авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 |

«1 РОСТОВСКИЙ ОРДЕНА ТРУДОВОГО КРАСНОГО ЗНАМЕНИ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ Т. П. М а т я ш СОЗНАНИЕ КАК ЦЕЛОСТНОСТЬ И ...»

-- [ Страница 5 ] --

В инкорпорированном строе языка, как пишет А. Ф. Лосев, мир 5* вещей не выступал еще для едва выделенного Я в качестве законосообразной связи и упорядоченности. Человек воспринимал его как «какое-то бушующее море чудес, в котором нельзя сыскать никаких начал и концов, нельзя найти никаких законов или хотя бы твердых контуров, в котором все построено на сплошной неожиданности, на хаотических возникновениях и исчезновениях, на вечном хаосе и беспринципном нагромождении неизвестно каких вещей» (136, с. 257). Такое восприятие мира есть миф, который не может рассматриваться как результат чисто умственного построения, совершаемого самосознающим себя субъектом.

Поэтому нельзя считать мистикой и иррационализмом попытки исследователей ввести в объяснение мифотворчества образ «Оно». В языке мифа мир фиксируется через разнообразные формы его одушевления, через всякие наслоения ощущений и переживаний и т. д. И человечеству надо было еще как-то «умудриться внешним образом увидеть происходящее в мире, представить его в качестве явления» (141, с.

21).

Человечество зафиксировало в разных строях языка постепенность своего движения к такому видению мира. Полный и окончательный «прорыв» к рассмотрению мира как автономного и самодостаточного, внешнего и объективного, противостоящего воспринимающему его субъекту, зафиксирован в номинативном строе языка. С появлением этого языка была усвоена категория самого факта вещи и ее бытия, противоположного Я (136, с. 388). Пред ставленность в современном номинативном языке предметных характеристик мира, как чисто физических, — оборотная сторона инстатирования сознания в носителе, которым является Я. Поэтому в обыденном языке невозможно избежать мании персонификации (98, с. 114). Обыденный язык фиксирует содержание контину ума «бытие — психика» раздельно в объектных терминах и в терминах, описывающих состояния и деятельность Я.

Важно отметить, что конституирование носителя сознания (общественный коллектив, родовая община и много позже — самосознающее себя Я) исторически сопровождалось все более полным выделением мира вещей в качестве объективного, обладающего определенным предметным содержанием, свободным от всяких субъективно-психологических «добавлений» и «окрасок».

Носитель сознания постепенно вырисовывался на фоне трансформации предметно-смыслового содержания «живой субъективности» в предметно объективное содержание мира, противостоящего смысловым характеристикам, отнесенным только к Я. Исследования А. Ф. Лосева помогают понять, что в истории языка зафиксирована эта трансформация. Вначале в языке была выражена способность вещей распределяться в пространственно-временном порядке (136, с.

318), затем — свойства и признаки вещей, а позже сложились языковые структуры, которые смогли уже выражать взаимоотношения вещей. Дискретизация континуума «физика — психика», проявившаяся в оппозиции Я — не-Я, шла по пути акцентирования объектных характеристик. По-видимому, можно предположить, что первичная вербализация пространственных характеристик предметного содержания мира, а также успехи, достигнутые на этом пути человеком, по сравнению с вербализацией содержания, связанного с внутренним миром Я, были обусловлены необходимостью взаимопонимания людей в процессе их совместных действий по удовлетворению материально-телесных потребностей.

Всякое непонимание, возникшее здесь, вело бы к гибели. Развитие языка шло по пути усечения слова-символа, в котором доминирует мотивационно-эмоциональная функция, и замены его словом-термином, наиболее адекватно выражающим предметное содержание. В этой связи следует напомнить интересный факт, от крытый в детской психологии Л. С. Выготским. Ребенок прежде реагирует на свои действия или действия другого человека с предметами, чем на сами предметы. Но процесс выражения в слове идет обратно: раньше называется и осмысляется предмет, чем действие с ним.

Предметное содержание приобретало статус чистой «физики», чистой объектности лишь постепенно. Анализ доэргативных строев языка показывает, что в передаваемом этим языком предметном содержании еще слиты вещь и ее идея, т. е.

слиты предметность и духовность, разведение которых будет зафиксировано только в эргативном строе языка, через феномен демонизма (136, с. 310). В этом языке впервые выделяется духовность (демон) как нечто отличное от вещи. Но сама духовность, субъективность еще не конституирована как самосознающее себя индивидуализированное Я и выступает в виде стихийной слепой силы (136, с. 313).

Личное еще плохо отделено от природы и общества, поэтому предложения в деноминативном строе языка были безличными. После появления различения духовности и вещи, зафиксированного в эргативном языке, развитие оппозиции духовность — предметность пошло по двум линиям. Усилилась элиминация духовного из характеристик и свойств предметного мира, а носитель сознания все более превращался в бестелесную самодействующую субстанцию, получившую в дальнейшем название души. Номинативный строй языка отразил полную элиминацию всего духовного из предметного содержания. Субъект предложений номинативного языка взял на себя функцию быть «полным и адекватным отражением вещей и событий» внешней действительности (136, с. 339).

Исследования А. Ф. Лосева приводят к выводу, что оппозиция Я — не-Я — это самая зрелая, развитая и законченная реализация тяготения «живой» субъективности к выражению в каком-нибудь носителе, дальше которой человечество не пошло. С этого времени, Я, «забыв» свое происхождение, стало перед проблемой: как возможно проникнуть в содержание не-Я, как объяснить тождество Я — не-Я? Вся проблематика сознания была сведена к отношению Я — не-Я, в котором вплоть до Гегеля абсолютизировалось различение Я от не-Я. Такое различение выступало в качестве онтологически первичного в построении всех теорий познания. Тот факт, что самому сознанию оппозиция Я — не Я дана в качестве онтологически первичной и предельной, породил немало трудностей в объяснении познавательных процедур. Так, например, по поводу дея тельности познания в анализе, как отмечал Гегель, высказывались прямо противоположные точки зрения. Субъективный идеализм полагал, что «...в предмете нет ничего такого, что не было бы вложено в него...», а потому анализ представляет собой «...одностороннее полагание, за которым остается скрытой вещь в себе».

Метафизический материализм исходит из того, что «...получающиеся определения только извлекаются...» из предмета (цит. по 2, 29, с. 189).

В ходе дискретизации континуума «физика — психика» шла объективация не только предметного содержания, но и состояний, присущих внутреннему миру индивидов. Люди научились отличать одни эмоции от других: радость от печали, удивление от огорчения и т. д. Но по мере выделения душевных переживаний и их консти-туирования, все более затемнялся тот факт, что природа эмоций обусловлена не только «психикой», но и «физикой», что эмоции генетически связаны с континуумом «психика — физика», что только через рассмотрение предметно деятельностного пространства встречи человека с миром можно решить вопрос об их генезисе. Поэтому встречающиеся в практике психиатрии факты непо средственного ощущения людьми причастности своих эмоций к природе, космосу, а не только внутреннему миру, и выражения этого ощущения явно «непонятным»

для других людей образом рассматривались как болезнь духа, ибо «нормой»

считалось замыкание мира эмоций только на человеческое тело, вернее, на органы этого тела. Какие при этом выделялись органы — самые «низкие» в историческом развитии человечества, или мозг — не меняет сути дела.

Процесс явленности континуальности можно сравнить с принципом неопределенности В. Гейзенберга. Чем полнее происходило конституирование предметного содержания, чем точнее человек научался передавать его в языковых формах, тем более затемнялась причастность «психики» человека к конституированию этого объективно-предметного взгляда на мир.

Когда физика, изгнавшая всякую субъективность из картины мира, в XX в.

засомневалась в правомерности такой акции, ее об винили в идеализме. Но идея, согласно которой физической картине мира сопутствует субъективность, делающая возможным объективное видение мира, была в дальнейшем реабилитирована. И сейчас никого не смущает такое понятие, как «физическая реальность», которое предполагает включенность состояний созна ния в сам процесс «построения» этой реальности. «Физическая реальность» есть одновременно и продукт науки физики, и реальность, с которой она имеет дело (121).

В проводимых экспериментах и создаваемых теориях ученые сообщают нечто не о мире самом по себе, а о том, что и как они в нем и с ним делали. Поэтому всякое такое сообщение есть сообщение не об объектном содержании, но одновременно и о Состояниях сознания. Явление, которое мы связываем только с природой фи зического мира, включает в себя состояние сознания. Поэтому эксперимент выступает не как вопрос природе, а как вопрос человека к самому себе в момент его встречи с природой.

Явленность «живой субъективности» в форме оппозиции Я — не-Я была проинтерпретирована в классической философии рационализма чисто гносеологически, а потому одну из главных своих задач эта философия видела в объяснении возможности единства Я — не-Я. Как известно, Ф. Энгельс писал по этому поводу, что «высший вопрос всей философии, вопрос об отношении мышления к бытию, духа к природе, имеет свои корни... не в меньшей степени, чем всякая религия, в ограниченных и невежественных представлениях людей периода дикости», когда «душе» приписывалось самостоятельное бытие (1, 21, с. 283, 282).

