авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |
-- [ Страница 1 ] --

Федеральное агентство связи

Федеральное государственное образовательное бюджетное учреждение

высшего профессионального образования

ПОВОЛЖСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ

УНИВЕРСИТЕТ

ТЕЛЕКОММУНИКАЦИЙ И ИНФОРМАТИКИ

ЭЛЕКТРОННАЯ

БИБЛИОТЕЧНАЯ СИСТЕМА

Самара

Поволжский государственный университет

телекоммуникаций и информатики

Г.А. Доброзракова

МИФЫ ДОВЛАТОВА И МИФЫ О ДОВЛАТОВЕ:

Проблемы морфологии и стилистики Монография Самара, 2008 2 Научный редактор – доктор филологических наук, профессор Юрий Борисович Орлицкий Рецензенты:

доктор филологических наук, профессор Сергей Алексеевич Голубков, кандидат филологических наук, доцент Михаил Анатольевич Перепелкин В монографии рассматриваются проблемы, касающиеся механизмов воз никновения литературного мифа, взаимосвязи мифологии и современной лите ратуры, а также связанные с воплощением в творчестве С.Д. Довлатова худо жественного опыта А.С. Пушкина и созданием вторичного пушкинского мифа.

Книга предназначена для преподавателей, студентов, широкого круга чи тателей.

Содержание Введение......................................................................................................................................... Глава 1. Мифы о Довлатове в русской литературе и средствах массовой коммуникации............................................................................................................................. 1.1. Мифы о Довлатове: авторская модель и мифы массового сознания........ 1.2. Сергей Довлатов – писатель русского или западного типа?.................... Глава 2. Повесть С. Довлатова «Заповедник» как часть Михайловского текста и пушкинского мифа............................................................................................. 2.1. Михайловский текст в ряду локальных текстов русской культуры и в контексте пушкинского мифа.......................................................................................... 2.2. Основные этапы становления и развития Михайловского текста....... 2.3. Демифологизация официального пушкинского мифа в повести С.

Довлатова «Заповедник»..................................................................................................... Глава 3. Способы манифестации вторичного пушкинского мифа в повести С. Довлатова «Заповедник»................................................................................................ 3.1. Ориентация на приемы пушкинской прозы в повести «Заповедник» как форма манифестации вторичного пушкинского мифа......................................... 3.2. Прямая и опосредованная рецепция Пушкина в повести «Заповедник»

как форма манифестации вторичного пушкинского мифа................................ 3.2.1. Интертекстуальные связи повести С. Довлатова с произведениями А.С. Пушкина и о А.С. Пушкине.................................................... 3.2.2. Интертекстуальные связи повести «Заповедник» с произведениями поэтов Серебряного века, продолжающих «пушкинскую» линию в литературе.............................................................................................................................. Глава 4. Литературные (историко-биографические) анекдоты С.

Довлатова как способ выражения мифологического сознания........................ 4.1. Литературный (историко-биографический) анекдот – одна из форм бытования мифа Нового времени.................................................................................. 4.2. Художественная мифологизация литературного и повседневного быта советской эпохи в «Записных книжках» С. Довлатова.............................. Заключение............................................................................................................................... Библиографические ссылки и примечания................................................................ Введение Прошло уже почти двадцать лет с тех пор, как проза писателя-эмигранта Сергея Довлатова (1941 – 1990) стала известна и доступна на его родине рус ским читателям. Появление многочисленных критических, эссеистических, диссертационных работ, а также воспоминаний, авторы которых стремились представить читателю Довлатова-художника и Довлатова-человека, позволяет говорить о зарождении в отечественном литературоведении такого направле ния, как довлатоведение.

За эти годы вместе с ростом популярности довлатовских произведений в России наблюдался и неослабевающий интерес к личности самого автора, ставшего своего рода мифическим героем нашего времени. К сожалению, при ходится констатировать, что в российских СМИ миф о Довлатове бытует, в ос новном, в форме слухов и анекдотов о его частной жизни, которым уделяется гораздо больше внимания, чем осознанию вклада Довлатова в развитие русской литературы конца XX века, хотя мифологизация писателя подразумевает вос приятие биографии и творчества как нерасторжимого единства – в этом прояв ляется специфический для мифологического сознания синкретизм слова и дей ствия. Многие модели довлатовского мифа созданы на основе «одомашнива ния» писателя, сворачивания жизни «до посиделок в кругу друзей», как выра зился Я. Шенкман, который указал и на одну из основных причин такого странного интереса к личности известного автора: «Довлатов работал на стыке документа с литературой, оттого и велик соблазн узнать, как было на самом деле»1.

Это не единственный случай в русской литературе, когда на механизм создания некоторых моделей литературного мифа в большей мере влиял не та лант писателя, а чисто человеческие качества художника слова, а также слухи и сплетни о нем. Так в значительной степени было и с функционированием пуш кинского мифа, когда профессиональный разговор о литературных достоинст вах пушкинских сочинений в критике 30-х годов XIX века нередко подменялся окололитературными рассуждениями, например, о причинах популярности Пушкина2. Так происходило и с бытованием многочисленных мифологем, со ставляющих миф о Фете (мифологемы о «тайне рождения», о «самоубийстве бедной возлюбленной», о «консервативной общественной позиции» Фета крепостника, о «мотыльковой поэзии», о «самоубийстве» Фета), которые фор мировали представления читателей о поэте, в то время как действительный Фет долгое время оставался «забытым писателем»3. И лишь недавно стали изда ваться статьи Фета и собрание сочинений, в которое должны войти сотни фе товских писем к разным корреспондентам, – без учета эпистолярного наследия и публицистики невозможно трактовать творчество писателя. При тщательном рассмотрении факты, ставшие предметом слухов, сплетен, мемуаров разной степени достоверности, оказываются не всегда правдивыми. Что же касается Довлатова, о том, что некоторые издания «уже раскручивают сочинения – правду и небылицы о нем, раньше не предсказуемом, а теперь бессильном оп ровергнуть ложь»4, говорил сразу же после смерти писателя, в 1990 году, Ю.

Дружников.

Расхожему мнению о том, что «взлет» Довлатова, ставшего «культовой фигурой российской словесности конца века (в гораздо большей степени, чем Пелевин, Сорокин или даже Акунин…)», «трудно постижим»5, должны проти востоять, прежде всего, исследования профессионалов. Но, как отмечает Я. Шенкман, «монографий – раз-два и – обчелся. – К таковым можно отнести, пожалуй, лишь книгу И. Сухих Сергей Довлатов: время, место, судьба да от дельные материалы в малотиражных сборниках и журналах»6.

Действительно, многие аспекты творчества С. Довлатова еще не исследо ваны, и это позволило Т. Толстой заявить о том, что «природа довлатовского таланта – и довлатовского успеха – с трудом поддается определению»7. Так, до сих пор до конца не раскрыты интертекстуальные связи произведений писателя с произведениями русской классики, т.е. не выявлен истинный, внутренний, «подводный» смысл прозы С. Довлатова, восходящей к лучшим традициям русской классической литературы, прежде всего, к пушкинской традиции, с ее вниманием к душевному и духовному миру человека, стремящегося к гармонии с миром и самим собой. Не берется во внимание, что широкий спектр интертек стуальных перекличек, явленных на разных уровнях, позволяет открывать но вые смыслы в довлатовских образах и мотивах и утверждать об умении Довла това писать «легко» и «сложно» одновременно – для любой публики. Не учи тывается, что в прозе Довлатова нашли свое отражение особенности русского менталитета и те сложные процессы, которые происходили в русской культуре и литературе в годы существования Советского Союза. Остается без внимания тот факт, что Довлатов был одним из первых русских писателей второй поло вины ХХ века, кто серьезно затронул «вечную русскую проблему» отношения общества к поэту («независимо от того, пишет он стихами или прозой»8), вы ступая в своих статьях и художественных произведениях против культа Пуш кина, принявшего уродливые черты в эпоху социализма и искажавшего чита тельское восприятие творчества поэта. (Публицистические выступления, по весть «Заповедник», литературные анекдоты о Пушкине С. Довлатова предвос хитили работы, появившиеся уже в перестроечное в постперестроечное время, в частности, книги и статьи В. Непомнящего и Ю. Дружникова о кризисе совет ской пушкинистики.) Кроме того, исследование творческого мира С. Довла това как системы философских, социальных и эстетических взглядов будет не полным без обращения к такой особенности его произведений, как неомифоло гизм.

Актуальность настоящей работы заключается в демонстрации того, что «простота довлатовской прозы – кажущаяся, доступность мнимая (да и лич ность при ближайшем рассмотрении отнюдь не маленькая)» (Н. Иванова)9, в разработке проблем, касающихся механизмов возникновения литературного мифа, взаимосвязи мифологии и современной литературы, а также связанных с воплощением в произведениях С. Довлатова художественного опыта А.С.

Пушкина и созданием вторичного пушкинского мифа (под вторичным мифом в данном случае понимается миф, возникающий как результат повторной мифо логизации, «искусственный миф»10).

Для нас миф интересен как исторически древняя форма мировосприятия, сохраняющая свое значение в художественном творчестве писателя конца XX века. Под мифом мы вслед за Е.М. Мелетинским понимаем «предание, сказа ние»11. «Обычно подразумеваются сказания о богах, духах, обожествленных или связанных с богами своим происхождением героях, о первопредках, дейст вовавших в начале времени и участвовавших прямо или косвенно в создании самого мира, его элементов как природных, так и культурных»12. Применитель но к современной эпохе Р. Барт, говоря о тесной связи мифа с идеологией, рас сматривает миф как литературный вымысел. «…Задачей мифа является преоб разовать историческую интенцию в природу, преходящее – в вечное»13, «за консервировать» факты. Определяя миф как «один из центральных феноменов в истории культуры и древнейший способ концептирования окружающей дей ствительности и человеческой сущности», а также как «первичную модель вся кой идеологии»14, Е.М. Мелетинский подчеркивает, что «в мифе представляют ся общественные формы, переработанные бессознательно-художественным об разом народной фантазией»15. Миф исключает неразрешимые проблемы и стремится объяснить трудноразрешимое через более разрешимое и понятное.

