания и жизненного пути. Соотнести индивидуальное деяние или помыслы с понятием и контролировать меру этой соотнесенности — дело практической рефлексии. Признак духовной культуры человека состоит, с точки зрения Гегеля, в способности строго следить, какому интересу следует мое действительное Я. Если этот интерес не достижим, или случаен, единичен, то рефлексия должна поднять его на уровень разумности, т. е. привести его в соответствие со всеобщим интересом, достижимым в собственной деятельности человека (57, 2, с. 62). В противном случае рефлексия должна такой интерес отсекать.

Из рефлексии и рефлектирующего индивида исходил и Штирнер, конструируя сущность человека. Человек, по Штирнеру, распадается на «природное влечение» и «рефлексию», которая выступает в виде критической совести. Поэтому «штирнеровский человек» всегда должен иметь рядом свой критический дух и кри тическую совесть, т. е. в нем должно быть всегда два человека: «один что-то делает и наслаждается, а другой устанавливает ему меру в удовлетворении потребностей и употреблении физических и духовных сил».

Маркс называл Штирнера «рефлектирующим», понимая под этим его попытку возвыситься в рефлексии (мышлении) «...над тем, что он есть в действительности...». Штирнеровское учение о том, что только критика как способность рефлексивного мышления может помочь людям возвыситься над собой и перестать быть тем, что они представляют собой в действительности, Маркс называл фантазией, ибо сознание в таком случае отрывается «...от образующих его основу индивидов и их действительных отношений...» (1, 3, с. 247, 240). Главный смысл штирнеровского учения о рефлексии сводился к предположению, что человек, овладевший способностью рефлексивно-критически мыслить, может переделать себя, изменить свои желания и влечения, причиной которых является только он сам. Так, человек, овладев понятием «человек», сконструированным Штирнером, сможет контролируемо и самосознательно перестроить свой внутренний мир, стать другим.

Творить себя в рефлексии, выступать одновременно творцом и творением — такую программу деятельности предлагает индивиду Штирнер. Маркс оценивает эту программу вполне однозначно: такое раздвоение бытийствует в уме только самого Штирнера, для которого «...его собственная жизнь существует только в «чистой»

рефлексии, не становясь даже действительным бытием...». Это «...последнее находится все время вне его и его рефлексии...» (1,3, с. 255). На самом деле, писал Маркс, «добывает ли какой-нибудь интерес» в лице Штирнера «себе раба» и «сможет ли он от этого интереса избавиться» зависит не от Штирнера, а от существующих в обществе действительных отношений, которые не контролируются никакой рефлексией.

Так как Штирнер не берет во внимание «материальных обстоятельств», «житейских условий», то его «бунт» «...против закостенения желаний и мыслей сводится...» с точки зрения Маркса, «...к бессильной моральной заповеди самообладания и еще раз доказывает, что он лишь придает идеологически-высокопарное выражение тривиальнейшему умонастроению мелких буржуа» (1,3, с. 245). Классовый смысл штирнеровской интенсификации процедуры рефлексии Маркс и Энгельс раскрыли в «Немецкой идеологии».

Штирнеровская экспансия рефлексии на все сферы человеческой жизнедеятельности оценивается Марксом крайне отрицательно. Он сравнивал так понятое дело рефлексии с делом «тайной полиции»: «Шпионка и ищейка «рефлексия» следит за каждым движением духа и тела, и всякая деятельность и мысль, всякое проявление жизни есть для нее дело рефлексии, т. е. дело полиции»

(1, 3, с. 251). Тотальную процедуру рефлексии Маркс называл «мучительным рефлектированием» над «свойствами и страстями» и язвительно замечал, что Штирнер, отдавшись рефлексии, «...отравляет себе наслаждение ими (страстями. — Т. М.) и их удовлетворением» (1,3, с. 254).

Согласно Штирнеру, человек в своем бытии не соответствует своей сущности, т.

е. своему понятию. Штирнер и претендует на то, чтобы дать людям адекватное понятие их сущности. Чтобы усвоить сущность, люди должны мыслить в понятиях.

Но мыслить 3. Т. П. Матяш и понятиях, с точки зрения гегелевской философии, значит теоретически рефлексировать, т. е. быть философом. А потому все люди должны стать философами, и творческая деятельность человека заключается в рефлексии. На протяжении всей «Немецкой идеологии» Маркс неоднократно возвращается к мысли о том, что превращение реального индивида в рефлектирующего равносильно превращению его в метафизика по профессии и, конечно, гегельянца.