Этим он хотел подчеркнуть, что формы явленности «живой» субъективной — различение души и тела, оппозиция Я — не-Я, — составившие содержание обы денного сознания, некритически брались всеми философиями в качестве отправного пункта в исследовании сознания. Тот факт, что в основании этой оппозиции лежит континуальность «живой субъективности», или не осознавался вовсе, или получал идеалистическую интерпретацию.

Существование глубинного континуального пласта «живой субъективности», через который мы все обязательно проходим, прежде чем выйти в мир дискретизации этой континуальности, в мир осознания себя как Я и своего отношения ко всему остальному как не-Я, дает о себе знать не только в случаях патологии (разного рода неврозы и другие психические отклонения, которые исследователи связывают, главным образом, с отсутствием способности осознавать себя как себетождественное Я, а мир — как совокупность объектных характеристик). В жизни каждого человека есть этап детства, где мысль «первоначально рождается как смутное и нерасчлененное целое» (Л. С. Выготский). Это — этап до выражения мысли в речи, которая видоизменяет и перестраивает мысль.

Об этом до мы сами ничего не помним, ибо здесь еще нет Я, выступающего в качестве источнику намеренных действий, могущего понять, как, зачем и почему оно действует так или иначе.

В последнее время психологи уделяют большое внимание изучению так называемых «пространственно-временных конструкций», которые возникают в континуальности «живой субъективности». К ним относятся фундаментальные «перцептивные категории — пространство, время, движение, форма, цвет, распределение яркостей и т. п.», обладающие одновременно «как чувственной, так и биодинамической тканью». Они не представлены в самосознании, а потому не выражаются в языке, не осознаются. Сознательно человек оперирует «предметными образами, знаками, словами, символами, смыслами и т. п., хотя совершенно не подлежит сомнению, что фундаментальные перцептивно-динамические категории, вещественно-смысловые образования, ранее освоенные им, он продолжает использовать в скрытой форме»

(98, с. 122).

Первоначальная слитность объективируемых процессов и явлений с их «чувственно-испытующим состоянием» (141, с. 18) особенно проявляется при попытках концептуализировать в субъект-объектной структуре эмоционально переживательные компоненты содержания сознания. Что же касается естественно природных свойств и признаков вещей, воспринимаемых нами как находящихся только «на стороне объективности», то и в них содержатся «отложения субъективно деятельностных трансформаций действительности» (98, с. 115). Именно эту позицию развивал Э. В. Ильенков, создавая теорию идеального (103;

104).

Явленность «живой субъективности» в форме оппозиции Я— не-Я и языковые способы представленности этой оппозиции совершаются как процесс, не зависимый от воли и сознания отдельных индивидов, хотя и при их непосредственном участии.

Поэтому обыденное сознание уверено в том, что мир как объективно существующий изначально противоположен человеку, который с помощью специального отражательного аппарата получает информацию о свойствах и характеристиках этого мира. Представления обыденного сознания и составили содержание учения философии метафизического материализма о «чистой» объектности характеристик природного мира. Философия рационализма «обосновала» уверенность обыденного сознания в изначальности оппозиции Я — не-Я, сформулировав принцип «независимости сознания от того, как оно реально выполняется в естественном аппарате психики», на уровне «некоего состояния чувствующей материи» (190, с.

158). Это и есть по сути содержание принципа «когито».

Иллюзия независимости пространственно-временных и иных предметных характеристик мира от форм деятельности человека (от субъективности) нисколько не мешает людям жить. Наоборот, она помогает людям ориентироваться в мире (см. 71, с. 203—204). Мысль о том, что для практической жизнедеятельности субъекта «полезна» скрытость от его сознания того факта, что он использует (в скрытой форме) «фундаментальные перцептивно динамические категории, вещественно-смысловые образования, ранее освоенные им», высказывают и другие авторы (98, с. 122).

Каждый отдельный индивид, появившийся на свет, имеет дело с оппозицией Я — не-Я, представленной в языке, с формами общения и взаимопонимания, сложившимися в рамках этой оппозиции, т. е. со сферой дискретных форм бытия континуальности. Поэтому никто из нормальных людей не в состоянии избежать этапа становления себя в качестве Я, противостоящего не-Я, знающего об этом противопоставлении, т. е. обладающего самосознанием. Философское понимание самосознания, в отличие от психологического, предполагает не просто знание себя самим собой, но прежде всего знание о том, что содержание субъективности есть некая данность, связанная непрерывной связью с какими-то событиями, происходя щими вовне. И если отсечь все глубинные пласты континуальности, лежащие в основании оппозиции Я — не-Я, последнюю можно считать онтологически первичной, и вся проблематика сознания сводится к исследованию отношения Я к не-Я. Так возникает абсолютизация гносеологического аспекта проблематики сознания. Возможность подобной абсолютизации складывалась объективно «уже с того весьма отдаленного времени, когда люди, еще не имея никакого понятия о строении своего тела и не умея объяснить сновидений, пришли к тому представлению, что их мышление и ощущения есть деятельность не их тела, а какой то особой души, обитающей в этом теле и покидающей его при смерти, — уже с этого времени они должны были задумываться об отношении этой души к внешнему миру» (1, 21, с. 282). Представление о бессмертии души, возникшее в «период дикости», положило начало тем бесконечным спекуляциям по поводу природы сознания, его роли и функции, его онтологического статуса и т. д., которые развились в разного рода философские системы. Нельзя понять природу сознания, начиная с оппозиции Я — не-Я как с предельной онтологической данности — таков смысл мысли Энгельса. Мышление и ощущение— деятельность тела человека, вовлеченного в процесс предметно-практической деятельности в сообществе с другими людьми. Таким должно быть начало исследования проблемы возможности сознания и его бытийственности.

Континуальность и проблема отражения Признавая наличие континуального нерефлексивного слоя сознания, в котором отсутствует субъект-объектная оппозиция, мы должны доставить вопрос о специфике отражения, соответствующего этому слою.

«...Логично предположить, что вся материя обладает свойством, по существу родственным с ощущением, свойством отражения...» (2, 18, с. 91). Это свойство фиксирует способность вещей реагировать друг на друга в процессе взаимодействия и «записывать» в своем теле результаты этого взаимодействия.

Именно «вследствие взаимодействия вещей отношение между ними носит характер взаимоотражения: любая из них объективно является одновременно отражаемой и отражающей по отношению к другой» (204, с. 184).

В философии проблема отражения традиционно решалась в гносеологическом аспекте: отражение рассматривалось как сознательное отражение субъектом объекта, а результат отражения — как идеальное отображение или образ. Исходным принципом диалек-тико-материалистической теории познания является положение о вторичности субъективного образа по отношению к их источнику объекту. Принцип первичности — вторичности — главный мировоззренческий и методологический принцип диалектико-материалисти-ческой теории отражения, который всегда противостоял идеям тождества в гносеологии идеализма всех мастей. Согласно этому принципу, во взаимодействие вступают субъект и объект;

из суммарного продукта этого взаимодействия субъект извлекает информацию об объекте, его структуре и свойствах. Извлечь информацию об объекте можно только в случае осмысления содержания опыта. Вопрос о механизмах этого осмысления, т. е.

о.механизмах перехода от незнания к знанию, и является центральным вопросом гносеологии. Решить его, беря за основу сенсуалистическую концепцию психики, которая объясняет все процессы формирования содержания опыта из физического воздействия стимула на рецеп-торные поверхности органов чувств, очень трудно.

Поэтому сенсуализм в его абстрактно-метафизическом варианте всегда был пред метом критики «умного идеализма», исходившего из предположения о «готовности»

человеческого ума к восприятию указанных физических воздействий, стимулов. Это и признание наличия априорных форм чувственности и рассудка, и предположение, что чувственный материал «в себе» есть мышление, а потому «готов» развернуть свое содержание в форме понятия и т. д.

Аналогичные проблемы решались и в психологии. По свидетель-ству Б. М.

Величковского и В. П. Зинченко, «ассоциативная психология допускала существование обобщенных представлений — своего рода гальтоновских «коллективных фотографий». Для когнитивной психологии более характерно предположение об обогащении или замене сенсорных данных словесными ассоциативными значе ниями. Оба варианта решения доказали свою научную ограниченность».

«Действительно, наивно полагать, что объединение сенсорного регистра и блока семантической обработки даст в сумме процесс опознания» (43, с. 72).

Принцип предметно-практической деятельности, как генетической основы всех форм человеческих состояний психики, сформулированный в марксизме, дает возможность думать, что «готовность» к восприятию, к отражению не преддана человеку, а им же самим формируется в актах предметных действий. В структуру этих действий «впечатано» то когнитивное и эмоциональное содержание, которое человек затем обнаруживает в себе как состояния своей психики. Условия когнитивного и чувственного содержания опыта сознания формируются в одном и том же процессе взаимодействия человека с миром. Поэтому это взаимодействие является «целостным актом отражения», включающим в себя «единство двух противоположных компонентов — знания и отношения, интеллектуального и «аффективного» (185, с. 264). О «полифоническом принципе организации взаимоотношений различных психологических (а равно и психофизиологических) систем», об отсутствии «между ними явно выраженных границ» пишут и другие авторы (43, с. 78).