Мифотворчество является важнейшим явлением в культурной истории челове чества. Подразумевая под мифотворчеством «образотворчество», О.М. Фрей денберг указывает на то, что мифотворчество имеет внешнее сходство с поэзи ей16. Мифологический способ концептирования связан с определенным типом мышления, которое специфично для некоторых уровней сознания во все време на и «которое является нейтрализатором между всеми фундаментальными культурными бинарными оппозициями, прежде всего между жизнью и смер тью, правдой и ложью, иллюзией и реальностью»17.

Безусловно, миф, создаваемый художником современности, во многом не схож с древним мифом. Как справедливо отмечает И.А. Балашова, «искусство Нового времени остается личностным, а определение миф принадлежит фольклору и древнему авторскому искусству, основанному на повторности сюжетов и образов в гораздо большей степени, чем художественное творчество последних веков. Для него мифологичность образа и сюжета – это то свойство, которое будет достигнуто в коллективно созданной мифологии, и оно проявля ется в произведении как традиция и как тенденция»18.

В первой главе монографии рассматриваются авторская модель довлатов ского мифа, которая может служить иллюстрацией к научным исследованиям о том, как критические ситуации приводят к духовному самораскрытию лично сти, и модели мифа о Довлатове, представленные в средствах массовой комму никации.

Рассмотрению вопроса о возможности выделения так называемого Ми хайловского текста19 в ряду других локальных текстов русской культуры по свящается вторая глава, в которой отмечается роль Пушкинского заповедника в становлении культа Пушкина и отражение данного процесса в Михайловском тексте русской культуры, определяется место в этом тексте повести С. Довла това «Заповедник», анализируются способы развенчания автором советского мифа о Пушкине.

В третьей главе в качестве формы манифестации вторичного пушкинско го мифа исследуются те черты поэтики довлатовской повести, которые восхо дят к традициям А.С. Пушкина, интерпретируются интертекстуальные связи повести «Заповедник» с произведениями Пушкина и с произведениями поэтов Серебряного века.

В четвертой главе проводятся параллели между литературными (истори ко-биографическими) анекдотами Пушкина и Довлатова, ставшими одной из форм выражения мифологического сознания авторов.

Глава 1. Мифы о Довлатове в русской литературе и средствах массовой коммуникации 1.1. Мифы о Довлатове: авторская модель и мифы массового сознания «Русская литература, – по справедливому замечанию М. Эпштейна, – изобилует мифами, поскольку в общественном сознании почти и не существует ничего, кроме литературы и ее производных. … Лучшее начало для мифа – безвременный конец, когда еще долго сохраняются живые свидетели, настоль ко долго, что их память успевает состариться, перейти в быль, а там и в леген ду. То, что в человеке не разрешилось, все его резко оборванные противоречия – теперь миф разрешает. Почти все наши мифы от Пушкина до Высоцкого, – о людях, что ушли, недолюбив, недокурив последней папиросы»20, то есть ос тавили после себя какую-то загадку.

Рано ушедший из жизни писатель Сергей Довлатов (1941 – 1990) тоже стал героем одного из самых «молодых» литературных мифов, причем на сего дняшний день существует несколько разных моделей довлатовского мифа – от сакрального варианта до скандальных вариаций, привлекающих к себе массо вое внимание иногда в большей степени, чем само творчество этого популярно го автора. Важнейшее свидетельство того, что Довлатов после своей смерти превратился в миф, – ежегодные публикации мемуарных материалов, то есть «вторичных» текстов, в которых отражается не только биография писателя, но и закрепляются легенды, касающиеся его творчества, семьи, передаются в виде шуток, острот, баек занимательные и порой парадоксальные случаи из его жиз ни.

Любопытен и тот факт, что судьба Сергея Довлатова с определенной до лей мистичности повторяет универсальную архетипическую формулу, общую для разных культур всех времен и стран и названную Д. Кэмпбеллом мономи фом: это история героя, который по своей воле или под влиянием некоей внеш ней силы покидает родину и проходит через серию чрезвычайных испытаний, в конце концов возвращаясь снова в свое общество, но уже в новой роли21. Воз вращение Довлатова на родину в качестве признанного автора состоялось уже после его смерти. Несмотря на то, что в США в 1980-е годы проза Довлатова получила широкую популярность: он выпустил двенадцать книг на русском языке, стал вторым после В. Набокова русским прозаиком, печатавшимся в журнале «Нью-Йоркер», был удостоен премии американского Пен-клуба, а в 1990 году вошел в число двадцати наиболее престижных авторов США, – в своей стране при жизни Довлатов как писатель прославиться не успел. (Однако, как замечает Ю. Дружников, работавший с ним в 1988 году на студии радио «Свобода», «радио сделало его имя известным в России. Репортер рекламиро вал писателя»22.) Механизм создания социокультурного мифа на примере его наиболее ав торитетного образца – пушкинского мифа – достаточно глубоко и подробно раскрыт в работах М. Виролайнен и М. Загидуллиной23. Однако, несмотря на общие закономерности, присущие процессу создания мифа о культурном герое Нового времени (воплощение образа поэта / писателя в образ лирического пер сонажа;

несомненная талантливость и популярность поэта / писателя, эстетиче ские достоинства его произведений;

попытка разрешения противоречий, сведе ния воедино крайностей, столь характерных для талантливого российского ху дожника слова в любую эпоху: дар – гонимый, судьба – трагическая, автор – жертва обстоятельств), каждый миф строится по особой модели: имеет свой масштаб, свою историю создания, свое содержание, свои формы бытования.

Исследование истории и механизма создания мифа о Довлатове – мифа Нового времени – затрагивает актуальные вопросы, которые волнуют не только литературоведов, но и философов, культурологов, психологов, а также феноме нологов, развивающих теорию «опыта чужого»24.

Как создавался этот миф? Как формировались его модели?

Сам Сергей Довлатов, несомненно, был писателем, обладавшим мифоло гическим мышлением. По определению Я.Э. Голосовкера, досконально исследовавшего логику античного мифа, мифологическое мышление – это мышление под господством воображения, для которого существует иная систе ма действительности, чем для здравого смысла, – «эстетическая действитель ность»;

это высшая форма мышления, как деятельность одновременно творче ская и познавательная25. (В своей работе «Логика мифа» Голосовкер говорит о двоякой роли и природе воображения: 1) воображение как высшая познава тельная сила ума;

2) воображение как источник необходимых заблуждений и обманов-иллюзий для спасения сознания от ужаса неведомого26.) Осмелившись отождествить Алиханова – героя повести «Заповедник» (1983) – с Пушкиным, Довлатов сам себя определил на роль мифического героя Нового времени и еще при своей жизни создал в русской литературе миф о Довлатове. Этому способ ствовало то, что писатель и его автопсихологический герой (Алиханов в «Зоне»

и «Заповеднике» – Довлатов в «Компромиссе», «Наших», «Чемодане» – Далма тов в «Филиале»), который подменил автора в художественной реальности, став его двойником, воспринимались и воспринимаются читателями как одно лицо. Возникшие в судьбе героя противоречивые обстоятельства, крайности натуры: «халтурщик», любитель выпить, с одной стороны, и «непризнанный гений», мастер-стилист – с другой, – требуют разъяснения и примирения, и это уже создает условия для создания мифа, назначение которого, по мысли Е.М.

Мелетинского, – регулирование и поддержание определенного природного и социального порядка27. Главная цель мифа – создание гармонии между лично стью, обществом и космосом – как нельзя лучше соответствовала представле нию С. Довлатова о назначении своего творчества: «Основа всех моих занятий – любовь к порядку. Страсть к порядку. Иными словами – ненависть к хаосу»28.

Еще в «Невидимой книге», писавшейся в 1975 – 1976 годах в советском Ленинграде и изданной на Западе в 1977 г., Довлатов создает легенду о том, что единственно возможный для него жизненный путь – это путь русского писате ля, ведь его благословил на это сам Андрей Платонов, живший в Уфе в октябре 1941 г. (Довлатов родился в Уфе в сентябре того же года). Писатель считает, что встреча с Платоновым в трехнедельном возрасте определила его судьбу – судьбу нелегкую: «Было ли все так на самом деле? Да разве это важно?! Думаю, что обойдемся без нотариуса. Моя душа требует этой встречи. Не зря же я с детства мечтал о литературе. И вот пытаюсь найти слова…» (3;

12) Интересен вот какой факт: в 1960 – 1970-е годы, то есть когда самому Довлатову было ясно, что он навсегда связал свою жизнь с литературой, прак тически никто из знакомых и близких Довлатову людей не верил, что он будет зарабатывать писательством (а то, что прославится, и предположить не могли!).

В качестве примера можно привести воспоминания М. Рогинского, известного в Эстонии журналиста и предпринимателя, который в произведениях Довлатова выведен под фамилией Шаблинский: «Еще когда мы учились в университете, Довлатов меня спросил: Как ты думаешь, я когда-нибудь смогу зарабатывать на жизнь литературным трудом? Я довольно резко указал ему на инфантиль ность его текстов и ответил: Никогда… Я ошибся. Он стал писателем, а я – нет»29.

В среде своих друзей Довлатов выделялся, прежде всего, своим внуши тельным внешним видом, своей силой. Ася Пекуровская рассказывала, «как он вышел из дома и увидел ее, садящуюся в машину к очередному поклоннику.

