авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 6 |

«Федеральное агентство связи Федеральное государственное образовательное бюджетное учреждение высшего профессионального образования ПОВОЛЖСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ...»

-- [ Страница 3 ] --

Праздник Пушкина – праздник всех могучих братских народов Советско го Союза, праздник всего передового, прогрессивного человечества. Мы знаем, что в числе тех, кто подготовлял величие нашей эпохи, современный расцвет нашей многонациональной Родины, был и он: наш Пушкин»233.

В 60-е годы ХХ века было сформировано несколько моделей пушкинско го мифа: с одной стороны, официальная модель «Пушкин и мы» (В. Десниц кий), которая имела свое продолжение в еще более тенденциозной формули ровке «наследие Пушкина и коммунизм» (В. Кирпотин)234, с другой стороны, не только в художественной литературе, но даже в науке стала звучать формула «мой Пушкин»235 (М. Цветаева). Своим очерком, впервые опубликованным в парижском журнале «Современные записки» в 1937 г., а в СССР – в 1967 г.236, Цветаева стремилась «узаконить эмоциональную, душевную, психологическую связь с поэтом»237;

цветаевская формула стала выражать стремление многих ученых и художников слова отстоять свое право на личностное восприятие творчества Пушкина. Как замечает В.С. Непомнящий, «мой Пуш кин…безусловный уникум в мировой культуре… Подобно зеркалу, разбитому троллем, портрет Пушкина разлетелся на множество осколков – автопортре тов, поступивших в собственность тех, кто в них отразился»238.

Одновременно с канонизацией имени и творчества Пушкина начинает бытовать миф о «святости» мест, связанных с захоронением поэта. Как отмеча ет М.В. Загидуллина, «паломничество к святым местам отечественной куль туры формируется в России именно в связи с Пушкиным»239.

Когда был создан музей-заповедник в Михайловском, то соблюдение оп ределенного ритуала как способа существования, бытования пушкинского ми фа, воспроизведение его содержания, а также выполнение первого и важнейше го ритуального требования – массового характера его исполнения – стало осно вой всей деятельности сотрудников Пушкинского заповедника. Не только мно голюдные и многочисленные посещения «пушкинского уголка», но и многоти ражные издания открыток с видами Михайловского, многочисленных путево дителей по Заповеднику становятся необходимым условием поддержания пуш кинского мифа. При этом существенную роль в выполнении смыслообразую щей функции субтекстов, входящих в Михайловский текст советского периода, играет канонический код.

К 70-м годам XX века в СССР окончательно закрепился взгляд на Пуш кина не только как на гениального русского поэта и писателя, но и как на иде ального по своим личным качествам человека. В немалой степени становлению культа способствовала деятельность Пушкинского заповедника, сотрудники которого тщательнейшим образом придерживались всех сторон общего ритуала почитания: начиная с 1967 г., в июне каждого года в Михайловском стали уст раиваться ежегодные Всесоюзные Пушкинские праздники поэзии, в августе – Всесоюзные Пушкинские научные конференции, в феврале – Дни светлой пе чали240. Для проведения всех этих мероприятий создавались юбилейные сцена рии – ритуальные построения, в которых проявлял себя миф и которые собира ли тысячи человек с разных концов страны.

Во время проведения праздников неотъемлемой являлась еще одна часть ритуала – праздничная трапеза, нередко заключавшаяся только в принятии крепких напитков, что вполне соответствовало духу времени. Так, в середине 70-х годов в одном из первых «Ненаписанных репортажей» Л. Лосева, опубли кованных вскоре после его эмиграции в «Континенте», появилось описание то го, как в бывшем когда-то пустынным святом Заповеднике проводятся помпез ные празднования очередной годовщины со дня рождения А.С. Пушкина, на которых почему-то читаются стихи о партии, а слушатели в толпе скучают, ог лядываясь на киоски со спиртным, пуская слухи о том, что будут «давать» де фицитные товары241. На празднования приезжали советские писатели и поэты (С. Гейченко упоминает о К. Паустовском, Ю. Тынянове, К. Федине, Ю. Наги бине, С. Михалкове, М. Дудине242). Поэты читали посвященные Пушкину сти хи;

об одной няне Арине Родионовне было написано множество стихотворений, среди авторов которых числились П. Антокольский, И. Уткин, Г. Семенов, И.

Демьянов, Т. Рывина, С. Островой, И. Дремов, С. Акбар, А. Малышко, П.

Панченко, Т. Кучишвили и др. (Не случайно стихи советских поэтов того времени о Пушкине стали впоследствии мишенью для поэта А. Иванова, вы пустившего в начале 1980-х гг. сборник пародий «С Пушкиным на дружеской ноге»244.) В летний период экскурсии в Заповеднике проводились одна за другой.

Ю.И. Дружников, говоря о паломничестве советских людей в Михайловское, приводит пример: к началу 1980-х колонна по 8 человек в шеренге с утра до ве чера ровным шагом продвигалась по дороге к усадьбе 245.

Одной из главных особенностей мифа является то, что он должен дать всестороннюю характеристику объекта своей проекции, отразив этапы жизни, черты личности, духовный подвиг. Бытование пушкинского мифа основывается не столько на интересе к первичному тексту, представляющему собой совокуп ность созданных поэтом произведений, сколько к особому «вторичному» тек сту, в котором отражается биография Пушкина, закрепляются легенды и слухи, касающиеся его родословной, семьи, судьбы, творчества.

Среди подобных текстов в отечественной культуре, как отмечает М. За гидуллина, пушкинский «вторичный» текст является самым развитым246. Что же касается содержания книг о пушкинских местах, то оно включает, как пра вило, два обязательных элемента: повторение той части пушкинской биогра фии, которая связана с данным местом, и рассказ о деятельности музея и энту зиастов, пытающихся сохранить в нем «материальное» свидетельство жизни Пушкина. Путеводители по Пушкиногорью содержат много конъюнктурного, рассчитанного на то, чтобы вызвать интерес к этим памятным местам, и тоже являются одной из форм манифестации пушкинского мифа. Например, в при ложениях к путеводителям давались не только сведения о часах работы музеев, о функционировании гостиницы, кафе, о стоимости билета в Пушкинские Горы и времени рейсов автобусов, но и привлекающие внимание туристов объявле ния следующего содержания: «В д. Воронич (рядом с Тригорским) находится Пушкиногорская туристическая база ВЦСПС, путевки на которую можно при обрести в местных профсоюзных организациях… На некоторых маршрутах можно сдать норму на значок Турист СССР»247.

Таким образом, пространство Заповедника, трансформируя историю в идеологию, оказывается «привилегированным полем» (Р. Барт) для функцио нирования пушкинского мифа, способствует потреблению мифа в соответствии с теми целями, ради которых он был создан. В 1970-е годы в Советском Союзе, по выражению А. Битова, «дух противоречия в отношении к канонизации Пуш кина»248 проявлялся еще очень слабо, тем не менее уже в это время С. Довла тов, который в 1976 – 1977 годах работал экскурсоводом в пушкиногорском экскурсионном бюро, протестовал против национального мифа, особенно его советского варианта, свидетельствовавшего о том, что партийная идеология была способна подчинить себе все: даже образ Пушкина являлся репрезентаци ей социалистического строя. Не случайно позднее Пушкин становится героем одного из довлатовских литературных анекдотов, в котором автор проявляет свое негативное отношение к советскому образу жизни:

«Оказались мы в районе новостроек. Стекло, бетон, однообразные дома.