Марксово негативное отношение к такой концепции рефлексии было обусловлено и тем фактом, что в стихии спекулятивного мышления, имеющего дело с чистыми понятиями, оторванными от действительности, рефлексия превращается в словесно-логическую манипуляцию. Так, противоположности, фиксируемые в рефлективных определениях, которые изобрели Бауэр, Штирнер и другие, пусты и формальны, ибо за ними не стоит действительное содержание. Такое рефлектирование Маркс характеризует как «чисто рефлективное определение», употребляя этот термин в уничижительном смысле.

К сфере «чисто рефлективных определений» Маркс относит «уловку» Штирнер а «...утверждать себя против какого-либо определенного свойства в качестве лица, имеющего также и другие определения, в данном примере в качестве обладателя рефлексии, устремленной на противоположное...». «Этот прием, — пишет Маркс, — можно снова применить с необходимыми вариациями к какому угодно свойству.

Например, мое равнодушие может не уступать равнодушию самого пресыщенного человека;

но в то же время я отношусь к этому своему равнодушию с крайней горячностью, недоверчивостью и как ее непримиримейший враг и т. д.» (1, 3, с.

248).

Фундаментальный принцип, на котором строится спекулятивно-идеалистическое понимание рефлексии, заключается в том, что духовность имеет дело с содержанием, положенным ею самой, а потому прозрачным для понимания и контролируемо воспроизводимым в движении самой же духовности.

Негативное отношение Маркса к такой концепции рефлексии явилось выражением его несогласия с гегелевским пониманием природы сознания вообще, базирующимся на признании субстанциальности и самопричинности сознания. И Маркс, чтобы оттенить свою позицию по вопросу приписывания рефлексии способности самосозидать содержание сознания, пишет, что логическая процедура сравнения, например, имеет «своей предпосылкой деятельность сравнения» и «вовсе не есть чисто произвольное рефлективное определение». Так, «...деньги, — это практически «обособившееся в самостоятельную силу сравнение...». Они и есть «установившаяся tertium comparationis всех людей и вещей (1, 3, с. 442). Эта «прак тически обособившаяся и самостоятельная сила» выступает как вещественно фактическая зависимость, которая складывается в процессе человеческой деятельности вне и независимо от рефлектирующего сознания, без контроля с его стороны. Эта зависимость возникает в реальных отношениях людей не по схеме предваряющего ее сознания, а потому механизм образования этой зависимости не представлен в содержании сознания участников действительных событий.

Такое положение дел приводит к тому, что индивиды, являющиеся творцами реально происходящего события «сравнения» всего при помощи денег, не могут стать к этому событию в позицию субъекта, главной особенностью которого в философии всегда признавалась способность все рефлексивно прояснять. Практический акт сравнения при помощи денег — это нечто, «сделанное» людьми, но «сделанное» без предварительного целеполагания. Люди в сфере духовно-практического освоения мира не знают, «как они «сделали» деньги мерой всех вещей», но это не мешает им использовать «сделанное» в качестве средства понимания всего происходящего в мире человеческих отношений.

С точки зрения гегелевского понимания рефлексии, структура и механизм деятельности, реально имевшей место, всегда могут быть сознательно воспроизведены в самом же акте этой деятельности и одновременно с ним. Это следует из основополагающего принципа рефлексии — отношение к самому себе как к «другому» является условием возможности самопознания. Так как сознание, с позиции рефлексивной установки, беспредпосылочно и само из себя порождает содержательные определения, то для рефлексии нет ничего тайного, чего бы она не прояснила, не сделала явным. Но Маркс, исследуя природу объективно мыслительных форм, открыл, что никакая рефлексия гегелевского толка не проясняет ту структуру и механизм деятельности людей, которые породили эти мыслительные формы. Агенты капиталистического способа производства каждодневно создают и воссоздают последний вне и помимо контроля со стороны сознания, а потому не могут реализовать свою возможность быть субъектами, т. е.

воспроизвести в содержании своего сознания одновременно все то, что происходило в системе и с ними, как элементами этой системы.