Серега вздохнул, подошел к машине, взял за задний бампер, оторвал задние ко леса от земли – потом поставил, вздохнул еще раз и ушел»30. Сам же Довлатов предпочитал, чтобы в нем видели не человека, обладавшего необыкновенными физическими возможностями, а творческую личность. Так, Вадим Нечаев вспоминает: «Сергей Довлатов не хотел, чтобы внимание окружающих больше останавливалось на его могучей фигуре, на его исключительных внешних дан ных. Он хотел, чтобы в нем ценили литератора, писателя, и поэтому он сам о себе рассказывал какие-то истории, которые слегка его принижали. Вот извест ная история, как два каких-то низкорослых подростка его побили в присутствии его же девушки. Они свалили его якобы на Невском проспекте и победили. Эту историю он мне рассказал, когда после заседания мы приехали ко мне домой, очень крепко выпили, и я все-таки стал расспрашивать его. Как же может так быть, – говорю я, – ты и боксом занимался, и вообще настоящий атлет, а они вот тебя побили? Я не очень в это верю. Честно, – ответил он мне, – они вот так взяли и схватили меня за ноги и скинули. – Но докажи все-таки, что ты можешь за себя постоять. – Пожалуйста. И неожиданно он схватил меня на руки и завязал меня морским узлом так, что я не мог двигать ни рукой, ни но гой. И тогда я понял, что ему нужны были эти истории для какого-то эффекта.

Для того, чтобы люди обращались к нему как равному себе…» Именно стремление казаться таким, как все, но выделяться своей творче ской незаурядностью обусловило содержание авторской модели довлатовского мифа, которая представлена на страницах «Заповедника» – одного из первых значительных произведений писателя, изданного на родине буквально через пять дней после смерти Довлатова: герой повести – такой же, как и все, чело век, со своими недостатками и достоинствами, но страдает больше других, по тому что в нем живет талантливый художник слова, не имеющий в родной стране возможности зарабатывать на жизнь писательским трудом. Автопсихо логический двойник автора осознает абсурдность своего существования, раз мышляя о том, почему его не печатают на родине. Напечататься можно было, лишь выполняя социальный заказ. Не случайно писатель прибегает к необыч ному автоцитированию: в одном из эпизодов «Заповедника» приводятся слова популярной песни «Мне город протянул ладони площадей…» (2;

240), автором слов которой являлся Довлатов. (Композитор Яков Дубравин вспоминает о ма лоизвестном факте, что песня «Свидание с Ленинградом» на стихи Довлатова получила премию на конкурсе в честь 50-летия Великой Октябрьской револю ции. «Сережа Довлатов к этому поэтическому успеху относился застенчиво и иронично. И подписался Валерий Сергеев!»32) Конфликт между творческой интеллигентной личностью и эпохой – один из основных конфликтов повести.

Алиханов выступает в «Заповеднике» как художник, чей талант не признан со временниками, гоним, и это обстоятельство совпадает с обстоятельствами жиз ни самого Довлатова. С центральной проблематикой произведения связан, в первую очередь, и мотив человеческого перевоплощения.

Поскольку мифологическое сознание всегда разделяет мир на две сферы:

сакральную (священную) и профанную (реальную), то события, происходящие в повести, мыслятся как развивающиеся в двух планах: в сюжетно-бытовом и в мифологическом. Своей художественной практикой Довлатов свидетельствует о том, что миф и в современном мире – живое и актуальное явление, но писа тель обращается не к архаическому мифу, а к мифу о культурном герое Нового времени – к пушкинскому мифу. Довлатовский автопсихологический герой Алиханов живет в Пушкинском заповеднике, основой деятельности сотрудни ков которого являлось соблюдение культа Пушкина, ставшего в советское вре мя фигурой агитпропа. Демифилогизируя идеологический вариант пушкинско го мифа, Довлатов создает свою мифологию, в которой Пушкин предстает не человекобожеством, а смертным человеком и одновременно вдохновенной творческой личностью, чей художественный опыт и эстетическая позиция за служивают особого внимания. Не случайно в повести «Заповедник», посвящен ной пушкинской теме, Довлатов использует художественные принципы и приемы Пушкина-прозаика и окрашивает лиризмом эпизоды, показывающие, как Алиханов исполняет ритуал почитания Пушкина.

Для человека, обладающего мифологическим мышлением, осмысление законов Космоса и своего места в нем происходит через мифологию – храни лище символов и образов. Разгадка пушкинского мифа лежит для Довлатова в плоскости творческой, эстетической, а не идеологической, политической, граж данской или нравственной, поэтому для Довлатова Пушкин становится не зна ковым символом советской действительности, а знаком серьезного отношения к художественному творчеству, его произведения – символом эстетического со вершенства, а топоним «Пушкинские Горы» приобретает космологическую символику («высота» имеет сакральную значимость: всякий раз восхождение – подъем на горы – обозначает переступление через человеческое и проникнове ние на более высокие космические уровни).

С другой стороны, именно Довлатов сумел уловить, что Пушкин, прежде всего, такой же, «как все» (что впоследствии доказал Ю. Дружников в серии полемических эссе, собранных в настоящее время в книге «Дуэль с пушкини стами»), очистив его от мифов, сроднив его с собой – обычным смертным чело веком, проведя параллель между ним и свом автопсихологическим героем. Та ким образом, в «Заповеднике» автором выстроено два мифа, а сам Довлатов за являет о себе одновременно как о мифотворце и как о герое мифа.

Довлатовский миф, воспроизведенный автором повести на фоне пуш кинского мифа, иллюстрирует многочисленные исследования последних лет в области мифологии, свидетельствующие, что миф – феномен не только куль турный, но и социальный, психологический, поскольку выступает как средство социальной самоидентификации индивида в обществе33, помогающее этому индивиду выжить в невыносимых условиях. «Заповедник» – это своеобразное «житие» современного мученика. Автопсихологическому герою Довлатов от водит роль страдальца, находящегося в «цепи драматических обстоятельств»

(2;

181): личная драма, внутреннее одиночество, отсутствие заработка, пристра стие к алкоголю, долги, расхождение с действительностью, стремление создать «другую литературу» и невозможность творчески реализовать себя в рамках соцреализма. Алиханов испытывает «ощущение катастрофы, тупика», «краха»

(2;

181), пребывает «на грани душевного расстройства» (2;

230), то есть нахо дится в состоянии духовного кризиса. Используя творческую волю воображе ния, герой стремится психологически компенсировать недостающую реальную свободу и заменяет ее профессиональной дерзостью – проводит параллель ме жду собой и Пушкиным (подобно тому, как первобытный человек в кризисные мгновения своей жизни не просто просил покровительства у тотема, но и ото ждествлял себя с ним, получая его могущество). Для этого существуют причи ны и другого порядка: многие факты жизни обоих писателей действительно совпадают (у Алиханова, как когда-то у Пушкина, складываются сложные от ношения в семье, оба лишены творческой свободы, оба – каждый в свое время – находятся в Михайловском под надзором), Алиханову близки многие произ ведения и эстетическая позиция Пушкина;

кроме того, псковское пушкинское имение оказывается местом для пробы творческих сил обоих авторов. (Необхо димо отметить такую важную деталь: о том, что и сам Довлатов приезжал в За поведник не только работать экскурсоводом, оставшись в Ленинграде без зара ботка, но и писать, творить, упоминали многие хранители мемориала, в частно сти один из старожилов Пушкиногорья, известный подвижник, историк и крае вед Михаил Васильев34.) Приобщаясь к творчеству Пушкина (изучение трудов пушкиноведов, под готовка к экскурсиям по пушкинским местам, размышления над эстетикой, по этикой и стилистикой поэта, работа над собственным произведением и исполь зование при этом творческого опыта Пушкина), Алиханов обращается к уни кальному элементу культуры, к архаичному ритуалу – обряду инициации, скрытому от непосвященных. Ритуал перехода, неотделимый от мифа (посвя щение в воины, обряд исцеления и т.п), проводился в древности во время кри тических изменений в жизни индивида. Церемония должна была совпадать с переходным моментом – наступлением зрелости, например, и ставила своей це лью изменение образа жизни и перехода индивида к совершенно новым жиз ненным обстоятельствам. «Ритуал – символическое поведение, оно же есть деяние, воссоздающее Первородное. В нем люди преднамеренно повторяют действие, совершаемое богами, героями или предками, чтобы восстановить, подпитать своей целенаправленной энергией космическое бытие, частью кото рой является земной шар и человеческая жизнь. Или же своей жертвой поко рить божество, спровоцировать на ответный дар.

Основа ритуала – симпатия: подобное вызывает подобное»35. Во всех культурах ритуалы такого типа следовали стандартной схеме с тремя отдель ными стадиями: отделением от старого, собственно переходом и присоедине нием к новому.

Рассмотрим, как воспроизводится в «Заповеднике» обряд посвящения в писатели довлатовского двойника Алиханова. Находясь в состоянии духовного кризиса, герой оставляет семью в Ленинграде и приезжает работать экскурсо водом в Пушкинский заповедник с желанием изменить жизнь. Даже от выпи вок Алиханов отказывается, отдаляясь от своих друзей: «Дни мои проходили однообразно. Экскурсии заканчивались в два. Я обедал в Лукоморье и шел домой. Несколько раз Митрофанов с Потоцким звали выпить. Я отказывался»

(2;

213). Таким образом изображен в повести первый этап так называемой ини циации. Показана и подготовка ко второй стадии перехода, очень важная для успешного прохождения трансформативного процесса, – изучение Алихановым творчества Пушкина и исследований пушкинистов. «В местной библиотеке я нашел десяток редких книг о Пушкине. Кроме того, перечитал его беллетри стику и статьи. Больше всего меня заинтересовало олимпийское равнодушие Пушкина. Его готовность принять и выразить любую точку зрения. Его неиз менное стремление к последней высшей объективности. Подобно луне, которая освещает дорогу и хищнику и жертве.

Не монархист, не заговорщик, не христианин – он был только поэтом, ге нием и сочувствовал движению жизни в целом.