Я говорю Найману:

– Уверен, что Пушкин не согласился бы жить в этом мерзком районе.

Найман отвечает:

– Пушкин не согласился бы жить … в этом году!» (4;

155).

В неизданных воспоминаниях сотрудника Пушкинского заповедника, методиста А.В. Буковского, рассказывается о тех случаях, когда протест С.

Довлатова выражался в его демонстративно необычном поведении, дискреди тирующем и отменяющем те стандарты, которых придерживались остальные члены общества, и являющемся ритуальным проявлением вторичного мифа:

«После экскурсии в Михайловском он должен был с группой еще идти на Сав кину горку. У меня в программе Савкиной Горки не было, но он предложил проводить его, чтобы потом вместе отправиться на Воронич.

Итак, на Савкиной Горке он что-то у часовни говорил, потом подвел группу к краю холма и попросил несколько минут подождать его. Он спускает ся с холма и в одежде лезет в Сороть. Группа изумлена: вот так экскурсоводы в Заповеднике, все им нипочем. Покупавшись – вода с одежды течет, – он заби рается на холм и объясняет потрясенной публике, что вот-де купил новые джинсы, нужно, чтобы они обтянулись. Спокойно продолжает экскурсию. На верное, у группы этот случай оставил самое незабываемое впечатление о Пуш кинском заповеднике. … Как-то он обязался во время экскурсии по дому-музею ни разу не произ нести слов Пушкин или Александр Сергеевич. Мы с Володей Герасимовым были наблюдателями. Уж как он ни изгалялся: Великий русский поэт, Друг Вяземского и Баратынского, Солнце нашей поэзии, Великий гражданин России, – но пари выиграл».

В первом случае мы наблюдаем, как невербальное поведение Довлатова в условиях жесткого контроля тоже дает определенную информацию, во втором – как импровизация становится врагом официального ритуала. Эти примеры подтверждают теоретические положения, высказанные Р. Бартом: «… мифолог исключен из числа потребителей мифа, а это значит немало. Еще полбеды, если речь идет о какой-либо специфической публике. Но когда миф охватывает все общество в целом, то, чтобы его вычленить, приходится и отстраняться от всего общества в целом. … Порой мифологу приходится отделять себя не только от публики, но и от самого предмета мифа…»249.

Позднее в лекции «Блеск и нищета русской литературы», прочитанной марта 1982 года в университете Северной Каролины, С. Довлатов, выступая против пушкинского культа и против элементов ритуала чествования, с горе чью говорил, что имя и творчество А.С. Пушкина в Советском Союзе «канони зированы абсолютно, его именем названы сотни гуманитарных учреждений, его сочинения тщательнейшим образом изучаются в школах и университетах, его портреты встречаются почти так же часто, как портреты Ленина и Брежнева, его изображения, порой безнадежно далекие от оригинала, попадаются в обще ственных банях, на стадионах, в детских садах и в зубоврачебных клиниках»

(4;

356).

Вступая в противоборство с пушкинским мифом, ставшим для Довлатова частью мифа о Стране Советов, в повести «Заповедник» писатель создает «сво его» Пушкина, который предстает не в образе человекобожества, а в образе земного человека, мучившегося над разрешением тех же жизненных проблем, что и автопсихологический герой Довлатова: служебных, семейных, творче ских. Показывая в «Заповеднике» и в литературных анекдотах о Пушкине всю абсурдность советского мифа, своей ориентацией на приемы пушкинского по вествования автор без громких и красивых слов выражает признание авторите та Пушкина. Развенчивая официальный пушкинский миф, Довлатов создает свою мифологию, где Пушкин является и вдохновенной творческой личностью, чей художественный опыт и эстетическая позиция заслуживают особого вни мания, и грешным смертным человеком. Таким образом, С. Довлатов не только демифологизирует, но и ремифологизирует миф о Пушкине. По Барту, «…лучшее оружие против мифа – в свою очередь мифологизировать его, соз давать искусственный миф;

такой реконструированный миф как раз и оказался бы истинной мифологией»250, причем сила вторичного мифа будет заключаться в том, что он преподносит первый в качестве абсурда.

По мнению Е. Курганова, существование пушкинского мифа почти со времени его возникновения сопровождалось процессом демифологизации, о чем свидетельствует появление множества анекдотов о Пушкине. «Обществен ная репутация Пушкина отнюдь не содержит в себе элементов комического, – напротив. И все-таки Пушкин является устойчивым персонажем анекдотов.

Причем тут оказывается важен не реальный Пушкин, а Пушкин мифологиче ский. Пушкин как результат государственной пропаганды... Именно знаковый характер фигуры Пушкина и определил буквально обязательность его вхожде ния в анекдот.

Начало этой традиции положил Гоголь. Кажется, именно он придумал первые анекдоты о Пушкине, которые означали демонтаж только еще утвер ждавшегося мифа.

Хлестаков в последней редакции Ревизора, описывая процесс пушкин ского вдохновения и его истоки, говорит, что перо у поэта находится в бешеной скачке: как Пушкин может так писать? – Да у него перо скачет»251.

Фольклорная традиция сложилась еще раньше: анекдоты о Пушкине формировались уже при его жизни. П.А. Вяземский в «Старой записной книж ке» упоминает о том, что Пушкин сам рассказывал забавные случаи, произо шедшие с ним, создавая тем самым свой образ252. В письме из Болдина к Н.Н.

Пушкиной от 11 октября 1833 поэт пишет: «Знаешь ли, что обо мне говорят в соседних губерниях? Вот как описывают мои занятия: Как Пушкин стихи пи шет – перед ним стоит штоф славнейшей настойки – он хлоп стакан, другой, третий – и уж начнет писать! – Это слава» (X, 452). Многие анекдоты и леген ды, рассказываемые о себе Пушкиным, «подтверждались фактами, но они и ин триговали, возбуждали острый интерес к их автору и герою в период собствен но легендарный»253. Впоследствии анекдоты о Пушкине распространялись не только в устной практике: к столетнему юбилею вышла книга М.В. Шевлякова «Пушкин в анекдотах»254.

М. Загидуллина, в отличие от Е. Курганова, считает, что «стремление взглянуть на объект культа как на источник забавного оказывается отнюдь не демифологизацией… а одной из манифестаций культа»255. Хлестаковское «Ну что, брат Пушкин?» вызвано самим характером поэта, «не избегавшего свет ской жизни, шумных компаний, бурных увеселений, другими словами, это от ветвление культового отношения восходит к старинной версии о двух Пуш киных. Пушкин – праздный забияка, любитель карт, вина и женщин – оказыва ется идеально подходящей фигурой для такого панибратства»256.

Мы же придерживаемся точки зрения, высказанной А.Д. Синявским:

анекдот, тем более в условиях закрытого социалистического общества, выпол няет двойную функцию, являясь и формой развенчания, и способом манифе стации социокультурного мифа257.

Процесс демифологизации пушкинского мифа особенно активно прояв ляется в советский период: каждый этап жизни Советского Союза имеет свой чрезвычайно актуальный анекдот о Пушкине.

«Идет дискуссия, посвященная теме Пушкин и коммунизм. Когда она уже подходит к концу, просит слова еще один человек. Он говорит следующее:

«Я согласен с большинством выступающих. Хочу только ввести одно дополне ние. В предыдущих выступлениях не было упомянуто стихотворение Пушкина Октябрь уж наступил…»258 (20-е годы).

«Сталин сказал: Если бы товарищ Пушкин жил не в девятнадцатом веке, а в двадцатом, он все равно бы умер в тридцать седьмом году»259 (30-е годы).