Объективные мыслительные формы являются элементами всей системы товарного производства и анализируются Марксом в качестве «бессубъектной информации»

системы о самой себе (141, с. 48).

Итак, сознание агентов капиталистического способа производства является по своему исходу нерефлексивным. Возможности быть субъектом у тех, кто произвел объективно-мыслительные формы и является их носителем, ограничены, так как содержание 3* этих форм разворачивается «по линиям неявных и неконтролируемых зависимостей и объектов» (141).

Если исходить из предположения, что все действия людей (практические-и теоретические) сопровождаются рефлексией, которая проясняет содержание этих действий, их детерминанты и цели, то тогда неизбежно следует вывод о том, что самосознание, знание, предметное содержание тождественны, и эта тождествен ность гарантирует движение к истине. Согласно марксистскому пониманию сознания, содержание самосознания не есть истина «в себе». Например, агенты капиталистического способа производства обнаруживают в своем сознании знание о том, что товар имеет цену, стоимость есть свойство товара и т. д. Но такое знание не тождественно истине предметного содержания, ибо за пределами самосознания остались все сложные механизмы взаимодействий огромного числа людей, ориентированных в своей повседневно-практической жизнедеятельности на удовлетворение потребностей как материальных, так и духовных.

Сознание как предмет политической экономии «Впечатанность» в систему товарного производства объективных мыслительных форм (категорий политической экономии) дала возможность Марксу проанализировать их не в науке логике, не в учении о духе, а в политической экономии — науке, изучающей специфику и законы капиталистического способа производства. В. И. Ленин писал, что Маркс «не ограничился» «одной «экономи ческой теорией» в обычном смысле», «...объясняя строение и развитие данной общественной формации исключительно производственными отношениями — он тем не менее везде и постоянно прослеживал соответствующие этим производственным отношениям надстройки, облекал скелет плотью и кровью» (2, 1, с. 138—139).

Политэкономия до Маркса была наукой «о способах наживать деньги», а потому являлась «излюбленной наукой» «торгашей» (1, 2, с. 497). Она рассматривала пролетария только в качестве рабочего, т. е. в качестве труда, а фабриканта — только в качестве «капиталиста». Купля-продажа, величина доходов буржуазии и заработной платы рабочих, необходимой для поддержания их физического существования—такова тематика домарксистской политэкономии. Например, все экономисты под рубрикой «распределение» ставили только два пункта: «1) собственность, 2) ее охрана юстицией, полицией и т. д.» (1, 12, с. 713). Рабочий как человек не интересовал политэкономию, и потому сфера его мыслей, чувств, потребностей — духовных и физических, — т. е. все, выходящее за рамки понимания рабочего как рабочего скота, машины, «рук»

и т. д., «...она предоставляет уголовной юстиции, врачам, религии, статистическим таблицам, политике и надзирателю за нищими». Прежняя политэкономия изучала труд только в виде «деятельности для заработка» и не анализировала, какие изменения в содержании мышления и чувств человека производит сведение труда к абстрактному, «какой смысл в ходе развития человечества имеет это сведение большей части человечества к абстрактному труду» (1, 42, с. 54).

Этот смысл, с точки зрения Маркса, заключается в том, что сама форма деятельности и общения людей в условиях абстрактного труда породила непосредственное одностороннее пользование вещью. Поэтому все формы и способы человеческого отношения к миру: «зрение, слух, обоняние, вкус, осязание, мышление, созерцание, ощущение, желание, деятельность, любовь, словом, все органы его индивидуальности», — ориентированы на такого рода присвоение. «Поэтому на место всех физических и духовных чувств стало простое отчуждение всех этих чувств — чувство обладания», — так оценивал ситуацию Маркс, реализующий теоретическое познание (1, 42, с. 120).

Реальные агенты товарно-денежных отношений вырабатывали соответственный способ отношения друг к другу: человек измеряется количеством вещей, которыми обладает. Отношения между людьми становятся вещными, т. е. не зависящими от личности. Обладание — это факт реального утверждения человека в мире и его уверенности в жизни, обусловливающий престижность его социальной роли.