Его литература выше нравственности. Она побеждает нравственность и даже заменяет ее. Его литература сродни молитве, природе…» (2;

212).

Алиханов проникает в тайны творчества Пушкина, что доступно не всем:

«Чем лучше я узнавал Пушкина, тем меньше хотелось рассуждать о нем. Да еще на таком постыдном уровне» (2;

212). Герой воспринимает самый акт под ражания природе как некую чудесную магию (здесь чувствуется близость эсте тической позиции Пушкина и Довлатова, который тоже считал, что основная сила искусства заключается в его возможности давать эстетическое наслажде ние, способное преодолеть ужас перед истинами жизни, абсурдностью сосуще ствования).

Алиханов не афиширует своего уважения к Пушкину, исполняет ритуал поклонения ему молча и в одиночестве: «Я отправился в Святогорский мона стырь. Старухи торговали цветами у ворот. Я купил несколько тюльпанов и поднялся к могиле. … Я положил цветы и ушел» (2;

197). Зато автор, созна тельно обогатив прозаический текст выразительными средствами стиховой ре чи – метризацией и паронимической аттракцией, то есть прибегнув в повество вании к лирическому началу, при изображении этого ритуального момента су мел показать подлинное преклонение своего героя перед Пушкиным. Довлатов использует одновременно метризацию и аллитерацию: «Старухи торговали цветами у ворот» (т, в, р), – или только аллитерацию: «Я купил несколько тюльпанов и поднялся к могиле» (к, п, л, н);

«Храм был реален, приземист и грандиозен» (р, м, н, л) (2;

197)36, – что делает изображаемое более выпуклым и зримым. Использование же анафоры в этом отрезке текста отсылает читателя непосредственно к одному из приемов пушкинской стилистики (см. об этом в третьей главе).

На следующем этапе посвящаемый должен перейти от интеллектуального изучения эмпирического к непосредственному переживанию неординарных со стояний сознания с помощью разнообразных методов. При перевоплощении в Пушкина Алихановым был избран метод самовнушения. Не случайно он по вторял: «У Пушкина тоже были долги и неважные отношения с государством.

Да и с женой приключилась беда. Не говоря о тяжелом характере… И ничего. Открыли заповедник. Экскурсоводов – сорок человек. И все бе зумно любят Пушкина… Спрашивается, где вы были раньше?.. И кого вы дружно презираете те перь?..» (2;

251 – 252).

В состоянии опьянения Алиханов и фотограф Марков «выдавали себя за Пушкина и Баратынского» (2;

261).

Надеясь на преодоление жизненных неурядиц, интуитивно ориентируясь на опыт другого лица, уже пережившего подобное и знавшего о причинно следственных связях и результатах, а главное, тождественного герою простран ственно, Алиханов решается, подобно Пушкину, находившемуся в михайлов ской ссылке, приступить к творчеству. Таким образом, «другое», или «чужое», оказывается не привходящим фактором, а конституирующим моментом «соб ственного» опыта: «В июле я начал писать. Это были странные наброски, диа логи, поиски тона. Что-то вроде конспекта с неясно очерченными фигурами и мотивами. Несчастная любовь, долги, женитьба. Творчество, конфликт с госу дарством. Плюс, как говорил Достоевский, – оттенок высшего значения» (2;

216). О том, что Алиханов, подобно первобытному человеку во время исполне ния ритуала, рассчитывает на обновление, на своеобразное замаливание грехов, свидетельствуют его же слова: «Я думал, что в этих занятиях растворятся мои невзгоды… Вроде бы это называется – сублимация. Когда пытаешься возло жить на литературу ответственность за свои грехи» (2;

216).

Следующую, последнюю стадию перехода, во время которой неофиту в результате церемонии предстояло выступить в новой роли в своем сообществе, Алиханову в Советском Союзе осуществить было невозможно. Вначале проис ходит замедление кризисного процесса и герой приобретает душевное спокой ствие, рассчитывается с долгами, бросает пить: «…жизнь обрела равновесие.

Стала казаться более осмысленной и логичной. Ведь кошмар и безнадежность – еще не самое плохое. Самое ужасное – хаос…» (2;

216), – но затем наступает новый эпизод духовного кризиса (по мнению специалистов, изучающих, как кризисные состояния способствует духовному самораскрытию, такое может происходить – духовный кризис иногда проходит в несколько этапов37). Пере живания по поводу отъезда жены и дочери за границу чуть не привели Алиха нова к самоубийству: «Снял ружье и думаю – не пора ли мне застрелиться?..»

(2;

249). Мысли о невозможности жить дальше подавлялись тем, что герой ощущал сопричастность к родному языку и принадлежность к своему народу:

«Впереди у меня – развод, долги, литературный крах… Но есть вот эти зага дочные цыгане с хлебом… Две темнолицые старухи возле поликлиники… Сы роватый остывающий денек… Вино, свободная минута, родина…» (2;

253). За тем – длительный запой, давший временное освобождение от давления непри ятных состояний: от боли и хаоса во внутреннем мире и от отчуждения, ощу щаемого во внешнем мире… Галлюцинации… Когда терять уже было нечего, пришла мысль: «Непоправима только смерть!..» (2;

275) Это означало победу жизни, несмотря на беспросветное существование. Но для того чтобы стать пи сателем, то есть достичь поставленной цели, Алиханову необходимо было пре одолеть немало трудностей, прежде всего, подчиниться желанию своей жены (не зря эпиграфом к повести стали слова: «Моей жене, которая была права») и вопреки своему желанию уехать за границу. (Здесь опять напрашивается парал лель с фактами биографии Пушкина., который, наоборот, стремился уехать за границу, но не имел возможности этого сделать. Как отмечают А. Битов и Р.

Габриадзе, «тема Пушкин и заграница достаточно обширна… Достаточно сказать, что Пушкин много раз хотел за границу и столько же раз его не пусти ли. Еще в 1820 г. молодой Тютчев живо обсуждает с Погодиным слух о том, что Пушкин сбежал в Грецию… В 1824-м, уже в Михайловском, Пушкин про бует и так и сяк переменить участь, изобретает себе аневризм, который лечат лишь в Германии. Получен окончательный отказ, болезнь тут же проходит. Же лание не проходит… Желание увидеть Европу перерастает в страсть хотя бы пересечь границу. Ему уже все равно, что в Париж, что в Китай… Но и в Китай не пустили. Как всякий дворянин, он может покинуть Россию, но царь будет огорчен. Огорчение это дорогого стоит… Пушкин отправляется в самоволку: Грузия – единственная доступная в России заграница»38.) Эта не обходимость подчиниться была воспринята Алихановым как указание судьбы.

Отправиться в путешествие «на тот свет», то есть в эмиграцию, которую герой представляет как смерть русского писателя вдали от родной страны и русскоя зычных читателей, было равнозначно самопожертвованию. Об этом свидетель ствует текст повести:

«… – Что тебя удерживает? Эрмитаж, Нева, березы?

… – Язык. На чужом языке мы теряем восемьдесят процентов своей лич ности. Мы утрачиваем способность шутить, иронизировать. Одно это меня в ужас приводит» (2;

236).

… «… – Все уже решено. Поедем с нами. Ты проживешь еще одну жизнь… – Для русского писателя это – смерть.

– Там много русских.

– Это пораженцы. Скопище несчастных пораженцев. Даже Набоков – ущербный талант…» (2;

241) Как известно, в Древнем мире «миф и сопутствующие ему ритуалы напо минали, что возрождению должна предшествовать смерть, а выживание и сози дание требуют усердного труда и борьбы»39. Чтобы выполнить свое предназна чение, Алиханов решается все-таки на эмиграцию – такое решение было приня то в результате сознательных и бессознательных процессов, происходивших в психике имевшего проблемы с самоутверждением человека, в какой-то момент ощутившего себя частью «всеобъемлющей космической сети» и сумевшего представить «новый и более широкий образ самого себя» 40: «Вдруг я увидел мир как единое целое. Все происходило одновременно. Все совершалось на мо их глазах…» (2;

276) Так автопсихологический герой Довлатова в повести «Заповедник» про ходит ритуал посвящения в писатели, приобщения к образцу, когда пересека ются вечность и хронологическое время, учится общению с сакральным миром, переживает страдания и «испытания» и играет в обрядовую игру – карнавал, где все перевернуто «вверх ногами». Довлатовская повесть строится по тем же законам, что и эллинский миф, когда все осмысленное делается бессмыслен ным, а все бессмысленное якобы осмысленным. В «Заповеднике» «шиворот навыворот» представлены, прежде всего, произведения Пушкина. Принцип иг ры при этом расширяет границы привычного анализа пушкинских произведе ний, привносит элемент многоплановости и неоднозначности. Если для Пуш кина женщина с именем Татьяна являлась «милым идеалом», то Довлатов имя Татьяны присваивает жене Алиханова, совершенно не понимающей своего му жа.

Если А.П. Керн, которой посвящено стихотворение «Я помню чудное мгновенье…», была для Пушкина источником вдохновения, то довлатовские герои называют ее куртизанкой:

«– Фо-фо ху-ха, – добавил Митрофанов.

– Володя хочет сказать – просто шлюха. И, грубо выражаясь, он прав.

Анна Петровна имела десятки любовников» (2;

240).

Вместо строк Пушкина «Подруга дней моих суровых…» Алиханов читает есенинские: «Ты жива еще, моя старушка?», – и выдает их за пушкинские, с удивлением обнаружив, что никто из экскурсантов не заметил подмены.

И наконец, как совершенно точно заметил И. Сухих, довлатовский персо наж Михал Иваныч в одном из эпизодов очень напоминает Архипа-кузнеца из «Дубровского» (название пушкинского произведения при этом тоже переина чено: вместо «Дубровский» у Довлатова звучит «Домбровский» – так называет повесть Пушкина студент-филолог Гурьянов). В «Дубровском» «есть такая сцена: Архип-кузнец безжалостно, с злобной улыбкой, сжигает в запертом доме приказных-подьячих, но, рискуя жизнью, спасает бегающую по горящей крыше кошку (божия тварь погибает).