Ярко выраженный антимифологический характер имели хармсовские «Анекдоты из жизни Пушкина» (1937), в которых пушкинский миф был дове ден до чистейшего абсурда. Иронизируя по поводу привычных формул, кото рые использовались по отношению к Пушкину в многочисленных публикациях того времени, Д. Хармс вместо слов «великий поэт» использует пренебрежи тельное «писака» и даже стилистически сниженное «идиот», который «не умел даже сидеть на стуле и все время падал»260. В своих анекдотах Д. Хармс вспо минает и о привычке Пушкина подбрасывать железную трость, ловя ее на лету (анекдот о том, что Пушкин любил кидаться камнями), и о внешности поэта, которую в советской стране знали все по определенным приметам. Обыгрыва ется как раз то обстоятельство, что у Пушкина были бакенбарды, но не было бороды: «Как известно, у Пушкина никогда не росла борода. Пушкин очень этим мучился и всегда завидовал Захарьину, у которого, наоборот, борода росла вполне прилично. У него растет, а у меня не растет, – частенько говаривал Пушкин, показывая ногтями на Захарьина. И всегда был прав»261.

Не остался в стороне и вопрос о взаимоотношениях Пушкина с «наро дом»: «Лето 1829 года Пушкин провел в деревне. Он вставал рано утром, выпи вал жбан парного молока и бежал к реке купаться. Выкупавшись в реке, Пуш кин ложился на траву и спал до обеда. После обеда Пушкин спал в гамаке. При встрече с вонючими мужиками Пушкин кивал им головой и зажимал пальцами свой нос. А вонючие мужики ломали свои шапки и говорили: Это ничаво»262.

В брежневскую эпоху появилась целая серия литературных анекдотов, которые приписывались Хармсу. Но в действительности авторами их были мо сковские художники В. Пятницкий и Н. Доброхотова, создавшие в 70-е годы анекдоты о писателях, в том числе и о Пушкине, в духе хармсовской мифобор ческой традиции263. Как свидетельствуют воспоминания В. Алейникова, Довлатов был знаком с Пятницким, и, вероятнее всего, распространяемый в Самиздате цикл псевдохармсовских анекдотов был известен Довлатову.

По мысли Е.М. Мелетинского, характерной чертой для бытования любого мифа является то, что его «…демифологизация всегда бывает неполной, отно сительной, и периодически ее сменяет ремифологизация, и это, в частности, от носится к нашему веку»265. Причину неполной демифологизации Е.М. Меле тинский видит в том, что «в мире превалирует пафос преодоления хаоса и пре вращения его в космос, защиты космоса от сохранившихся сил хаоса», а это «обеспечивает сохранение мифологической ментальности в народном созна нии, в системах идеологических и политических и в поэтической фантазии, т.е.

делает мифологию вечной и неизживаемой»266.

Таким образом, повесть С. Довлатова «Заповедник» отражает свойствен ную существованию любого мифа закономерность и продолжает фольклорную и литературную традицию (Гоголя – Хармса – Зощенко), связанную с развенча нием пушкинского мифа. Однако в повести проявляется и личностный характер новой мифологии. Имя Пушкина для С. Довлатова становится не знаковым символом советской действительности, а знаком серьезного отношения к худо жественному творчеству.

Иронический пафос довлатовской повести «Заповедник» настолько не соответствовал официальной точке зрения на деятельность сотрудников Пуш кинского мемориала, что до настоящего времени отношение к личности и твор честву С. Довлатова со стороны администрации Государственного мемориаль ного историко-литературного и природно-ландшафтного музея-заповедника А.С. Пушкина «Михайловское» остается настороженным. И в этом до сих пор проявляется страх «служащих в пушкинистике» «сказать о Пушкине не то, бо язнь пропустить не только свою, но чужую мысль, отклоняющуюся от дог мы»267. В районной библиотеке нет ни одной довлатовской книги, не упомина ется об авторе «Заповедника» и в вышедшем в 2003 году I томе пушкинской энциклопедии «Михайловское». Научный руководитель издания И.Т. Будылин так обосновывает этот факт: «Почему … нам указывают на отсутствие имени… писателя – С. Довлатова? Только потому, что оно сейчас на слуху? Но такое издание, как энциклопедия, не может следовать конъюнктуре»268. В.А. Кошелев в связи с этим справедливо отмечает, что «музейная мифология», «которую в свое время создали С.С. Гейченко и его сподвижники», мешает объектив ному «научному осмыслению того провинциального локуса, в котором нахо дится Заповедник»269. Действительно, произведение С. Довлатова нельзя рас сматривать только как проявление индивидуального протеста: вторичный миф, как и всякий другой миф, не мог зародиться в сознании лишь одного человека, поэтому, восстанавливая все этапы развития Михайловского текста русской культуры, довлатовскую повесть «Заповедник» необходимо считать неотъем лемой частью этого сверхтекста, который в значительной мере обращен в об ласть русской культуры, взятой в самых разных ее проявлениях.

2.2. Основные этапы становления и развития Михайловского текста Начало Михайловскому тексту так же, как и Петербургскому тексту рус ской культуры, было положено самим А.С. Пушкиным – локус Михайловского Тригорского отражен в его поэтических и эпистолярных произведениях 1817 – 1836 годов. В ранних пушкинских стихах, посвященных деревенской теме, зву чит свойственный романтизму мотив: приезд в деревню как потребность по этической души, возвращение к родным истокам, дающим толчок для вдохно вения, возвращение к дому в широком и узком смысле этого слова, то есть под кров отеческой усадьбы. Михайловское изображается Пушкиным как мифоло гизированная антимодель Москве и Петербургу. По замечанию В. Козмина, «идея отеческого дома, находящегося вдали от суетных городов, содержится еще в сатирах Горация. В русских переводах античный идеал жизни, независи мой от власти, оказывался созвучным тенденциям времени», и как раз «непо средственно перед поездкой в Михайловское А. Пушкин в стихотворении Орлову намечает главные темы его будущей деревенской поэзии в родительском именье в Михайловском: … Я буду петь своих богов…»270.

Стремясь населить русское пространство отличными от пришедших из антич ной мифологии божествами, поэт ищет богов, которые соответствуют славян скому демонологическому пантеону, и находит их – это русалка и домовой. Как считает В. Козмин, стихотворение «Домовой» (1819) носит ритуальный харак тер: с момента «вселения» домового происходит мысленное и поэтическое при знание за Михайловским статуса «своего Дома»271.

Пушкиным же создается и мифологизированный образ тригорского дома.

Само название «Тригорское» подсказывало поэту мысль о сближении его с классическими «горами» античной символики – Парнасом, Пиндом, Олимпом, вследствие чего название села вошло в круг «освященных» в поэзии мест, а ре ка Сороть уподоблялась легендарной реке Пермес, текущей у подножия Парна са («пермесскими девами» называет А.Пушкин обитательниц тригорского до ма)272.