Теория познания, ориентированная на признание первичности субъект объектной оппозиции и рефлексивности, содержания опыта сознания, не отрицает, что «предметность... есть вторичная связь, направленная от образа к оригиналу объекту, т. е. она представляет собой обратное проецирование отображения на оригинал» (204, с. 186). Предметность предполагает наличие пространственной артикуляции, Следовательно, указанная вторичная связь возможна только потому, что такая артикуляция составляет содержание образа. Причем для самого субъекта и его сознания пространственные формы чувственности даны как нечто, присущее ему от природы. Это и привело Канта к выводу об априорности этих форм.

На самом же деле, как стало известно из исследований психологов, физиологов и т. д., индивиды сами строят все состояния своей психики и пространственную форму созерцания тоже. Это «строительство» не представлено в самосознании. Но тогда можно говорить о наличии такого уровня взаимодействия-отражения, где не существует субъект-объектной различенности, где результат отражения не опосредуется сознательной мыслью, не целеполага-ется и контролируемо не воспроизводится. Именно в сфере этого генетически первичного отражения возникают условия возможности познавательного процесса как такового.

Наличие в отражательной человеческой деятельности нескольких уровней признают многие исследователи сознания. Так, Д. И. Дубровский выделяет три уровня информационных процес сов, соответствующих трем уровням отражения: 1) допсихический, 2) неосознаваемо-психический и 3) осознаваемо-психический. На первом уровне информация воплощена в кодовой организации соответствующей подсистемы человеческого организма, заданной в основном генетически (88, с. 51—52). Мы не отрицаем наличия генетически закодированной информации в человеческом организме, но считаем, что на этом уровне нет собственно явления отражения, ибо такого рода информация пребывает в человеке до факта включенности его в чувственно-предметное действие. И здесь никакой человеческой психики еще нет, что и подчеркивает сам Д.,И. Дубровский термином «допсихическое».

Отражательная деятельность начинается только на втором уровне, где «конкретное «содержание» информационного процесса «закрыто» для нас, хотя это «содержание» может косвенно и спорадически проявляться в тех или иных симптомах, субъективных символических формах и т. д.» (88, с. 52).

К попыткам научно описать этот уровень отражения относятся и теория установки Д. И. Узнадзе, и теория интенции американского психолога Дж.

Брунера. Теория установки является сейчас общепризнанной. Но прав Д. И.

Дубровский в том, что «для дальнейшего развития этой концепции важна реалистическая оценка ее теоретических возможностей и результатов исследований, полученных на ее основе» (88, с. 44—45). Дж. Брунер, занимаясь проблемами развития познавательной деятельности детей, рассматривает интенцию в качестве одного из «предварительных условий осуществления...

уникально человеческих форм познавательной деятельности». Велика роль интенции в формировании основных схем поведения у младенцев. Так, ориентировочные реакции являются «первоначальным аккомпанементом пробудившейся у малыша интенции». Предметы не просто отражаются в виде образа, а выступают в качестве спусковых механизмов, которые «развязывают»

какую-то упорядоченную последовательность действий, или «развязывают»

предварительную установку. Упорядоченность вначале бывает очень слабой, но действия повторяются в определенном порядке и приводят к достижению какого то состояния, «к которому, как оказывается, и направлена данная интенция» (38, с.

275, 290). Интенциональные программы последовательности действий не являются застывшими, а компоненты реализации действий не жестко фиксированы. «Если налицо намерение достать некоторый предмет, это можно сделать одной рукой, или другой, или ртом, прямым движением или обходным путем и т. д.» (38, с. 295). Здесь, в этом пространстве встречи младенца с миром, рождаются условия возможности когнитивного и эмоционального отношения к миру, но акт этого «рождения» остается анонимным и в дальнейшем не проясненным в рефлексивных процессах.

По отношению к этому слою сознания можно говорить об ин-тенциональном отражении, т. е. таком, когда есть объект, направленность на него, но нет знания, представленного на уровне самосознающего себя Я, ни о самой направленности, ни об объекте, ни о процессе отражения. Характеризуя интенцию, М. К. Ма мардашвили пишет, что «она «имеет в виду» своей объект, но не знает самое себя, и другой не может знать за нее;

она может выступать лишь «собственно-лично», как «сама вещь» (141, с. 59). Дж. Брунер попытался определить интенцию более научно, ибо, с его точки зрения, «абстрактное понятие интенции имеет философское происхождение» (38, с. 289). Интенция, утверждает он, «предполагает наличие внутреннего импульса в нервной системе, посредством которого начатое действие не только осуществляется в эффекторах обычной последовательностью движений, но и сигнализируется соответствующим сенсорным и координационным системам посредством опережающего разряда возбуждения... или... внутренней обратной связи, предвосхищающей действие» (38, с. 289).

Наличие внутренней структуры «управления произвольными движениями человека, так сказать внутренней, еще не реализованной моторики», признают и советские психологи Н. А. Берштейн, А. В. Запорожец и А. Н. Леонтьев, выдвинувшие проблему формирования «образа ситуации» и «образа действия» (43, с.

76). Такие внутренние структуры могут, по-видимому, рассматриваться в качестве интенций.

Интенциональная направленность на соответствующий предмет, являясь первым пробуждением у младенца, формирует сенсомотор-ные навыки человека. Наблюдая раннее поведение младенцев в возрасте около четырех месяцев, Дж. Брунер пишет:

«Поражаешься тому, насколько интенциональность опережает навык». «Действия, компоненты навыка, организуются в последовательность под контролем интенции, направленной на предмет. Интенция предшествует действию, направляет его и устанавливает критерий завершения» (38, с. 248—250). Но так как интенциональный контроль не является самосознательным действием, находящимся под контролем ума, ибо интенция не знает сама о себе, то описать ее в терминах самосознательного и рефлексирующего Я нельзя. Интенциональная направленность на предмет как бы программирует, целеполагает, без ведома Я, последовательность действий, при которой в каждый момент не только предвидится следующий шаг, но как бы присутствует чувство «того, насколько выполняемое в определенный момент и ожидаемое в дальнейшем действие отвечает целям реализуемой программы» (38, с. 246). Можно, по-видимому, говорить об изначальной «в себе»

«разумности» действий, протекающих под контролем интенции.

В теории познания диалектического материализма общепризна-но, что любому восприятию предпосылается наличие знаний: мы видим нечто как красное, ибо мы уже знаем, что красный цвет такой. Возникает вопрос: как мы это знаем? Можно объяснить это знание через рассмотрение процесса обучения. Ребенку много раз показывают красное, прежде чем он начинает его видеть и узнавать. Ребенка учат категоризовать мир. Такой процесс научения протекает в сфере самосознательной его деятельности. Но современные исследования в психологии показали, что процесс категоризации начинается на сенсорном уровне задолго до самосозна тельного научения. Эта первичная категоризация на нерефлексивном уровне сознания является своего рода базой всех дальнейших категоризации. Дж. Брунер считает, что на уровне сенсорных процессов, которые явно не находятся под контролем сознания, происходит сравнение и идентификация. «Основное допущение, которое мы должны принять с самого начала, — пишет он,— состоит в том, что всякий перцептивный опыт есть конечный продукт процесса категоризации». Этот процесс скрыт от самосознательного Я, которое не осознает перехода от отсутствия идентификации объекта к ее наличию. Факт неосознанности такого перехода и порождает точки зрения о врожденности таких категорий, как «движение, причинность, намерение, тождество, эквивалентность, время и пространство» (38, с. 15, 17).

Советские психологи, исходя из концепции предметно-деятель-ностной природы психики, предлагают в качестве «генетически исходной единицы психологического анализа брать чувственно-предметное действие субъекта» (43, с. 74, 77). Это позволяет им показать, что указанные выше категории не врождены, а создаются, строятся как реальность психического в процессах реальных взаимодействий индивида с объективным миром. Эти процессы представляют собой «живое движение», которое не есть простое перемещение тела в пространстве. Будучи целенаправленным, оно, по мнению Б. М. Величковского и В. П. Зинченко, представляет собой «особого рода гетерогенную целостность, в которой имеются элементы перцепции, памяти, предвидения и контроля». «Живое движение — это скорее преодоление пространства. Его трансформация в предметное действие происходит благодаря тому, что оно включает в себя предмет со всеми специфическими особенностями последнего как свой собственный органический компонент и тем самым становится опосредствованным. Сказанное в полной мере и в первую очередь относится к орудиям труда, которые, как известно, постепенно настолько включаются в «схему тела», что на их границы переносится и тактильно пропрецептивная чувствительность» (43, с. 76).

Ориентация на врожденность фундаментальных перцептивных категорий неизбежно замыкает мир психического только на нейро-физиологические события, на описание с предельно возможной детализацией в химических и нейрофизиологических терминах работы мозга и его рецепторов. Деятельностная позиция, признавая фундаментальность перцептивных категорий, открывает возможность исследования психического как «экстрацеребрального и трансиндивидного» по исходу (98, с. 118).