В Михале Иваныче это странное сочетание жестокости и доброты повто ряется в тех же деталях (запертый дом, кошка), но с переменой знаков. Повесив кошек и похвалив немцев, расстрелявших в войну евреев и цыган (Худого, ей богу, не делали. Жидов и цыган – это как положено…), он деликатно не хочет разбудить достойного квартиранта в собственном доме»41, просидев до утра на крыльце.

По законам мифа даже время в довлатовской повести поворачивает вспять: сначала идет июль, затем июнь (причем слово «июнь», которое упот ребляется вслед за словом «июль», повторяется дважды). «В июле я начал пи сать…» (2;

216);

затем автор повествует о приезде в Заповедник жены, а после ее отъезда счет времени сбивается: «Июнь выдался сухой и ясный, под ногами шуршала трава. … Стук мячей, аромат нагретой зелени, геометрия велосипе дов – памятные черты этого безрадостного июня…» (2;

249).

Необходимо отметить, что подобный сбой в обозначении времени дейст вия наблюдается у Н.В. Гоголя – в поэме «Мертвые души», на что первым об ратил внимание профессор древней истории В.П. Бузескул42 и что впоследствии интерпретировалось несколькими исследователями. Так, Ю.В. Манн замечает:

«Собираясь делать визиты помещикам, Чичиков надел фрак брусничного цве та с искрой и потом шинель на больших медведях. По дороге Чичиков видел мужиков, сидевших перед воротами в своих овчинных тулупах.

Все это заставляет думать, что Чичиков отправился в дорогу в холодную пору. Но вот в тот же день Чичиков приезжает в деревню Манилова – и его взгляду открывается дом на горе, одетой подстриженным дерном. На этой же горе были разбросаны по-английски две-три клумбы с кустами сиреней и жел тых акаций… видна была беседка с плоским зеленым куполом, деревянными голубыми колоннами… пониже пруд, покрытый зеленью. Время года, как ви дим, совсем другое…»43 Ю.В. Манн считает, что «ошибки» Гоголя художест венно мотивированы, поскольку «Гоголь мыслит подробности – бытовые, исто рические, временные и т.д. – не как фон, а как часть образа»44.

Е.А. Смирнова объясняет смысл этой несогласованности во времени тем, что автор стремится превратить трагическое в смешное с помощью переключе ния «повествования в совершенно особую – карнавальную – мировоззренче скую плоскость, в зоне действия которой не может быть ничего серьезного и сама смерть становится смешной»45. (О сложном отношении Гоголя к смерти как некоему «роковому рубежу», о попытке «обойти» «роковой рубеж» с по мощью тончайшего комизма и изображения неустойчивости оппозиций: мерт вый – живой, духовность – материальность – пишет и Ю.В. Манн46.) По мысли Смирновой, Гоголь определенной техникой создает ассоциации с русским кар навалом – масленицей, которая немыслима без фигуры медведя. Так возникает «шинель на медведях» – «медведь здесь… персонифицирован, приближен (хотя всего лишь грамматическим путем) к образу, который необходимо вызвать в сознании читателя»47. Итак, в поэме Гоголя «Мертвые души» исследователями отмечаются элементы карнавализации всего происходящего. Одним из таких элементов является временной сбой, что мы наблюдаем и в довлатовской по вести «Заповедник».

Кроме игры в карнавал, Довлатов прибегает к каламбурам и требующим истолкования загадкам: загадки с древних времен занимали особое место в ма гической практике, их сочинение в значительной степени связано с мифологи ческим сознанием, а не с тренировкой ума или развлечением. Как указывает Т.А. Апинян, «загадка – метафорическая трансмутация главной идеи, наведение на мысль»48. Случайно ли в первом предложении повести «Заповедник», где ав тор рассказывает о пути следования Алиханова в Пушкинские Горы, упомина ется город Луга, как и в начальной строке стихотворения Пушкина «Есть на свете город Луга…» – одного из первых стихотворений, написанных в первый приезд поэта в Михайловское в 1817 году? Почему Довлатов использует есе нинские строки вместо пушкинских? Почему в самых неожиданных местах по вести встречаются цитаты из «Каменного гостя» Пушкина (это заметил, но не А. Генис49)? Почему июнь следует в повествовании за июлем?

объяснил Это загадки, которые задает автор «Заповедника». С помощью игры загадок в повести, как и в архаичном мифе, «обнаруживаются великие взаимосвязи и важнейшие равноценности;

это увертка, предназначенная для того, чтобы включить невыразимое в человеческий дискурс»50.

Одной из загадок является и то, почему Довлатов, по воспоминаниям дру зей никогда не увлекавшийся античностью и античной мифологией (А. Генис замечает: «Довлатов терпеть не мог античных аллюзий»51), вставляет в текст повествования, когда речь идет о приезде жены Алиханова в Заповедник, то чечные цитаты в виде имен двух героев эллинских мифов – Прометея и Ахилла.

Включение это необычно: Прометей упоминается при цитировании автором модной в те годы песни. На первый взгляд кажется, что назначение цитаты – просто передать атмосферу того времени. «Автобус тронулся. На поворотах доносились звуки радиолы:

Дари огонь, как Прометей, дари огонь без выбора, и для людей ты не жалей огня души своей…» (2;

232).

Слово «Ахилл» появляется в диалоге Алиханова и Татьяны и приобретает ироническое звучание:

«– Что нового в Ленинграде? – спрашиваю.

– Я говорила. Одни собираются уезжать, другие их за это презирают.

– Митя не звонил?

– Звонит иногда. У них с Галиной все очень плохо. Там югослав появил ся… Или венгр, не помню… Зовут – Ахилл… – Может, древний грек?

– Нет, я помню, что из социалистического лагеря…» (2;

244).

Случайны ли имена Прометея и Ахилла в тексте довлатовской повести или автор вложил в них глубокий философский смысл? Образ Прометея, вол новавший поэтов и философов всех времен, истолковывается столь же проти воречиво, как он сам и его дело. По мифу, Прометей предает титанов в их борь бе с Зевсом, затем обманывает Зевса, похищает у него огонь с неба, чтобы пе редать его, а вместе с ним и мысль людям. Спасая двуногих животных от гибе ли, уготованной им Зевсом, Прометей в течение тысячелетий терпит муку за свою ненависть и непреклонность по отношению к Зевсу. И все же в итоге примиряется с ним, выдает ему тайну Мойр о том, как избежать угрожающей Зевсу гибели, освобождается от мук и возносится на Олимп.

«Благовестник свободы, он тем самым как бы предает человека, навеки оставляя его рабом Зевса. Грядущий, Прометеем предсказанный избавитель, тот, кто должен родиться от союза нимфы Фетиды и Зевса и низвергнуть отца – Зевса, не придет. Зевс, узнав от Прометея тайну Мойр, отдает Фетиду в жены смертному Пелею, и рождается Ахилл, герой для себя – образец для подра жания смертным, но не спасатель человека, не создатель нового миропорядка.

Так неразрешенной остается проблема вины и кары: кто прав? Зевс или Прометей? Или же нет виноватых? Здесь воззрения истолкователей расколо лись»52.

По мысли Я.Э. Голосовкера, Прометей в трагедии Эсхила – воплощение трагизма, который представляется символом неразрешимого конфликта детер минизма и героизма. Борьба Прометея с Зевсом, его богоборчество при усло вии, что все заранее предопределено, – это «символическое выражение борьбы за право самого человека быть ковачом своей судьбы, за право на героическое дерзание – на победу», «за право человека на свободный акт»53.

И если «смертный Ахилл Гомера – герой для себя, славолюбец, высший положительный поэтический образ отваги и грандиозного тщеславия элли на»54, то Прометей для Ницше и для Гете, обращавшихся к его изображению, – прообраз титанического художника, человека, который, «возвышаясь до тита низма, сам завоевывает свою культуру и принуждает богов вступить с ним в союз»55.

Повесть «Заповедник», помогая раскрыть природу неомифологизма, служит яркой иллюстрацией того, как мифологическая парадигма реализуется в плане экзистенциального опыта персонажа (даже при отсутствии какой-либо мысли о мифе или его влиянии). Пушкинский миф входит в жизнь героя как часть процесса личностного преображения, переживается Алихановым на соб ственном опыте в период его пребывания в местах, где жил Пушкин. (Интерес но, что и сам Пушкин, как показывает В.С. Листов в статье «Миф об островном пророчестве в творческом сознании Пушкина», при написании стихотворения «Я памятник себе воздвиг нерукотворный» в августе 1836 г. на Каменном острове под Петербургом ставил себя на место одного из самых по читаемых святых – Иоанна Богослова, автора Апокалипсиса, которого на ост рове Патмос посетило видение56. Это как раз те случаи, когда, по замечанию М.


Эпштейна, «жизнь проживается и одновременно разыгрывается. Но при этом не театрально, а ритуально – без показа на публику, без двоения на лицо и мас ку. Ритуал – это игра всерьез, без лицедейства, без подмены, здесь нет актеров, потому что сама жизнь и выступает как единожды данная, неотъемлемая роль»57.) Структура повести-мифа С. Довлатова так же, как и в античных мифах, носит динамический характер, выражающийся в метаморфозе образов, и диа лектический характер, проявляющийся в многосмысленности. Отнюдь не одно значен, например, образ главного героя Алиханова. А. Арьев рассказывает, что прототипом Алиханова стал И. Бродский. «Был в жизни поэта такой эпизод, ко гда он пытался уберечься от ударов советской судьбы в Пушкинском заповед нике. Хотел получить в нем хотя бы место библиотекаря. Но и этот скромный номер не прошел – его не взяли ни в библиотеку, ни куда бы то ни было еще.