Хотя первое романтическое произведение, посвященное Тригорскому – «Простите, верные дубравы!..» (1817), носит подражательный характер и в нем слышится традиционный элегический мотив упоения сладостью воспоминаний, уже в этом стихотворении намечается одна из составляющих пушкинского ло куса Михайловского-Тригорского – описание ландшафта. Пейзаж создается с помощью слов-штампов: «дубравы», «беспечный мир полей», «липовые сво ды», «скат тригорского холма» (I, 314) [ср. в стихотворении «Царское Село», написанном в 1819 г., те же самые образы: «дубравы», «липовые сени», «тихий скат холмов» (I, 371)]. Но уже в «Деревне» (1819) Пушкин рисует не просто де ревенскую природу, а пейзаж, характерный именно для локуса Михайловского Тригорского: «двух озер лазурные равнины», «ряд холмов и нивы полосаты», «вдали рассыпанные хаты» (I, 359). Изображая в первой части стихотворения идиллический пейзаж, способствующий творческому вдохновению, а во второй – ужасающие картины крепостного права, автор дает еще одну составляющую локуса – описание явлений помещичьего и крестьянского быта. Кроме того, об раз лирического героя, связанного с локусом Михайловского-Тригорского, че рез прямую, открыто заявленную оценку изображенных явлений воспринима ется читателем как личность, обладающая мужеством и стремлением к свободе, верой в свой, пусть неопределенный, идеал. По мысли Г.А. Гуковского, отно сящего стихи Пушкина начала его творческого пути к гражданскому романтиз му, «в век, когда официальная идеология была идеологией смирения, когда ве дущая идеология в культуре (карамзинизм) была идеологией пассивности и мо рально-идейного равнодушия, смелость судить, осуждать и прославлять идеи была актом, действием, политическим поступком… »273.

С локусом Михайловского-Тригорского неразрывно связано творчество поэта-романтика Н.М. Языкова, причем, по мнению исследователей, стихи пушкинского «цикла» – «Тригорское», послания к Пушкину, П.А. Осиповой, к няне Пушкина – относятся к времени расцвета его дарования. «Языков встре тился с Пушкиным летом 1826 года, приехав для этого в Тригорское, имение своего дерптского приятеля А.Н. Вульфа. Инициатива знакомства принадлежа ла Пушкину, который первый обратился с посланием к Языкову (Издревле сладостный союз…) и пригласил его приехать»274.

В стихах Языкова встреча с Пушкиным, очаровавшим дерптского поэта «талантом, умом, свободолюбием, предстает как некий пир в честь вольности и вдохновения. … Пушкин для Языкова вольномыслящий поэт, наследник мудрости Вольтера. Беседуя, поэты летают мыслью вдохновенной в былых и будущих веках, зовут на Русь свободу… В споре Пушкина с самодержа вием Языков решительно и демонстративно принимает сторону поэта»275: «И вольность наших наслаждений / И берег Сороти пою!»276.

В цикле стихов, посвященных локусу Михайловского-Тригорского, Язы ков, как и Пушкин, показал себя не только мастером пейзажной лирики, но и отразил труд крестьян: «Я озирал… сии ликующие нивы, / Где серп мелькал трудолюбивый / По золотистым полосам;

/ Скирды желтелись, там и там / Жне цы к товарищам взывали, / И на дороге, вдалеке, / С холмов бегущие к реке / Стада пылили и блеяли»277. Как отмечает К. Бухмейер, до пушкинского «цикла»

в языковских произведениях почти не встречались описания природы и «в опи сательной поэзии Языков… во многом был учеником Пушкина»278. Сороть, ее берега, озера, поля, холмы, пруды, «сад густозеленый» становятся ключевыми словами стихотворений Языкова этого периода: «В стране, где Сороть голубая, / Подруга зеркальных озер, / Разнообразно между гор / Свои изгибы расстилая, / Водами ясными поит / Поля, украшенные нивой, – / Там, у раздолья, горделиво / Гора трихолмная стоит;

/ На той горе, среди лощины, / Перед лазоревым пру дом, / Белеется веселый дом / И сада темные картины, / Село и пажити кру гом»279. В романтических стихах Языкова художественный локус Михайлов ского-Тригорского предстает как место, «где все достойно песнопений, где вечный праздник бытия!»280.

В 1824 – 1826 годах, во время ссылки, А. Пушкин «перестраивает» преж ний «приют» поэта в «кабинет». «Повышению статуса Михайловского способ ствовали также еще два фактора. Пушкин творит и заселяет пустынный уго лок своими героями и сюжетами. А в июле 1825 года подводит недвусмыслен ный итог сидений в деревне: Чувствую, что духовные силы мои достигли полного развития, я могу творить»281. После восстания декабристов Михай ловское для А. Пушкина превращается, кроме того, в надежное место укрытия от жизненных треволнений.

В. Козмин, исследуя локус Михайловского в произведениях А.С. Пуш кина, делает заключение о том, что к 1830 году в пушкинском «поэтическом цикле обращений к Псковскому краю складывается образ своеобразного автор ского сакрального пространства, в котором соединяется как земная, так и ми фологическая топография»282, а завершает формирование локуса Михайловско го-Тригорского в творческой биографии Пушкина стихотворение «…Вновь я посетил» (1835).

К этому замечанию необходимо добавить, во-первых, что в полном объе ме авторское пространство Михайловского-Тригорского может быть воссозда но с учетом не только поэзии А. Пушкина, но и его эпистолярного наследия и, во-вторых, что центр «авторского сакрального пространства» отмечается хра мом – Свято-Успенским Святогорским монастырем, близ которого похоронены предки поэта и где в 1836 году он завещает похоронить себя. Таким образом, особый статус Михайловского как «своего Дома» явился для А. Пушкина ис точником активного мифотворчества, при этом большое значение приобретает мифопоэтический код, ориентированный не только на античность, но и на сла вянскую мифологию. Характерным примером может служить и обращение А.

Пушкина к образу дуба, представляющего в славянской мифологии вариант «мирового древа».

Опираясь на пушкинские произведения, в которых отражается локус Ми хайловского-Тригорского, и на методологию В.Н. Топорова, используемую им для анализа Петербургского текста русской литературы, можно выделить опре деленные блоки в системе художественного языка Михайловского текста и ключевые слова, составляющие его базовый лексико-понятийный словарь и формирующие единую для всех субтекстов семиосферу:

характеристика пространства: деревня – «кабинет», «пустынный уго лок», глушь (это самая употребительная лексема, используемая А. Пушкиным для характеристики Михайловского): «Теперь в глуши / Безмолвно жизнь моя несется…» («Разговор книгопродавца с поэтом» – II;

191);

«В глуши, во мраке заточенья / Тянулись тихо дни мои…» (К*** – II;

267);

«Ни огня, ни черной ха ты…/ Глушь и снег…» («Зимняя дорога» – II;

344);

«Одна в глуши лесов сосно вых / Давно, давно ты ждешь меня» («Няне» – II;

352);

«…мое глухое Михай ловское наводит на меня тоску и бешенство…» (из письма П.А. Вяземскому от 27 мая 1826 г. – X;

208);

природа: река Сороть, Савкина Горка, луга, холмы, дорога, Михайлов ские рощи, поля, озера, пруды, берег, дали, дубрава, леса, нивы, сад, липовая аллея, парк, «три сосны», тригорская ель, «дуб уединенный»;

«архитектурный каталог»: «господский дом», мельница, баня, «ветхая лачужка» («домик няни»), избы, «рассыпанные хаты», Святогорский мона стырь, Успенский собор;

фамилии, имена: Ганнибалы, Дельвиг, Пущин, А.Керн, А. Вульф, Осиповы, Н. Языков, Арина Родионовна.

выражение внутреннего состояния:

отрицательного: печаль, тоска, ревность, одиночество;

положительного: свобода, сила, веселье, беззаботность – беспечность, восторг, игра воображенья, вдохновенье, грезы – мечты, жизнь;

высшие духовные ценности жизни: творчество, память, воспоминание, любовь, дружба.