В пространстве изначально-первичной «встречи» индивида с миром (а «встреча»

всегда есть чувственно-предметное действие) формируется генетически исходная, «подлинно конкретная «единица» психического (сознания)» (43, с. 74), являющаяся одновременно условием и предметного знания, и предметного переживания. В сфере взаимодействия природы и живого существа идет построение пространственных схем, которые находятся одновременно и на стороне субъективности, и на стороне объективности. И не только пространственных схем, но и схем движения, отождествления и т. д. Несомненно, они имеют какое-то кодирование в нейропсихологических структурах. Но одновременно эти схемы обретают предметное бытие, образуя мир чувственно-сверхчувственных предметов, включающих в себя живую ткань тех процессов, которые происходят в пространстве взаимодействия человека и мира, их взаимного отражения. Объективированная проекция «живого» взаимодействия человека с миром представляет собой субъективную (связанную с деятельностью человека) реальность, являющуюся онтологическим обстоятельством, которым нельзя пренебрегать при анализе механизмов воспроизводства и регуляции сознательной жизни. Предпосылки такой реальности формируются в процессе интенционального отражения, которое не есть отношение сознания к действительности, субъекта к объекту. Здесь нет еще образа, вторичного по отношению к объекту. Зрительная картина мира не рождается сразу же как пространственная (98, с. 121). Осознанию мира, как пространственного, предшествует работа по построению пространственных категорий на сенсорном уровне, направляемая интенцией.

В этом смысле можно говорить о том, что интенциональное отражение есть отношение в действительности. Об этом говорит и В. П. Иванов: «...Механизм человеческого сознания и мышления возник как аналог практики... а не предстал в виде их познавательного образа, поэтому сознание «вошло» в субъект как его все общая регулятивная способность и лишь вследствие этого приобрело для субъекта определенность в качестве духовного образа реально сущего» (100, с. 188—189).

На уровне интенционального отражения устанавливается некоторое внутреннее состояние и соответствующее ему содержание, которое затем и становится условием возможности акта отраже ния, реализующегося как отношение субъекта к объекту. Это внутреннее состояние и соответствующее ему содержание выступает как «всеобщая регулятивная способность» субъекта.

Признание интенционального отражения делает проблематичным прежнее понимание процесса воспитания. Этот процесс не поддается полному контролю со стороны педагога, даже в том случае, если последний четко формулирует цель воспитания, сознательно выбирает средства воздействия на воспитуемого и т. д. В этой связи предложенный Гегелем способ воспитания мальчиков не учитывал того факта, что помимо и вне целенаправленной деятельности воспитателя в пространстве внутреннего состояния воспитуемого возникают спонтанно какие-то смысловые образования, факт появления которых не может предугадать и учесть никакой педагог.

Интенциональное отражение — это глубинный слой порождения сознания.

Сознание порождается, но не природным, а общественным бытием человека. А. Н.

Леонтьев писал, что «сознание порождается обществом, оно производится» (132, с.

98).

Люди воспринимают (отражают) какие-то факты, события, процессы. Но все они «даны нам всегда в результате каких-то, далее неразложимых взаимодействий с миром, внутренней стороной которых является развитие нас самих в качестве вообще способных что бы то ни было выразить, участвующих, следовательно, в каком-то «языке», из которого (и вместе с которым) мы, кстати, впервые только и узнаем и можем другим сообщить о действиях мира, т. е. последние даны всегда уже интерпретированными, уже проработанными психикой и сознанием;

мир уже испытан, измерен (и сдвинулся вместе с нами)» (141, с. 70). Эти «далее неразложи мые взаимодействия с миром» и являются процессом первичного и фундаментального интенционального отражения.

Континуальность и рациональность Люди всегда действуют «с умом» в том смысле, что интенцио-нальные действия сопровождаются развитием человеческих способностей что-то понимать и знать об этих действиях вне и до специальных познавательных процедур, предполагающих контролируемый выбор средств и целей познавательной деятельности. В сфере интенционального отражения рождается знание, но неявное. Неявное знание — это неосознанное знание, а потому оно не вербали-зировано. Любое осознание — это уровень дискретизации, где знание всегда выступает в явной форме. Осознанное отражение не интенционально: оно предполагает знание объекта, на который направлено внимание отражающего субъекта. Поэтому можно говорить о вторичности осознанного отражения по отношению к интенциональному. Осознание, как форма бытия явного знания,, может быть проинтерпретировано в качестве отражения отражения. Процесс отражения отражения, или переход неявного знания в явное, является всецело социально обусловленным, вследствие чего базовые перцептивно-динамические категории претерпевают различные историко-культурные интерпретации.

Человек видит, слышит, осязает, обоняет, чувствует, даже мыслит, не нуждаясь при этом в знании механизмов этих процессов. Аналогично Маркс говорил о естественной форме общественной жизни, которая реализовалась спонтанно без предварительного построения схемы ее протекания, но сопровождалась мышлением, вплетенным «в само дело», или мышлением «в». Такое мышление не знает о средствах и приемах своих действий, и более того, не осознает предмет, на который оно направляется. В этом смысле мышление «в» интенционально. Оно сопровождает все спонтанные действия людей, а потому фактические зависимости, складывающиеся между людьми в процессе их производства, всегда были пронизаны неявным знанием. Мышление «в» не есть рассудок, который Гегель определил как «мышление с сознанием», как «...цельное, истинное, глубокое понятие природы, жизненности...» (цит. по 2, 29, с. 258). Рассудок предполагает сознательное направление мысли «к познанию тождества — различия — основы — сущности versus явления, — причинности etc». Сознательность рассудка проявляется в том, что «все эти моменты (шаги, ступени, процессы) познания направляются от субъекта к объекту, проверяясь практикой и приходя через эту проверку к истине ( = абсолютной идее)» — так материалистически переосмыслил В. И. Ленин идеи Гегеля (2, 29, с. 301).

Мышление «в» имеет своего носителя, которым является конкретный участник тех или иных событий. Но специфика этого носителя в том, что он не есть субъект и его возможности быть субъектом ограничены в силу его включенности в спонтанные акты деятельности, не взятой под самосознательный контроль мышления и воления.

Но не будучи субъектом, индивид в интенциональном отражении ведет себя так, как если бы он был знающим и понимающим. Причем эти понимание и знание не поддаются объяснению в тех терминах, которые использует рефлексивная установка сознания, описывая процесс познания: ощущение, восприятие, пред ставление и т. д. Если мышление «о» знает (познает) нечто в явной форме и знает то, как оно это знание (познание) реализует, то мышление «в», хотя и направлено на объект, но не знает ни объекта, ни самого себя.

В отличие от мышления «о», всегда предполагающего субъект-объектную оппозицию, а потому сознательно ориентированного на ясно осознаваемый объект, мышление «в» реализуется в действии спонтанно и самопроизвольно, обеспечивая его адекватность. Например, «пионеры»

буржуазного способа производства не размышляли о данном способе производства:

они участвовали в этом производстве, и это участие сопровождалось мышлением «в», которое обеспечивало возможность адекватных данному способу производства действий, а также норм и правил поведения. Мышление «в» есть одновременно делание и понимание этого делания, делание «с умом», но «умом», который еще не стоит в отношении к деланию. Складывается ситуация, когда не человек мыслит, а в человеке что-то мыслится. Поэтому буржуазный способ производства в глазах непосредственных его строителей не был проблематичным. Он был понятен, его право на существование не доказывалось, а принималось как само собой разумеющееся. Понимание этого мира для его «пионеров» выступало как естественное состояние, аналогичное состоянию голода и жажды.

Можно согласиться с тем, что в любые эпохи люди, «исключив сомнения относительно некоторых аспектов» их мира, были «в состоянии без лишних рассуждений вести повседневную жизнь» (159, с. 273). Например, кредитная система как форма экономического отношения между людьми в процессе товарного производства имела свои сугубо специальные, естественно возникающие «техноло гические» условия и правила функционирования. Как показал Маркс, одновременно с этим кредит есть «политэкономическое суждение относительно нравственности человека» (1, 42, с. 22). «Добропорядочным» человеком в этой системе, естественно, был только «платежеспособный» человек. В рамках кредитной системы признание одного человека другим реализуется через ссужение одним человеком другому той или иной стоимости (1, 42, с. 21). Реальные кредитные операции сопряжены с риском для кредитора, поэтому он действует по определенным правилам:

«...недоверчивое и расчетливое обдумывание — кредитовать или не кредитовать;

слежка за тайнами личной жизни и т. д. человека, ищущего кредит;

разглашение временных неудач этого человека для того, чтобы, вызвав внезапное потрясение его кредита, убрать с дороги соперника и т. д.» (1, 42, с. 23). Этот набор правил — нравственная суть кредитора. Эти правила рождаются вместе с делом, составляя его необходимый момент, и принимаются всеми, кто занят в кредитных операциях, как естественные и необходимые, само собой разумеющиеся. Их не предваряет теоретическое исследование и вытекающие из него рекомендации как вести себя в той или иной ситуации. Кредиторная игра «создает свои правила сама, и эти правила принимаются участниками этой игры» безоговорочно. Поэтому трудно назвать в истории нравственности конкретных творцов ее норм. Они никем конкретно не изобретаются, а складываются в коллективных действиях людей.