… Помня и думая об этом сюжете, Довлатов и принялся за свой Заповедник. Приехав в Пушкинские Горы, он проживал подобную ситуацию в масштабе собственной биографии. Он не представлял себя публике гением, но и не скрывал принадлежности к не слишком лояльным питерским литера турным кругам. При мне как-то показал ни с того ни с сего одному из работ ников заповедника первую свою публикацию в запрещенном Континенте. И тут же услышал: Подумаешь, буря в стакане воды…» Значит, Алиханов – это и сам Довлатов, переживающий мучительный кризис, и – в более широком смысле – всякий опальный талант. В то же время Алиханов – это и бывший надзиратель из «Зоны» (автопсихологический герой «Зоны» – одного из предшествующих «Заповеднику» произведений – тоже Алиханов). Кроме того, словно в эзотерическом изображении, в диссидентст вующем герое проступают и пушкинские черты (как было уже сказано), и чер ты лермонтовского героя – Печорина. Несмотря на то, что, по замечанию Н.

Выгон, подобный тип был «исключен»59 из литературного процесса советской эпохи, Алиханов предстает перед читателями как лишний человек Нового вре мени, которого роднят со своим предшественником постоянный и беспощад ный самоанализ, авторефлексия, ироническое отношение к себе и окружаю щим, раздвоенность и колебания воли, жажда свободы и бремя одиночества, стремление к идеалу и горечь разочарования. О том, что Довлатов размышлял над произведениями Лермонтова перед эмиграцией, свидетельствуют его по следние письма к Елене Скульской, в одном из которых он пишет: «Сообщил ли я Вам мой новый псевдоним: Михаил Юрьевич Вермутов»60.

Довлатов не изменил имени и отчества автора, произведения которого в тот момент занимали его сознание. Зато с присущими ему иронией и юмором переделал фамилию, которая была не только созвучна фамилии Лермонтова, но и намекала на пристрастие Довлатова к алкоголю, на запои, мучившие его на кануне и после отъезда жены и дочери за границу.

30 мая 1979 г., уже готовясь к эмиграции, в письме к Скульской Довлатов замечает: «Если обнаружите у Лермонтова строчку ничтожного значения, я бу ду абсолютно раздавлен. А если уж долю безвкусицы… то я откажусь от наме рения эмигрировать»61.

Наблюдаемые межтекстовые переклички повести «Заповедник» с рома ном М.Ю. Лермонтова «Герой нашего времени» связаны с развертыванием трех мотивов: мотива поисков истинного «я» в процессе самопознания, мотива раз очарования и мотива судьбы. Они способствуют восприятию автопсихологиче ского героя как личности более сложной и значительной, чем это кажется на первый взгляд, и помогают более глубокому осознанию трагичности судьбы интеллигента, жившего в эпоху «застоя». Таким образом, повесть «Заповедник»

приобретает полифоничность и представляет собой редкий по насыщенности разнообразными подтекстами – литературными, историческими, биографиче ским, мифологическими – образец.

Как видим, мифология занимала важное место в духовной жизни Довла това. Обращение к пушкинскому мифу свидетельствовало о конденсации его ценностных установок: о стремлении найти свое место в мире, узнать себя в другом и другого в себе, об уважении к Пушкину, о попытке эстетизации бы тия, представавшего не только в драматическом аспекте, но и в поэтическом. А главное, мифология служила своего рода терапией, ведь миф о довлатовском двойнике Алиханове создавал иллюзию разрешения всех противоречий: во первых, уподобление себя Пушкину было для Алиханова особым способом выживания, поскольку занятия литературным творчеством давали ему своеоб разную возможность уйти от реальности;

во-вторых, подразумевалось, что ес ли судьба героя схожа с судьбой Пушкина, то все будет так же, как с Пушки ным, – гонения во время жизни, слава после смерти. Так принято в России:

«Сперва угробят человека, а потом начинают разыскивать его личные вещи» (2;

195), чтобы открыть мемориал. Миф, несомненно, содержит потенциал гармо низации действительности: воздаяние, справедливость наступят после смерти.

Не случайно Мирча Элиаде отмечает: «В желании начать новую жизнь в лоне нового Творения… есть и парадоксальная жажда достичь подлинно историче ского существования, жить только в сакральном времени. … Человек и Все ленная всеми и всяческими средствами все время обновляются, прошлое исче зает, ошибки и грехи отбрасываются, и ничто не может остановить этого про цесса. Сколь бы ни были разнообразны его формы, все они одинаково эффек тивны – они зачеркивают Время, которое прошло, и упраздняют Историю пу тем постоянного возвращения в illud tempus»62. Так, подчиняясь логике чувст вования и совпадений, игре воображения, аналогии, ассоциации, интуиции, ко торые присутствуют в искусстве, магии и мифе, Довлатов, не выходя за преде лы «русского мифологического пространства» (формулировка Л.

го ), предсказывает свою посмертную славу, причем провидение собственной славы, по мысли Я. Голосовкера, нельзя относить к тщеславию индивида.

«Слава – не что иное, как вера в постоянство культурных ценностей, как сим вол вечности в деяниях человечества, т.е. как символ дел, совершенных едини цами и народами… Слава есть вера в тесную связь и непрерывность всех эпох»64.

Действительно, Сергей Довлатов приобрел небывалую известность на ро дине после того, как умер, потому что именно тогда стали печататься его про изведения. Этот момент совпал с большими изменениями, наметившимися в политической жизни страны, – с крушением незыблемых идеологических док трин, что, в общем-то, и дало возможность русским читателям познакомиться с довлатовскими произведениями. Усилиями друзей Довлатова, в первую оче редь, А. Арьева были проведены мероприятия, способствовавшие тому, что пи сатель Довлатов стал восприниматься как фигура культовая. Правда, сопутст вующий мифу ритуал почитания Довлатова, проводимый, как правило, ежегод но в день рождения и в день смерти, соблюдался не каждый год. (Например, в узком кругу, а не в торжественной обстановке был отмечен 60-летний юбилей писателя в 2001 году. Как прокомментировали «Московские новости», плани ровавшаяся научно-практическая конференция не состоялась в связи с тем, что Фонд Сороса отказал в помощи оплатить вдове Довлатова перелет из Америки и обратно65.) На некоторых моментах ритуала, направленного на увековечивание памя ти писателя, следует остановиться более подробно.

В 1993 году журналом «Звезда» была учреждена премия имени С. Довла това за лучший рассказ, написанный петербургским автором или опубликован ный в Петербурге (лауреатами премии за эти годы стали А. Герман, В. Соснора, Н. Толстая, Л. Петрушевская, Вл. Уфлянд, В. Попов, А. Образцов).

С 1993 года стали публиковаться письма Довлатова друзьям и родным.

В 1994 году вышло трехтомное собрание сочинений Довлатова и посвя щенный писателю номер журнала «Звезда».

В 1997 году в Петербурге Довлатова посмертно удостоили премии «Золо той Остап» – это высшее профессиональное отличие в области сатиры и юмора.

Тогда же был заложен необычный литературный мемориал – пивной ларек «У Довлатова» близ Моховой, запечатленный писателем в «Шоферских перчат ках».

В 1998 году в Петербурге были проведены Первые международные «Довлатовские чтения», финансируемые Фондом Сороса.

2003 год – в Таллине в присутствии дочери Довлатова Александры уста новлена мемориальная доска (выполнена скульптором Ириной Рятсепп, ис пользовавшей в своей работе подаренные известным «митьком» А. Флорен ским для воплощения в бронзе шрифт и рисунок) на русском и эстонском язы ках в честь Довлатова на доме № 41 по улице Вабрику (ранее – улица Рабчин ского). Здесь писатель жил в 1972 – 1975 гг., когда работал в газете «Советская Эстония».

В конце ноября 2003 г. состоялась премьера спектакля Псковского театра кукол «Человек, которого не было» по пьесе С. Довлатова. На премьере при сутствовали вдова писателя и дочь Екатерина.

2004 год – издано четырехтомное собрание сочинений С. Довлатова.

В этом же году в фойе редакции студенческой многотиражной газеты «За кадры верфей», размещающейся в здании Морского технического университета в Петербурге, установлена мемориальная доска, авторами которой стали со трудники университета. (С. Довлатов работал в редакции в 1965 – 1969 гг. в ка честве литсотрудника и исполняющего обязанности редактора.) В 2005 году был основан «Довлатовский фонд», которым руководит дочь писателя Екатерина Довлатова при содействии московского театра «Практика»

(художественный руководитель Эдуард Бояков). В попечительский совет Фон да вошли М. Барышников, Л. Додин, А. Герман и др.

2006 год – выпущена книга «Речь без повода… или Колонки редактора», в которой опубликованы материалы, созданные Довлатовым в период его рабо ты в «Новом американце».

В 2007 году, 3 сентября – в день рождения Довлатова, в Петербурге на доме, где он прожил более тридцати лет (1944 – 1975) – на улице Рубинштейна, 23, – была открыта мемориальная доска (автор – член Союза художников РФ Алексей Архипов): каменный стилизованный разворот книги с профилем писа теля – его собственный автошарж из бороды, усов, носа и хохолка на макушке.


На открытии присутствовали вдова Елена и дочь Екатерина Довлатовы.

Октябрь 2007 года – в Уфе, на родине писателя, в скромной обстановке уфимского филиала Московского государственного гуманитарного университе та им. М.А. Шолохова проведены Первые Всероссийские «Довлатовские чте ния».