Таким образом, Михайловский текст со времени пребывания там А. Пуш кина приобретает свой «язык», который используется впоследствии и в произ ведениях других авторов.

Если локус Михайловского-Тригорского в поэзии А. Пушкина, в его эпистолярном наследии, в воспоминаниях друзей создается как образ мифопо этического пространства, характеризующегося тишиной, отдаленностью от «большого света», нетронутой природой, связанного с уединением Пушкина, с творческим вдохновением, с верой в идеалы, со светлыми чувствами любви и дружбы, с преодолением трудных жизненных ситуаций, то в результате быто вания советского мифа о Пушкине само пространство начинает изменяться.

«Господский дом» из жилища, преобразованного поэтом в «свой Дом», насе ленный мифопоэтическими божествами, превращается в музей, в котором гла венствуют вещи, называемые в музееведении «объектами показа». В связи с необходимостью детально изображать в субтекстах о Михайловском Тригорском мемориальные вещи, а также постройки, расположенные на запо ведном пространстве и связанные с пребыванием Пушкина, важнейшим при знаком и своеобразной кодовой единицей Михайловского текста становится жанр экскурсии (путешествия). В этом жанре написаны книги М. Басиной, С.

Гейченко, П. Пастухова, В. Бозырева, А. Гордина и др. По существу, все эти тексты выдержаны в единых координатах, отмечены печатью анонимизации, включают в себя большой объем неизменяемого материала (многие эпизоды, факты, цитаты дублируются, переходят из одной книги в другую), что было ха рактерно для текстов, «воспевающих» героя, который иллюстрировал опреде ленную идеологическую схему, – текстов, созданных в тоталитарном государ стве. При этом авторы пользуются уже сложившимся языком описания пуш кинских мест, целыми его блоками, но появляются и новые по сравнению с пушкинскими произведениями ключевые слова: Пушкин, могила поэта, вещи Пушкина, природа пушкинских мест, аллея Керн, экскурсия, экскурсовод, за поведник, Семен Степанович Гейченко. Как результат противоборства разных кодов и тенденций в структуре сверхтекста формируется ряд мотивов, одним из главных среди которых становится мотив первозданности природы Пушкин ского заповедника.

Частицу жизни, виденной еще Пушкиным, сумел запечатлеть в своем очерке «Михайловские рощи» (1936 г.), посвященном 100-летию со дня гибели А.С. Пушкина, К. Паустовский. Черты «живого поэта» угадывались, как отме чает автор, именно в природе этих мест, «не тронутой никем». Это единствен ная реальность, объединявшая людей с Пушкиным, и «ее очень берегут. Когда понадобилось провести в заповедник электричество, то провода решили вести под землей, чтобы не ставить столбов. Столбы сразу бы разрушили пушкинское очарование этих пустынных мест»283.

В Михайловском еще сохранилась тишина, которую так ценил поэт, осо бая лиричность, «сжимающая сердце»;

«пчелы собирали мед в высокой липо вой аллее, где Пушкин встретился с Анной Керн»284. Как отмечает И. Будылин, воздействие Заповедника на человека предстает у К. Паустовского в разных ва риациях, отражающих многообразие жизни;

панорама восприятия природы не заметно сужается до конкретного человека – будь то внучка Анны Керн – Аглая Пыжевская, сторож Тригорского парка Николай или таинственный «высокий человек». По мнению И. Будылина, «опубликованный перед 100-й годовщиной со дня гибели поэта, на фоне шумной, идеологически выдержанной пропаганды на тему Пушкина, очерк Паустовского был неожиданно камерным. Он обра щался не к массе, но, продолжая одну из пушкинских тем, художественно ис следовал жизнь и личность маленького человека»285. Однако, на наш взгляд, очерк К. Паустовского, в котором повторяются формулы, необходимые для воспроизведения пушкинского мифа: «Пушкин – это единственный луч солнца в жизни таких проклятых нищих, как мы»286, «И здесь, на этой простой моги ле… становится особенно ясно, что Пушкин был первым у нас народным по этом»287, – служил все той же задаче – узаконить советский миф о Пушкине.

Природа примерно в течение века после смерти поэта, пока еще посеще ния Михайловского «почитателями Пушкина» не сделались массовыми, напо минала о пушкинских временах. Так, Ю.М. Нагибин, побывав в 1964 году в ро довом имении А.С. Пушкина, оставил в дневнике восторженную запись: «Как же там [в Пушкинских Горах] хорошо, нежно и доподлинно!.. Опять заросший пруд в окружении высоченных мачтовых сосен… Опять тихие плоские озера и плавающие на их глади непуганые дикие утки и жемчужно-земные, щемяще родные дали, в которые глядел Пушкин»288.

Постепенно и природа, и даже могила Пушкина стали превращаться в музейные экспонаты. В очерке «Ветер скорости» (1954) К. Паустовский с воз мущением пишет, что ему так и не удалось попасть на могилу поэта. «Сонная служащая в гостинице пушкинского заповедника сказала нам, что могила за крыта на ремонт. Услышав эти казенные слова: закрыта на ремонт, сказан ные о могиле Пушкина, мы возмутились и хотели было наговорить сонной де вице много горьких слов, но поняли, что это бесполезно»289.

К мифу о Пушкине добавляется миф о хранителях его мест. Уже К. Пау стовский отмечал: «Все местные колхозники гордятся земляком Пушкиным и берегут заповедник не хуже, чем свои огороды и поля», а сторож Тригорского парка Николай «день и ночь прирос к этому парку, домой забегает на час-два, да и то на это время посылает в парк караулить старика тестя или мальчишек», ведь даже в известном художнике Натане Альтмане Николай заподозрил «ле нинградского шпаненка»290.

С этими строками о ревностных служителях заповедных пушкинских мест перекликаются тексты С.С. Гейченко, чьи произведения в 70 – 80-е годы издавались стотысячными тиражами: «Не так просто увидеть, рассмотреть сле ды Пушкина. Чтобы узреть и понять их, нужно иметь особые очки и особого наставника, который сам уже давно прозрел и постиг умение проникать в не зримое через разный разновес времени. Этот наставник, или, как его сейчас зо вут, экскурсовод заповедника, направит ваш взор на путь особого прозрения, и вы увидите незримое…»291;

«Сегодня вещи Пушкина – в заповедниках и музе ях. Здесь они живут особой, таинственной жизнью, и хранители читают скры тые в них письмена»292.

Сам С.С. Гейченко почти в каждом своем произведении с гордостью и озабоченностью пишет: «У нас из года в год растет посещаемость. Сейчас она уже подходит к миллиону в год. Однако проблема затаптывания, засматрива ния, проблема снятия этакого лирического каше – проблема серьезная»293. В своих письмах к друзьям директор Заповедника фиксирует то печальное со стояние, в каком пребывает Михайловское после очередного «празднования», тем не менее его радует многолюдность в Заповеднике: «…Вся дюжина по слепраздничных дней была отдана мною и подручными мне земным поклонам всем участникам 12-го Праздника поэзии. Кланяясь, мы собрали: 2 миллиона окурков, 10 тонн разных отбросов – т.е. грязной бумаги, консервных банок, пустых и битых бутылок… и еще 10 тонн разного… Часть его осталась в моем сердце…» (июнь 1978 года). «…Сейчас, оглядываясь назад, смотрю и вижу – все прошло во благе, в звуках сладких и молитвах. Было 70000 человек, писате лей 50, поющих и взывающих на музыках – двести. И все сие было на поле, в соборе, в некрополе и театре» (июнь 1980 года)294.