«...Творческий акт в этой сфере имеет наиболее массовидный характер (26, с. 121).

Кредитор не выступает в роли субъекта познания по отношению к кредиту как к объекту. Он не познает теоретическими средствами мышления «о» природу кредита, он живет в ситуации кредита. В теоретико-познавательном отношении к кредиту находился К. Маркс, а поэтому он обнаруживает, что кредит — это неестественное для человека действие, что в кредитных отношениях «человеческая индивидуальность, человеческая мораль сами стали предметом торговли и тем материалом, в котором существуют деньги» (1, 42, с. 22).

«Политэкономическое суждение относительно нравственности человека» рождается и системой обмена. Главный вопрос, который волнует владельца товара, — сколько других товаров он сможет получить в обмен на свой. Это — естественная установка, присущая участникам обмена, и она является необходимой, ибо в противном случае обмен перестанет быть естественным процессом для товаровладельца. Такая установка предполагает эгоизм и безразличие к судьбе другого человека, к содержанию его сущностных сил. «Взаимная ценность» людей есть «...стоимость имеющихся у каждого из них предметов». Поэтому сам человек представляет для другого человека «нечто, лишенное ценности» (1, 42, с. 35). «Война всех против всех», «волчьи законы» — естественное состояние, понятное всем. Естественность этого состояния для товаровладельца была связана с тем, что обмен как реальный акт жизни приводит «...в движение и подтвердит только характер того отношения, которое каждый из нас имеет к своему собственному продукту, а значит и к продукту другого. Каждый из нас видит в своем продукте лишь свою собственную опредмеченную корысть и, следовательно, в продукте другого — иную, независимую от него, чуждую опредмеченную корысть» (1, 42, с. 33). Корысть, как жизненная ориентация, есть результат непосредственного переживания индивидами процесса обмена, адекватное протекание которого невозможно без такой ориентации. Нельзя по-иному реально переживать акт обмена, если ты являешься товаровладельцем. Это как бы акт веры в то, что так надо и так правильно. Правильно взаимно грабить друг друга и надувать, ибо эти действия предполагает сам акт товарного обмена, в котором «...идеальное, мысленное надувательство имеет место с обеих сторон...».

Правила обмена включают в себя понимание «взаимного признания» только в форме борьбы. В любой борьбе, и это естественно для сознания товаровладельца, «...побеждает тот, кто обладает большей энергией, силой, прозорливостью или ловкостью» (1, 42, с. 34).

О том, что эмпирические отношения, в которых находится каждый отдельный индивид, определяют содержание его духа, знал и Гегель. Но так как этот дух «не есть БОЛЯЩИЙ и мыслящий свобод но дух;

форма чувства, в которую оказывается здесь погруженным индивидуум, есть скорее отказ от его существования в смысле сущей у себя самой духовности» (59, 3, с.

144), то Гегель оставил за порогом философского исследования такого рода духовность. В этом контексте понятен пафос гегелевских надежд на юношество, которое «еще не находится в плену у системы ограниченных целей, поставленных перед ним внешними нуждами», а потому способно «свободно отдаться бескорыстным научным занятиям» (59, 1, с. 83).

Содержание сознания товаровладельца совпадает с содержанием его реального способа жизни. Маркс показал, как формируется содержание «действительного сознания» не только агентов материального производства капиталистического общества, но и представителей административно-бюрократического государственного аппарата (1, 1, с. 199—203, 2б9—273). Исследуя превращение «всякой частной собственности в промышленный капитал», Маркс в качестве симптома этого превращения рассматривает изменение содержания потребностей и отношения к удовлетворению наслаждениями у промышленного капиталиста. Экономии и бережливости капиталист учился не по учебникам: превращение потребностей и наслаждения в нечто побочное для него произошло в самом процессе его деятельности. В реальной деятельности промышленного капиталиста потребление и наслаждение получили специфическое содержание. Они превратились в «отдых, подчиненный производству», при этом наслаждение превратилось в «...рассчитанное, т. е. тоже экономическое наслаждение, ибо капиталист причисляет свое наслаждение к издержкам капитала...» «Таким образом наслаждение подчинено капиталу, наслаждающийся индивид — капитализирующему индивиду, тогда как раньше имело место обратное» (1, 42, с. 139).

Главным стержнем всей жизнедеятельности капиталиста стала «экономия», «нерасточительство», воспринимаемые как естественные установки любого человека, как его характерологические, от века данные признаки. Сознание рационального хозяйствования и экономно-расчетливого способа жизни родилось впервые не в голо вах теоретиков: оно было смыслообразующим моментом капиталистического способа производства и выражалось в реальных действиях его агентов.

Мышление «в» обеспечивает адекватность действия без предварительного планирования. Современная психология подтверждает наличие таких ситуаций, например, экстремальных, когда совершаются адекватные действия, не предваряемые никакими сознательно контролируемыми схемами и правилами.

Мышление здесь как бы «вцементировано» в само действие.

Генетически первой и самой простой формой мышления «в» было «ручное мышление», т. е. мышление, сопровождающее «рабо ту руки». И если бихевиоризм рассматривает всякое мышление как форму действия, аналогичную ручной деятельности, и тем сводит к ней все высшие формы мышления, то марксизм видит в «ручном мышлении» только основание многообразия форм мышления. «Ручное мышление» — доречевое, и эта характерная черта генетически первого мышления «в» присуща мышлению «в»

вообще. Существование области мышления, которая не связана непосредственно с речью, признавал и советский психолог Л. С. Выготский. В качестве примеров неречевого мышления он называл инструментальное и техническое. Наряду с неречевым мышлением, существуют виды речи, которые не связаны с областью мышления. Это в основном речь, имеющая эмоционально-экспрессивную функцию (51, 2, с. НО—111). Другой советский психолог Б. М. Теплов также признавал существование области мышления «в» (в его терминологии «практического мышления») (201, с. 145—147).

Существование знаний о мире, не выраженных в языке, признает и современная наука об искусственном интеллс те при решении вопросов, о способах формализации знаний. К, такому виду знаний относятся так называемые «фреймы»

(термин «фрейм» (рамка) введен М. Минским), которые представляют собой хранящуюся в памяти структуру данных для отображения стереотипных ситуаций (95, с. 74). К разряду стереотипных ситуаций относится подавляющее большинство наших практически-обыденных форм деятельности, начиная от визита к знакомым, пребывания в различного рода помещениям (своя квартира, музейный зал, театр и т. д.) и кончая служебно-деловыми отношениями. Безусловно, «фреймы» являются продуктами мышления, которое всегда стремится соединить что-то с чем-то, установить отношение между чем-то и чем-то. «Всякая мысль имеет движение, течение, развертывание, одним словом, мысль выполняет какую то функцию, какую-то работу, решает какую-то задачу» (51, 2, с. 305).

Мышление, создавая «фреймы», «работает», т. е. соединяет что-то с чем-то, устанавливает какие-то отношения между чем-то и чем-то, но эта работа не сопровождается самосознательным рассуждением, развернутым в дискурсивной форме. В. А. Звегинцев пишет, что, «если рассматривать фрейм (который нередко при этом заменяется термином «ситуация» или «сцена») с лингвистической точки зрения, то он предстает как прототипное значение языкового выражения, посредством которого в речевом акте идентифицируется и понимается ситуация мира действительности» (95, с. 75).

Многочисленные эксперименты подтвердили, что существует опыт индивидуальной практической деятельности субъекта, который включает в себя образы и символы, организованные «в устойчивые, динамически подвижные системы отношений» и функционирующие «наряду с вербальными категориальными системами в процессе решения разнообразных практических и познавательных задач» (43, с. 77).

К такому содержанию опыта можно отнести не- явное, или периферическое знание, выделенное М. Полани (192, с. 136—144). В отличие от явного, «выраженного в словах и импер-сонального знания», неявное знание персонально и трудно вербализуется.

Оно требует средств трансляции, не сводимых к естественным или искусственным языкам. Такое знание передается в процессе личных контактов и предполагает широкое использование остенсивных определений. К сфере неявных знаний М.

Полани относит навыки практического мастерства (примером может служить неартикулированное знание «на кончиках пальцев», являющееся личностным знанием ремесленника, скульптора, музыканта, навыки езды на велосипеде, плавания, письма, медицинской диагностики, гипноза, дегустации и т. д.). В идеях М. Полани нашла отражение реальная гносеологическая проблема «несводимости личностного знания ученого к логико-вербальным формам его выражения».

Учитывать эту «несводимость» необходимо при реализации учебного процесса, который «не должен быть всецело ориентирован на использование лишь технических средств обучения. Личный контакт с педагогом, в процессе которого происходит трансляция неартикулируемого знания-навыка логически правильно рассуждать, методологически корректно подходить к проблеме — был и остается стержнем учебно-воспитательного процесса» (192, с. 144).