Пиком славы можно считать 1994 г., когда в России было издано первое собрание сочинений С. Довлатова. Трехтомник его прозаических произведений поставил рекорд: тираж превысил 150 тысяч экземпляров и допечатывался ежемесячно66. Не последнюю роль в этом сыграли эстетические достоинства довлатовской прозы. По мнению Д. Ольшанского, Довлатов «стал народным писателем не оттого, что весь разошелся на анекдоты (на пословицы ушел и великолепный, но притом нисколько не народный Грибоедов), ему и только ему удалось в восьмидесятых годах прошедшего столетия вызвать к существо ванию тот нормативный литературный язык, на котором пристало говорить грамотному человеку в родном для Довлатова государстве. В уникальном этом деле у него почти нет предшественников, кроме Пушкина и позднего Толсто го…» В том же 1994 г. вышел «довлатовский» номер «Звезды», в котором были напечатаны воспоминания о писателе его друзей, получившие, правда, далеко не лестные отзывы критиков. Так, досадуя на слишком большую откровенность и «фактурную бедность» представленных мемуаров, А. Немзер пишет: «Все та же легенда… Желание запечатлеть свою неповторимость. Повторы ленинград ских сюжетов, чары петербургских стилей… Словно не писателя вспоминают, а с его припоминательной прозой состязаются»68.

Эти два события – выход трехтомника и специального номера «Звезды» – дали возможность А. Генису осознать начало процесса мифологизации Довла това и констатировать: «Его творческое наследие входит в устойчивое русло.

Завершилась хаотическая пора газетных и журнальных публикаций, дешевых пиратских изданий, поспешных воспоминаний и – небрежных свидетельств.

Начинается канонизация Довлатова. К счастью, делается это пристойно и со вкусом. Однако приобщение к русской литературе никому даром не проходит:

прежде чем занести писателя в святцы отечественной словесности, его мифоло гизируют»69. А В. Топоров отметил, что «легенда (и быль) о всеобщем собу тыльнике и приятеле уступила место осознанию того факта, что перед нами крупный писатель…»70.

Однако именно с 1994 года (до этого времени успели поделиться своими воспоминаниями о Довлатове А. Арьев, И. Бродский, В. Войнович, Ю.

Дружников, Донат Мечик, И. Серман) поток воспоминаний увеличился во много раз. Свои мемуарные записки и эссе опубликовали или поместили в Ин тернете Л Агеева, В. Алейников, Н. Аловерт, Б. Ахмадулина, Е. Белозубров ский, К. Бланк-Мечик, Д. Бобышев, П. Вайль, С. Волков, М. Волкова, А. Ге нис, А. Герман, Д. Дмитриев, А. Добрыш, Я. Дубравин, В. и Н. Евсевьевы, Б. Езерская, Ю. Ендольцев, И.Ефимов, А. Зверев, Р. Зернова, Т. Зибунова, С. Каледин, Э. Коробова, Л. Лосев, А. Найман, В. Нечаев, Н. Новохацкая, М.

Орлова, А. Пекуровская, В. Попов, М. Поповский, Е. Поротов, Е. Рейн, Б.

Ройтблат, Е. Рубин, И. Сабило, А. Семенов, Е. Скульская, И. Смирнов, В. Со ловьев, В. Соснора, В. Уфлянд, А. Шкляринский, Л. Штерн и другие.

Практически все, кто хотя бы один раз в жизни общался с Довлатовым, спешили поделиться своими воспоминаниями в СМИ. (Например, Н. Либиков, еще школьником разговаривавший с незнакомым экскурсоводом в Пушкинских Горах и узнавший впоследствии в нем Довлатова – по фотографии.) Неодно кратно давали интервью вдова писателя Елена Довлатова и дочь Екатерина Довлатова. Рассказывали все, что помнили о Довлатове, прототипы героев по вести «Заповедник»: экскурсовод А. Буковский, фотограф В. Карпов, физрук турбазы Сергей Ефимов, а также соседи Ивана Васильевича (в «Заповеднике» – Михал Иваныч) – и эстонские журналисты, выведенные под чужими и своими фамилиями или даже не упоминаемые в «Компромиссе» (В. Вельман, Д. Клен ский, М. Рогинский, Д. Смирнов). Кроме того, Сергей Довлатов сделался геро ем нескольких документальных фильмов, литературно-эмигрантского романа М. Веллера «Ножик Сережи Довлатова», филологического романа А. Гениса «Довлатов и окрестности», стихов Ю. Мориц.

Таков далеко не полный список источников, дающих фактографический материал, с помощью которого читатели, слушатели, зрители, пользователи компьютеров получают представление о биографии Сергея Довлатова. Вот здесь-то и замечается парадокс: в разных средствах коммуникации Довлатов и его творчество представлены, по крайней мере, в пяти обличиях, поскольку за восемнадцать лет после смерти писателя сконструировано уже несколько моде лей довлатовского мифа. В них Довлатов предстает то как писатель, обласкан ный всенародным признанием, то как автор, не имеющий к России никакого отношения и поднятый на гребень славы лишь в момент победы демократии, объявившей писателя жертвой тоталитаризма (противоположная точка зрения:

Довлатов – диссидент, который активно разрушал советский строй, а не стра дал от него), то как писатель, произведения которого имеют некую «усреднен ную привлекательность», от чего «в его действительно всенародной славе чув ствуется некий привкус второсортности»71. Да и как человек Довлатов не всегда выглядит привлекательно: иногда он представлен в качестве «коварного мсти теля» своим приятелям и знакомым («Будешь плохо себя вести – я о тебе на пишу, – обещал когда-то писатель своим друзьям и недругам»72. Так, фраза, якобы принадлежавшая Довлатову, стала элементом мифа). А чаще всего это «обаятельный скандалист, периодически уходящий в запой и неоднократно ме нявший жен»73. В связи с этим вдова писателя Елена Довлатова не один раз де лала заявления, смысл которых сводится к следующему: «В России о Довлатове вообще странное мнение сложилось. Сергей предстает там в образе пьяницы, который в перерывах между запоями писал хорошие книжки. Довлатов не скрывал свою любовь к выпивке, но при этом он ежедневно вставал в шесть ут ра и садился за письменный стол. На самом деле он не пил месяцами и был аб солютно другим человеком, чем его представляют случайные знакомые»74.

Борьба разных моделей довлатовского мифа – это повторение истории...

пушкинского мифа, который тоже развивался маятникообразно. Разница, прав да, заключается в том, что средства массовой информации облегчают функцио нирование мифов в современной культуре, с помощью особого отбора фактов быстро формируют общественное мнение. Поле деятельности мифотворчества в XX веке значительно расширилось. По мнению Барта, миф представляет та кую семиотическую систему, которая может состоять из одного высказывания или газетной статьи75.

Близким к довлатовскому мифу, выстроенному в «Заповеднике», является воспроизведение мифа о Довлатове в воспоминаниях В. Алейникова «Пир», ставших своеобразным собранием портретов представителей творческой боге мы 70-х гг. XX века. В. Алейников, осознавая свой долг рассказать о своих друзьях, принадлежавших в то время к неофициальной, запретной культуре, так воссоздает миф о Довлатове: «Довлатов, почти двухметровый детина, душа компаний, прирожденный рассказчик, охотно, лишь бы выпить и поговорить, на любые готовый подвиги и к любым, бесчисленным, встречам, потому что это и был пресловутый материал для него, писателя, все-таки, сквозь мученья, себя нашедшего, человека литературного, для которого явь – это явь»76.

Тот же самый миф о Довлатове воспроизводится в «Пире» Алейникова и в стихах:

…Дух, наверное, питерский. Добрый. Человек.

Друг своих друзей.

Сергей Довлатов. Собственной персоной.

Мечтатель вдохновенный, окрыленный.

Достоинств – просто не счесть.

Рост – метр девяносто шесть.

В жилах его – две крови: армянская с иудейской.

Все ему в мире – вновь. А парень он – компанейский.

И, несмотря на то, что он крупен, город ему не тесен.

Страсть как он любит поговорить с тем, кто ему интересен.

Выпить всегда он не прочь.

До шутки хорошей охоч.

Ну, это в порядке вещей.

Еще он большой книгочей.

А еще он – хороший писатель.

Душ людских не ловец, но спасатель.

И все в нем – добротное, славное.

И это – самое главное77.

Во многих воспоминаниях близких и друзей личность Довлатова окруже на романтическими или мистическими легендами. Так, например, Людмила Штерн сравнивает Довлатова с Хемингуэем, подобно тому как Пушкина срав нивали с Байроном: «…я нахожу удивительное сходство его характера с харак тером литературного идола нашей юности Эрнеста Хемингуэя. … Они жили в разные временные отрезки XX века, на разных континентах и говорили на разных языках. И тот, и другой считали свой язык, вернее, слово высшим про явлением человеческого гения и подарком Бога, в которого оба не верили. И обращались оба писателя со словом бережно и целомудренно»78.

Алексей Зверев говорит о необычайной щедрости и простоте Довлатова, о том, как любил он делать подарки друзьям: «Из карманов, из сумок Сережа вытаскивал всякие сверточки, перепаковывал, заклеивал – предназначались они моим детям и домочадцам. Уговаривал сложить все это в знаменитый чемодан, о котором написан цикл его рассказов»79.

Мистикой овеяны воспоминания о смерти Довлатова. Тамара Зибунова рассказывает, что в момент, когда Сергей уходил из жизни, с ее дочерью Сашей сделалась истерика, и пришлось отпаивать ее лекарствами (Тамара с дочерью в это время находились в церкви, куда зашли, чтобы поставить свечу на девятый день гибели В. Цоя)80. Игорь Смирнов воспроизводит легенду о том, как в день смерти Сергея у него и его друга остановились часы81, а Алевтина Добрыш по вествует, что у нее в этот день пропал «автомобильный талисман – маленькая иконка»82. Руфь Зернова вспоминает, что они с Сергеем обменивались мунд штуками для пополнения своих коллекций, а после того, как Довлатов умер, она случайно нашла мундштук там, где они когда-то гуляли83.