Реальные люди реально видят в вещах-товарах источник своей жизни, чувствуют свою зависимость от мира вещей. Эти чувства присущи всем. Они приобретают общезначимый характер. Такому «народному сознанию непонятно чрез-себя-бытие природы и человека, потому что это чрез-себя-бытие противоречит всем осязательным фактам, практической жизни». «Народному» сознанию присуще представление о творении, которое рождается в самой практической жизни и «которое весьма трудно вытеснить» из этого сознания (1, 42, с. 125), пока существует данная форма практической жизни. Зависимость от мира товаров приводит к метаморфизму человеческих чувств. «Товаровладелец пополняет своими собственными, пятью и даже более чувствами» «отсутствующую у товара способность воспринимать конкретные свойства других товарных тел» (1, 23, с. 95). Все чувства товаровладельца становятся такими, как если бы они принадлежали товару.

На челе товара записана величина его стоимости в денежном выражении. Это денежное выражение представляло для окружающих меру «богатства» человеческой субъективности владельца товара, определяло содержание чувств и способов поведения, которые люди проявляли в отношении друг к другу. Все «богатство субъективной человеческой чувственности» было усечено до содержания, вытекающего из господства вещей над людьми. Такое господство активизировало человеческую деловитость и активность, ориентировало ее на полезность и пользу, которые поддаются бухгалтерскому учету.

Польза и полезность переводились в денежные выражения сравнительно легко, тогда как чувства — стыд, совесть и т. д. — не только не поддавались такому переводу, но и просто мешали жить в условиях жесткой конкуренции. И общество оттеснило их на периферию «человеческой субъективности». Человек, который культивировал в себе одно чувство — чувство пользы — соответствовал миру товарного производства. Рациональность капиталистического производства, ориентированная на пользу, выгоду, успех, родилась не в головах идеологов: она была необходимым моментом капиталистического способа производства. Вещный практицизм образа мыслей и соответствующих им способов действий и поступков не был привнесен «в жизнь»

рефлектирующим сознанием, не был «вычитан» товаровладельцами из специальных пособий, объясняющих, как надо жить в условиях данного способа производства. Он возник спонтанно как содержание «сейчас-созна-ния», как «впечатанность» сознания в бытие и бытия в сознание. Поэтому-то Маркс и смог анализировать сознание агентов капиталистического способа производства в политической экономии капитализма, не прибегая в ходе этого анализа к терминам самосознания и рефлексии. Содержание сознания не является областью чистой субъективности или чистой объективности: оно — единство субъективности и объективности. Проблема такого единства рассматривается в монографии И. В. Ватина, который считает, что «общественное бытие — это не такое бытие, которое потом и в «другом месте»

осознается и входит в содержание сознания» (42, с. 32). По Марксу, в единстве бытия и сознания перевес находится на стороне бытия, т. е. на стороне практических действий людей и объективных законов природы. Единство бытия и сознания обу словило возможность применения предметно-редуктивного метода анализа сознания. Этот метод рассматривает сознание как «процесс, регулируемый в своем движении не субъективно-психологическими установками отдельных (хотя бы и гениальных) людей, а всеобщими механизмами социальной деятельности людей» (90, с. 130). Поэтому содержание сознания можно выяснить, если известно содержание того, «что» и «как» люди производят. Именно это имел в виду В. И. Ленин, когда писал, что «социолог-материалист, делающий предметом своего изучения определенные общественные отношения людей, тем самым уже изучает и реальных личностей, из действий которых и слагаются эти отношения» (2, 1, е. 424).

Рассматривая учение о коммунизме Бабефа, Кабе, Дезами, Оуэна, Вейтлина, Маркс отмечает, что они под коммунизмом понимают такую организацию общества, где частной собственности противопоставляется всеобщая частная собственность, где все становятся собственниками, где «...общность есть лишь общность труда и равенство заработной платы...», где труд объявляется предназначением каждого, а капитал — всеобщностью и силой всего общества (1, 42, с. 114—115). Эта политэкономйческая характеристика «грубого» коммунизма дала возможность Марксу предсказать содержание сознания индивидов в таком обществе.

В нем останутся такие моменты, как стяжательство и его скрытая форма— зависть.

Разница между капитализмом и «грубым» коммунизмом только в том, что эти человеческие пороки «лишь иным способом» удовлетворяются (1, 42, с. 114). Этот способ — нивелирование заработной платы, способностей и т. д., причем, нивелиро вание, «исходящее из представления о некоем минимуме» (1, 42, с. 115).



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.