Мышление «в», как мышление вообще, соединяет что-то с чем-то, устанавливает отношения и т. д., но эта работа ограничена рамками данной ситуации, а потому все виды «соединений», «установлений» реализуются для обеспечения адекватного действия. Смысл «для» заключается в том, что мышление «в» не может полностью отдаться жизни предмета, элиминировав партикулярность своего носителя, как это делает мышление «о». Мышление «в» отражает не просто мир, существующий вне человека, а бытие человека в мире;


поэтому генетически первое категориальное определение мира — качество — мышление «в» формировало в деятельности вы деления тех свойств предметного мира, которые обеспечивали возможность удовлетворять потребность в пище, одежде и т. д.: съедобно — несъедобно, твердое — мягкое, греет — не греет и т. д. «...Люди никоим образом не начинают с того, что «стоят в этом теоретическом отношении к предметам внешнего мира». Как и всякое животное, они начинают с того, чтобы есть, пить и т. д., т. е. не «стоять» в каком-нибудь отношении, а активно действовать, овладевать при помощи действия известными предметами внешнего мира и таким образом удовлетворять свои потребности».

Маркс имеет в виду не просто действия, а действия, являющиеся одновременно деятельностью сравнения, отличения, реализующейся на доречевом уровне. «...Люди дают отдельные названия целым классам этих предметов, которые они уже отличают на опыте от остального внешнего мира». Речь здесь идет о той ситуации, когда знание о свойствах тех или иных предметов, удовлетворяющих потребности людей, существует в невербализованной форме и вплетено в акты самой деятельности. Впоследствии «люди только дают этим предметам особое (родовое) название...» и тем самым переходят со ступени доречевого мышления и неявного знания на уровень речевого мышления и явного знания (1, 19, с. 377—378).

Не представленная в самосознании и не контролируемая им работа мышления «в», обеспечивающая адекватность действий, позволяет предположить, что «действие по определению разумно» (190, с. 157). Существует традиция в понимании соотношения знания и со-знания: «сознавать — значит вести себя со знанием дела, со-знательно»

(260, с. 153). В случае мышления «в» действие совершается также со знанием дела, но говорить здесь о со-зна-тельности в традиционном смысле слова нельзя. Люди что то знают, не зная, как они это знают. Пример такого положения дел привел М. К.

Мамардашвили, выступая на заседании научного совета по проблеме «Сознание»

при ГКНТ СССР. Если признается существование «внешнего объективного мира», и если последний сопоставляется с сознанием, то «об этом внешнем мире (чтобы осуществить эту процедуру) мы должны уже знать. А термин «знание» сам принадлежит к сознанию или субъективности. Так каким же образом можно знать о мире, который сопоставляется затем с субъективностью, независимо от самой этой субъективности?» (190, с. 159).

Можно предположить, что работа мышления «в» протекает как естественный процесс, который согласуется с закономерностями, складывающимися в континууме «физика — психика». Такое мышление нельзя понять, трактуя его как процедуру перевода внешней деятельности во внутренний план. Оно возникает в самом акте деятельности-взаимодействия человека с миром, а потому включает в себя одновременно и внешнюю, и внутреннюю деятельность. Мышление «в» строится, как и любая другая психическая функция, в реальных актах деятельности человека. Его содержание однозначно не вытекает из предметно-физического содержания, как и не сводится только к физиологическим процессам. Мышление «в» имеет свою категориальную структуру, состоящую из перцептивных категорий, служащих условием возможности любой практической деятельности (98, с. 122). Их нельзя усвоить как нечто пред-данное: они должны быть построены каждым отдельным человеком в живом движении, в ходе его реального взаимодействия с миром. Это «строительство» реализуется без самосознательного контроля со стороны самого человека, т. е. в этом «строительстве» не участвует самосознательное «Я». Поэтому мышление «в» протекает как неосознаваемый процесс, как действие в человеке чего-то, о чем он не знает, что не контролируется сознательно.

В процесс мышления «в» включается все тело человека, а не только интеллектуальная работа мозга. В этом процессе «принимают участие все клетки человеческого организма, управляясь и координируясь соответствующими центрами» (95, с. 65). Поэтому, говоря о категориях мышления «в», надо иметь в виду единство интеллектуально-предметного и аффективного процесса, тесно связанных с биодинамическими структурами. На уровне обыденно-практического осознания это единство не представлено. И только научный анализ может показать, что мышление есть динамическая смысловая система, представляющая собой единство аффективных и интеллектуальных процессов.

Деятельность мышления «в» вписывает человека в мир и мир в человека, являясь тем фундаментом, на котором строится все здание сознавательно-психической жизни индивидов, протекающей под контролем Я (в тех культурах, в которых носитель сознания конституирован как «Я»). Так как Я не контролирует процессы, связанные с мышлением «в», то, обнаружив в самосознании предметное и эмоциональное содержание, Я принимает его в качестве непосредственной данности. Это обстоятельство способствовало формированию философского принципа «когито».

Г Л А В А 5. ЯЗЫК И СОЗНАНИЕ Континуальность, дискретность и номинативный язык Континуальность не представлена в содержании опыта сознания. Степень этой непредставленности изменялась в историческом развитии человека. Исследования исторических форм языка показывают, что континуальность более всего «замаскирована» в номинативном строе языка (136, с. 246— 407). В древних мифологических системах культуры процесс объективации состояний континуальности представлен как бы в «чистом» виде. Континуальность «проговаривает» себя в языке мифа. Поэтому мифологические номинации «продолжают оставаться загадкой» (260, с. 156) для культур, в которых континуальность «замаскирована предметно-смысловыми, легко вербализуемыми категориями», выполняющими «ведущую работу в общении». Загадку мифологических номинаций решают сравнительно просто, относя их к области заблуждений, ошибок, фантазий «относительно известного нам строения этого мира»

(98, с. 122, 116). «Извест ное» же нам строение мира мы выражаем с помощью номинативного строя языка.

В нем нельзя одновременно выражать и предметное содержание, и те состояния сознания, в которых происходит формирование этого содержания. Континуальность есть нонсенс для номинативного строя языка, приспособленного для передачи информации о свойствах и закономерностях объективного мира. Это «приспособ ление» исторически реализовалось путем «усечения» слова-символа и превращения его в слово-термин. И если в слове-символе преобладало мотивационно эмоциональное содержание, то в слове-термине оно было вытеснено предметным содержанием, которое и стало рассматриваться в качестве первичной единицы человеческого языка (14). Слово-термин широко используется в языке науки, и его введение обусловлено необходимостью точного и однозначного обозначения данных науки.

Формирование номинативного языка как средства выражения предметного содержания шло одновременно с усиливающейся дискретизацией континуальности, с процессом явленности ее в форме оппозиции Я — не-Я- Ставший номинативным язык и есть показатель полной завершенности процесса выделения человека из при роды, осознания им своей противоположности природе, а затем осознания им своей автономности по отношению к коллективу людей, в котором он живет. В такой ситуации человек воспринимает характеристики мира как только принадлежащие миру. Свое участие в формировании условий возможности восприятия этих харак теристик человек не осознает. Такая «неосознанность» проявляется в структуре номинативного языка, его грамматических формах, главная функция которых заключается в указании на объект, его обозначении, представлении и замещении (137, с. 37). Высказывания, сделанные на языке предметных номинаций, можно называть объектными высказываниями. Основными единицами языка этих высказываний являются слова-термины и предложения, имеющие в качестве своей основы субъектно-предикатное суждение.

Предложения объектных высказываний, в силу своего чисто предметного содержания, тяготеют к анонимности, безличностно-сти. Любое такое предложение не имеет автора: «оно — ничье» (М. М. Бахтин). Слова-термины и предложения с субъектно-пре-дикатной структурой можно воспроизводить бесконечное число раз в актах речевого общения и исследовать как объектные образования (30, с. 263).

В номинативно-глагольных или предикативных предложениях, являющихся формой бытия объектных высказываний, всегда что-то утверждается или отрицается относительно предметов и явлений внешнего мира, что обусловило существование вполне определенных типов предложений в рамках этих высказываний. Лингвисты ! назвали их «он» и «оно»-предложения. Субъектом «он»-предложе-ний являются люди, животные, растения, вещи, абстрактные сущности. Такого типа субъекты выполняют одновременно две функции: референции и индивидуализации. Субъектами «оно» предло-жений (или «локус»-предложений) выступает нечто неоформленное в специальном названии. (Например, «сегодня пасмурно»). Субъекты этих предложений выполняют только функцию референции, т. е. обозначения предмета действительности (денотат, референт, экстенсионал) (198, с. 149).

В этих высказываниях преобладает повествовательная модальность;

вопросительная и побудительная модальности применяются здесь только в качестве риторических приемов. «Природу мы не спрашиваем, и она нам не отвечает. Мы ставим вопросы себе и определенным образом организуем наблюдение или эксперимент, чтобы получить ответ» (30, с. 293). Повествовательная модальность не приспособлена для передачи мотивационно-эмоциональ-ного содержания, так как генетически связана с предметным содержанием, которое безразлично к экспрессивной стороне человеческого отношения к миру.