Тексты произведений о Пушкинском заповеднике, создаваемые в годы существования СССР, начиная с публикаций о проведении в Михайловском первых торжеств в связи со 125-летием со дня рождения поэта в 1924 году, ясно свидетельствуют, что локус Михайловского-Тригорского изменился. Эти изме нения особенно наглядно демонстрируют произведения С. Гейченко. Как стихи Пушкина стали иллюстрацией к политике коммунистической партии («пре красные порывы», о которых писал Пушкин в послании «К Чаадаеву», С. Гей ченко трактует как порывы, возникающие «под воздействием большой партий ной заботы о человеке труда, под влиянием огромного расцвета и дружбы на родов первого в мире социалистического государства»295), так и пушкинские места – из некогда «пустынного», «глухого» это пространство превратилось в «столицу» страны поэзии, в «один из многочисленных источников формирова ния духовной красоты в людях»296. С. Гейченко старательно поддерживает миф о принадлежности Пушкина «не только каждому, но и всем вместе». «Люди на деляют его теми чертами, которыми хотят обладать сами: застенчивый – смело стью, вспыльчивый – спокойствием, дерзкий – нежностью, добротой. Вы ска жете – бог? Пусть так. Только это бог добра, разума, справедливости. И вера в него разумная – очищающая, возвышающая»297. Автор многочисленных новелл о Пушкиногорье не хочет слышать замечания некоторых о том, что слишком много в Заповеднике народа, что за людьми леса не увидишь;

он создает «свой»

Заповедник, где почти не остается места Пушкину. Рассказывая о том, какие именитые гости приезжали на литературные праздники, С. Гейченко с гордо стью пишет: «Именно эти люди – писатели, художники, журналисты, фоторе портеры – сделали наш заповедник знаменитым»298, – а не Пушкин!

Как директор заповедника, «вещевед»299 С. Гейченко разрешает запол нить его множеством ненужных вещей и делает это совершенно сознательно:

«Пушкинский заповедник – это книга, только написана она не буквенными зна ками, не словами, а вещами»300. Почти каждый день (!), по словам С. Гейченко, в музей поступали новые вещи, среди которых старинная мебель: кровать, сто лики, секретер, кресла, зеркала,– а также бронзовые подсвечники и бра, столо вый фарфор и стекло, настольные часы с боем, портреты Павла I и Александра I, шкатулка, старинная бронзовая курительница и даже походная медицинская шкатулка с набором хирургических инструментов301.

Не случайно в дневниковой записи от 20 июля 1979 г. Ю. Нагибин отме чает: «Были в Тригорском и во вновь отстроенном Петровском: вотчине Ганни балов. От последнего осталось двойственное впечатление: само здание доста точно убедительно, но набито, как комиссионный магазин, чем попало: павлов ские прелестные стулья и современный книжный шкаф, великое множество буфетов, даже в коридорах;

подлинных вещей почти нет»302.

Мотив подмены настоящих вещей чужими и в связи с этим мотив отно шения к писателю потомков находят свое развитие в повести С. Довлатова «Заповедник», которая соотносится с множеством субтекстов о «пушкинском уголке». И если произведения К. Паустовского и С. Гейченко представляют со бой одну из манифестаций культа и способствуют насаждению советского ми фа о Пушкине, то «Заповедник» С. Довлатова протестует против этого мифа.

Безусловно, без довлатовского произведения Михайловский текст нельзя на звать полным.

Таким образом, сложившаяся почти за двести лет единая система художе ственного языка, в которую входят ключевые слова, формирующие общий для всех субтекстов базовый лексико-понятийный словарь, большая степень связ ности субтекстов о Пушкинском заповеднике, наличие меняющегося с течени ем времени интерпретационного кода (мифопоэтического в произведениях А.С.

Пушкина 1819– 1835 гг.;

канонического – в произведениях о «пушкинском уголке» после смерти поэта – с 1836 года и по настоящее время;

иронического, который с начала 60-х годов ХХ века существует наряду с каноническим) дает возможность признать наличие в современной отечественной литературе впол не сформированного Михайловского текста русской культуры, прошедшего не сколько этапов в своем развитии. Непосредственную роль в отражении одного из этапов развития сверхтекста и закреплении иронического кода сыграла по весть С. Довлатова «Заповедник», автор которой показал сложные процессы в русской культуре и литературе эпохи позднего социализма, а главное – русский национальный менталитет и «полноту жизни»303. Повесть «Заповедник» оказы вается включенной в Михайловский текст при помощи многочисленных интер текстуальных связей с пушкинскими произведениями и с произведениями, соз данными после смерти Пушкина и являющимися манифестациями пушкинско го мифа. Кроме того, «Заповедник» стал своеобразной творческой формой ма нифестации того же «базового» социокультурного мифа, что делает невозмож ным изъятие текста довлатовской повести из единого сверхтекста, изображаю щего локус Михайловского-Тригорского.

2.3. Демифологизация официального пушкинского мифа в повести С.

Довлатова «Заповедник»

В письме И. Ефимову С. Довлатов кратко формулирует смысл повести «Заповедник» следующим образом: «…я же склоняюсь к более общей (или бо лее расплывчатой) метафоре – заповедник, Россия, деревня, прощание с роди ной, скотский хутор»304. Таким образом, Пушкинский заповедник у Довлатова – это не только место для уединения, для творчества, чтения и размышлений, но и «скотский хутор», где, как почти повсюду в стране, царят лицемерие, по шлость и обман. Эффект бессмысленности изображаемого усиливается при взгляде с точки зрения рассказчика, не принимающего мотивировок и логики того мира, который он наблюдает. Не случайно Довлатов использует ирониче ский принцип повествования, чтобы показать нелепость жизни в Заповеднике, когда «рядом с ухоженными и охраняемыми домами и угодьями Пушкиных, Осиповых, Ганнибалов – Псковская земля, обнищавшие, полуразрушенные де ревни, беспробудно пьющие мужики», когда Пушкин «превращается в казен ную собственность, подлинный интерес к нему подменяется культом»305.

Н.Т. Рымарь считает иронический принцип повествования «конститутив ной чертой мышления ХХ века» и связывает его, в первую очередь, с «поиском путей понимания реальности», «с необходимостью создания рефлективной дистанции по отношению к существующим формам высказывания, позволяю щей увидеть, сделать ощутимым стереотип сознания, миф и тем самым осво бодиться из-под его власти»306. Установка на иронический принцип повество вания, когда «главным героем становится не бытие наоборот, а демонстратив ное означивание наоборот, что ставит, однако, под вопрос не только форму вы сказывания, но и его истинное содержание»307, помогает С. Довлатову не толь ко сделать текст открытым и неоднозначным, зависимым от установки читате ля, включенного в игру, но и выразить протест против советского мифа о Пуш кине. В повести С. Довлатова почти все ключевые слова Михайловского текста используются в ироническом контексте.

«Сороть», «озера», «пруды» – эти слова у современного писателя лиша ются своего поэтического значения, выступают не как обозначение элементов пейзажа, вдохновлявшего Пушкина, а в значении «источник воды», «водоем»:

«Подъехали к туристской базе. Какой-то идиот построил ее на расстоянии че тырех километров от ближайшего водоема. Пруды, озера, речка знаменитая, а база – на солнцепеке. Правда, есть номера с душевыми кабинами… Изредка – горячая вода…» (2;

176).