Если использовать для классификации мифов шкалу, которую предложил М. Эпштейн, указывая на то, что «есть мифы большие и малые, всемирные и местные, столичные и провинциальные»84, то миф о Довлатове можно отнести к мифу всемирного масштаба: друзья и современники рассказывают о жизни писателя в Ленинграде, Пушкинских Горах, Таллинне и Нью-Йорке. Эти вос поминания, в основном опубликованные на страницах российских журналов и газет, словно «дописывают» Довлатова, так как очень похожи на анекдоты, ко торые создавал сам писатель, мифологизируя повседневный быт литературной среды, к которой принадлежал. Однако модели довлатовского мифа, представ ленные средствами массовой информации, несколько отличаются от мифа, вы строенного самим писателем. В «Заповеднике» миф выступает именно в той роли, какую предписывают ему современные исследователи функций мифиче ского, в частности, К. Ямме: как сложная система символизации, создаваемая «в кризисные эпохи, когда обнаруживается недостаточность традиционных способов освоения действительности», как «система представлений героя, форма символического понимания мира, переработки действительности и опы та», как эстетический феномен85, – и, несмотря на элементы игры (которые при сущи мифу по своей природе), связан с сакральной моделью поведения, со стремлением к норме и гармонии. Мифы о Довлатове, являющиеся продуктом СМИ, прежде всего, создают «скандальную» славу автору. И читатели, воспри нимающие миф как систему фактов, вынужденно находятся в плену этих моде лей, которые акцентируют внимание на частных эпизодах личной жизни Дов латова, а не на его заслугах в области литературного творчества. По словам Ел.

Довлатовой, «сначала пытались принизить его талант»86, стараясь придать пи сателю репутацию автора «легкого чтива», а «теперь, когда к нему пришла ог ромная известность, пытаются принизить его человеческие качества»87, развен чивая его моральный облик, показывая его исключительно как человека, зло употреблявшего алкоголем. Здесь проявляется одна из функций средств массо вой информации – функция аффилиации (функция приобщения к определенной группе, сопричастности с ней): стремление журналистов показать, что новый «кумир» был таким же, как все, – и желание некоторых изданий обнародовать слухи, эпатирующие аудиторию. Вероятно, факты, приводимые в СМИ и вос поминаниях некоторых друзей Довлатова, не были вымышленными, но образ писателя, сконструированный исключительно с опорой на них, не вполне соот ветствует своему реальному прототипу. Так, модель, в которой ритуальный ха рактер приобретает лишь потребление спиртного, повторяется во многих мему арных публикациях, эссе, газетных статьях и подчас звучит даже в их названи ях. (См.: Дубравин Я. С. Довлатовым мы пили и писали песню // http://www.kppublish.ru/2002/11/30/readall.html;

Зерчанинов Ю. Две ресторанные истории и одна – про излишне трезвого Сергея Довлатова: Литературные вос поминания //Юность. – 1995. – № 6;

Лобанова З. Пивной ларек как памятник Сергею Довлатову // Комсомольская правда. – 1998. – № 77.) Лариса Усова записала легенды и байки о Довлатове, рассказанные его друзьями в Таллинне. Многие из них строятся по законам анекдота с характер ной для него неожиданной развязкой – пуантом. Легенды и анекдоты о писате ле, являющиеся формами манифестации довлатовского мифа, повторяют одни и те же сведения: высокий, остроумный, хороший рассказчик, постоянно в за пое.

«Михаил Рогинский вспоминает:

– Случился день рождения у заведующего отдела культуры. Довлатова попросили сочинить стишок. Он ходил, ходил, мучился, мучился, наконец сдался. «Понимаете, – говорит, – ничего не лезет в голову, кроме: Две удиви тельные дуры ведут у нас отдел культуры».

– Когда Довлатов напивался – уползал в дальнюю комнату и там ложил ся. Запах алкоголя был слышен на лестничной площадке. Он дико страдал от головных болей. Но никогда пьяным за письменный стол не садился.

Елена Скульская, член Союзов писателей Эстонии и России, рассказыва ет:

– В наш дом Сергей приходил больше к моему отцу, писателю Григорию Скульскому. После одного из таких посещений мне Сергей рассказывает: «Ли ля, произошла безобразная история. Мы пошли гулять с Григорием Михайло вичем. Идут два писателя, говорят о литературе, у них под ногами колышется листва… и вдруг из кустов вылезает грязный, как микроб, человек и говорит:

Ну что, Серега, похмеляться будешь? Понимаете, Лиля, невозможно быть пи сателем в маленьком городе».

– Лично я никогда не видела Довлатова пьяным, но он меня предупреж дал: Увидите пьяного Довлатова – не здоровайтесь с ним. Потому что пьяный Довлатов не знаком с Довлатовым трезвым»88.

Галина Сапожникова собрала в Таллинне другие истории. «Тамара роди ла ему дочку Сашу. Надо ли рассказывать, как это событие отмечали довлатов ские друзья? Сам он исправно ходил под окна роддома, но как-то однажды от избытка чувств взял да и упал в несостоявшийся фонтан, полный воды и жел тых листьев. Тем временем в палату к роженицам зашла врач: Вас выписыва ют завтра, и вас, и вас.

И меня тоже завтра? – наивно спросила Тамара. – Нет, – печально от ветила врач, – вам еще рано, я только что видела в окно вашего мужа…» Есть легенда и о том, как Довлатов в Америку уезжал. «Перед отъездом в Америку он приехал проститься – и опять надолго застрял. Несколько раз дру зья покупали ему билет и пытались усадить в поезд – он сбегал. Каждые два ча са звонила из Ленинграда мама;

близкие умоляли не пить – но гости приходили с бутылками, и он опять швырял на пол документы, рвал доллары и кричал, что никуда не поедет.

То же было и в Ленинграде. Он в самолет заходил последним – в одной руке клетка с собакой, в другой – водка. В Будапеште его первым делом отпра вили в вытрезвитель»90.

В апреле 1998 года газета «Комсомольская правда» опубликовала статью З. Лобановой «Пивной ларек как памятник Сергею Довлатову». Воспоминания А. Арьева – друга писателя – стали комментариями к сообщению о том, что в Петербурге на открытии фестиваля Золотой Остап на углу улиц Моховой и Белинского установили пивной ларек образца 70-х годов. Этот ларек, где часто пил пиво Довлатов, стал ему своеобразным памятником – первым и единствен ным. А. Арьев делает достоянием многих читателей рассказы о бесчисленных выпивках, запоях, загулах Довлатова в Ленинграде, в Пушкинских Горах, в эмиграции. «Для Сережи в Штатах алкоголь стал каким-то средством успокое ния психики… Одной из наших любимых фраз была цитата из Хемингуэя:

Стоит только немного выпить, и все становится почти как прежде. Ему этого очень хотелось в эмиграции: чтобы все стало, как прежде. Бродский рассказы вал, как в Лиссабоне, на очень престижной конференции, Сережа вдруг так за гулял, что его пришлось отправить домой. К самолету его вели два нобелевских лауреата – сам Бродский и Милош. Это были истерические срывы»91.

Весной 1998 г., когда проходили Первые международные «Довлатовские чтения» в Петербурге (финансируемые Фондом Сороса), их участники любова лись картиной, на которой было изображено: Довлатов в белых брюках сидит на пивном ларьке. «Пили все, а до мировой славы допился один Довлатов», – комментировал В. Попов92.

В Пушкинских Горах о Довлатове слухи и легенды ходят разные.

«Псковская правда» называет Довлатова самым известным писателем Русского зарубежья, деревню Березино (в повести «Заповедник» – Сосново) стали име новать Довлатовкой. Экскурсовод Александр Владимирович Буковский вспо минает: «У экскурсоводов была традиция: после окончания рабочего дня мы обычно шли в ресторан Лукоморье. Водку брали с собой, а там покупали треску за 40 копеек. И начиналось застолье. Я бы даже сказал – пиршество. Там были и Андрей Арьев и Герасимов (в «Заповеднике» он выведен под фамилией Митрофанов). Мы обычно садились в углу ресторанного зала и… это было пре красно! Сергей прекрасно знал всю поэзию Серебряного века… Он читал стихи»93. Сергей Ефимов (в повести – инструктор физкультуры) добавляет:

«…искал человек себя. Мучился, потому что его никто не понимал! Мы-то что, выпьем, и гуляй Вася, а он переживает. А какие он экскурсии вел! Бывало, уво дит 30 человек, а возвращается… уже 130! Вот какой человек был Серега…»94.

Соседка баба Дуня рассказывает: «а однажды он в Ленинград уехавши был с бородой, а вернулся бритый. Я спрашиваю: куды бороду-то дел? А он от вечает: пришел к одной бабе десятку перехватить, а та отвечает, сбрей бороду, я тебе так дам. Что делать, сбрил!» Рассказывают, что Сергей покупал в сельма ге бутылку водки и… 50 граммов сала. Помнят, как однажды, сидя в алкоголь ной задумчивости в кафе «Березка», он методично выбрасывал на асфальтовую дорожку тарелки со своего столика 95.

Ю. Моисеенко, записавший эти устные воспоминания людей, живших рядом с Довлатовым в Пушкинских Горах, делает вывод: все-таки «женщины всегда сходились в одном: непростой человек был, с какой-то затаенной гру стью в глазах, а мужчины больше вспоминали совместные застолья»96.

«Между тем Довлатова местные служители Пушкину не очень жалуют:

например, нынешний директор заповедника Георгий Василевич довольно не охотно вспоминает о таланте, который не пропьешь – слишком тяжелым на подъем казался талант тем, кто пытался донести его до дома. В окрестной де ревушке Березино дом, где живал Довлатов, сохранился. Но даже подумать о том, чтобы музеефицировать довлатовские места, пока никто не смеет, хотя бу квально все тут живет по законам его прозы»97.

Долгое время формула «весь мир признает» ничего не значила для мно гих сотрудников мемориала. Однако не очень давно появилась публикация А.

Донецкого «В поисках псковского Довлатова», в которой приводятся такие слова Г. Василевича: «Думается, Довлатов не мог здесь не появиться.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.