Номинативно-глагольная реальность номинативного языка, хот'я и существует всегда в определенном контексте, а~ также адресована всегда другому (язык, с точки зрения Маркса, возник в связи с потребностями в общении), характеризуется практической нераз-личенностью значений и смыслов. В предложениях: «дерево стоит» и «человек стоит» глагол «стоит» обозначает одно и то же: отсутствие движения, перемещения. Слабая различенность значения и смысла определила точность и однозначность семантики этого языка, которая необходима при коммуникации, нацеленной на передачу информации о свойствах предметов и действиях с ними. Семантическая многозначность затруднила бы взаимопонимание людей в сфере предметно-практической деятельности.

Неразличенность (или слабая различенность) значения и смысла объектных высказываний порождена и спецификой контекста, адресата и т. д., обусловливающих смысл любого текста. Для высказываний объектного типа в качестве контекста выступает уже имеющееся знание о предмете, а адресат рассматривается «максимально обобщенно и с отвлечением от его экспрессивной стороны» (30, с. 278). Взаимное понимание индивидов, обменивающихся вы сказываниями объектного типа, обеспечивается правилами порождения этих высказываний, в качестве которых выступает грамматика и логика. Так как их связь с человеческой предметной деятельностью и общением не представлена в сознании, то возникает иллюзия субстанциальности логики по отношению к языку. Эту иллюзию Гегель рационализировал, доказывая, что развитие языка принадлежит рассудку, который вначале творит имена (лексику) («его духа пробуждение есть царство имен»), а затем — законы и правила связи и отношения имен (57, 1, с. 291—292). И далее Гегель пишет: «Здесь одновременно и разделение: дух выступа-ет как сознание» (57, 1, с. 292).

Такая позиция Гегеля уязвима с трех сторон. Во-первых, основой языка, как показали современные лингвистические исследования, являются не имена, а предложения (136, с. 471). А. Ф. Лосев писал в этой связи, что язык состоит «из целых предложений», ибо он «есть орудие общения, а общение предполагает те или иные высказывания, понятные тем, кто владеет данным языком. Но высказывание чего нибудь о чем-нибудь есть... предицирование чего-нибудь о чем-нибудь». Это утверждение имеет смысл и по отношению к инкорпорированному строю языка, в котором «предложение и отдельное слово в их фактическом употреблении вообще никак не различаются» (136, с. 246). Во-вторых, Гегелю была неизвестна точка зрения, согласно которой первичной функцией языка являлась не предметно номинативная, а суггестивно-коммуникативная, выражающая отношение людей друг к другу, а точнее, отношение одного коллектива людей к другому (10). Эта позиция согласуется с точкой зрения Л. С. Выготского, согласно которой мышление и речь имеют разные генетические корни. Речь, имеющую эмоционально-экспрессивную функцию, он считал не связанной с мышлением (51, 2, с. ПО—111, 116). Более того, многие исследователи считают, что не слово, а авербальныё средства лежали в основании человеческой коммуникации (64, с. 24;

170, с. 8, 101 —120). В-третьих, рассудочно-духовный акт творчества имен предметного мира не является первичным и непосредственным. Он опосредован практической семантизацией мира. Звучащее слово-термин соединяется с предметом не непосредственно: ему предшествует практическая семантизация. Применение топора в практической деятельности людей семантизировало мир, т. е. выявляло объективные свойства вещей, такие как хрупкость, твердость и т. п., имеющие значение для человека и его деятельности.

Эта практическая семантизация, соответствующая невербальному этапу конструирования человеком определенных представлений о мире, и явилась основой обозначения предмета словом-термином. Р. И. Павиленис называет эти невербальные представления о мире «концептуальными системами» (170, с. 101—120). К. Маркс писал по этому поводу, что словесное наименование лишь выражает в виде представления то, что повторяющаяся деятельность превратила в опыт, и люди только дают этим предметам, служащим для удовлетворения их потребностей, «особое (родовое) название, ибо они уже знают способность этих предметов служить удовлетворению их потребностей...» (1, 19, с. 377—378). Потребности общения вынуждали людей давать предметам названия и грамматизировать их.

Предметно-практическое отношение человека к природе всегда сопровождалось семантизацией — выделением значений предметов, их классов, свойств, отношений и т. д. с точки зрения человеческих потребностей. Процесс реально-практической семантизации — это выделение значения того или иного предмета, его свойств и его отношений с другими предметами для человека: съедобно — несъедобно, твердо — мягко, действует — испытывает воздействие и т. д. Семантика есть снятое содержание предметно-практической деятельности людей, которая по исходу континуальна.

Семантизированные единицы содержат, включают в себя человеческий фактор. Об этом свидетельствует неоднородность, неодинаковость языковой классификации практического опыта у разных народов (например, количество времен глаголов в русском и английском языках), отсутствие полного совпадения принципов деления в природе и языке. Если бы семантизация включала только чисто объектное содержание, языковая классификация опыта была бы единой и однородной (181, с.

109).

Современная психология также доказывает, что восприятию предметов предшествуют эмоции или комбинации эмоций, которые рождаются в процессе взаимодействия людей с миром и которые изменяют или фильтруют сенсорные данные, передаваемые рецепторами. «Чистого» ощущения не бывает, а потому не бывает и очищенной от человеческих факторов семантизации (101, с. 125).

Человечество в своей практической деятельности семантизировало мир согласно его объективной логике, ибо «человек в процессе производства может действовать лишь так, как действует сама природа, т. е. может изменять лишь формы веществ» (1, 23, с. 51— 52). Но делает он это не ради мира самого по себе, а исходя из своих человеческих потребностей, которые всегда сопровождаются эмоциями. Процесс практической семантизации никогда не был безусловным и абсолютным выяснением того, «что есть что» ради самого «что», и его нельзя свести только к деятельности рассудка, как это предполагал Гегель. И бесспорно был прав А. Ф. Лосев, когда писал, что аксиомой для марксистско-ленинской теории является тот факт, что «всякое человеческое знание и мышление, даже самое высокое и самое абстрактное, уходят своими корнями в чувственный опыт», «и в этом смысле от чувственности никуда нельзя уйти» (136, с. 274).

«Семантизированные единицы», появляющиеся в предметно-практической деятельности, и есть фундаментальные категории. Их содержание континуально, так как оно есть единство объективного и субъективного, предметности и деятельности, когнитивного и эмоционально-чувственного. Поэтому можно говорить о первона чальной когнитивно-аффективной структуре этих фундаментальных категорий. А это значит, что семантические значения рождаются в континуальном поле предметно-практической деятельности. Континуальность «семантизированных»

единиц в сфере явленности предстает в дискретной форме. Поэтому возникает объективная иллюзия, согласно которой семантическое значение «относится» только к объективно-предметному миру. Генетическая связь семантических значений с субъективностью (деятельностью) «приоткрывается» в таких ситуациях, когда люди не могут иногда раскрыть содержание того или иного значения термина-слова путем обращения только к предметным характеристикам, и легко справляются с этой задачей, если в интерпретацию значения включают описание их действия с тем предметом, который обозначается данным термином-словом (182). О существовании этой связи говорят и рудименты «личной нерасчлененности», неотдифференцированно-сти личности от окружающей среды (136, с. 286—288).

Развитие языка шло по пути закрепления этой иллюзии, формирования субъектно предикатных форм высказывания и соответствующих им грамматических категорий.

Грамматические категории номинативного языка не приспособлены для передачи континуального содержания «семантических» единиц. Легче и полнее всего человечество научилось грамматизи-ровать дискретное предметное содержание (содержание не-Я), из которого элиминирована «человеческая» составляющая. Л. С.

Выготский экспериментально обнаружил, что ребенок раньше реагирует на свои действия или действия другого человека с предметом, чем на сам предмет. Но процесс выражения в слове идет обратно: раньше назвшается и осмысляется предмет, чем действие с ним (51, 2, с. 210). Это питает объективную иллюзию обусловленности содержания сознания только содержанием предметного мира, ка ков он в своем чисто-предметном бытии. События, связанные с деятельностными, субъективными моментами, которые только и сделали возможным появление предметного содержания «семантизированных» единиц, грамматические категории номинативного языка не ухватывают, не передают.

Критика объективной видимости того, что содержание сознания составляют предметные определения, была на идеалистический манер предпринята Гегелем, считавшим акцентированность сознания на объективном (не-Я) проявлением его ущербности и односторонности. Дух должен в своем развитии доработаться до понимания того факта, что его содержание не есть только объективное, но и субъективное, что содержание, которым владеет дух, не принадлежит только предмету, что это он, дух, отпустил себя в мир в виде предмета, а потому все определения предмета есть определения духа, принявшего предметную форму. В этой идеалистически выраженной попытке рассмотреть «самопорождение человека как процесс» Маркс видел «величие гегелевской «Феноменологии» и ее конечного результата» (1, 42, с. 158).