Кроме того, Сороть, как и Савкина Горка, упоминается в контексте анекдота о чрезвычайной лени экскурсовода Митрофанова: «Митрофанов ле нился подниматься на Савкину Горку. Туристы карабкались на гору, а Митро фанов, стоя у подножия, выкрикивал:

– Как и много лет назад, этот большой зеленый холм возвышается над Соротью. Удивительная симметричность его формы говорит об искусственном происхождении. Что же касается этимологии названия – Сороть, то она весь ма любопытна. Хоть и не совсем пристойна…» (2;

205).

Река, холмы становятся экспонатами Заповедника – так о них говорит хранительница музея Виктория Альбертовна, отвечая на вопрос Алиханова, ка кие экспонаты музея являются подлинными: «Здесь все подлинное. Река, хол мы, деревья – сверстники Пушкина. Его собеседники и друзья» (2;

195).

Действительно, поскольку во время революции и гражданской войны Тригорское и Михайловское были сожжены дотла, дальнейшая концепция му зея-заповедника связывалась с идеями воздействия на посетителей самой при роды Псковского края – увидеть то, что видел поэт, взглянуть на мир его глаза ми. На официальном открытии Заповедника в 1924 году В.П. Семенов-Тян Шанский сказал: «А именно заповедывается в его имя участок той самой под линной, никем не тронутой природы, которая подвигла его на величайшие им созданные образы или идеи… посетитель невольно, и притом очень живо и яр ко переживает в этой естественной обстановке все то, что она когда-то навеяла этому великому человеку»308. «С. Сандлер, комментируя речь Семенова-Тян Шанского, отмечает, что эту концепцию можно считать метафорической на тяжкой, поскольку реально ничего пушкинского в этом пейзаже нет»309.

Одно из ключевых слов Михайловского текста – берег – употребляется Довлатовым в контексте, повествующем о «дурацких затеях товарища Гейчен ко»: «Мы шли по берегу озера. У подножия холма темнел очередной валун. Его украшала славянская каллиграфия очередной цитаты» (2;

232).. Интересно, что К. Паустовский в очерке «Михайловские рощи», рассказывая, как он «натыкал ся» на дощечки с цитатами из стихов Пушкина, пишет об этом без иронии, на оборот, с воодушевлением: «…в самых неожиданных местах: в некошеных лу гах над Соротью, на песчаных косогорах по дороге из Михайловского в Три горское, на берегах озер Маленца и Петровского – всюду звучали из травы, из вереска, из сухой земляники простые пушкинские строфы. Их слушали только листья, птицы да небо – бледное и застенчивое псковское небо»310.

О знаменитых соснах, любимых Пушкиным, в довлатовском произведе нии не упоминается вообще: настоящих сосен уже не было. От них, как пишет С. Гейченко в «Пушкиногорье», остались два сувенира: «… это куски дерева.

Один большой… Он весь ощипан паломниками… Другой небольшой прямо угольный брусок, с лицевой стороны которого прикреплены две серебряные пластинки… На нижней пластинке надпись: Часть последней сосны, сломан ной бурей 5-го июля 1895 года. Михайловское»311. Те сосны, что были поса жены вместо «пушкинских», как выяснилось из воспоминаний жителей Михай ловского, были посажены в другом месте – там, где проходит туристский мар шрут.

Довлатов говорит только о «сосновых корнях», причем дважды: «Тро пинка была пересечена корнями сосен» (2;

241), «Дорогу пересекали сосновые корни» (2;

263). Упоминание это, связанное в первом случае с прогулкой Али ханова вместе с приехавшей в Пушкинские Горы женой, а во втором – с отъез дом его из Заповедника, ассоциируется с воспоминаниями А. Керн: «…мы … пошли прямо в старый, запущенный сад, приют задумчивых дриад, с длинными аллеями старых дерев, корни которых, сплетясь, вились по дорож кам, что заставляло меня спотыкаться, а моего спутника вздрагивать»312. Упо минание о корнях в тексте повести Довлатова невозможно интерпретировать однозначно. Согласно славянской мифологии в центре сакрального пространст ва должно находиться мировое древо, занимающее вертикальное положение.

Вертикальная структура мирового древа, при членении которого выделяются нижняя (корни), средняя (ствол) и верхняя (ветви) части, связана со сферой мифологического: «с помощью мирового древа моделируется тройная верти кальная структура мира – три царства: небо, земля и преисподняя»313. Таким образом, указание на корни может свидетельствовать о стремлении автора по казать, что в советское время происходит десакрализация пушкинского са крального пространства и что пространство, в котором действуют герои «Запо ведника», неблагоприятно, приземлено и лишено святости. В то же время в пе реносном значении слово «корень» в русском языке обозначает «начало, источ ник, истоки чего-нибудь»314 и может в данном контексте использоваться в зна чении «источник сил, вдохновения» для героя, то, что удерживает его на роди не.

Вместо «дуба уединенного» автор изображает дерево, на которое Гей ченко цепь «повесил из соображений колорита». «Говорят, ее украли тартуские студенты. И утопили в озере. Молодцы, структуралисты!..» (2;

232) – коммен тирует Довлатов.

Липовая аллея Керн представлена С. Довлатовым как настоящая фик ция: «То есть, аллея, конечно, имеется. Обыкновенная липовая аллея. А Керн тут ни при чем. Может, она и близко к этой аллее не подходила» (2;

239).

С. Довлатов оказался не единственным, кто задумался над вопросом:

– Когда и кем, когда и кем название «аллея Керн»?..

Процитированное стихотворение «Аллея Керн» известного ленинград ского поэта Виктора Сосноры было написано в 1960 – 1961 годах315. Поэт с ед кой иронией рисует портрет «красноречивого и краснощекого» экскурсовода, к которому обращен вопрос и который, не отвечая на него, рассказывает совсем о другом.

Прискорбно, будто сам погиб, лепечет про дуэль, какой подметки сапоги, чем запивал, что ел, какой обложки первый том, количественность ласк, пятьюжды восстановлен дом, а флигель няни – раз… Автор стихотворения отказывает А.П. Керн в праве претендовать на «именную» аллею в парке Михайловского:

Вещественны заплаты лип, цементность на руке.

Был Пушкин, дом, аллея и мгновенье – но не Керн! Действительно, ни в письмах Пушкина, ни в мемуарах А. Керн собствен но аллеи (в единственном числе) нет – есть сад, аллеи сада.


Однако в I томе Пушкинской энциклопедии «Михайловское» имеется словарная статья «Аллея липовая (аллея Керн)»: «Облик липовой аллеи весь ма созвучен романтическому образу ссылки, какой она предстает в стихах Я помню чудное мгновенье…, подаренных А.С.Пушкиным А.П. Керн:

В глуши, во мраке заточенья Тянулись тихо дни мои… Название аллея Керн вошло в употребление в середине 30-х годов ХХ века и закреплено в изданиях с 1963 года. Оно характеризует отношение мно гих поколений к этому поэтичному уголку»318.

Интересно, что один из первых экскурсоводов по Пушкинскому заповед нику Ф.А. Васильев-Ушкуйник не связывал имени А.П. Керн с Михайловским парком вообще и история создания стихотворения «К***» воспроизводилась им во фрагменте экскурсии, посвященной Тригорскому.

Прослеживая механизм формирования парковой мифологемы «аллея Керн» в довоенном Михайловском, И.Ю. Парчевская отмечает тот факт, что «первую самодеятельную экскурсию Васильев-Ушкуйник провел еще в 1890 х годах, когда (по его собственному признанию) экскурсии как метод образо вательной работы… еще не существовали… В 1920-е годы, после образования Государственного заповедника Пушкинский уголок, ситуация меняется»319.