Элиминация из практического сознания людей экзистенциальных моментов, «впечатанных» в предметные характеристики мира, есть реальный факт человеческого бытия. Человек, осознавая содержание предметного природного мира, не угадывал в этом содержании себя. Строя объектные высказывания, люди не видели, что эти высказывания замещают, представляют континуальное субъект объектное содержание. Доказано, что все формы практического взаимодействия человека с миром обусловлены потребностями и сопровождаются эмоциями удивления, интереса. Они являются «спусковым механизмом» включения любых когнитивных процессов. Вспомним Аристотеля, утверждавшего вслед за Платоном, что причиной появления философии было удивление, испытываемое людьми в их отношении к миру. Но в содержании объектных высказываний эмоции не проявляются, что поддерживает иллюзию о самодостаточности чисто логического мышления для реализации познавательной деятельности. Рассеять эту иллюзию помогли «думающие» ЭВМ, которые обнаружили, что для умного мышления им недостаточно одной только логики.

В объектных высказываниях представлено чисто предметное содержание. Но как знаки языка связаны с тем, что они обозначают? Ответ на вопрос пыталась дать уже философия XVII— XVIII вв. Язык есть знак представлений, которые являются знака ми вещей. Представление (мысль) может выразить себя через язык-слово. Мысль воспринимает все характеристики вещей сразу, а потому идеи существуют в ней как нерасчлененная целостность. Чтобы высказать такого рода целостность, объективировать ее, сделать «видимой», надо развернуть мысль, представление в словесных знаках. Сконцентрированные целостные представления-идеи овнешняются путем их разворачивания в слова и предложения. Если мысль отражает мир, то язык обозначает мысль.

Эта концепция соотношения мысли и языка была принята в дальнейшем практически всеми философами и лингвистами. Гегель писал: «О наших мыслях мы знаем только тогда, когда имеем определенные, действительные мысли, когда мы даем им форму предметности, различенности от нашего внутреннего существа, сле довательно, форму внешности, и притом такой внешности, которая в то же время носит на себе печать высшего внутреннего. Таким внутренним внешним является единственно только членораздельный звук, слово» (59, 3, с. 303). Мысль узнает о себе, только выразив себя в слове, поэтому для изучения всеобщих форм ее строения нет другого пути, кроме изучения языка. Гегель считал язык наиболее адекватной, но не единственной формой выражения мысли. Философия в качестве языка рассматривала язык объектных вы сказываний. А так как он имеет устойчивые грамматические структуры, то грамматика номинативного строя языка и стала выполнять функцию рационального анализа мышления. Так как в этом языке предложение «пользуется грамматическими категориями в их собственном и непосредственном виде, в их завершенности и вырабо-танности», то именно здесь открывается «путь для систематической увязки номинативного синтаксиса с формами мышления вообще» (136, с. 350).

Философской теорией мышления от Аристотеля до Гегеля была логика (105, с. 35), поэтому через грамматический строй языка стали изучать логику мышления и одновременно логику бытия. «Языковед и логик свои разные предметы исследова ния находят в одном и том же объективном факте, а именно: в человеческой речи», построенной по законам номинативного строя языка (22, с. 166). «...Языковеды большей частью только и анализируют номинативное предложение;

а представители логики вообще не знают никаких деноминативных грамматических строев и не знают того, что предметом их обсуждения является номинативное мышление и что сами они пользуются номинативным языком и мышлением» (136, с. 350—351).

Так как этот язык специфицирован для выражения субъект-объектной оппозиции и объектное высказывание составляет главный момент в его структуре, то историко-философская интерпретация логических категорий, вычлененных из языка, имела онтологический крен.

Языковая реальность и логицизм онтологии Вычленение логических форм из языка впервые в истории философии предпринял Аристотель. В трактатах «Об истолковании», «Топика», «Категории» он анализирует различного рода высказывания, имевшие место в диспутах, спорах и т.

д. на темы, касающиеся человека и вещей мира в их актуальном бытии. Это — мир рассуждений и мнений, имевших место в повседневной жизнедеятельности людей, т.

е. мир житейской практики, для которой вопросы «что есть» и «как что есть»

являются одними из самых главных.

К области житейской практики во времена Аристотеля относилась деятельность законодателя, политика и т. д. Способ их деятельности— рассуждательство, которое вплоть до Аристотеля не имело никаких предписаний и правил своего построения. Аристотель приводит пример практики обучения эристическим доводам. Одни учителя «предлагали ученикам заучивать риторические речи, другие — речи, в которых умело ставятся вопросы, речи, которые, как они полагали, чаще всего подходят для приведения доводов за и против. Поэтому обучение ими учеников было быстрым, но не умелым. Ибо они полагали, что можно обучать, передавая ученикам не само искусство, а то, что получено искусством». Науки о способах, средствах, искусстве построения «умозаключения относительно предложенных для обсуждения проблем» не было (19, 2, с. 593, 591).

С чего начинать построение этой науки? Предписания, по которым строится миф, Аристотель отбросил, так как они не могли служить средством выражения мысли, следующей «императиву нелживой простоты». Впервые «императив нелживой простоты всему на свете» предъявил Платон в своих «воспитательных» мифах, которые были написаны в духе «здоровых и трезвенных рационально-утилитарных иносказаний, ориентированных на моральный уровень адептов» (15, с. 96). Но лишь Аристотель не только применил данный императив, но и выяснил те принципы и основания, на базе которых возможно было его выполнить. Необходимо следовать ло гике вещей в словах (сказываниях) и речах. О чем и как надо говорить, чтобы высказывание было истинным, — такова тема аристотелевской логики.

Аристотель начинает с анализа высказываний, которые накопи-лили люди в виде знаний о себе, о мире. Большинство людей считают их правдоподобными.

Эмпирической базой логических исследований для Аристотеля стали объектные высказывания номинативного языка. Поэтому-то А. Ф. Лосев и пишет, что «...тради ционная логика есть логика номинативная» (136, с. 351). Аристотель был уверен, что, анализируя мир высказываний людей о житейской практике, он сможет найти принципы построения истинных высказываний. Одним из этих принципов явилось открытое Аристотелем существование общих родов сказывания о бытии, со ответствующих общим родам самого бытия. Когда мы рассуждаем о вещах, мы не можем пользоваться самими вещами, а используем имена — знаки представлений вещей в душе. Представления — это подобия предметов. У разных людей представления об одних и тех же предметах одинаковы (19, 2, с. 93). Правильно оперируя с именами и имея правильные имена, мы оперируем с вещами. Все за блуждения происходят оттого, что между представлениями и именами нет соответствия, «ибо число имен и слов ограничено, а количество вещей неограничено».

«Поэтому одно и то же слово и одно и то же имя неизбежно обозначает многое (19, 2, с. 536). Если еще учесть, что «имена имеют значение в силу соглашения, ведь от природы нет никакого имени» (19, 2, с. 94), то ясно, что ошибочное значение порождает неправильное умозаключение или когда рассуждаешь сам, или когда слушаешь другого. Отсюда проблема: прежде, чем приступить к исследованию приемов рассуждения, а также правил построения различных силлогизмов, надо найти гарантии содержательной правильности рассуждений, т. е. гарантии предметной соотнесенности знания, высказанного в суждении.

Поэтому Аристотель рассматривает вначале имена предметов и показывает, что надо различать одноименные предметы, «у которых только имя общее, а соответствующая этому имени речь о сущности разная;

соименные предметы — это предметы, у которых и имя общее, и соответствующая этому имени речь о сущности одна и та же», и, наконец, — отыменные предметы, «которые получают наименование от чего-то в соответствии с его именем» (19, 2, с. 53). Только для соименных предметов имеет значение логическая связь единичного, вида и рода. Суть этой связи в том, что если род выступает как сказуемое подлежащего, то в силу их со именности все, что говорится о сказуемом, применимо к подлежащему. Эта логико семантическая связь обусловливает и грамматическое построение предложения. В грамматически правильно построенном предложении в качестве грамматического подлежащего должно стоять имя единичной вещи, а сказуемое, как вид и род, должно сказывать о ней.

Проблему «что есть» и «как это что есть» Аристотель решает путем семантического анализа имен и глаголов. Имена обозначают «что есть», т. е.

единичные вещи. Первое описание того, как они есть, возможно через указание вида и рода. Но можно пойти глубже и выявить как что есть, для чего описать род и вид, которые будут логическими подлежащими. Итак, единичное, род, вид — сущности первого и второго порядка — это то, о чем должно идти сказывание. В предложении сущность должна быть подлежащим.

Какие предикации должны иметь место в высказываниях о сущности?

Анализируя словарь номинативного языка, Аристотель открыл, что «из сказанного без какой-либо связи каждое означает» какой-то вполне определенный вид сказывания о бытии или категорию (19, 2, с. 55, 357—358). Сами по себе они не содержат никакого утверждения и никакого отрицания. Взятые вне связи, они не обозначают ни истину, ни ложь. Они суть мысли, но «без связывания или разъединения» (19, 2, с. 93). Это — обозначение чего-то именем без «быть», или указание «быть — не быть» без обозначения того, к чему это относится. В первом случае речь идет о категории сущности, во втором — об остальных девяти категориях, описанных в работе «Категории».



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.