Впервые об «аллее Керн» в своем очерке 1927 г. упоминает научный сотруд ник, ученый секретарь Пушкинского Дома, член Общества друзей Пушкинско го заповедника, один из сторонников популяризации творчества русских поэтов и писателей П.М. Устимович: «Влево от усадьбы немного в стороне от еловой аллеи идет липовая аллея, состоящая из нескольких десятков деревьев в том же возрасте. Под этими липами поэт гулял с А.П. Керн, сопровождая ее по своим владениям во время посещения его Михайловского летом 1825 года. Камень, о который Анна Петровна споткнулась, долго лежал на письменном столе Пуш кина рядом с веткой сухого гелиотропа» (дается академическая ссылка на письмо Пушкина к Анне Вульф от 21 июля 1825 года)320. Авторитет П.М. Ус тимовича сыграл большую роль в появлении в Михайловском парке «аллеи Керн». В статьях А.К. Гладкого (1931), Д.П. Якубовича (1936), О.В. Ломан (1937), А.М. Гордина (1939) липовая аллея Михайловского парка стала связы ваться с именем А.П. Керн и посвященным ей стихотворением321.

Изображая избы Михайловского, С. Довлатов показывает убогость рус ской деревни: «Спускаясь под гору, я увидел несколько изб, окруженных бере зами… Некрашеные серые дома выглядели убого. Колья покосившихся изгоро дей были увенчаны глиняными сосудами» (2;

190). Но особенно страшное впе чатление производил дом Михал Иваныча: «На фоне облаков чернела поко сившаяся антенна. Крыша местами провалилась, оголяя неровные темные бал ки. Стены были небрежно обиты фанерой. Треснувшие стекла – заклеены га зетной бумагой. Из бесчисленных щелей торчала грязная пакля» (2;

192). Ни щета существования местных жителей противопоставлена в повести отстроен ным вновь после войны помещениям музея-заповедника.

Не случайно дом Пушкина, обитель мирная «трудов и вдохновенья», где Пушкиным было написано более ста художественных произведений и около ста двадцати писем, где поэт жил в окружении простых вещей, в повести С.

Довлатова обозначен как один «из трех мемориальных объектов» (2;

194). Дом Пушкина три раза горел, и подлинных пушкинских вещей там очень немного322.

По Топорову, коммуникативные средства, «экспрессивные, неофициальные, иногда неприличные, рассчитанные на юмористический эффект или на эпати рование – тоже диагностичны – свидетельствуют о потере (снижении) смысло вого потенциала этих слов, обессмысливании. Вещи, а еще более слова, эти ве щи обозначающие, подталкивают человека все ниже и дальше к ситуации аб сурда»323.

Эти вещи, изображенные в повести Довлатова, характеризуют и само пространство как пространство «России официальной», в котором царит хаос.

Писатель стремится разоблачить обман:

«– Можно задать один вопрос? Какие экспонаты музея – подлинные?

– Разве это важно?

– Мне кажется – да. Ведь музей – не театр.

… – Что конкретно вас интересует? Что вы хотели увидеть?

– Ну, личные вещи… Если таковые имеются… – Личные вещи Пушкина?... Музей создавался через десятки лет после его гибели… – Так, – говорю, – всегда и получается. Сперва угробят человека, а потом начинают разыскивать его личные вещи…» (2;

195).

Обстановка в кабинете, созданная музейными работниками, не соответст вовала стилю жизни Пушкина;

кроме того, здесь находились такие вещи, кото рых не было при жизни поэта. Об этом свидетельствуют воспоминания И.И.

Пущина и М.И. Осиповой, зафиксировавшие, как выглядел кабинет при Пушкине: «Комната Александра была возле крыльца, с окнами на двор… В этой небольшой комнате помещалась кровать его с пологом, письменный стол, шкаф с книгами…»324;

«…В…правой комнате, где был рабочий кабинет Алек сандра Сергеевича, стояла самая простая, деревянная, сломанная кровать. Вме сто одной ножки под нее подставлено было полено;

некрашеный стол, два сту ла и полки с книгами довершали убранство этой комнаты»325. Не случайно в повести Довлатова звучит мысль: «Кто живет в мире слов, тот не ладит с веща ми» (2;

182).

Автопсихологический герой Довлатова – экскурсовод Борис Алиханов – во время проведения экскурсии старается обратить внимание слушателей как раз на те вещи Пушкина, которые действительно принадлежали ему: «Демонст рирую портрет Байрона, трость …» (2;

211). В книге М. Басиной «Там, где шу мят Михайловские рощи» рассказывается, что из подлинных вещей Пушкина остались только железная трость, подвесная книжная полочка красного дерева и подножная скамеечка326, А. Гордин добавляет к этому списку «гравирован ный портрет Байрона, три биллиардных шара с кием»327. Все эти сведения ис пользуются в тексте «Заповедника»:

«– Этажерка – настоящая?

– По крайней мере – той эпохи.

– А портрет Байрона?

– Настоящий, – обрадовалась Виктория Альбертовна, – подарен Вуль фом… Там имеется надпись… Какой вы, однако, привередливый. Личные ве ши, личные вещи… А по-моему, это нездоровый интерес… Я ощутил себя грабителем, застигнутым в чужой квартире.

– Какой же, – говорю, – без этого музей? Без нездорового-то интереса?

Здоровый интерес бывает только к ветчине…» (2;

196).

Особого разговора заслуживает упоминание в тексте довлатовской повес ти о мнимом портрете предка Пушкина – Ганнибала. С. Довлатов разоблачает легенду, родившуюся в 1880 году и упрочившуюся за сто лет своего существо вания, о том, что на портрете изображен именно прадед поэта. Сделанное в 1973 году открытие, что на предполагаемом портрете А.П. Ганнибала изо бражен артиллерийский генерал И.И. Меллер-Закомельский, принадлежит Н.К.

Телетовой, которая в 1975 году выступила с докладом об атрибуции портрета в Пушкинском Доме и получила поддержку В.М. Глинки, Н.В. Измайлова, Н.А.

Малеванова. На основании данных экспертиз портрета, проведенных в 1976, 1980, 1986 годах, и доклада Т.Г. Александровой, проанализировавшей выска занные в печати аргументы Н.К. Телетовой, Г.А. Лееца и В.М. Глинки, 21 фев раля 1986 г. во Всероссийском музее А.С. Пушкина на специальном заседании, посвященном атрибуции портрета, было решено не выставлять его на экспози циях. Тем не менее упорным противником новой атрибуции портрета оказался А.М. Гордин (именно его работы о Пушкине были рекомендованы автопсихо логическому герою С. Довлатова – Алиханову – для того, чтобы подготовить ся к экскурсии), который в 1989 г. выпустил новое, дополненное, издание своей книги «Пушкин в Михайловском» (первый ее вариант появился еще в 1939 г.), где без всяких сомнений и знаков вопроса поместил пресловутый портрет ар тиллерийского генерала, выдавая его за предка Пушкина328. В своей вышедшей в свет еще в 1983 г. повести «Заповедник» С. Довлатов посчитал необходимым пересказать историю вопроса о мнимом портрете Ганнибала и о безразличном отношении к этому сотрудников музея-заповедника:

«– …Сняли портрет Ганнибала.

– Почему?

– Какой-то деятель утверждает, что это не Ганнибал. Ордена, видите ли, не соответствуют. Якобы это генерал Закомельский.

– Кто же это на самом деле?

– И на самом деле – Закомельский.

– Почему же он такой черный?

– С азиатами воевал на юге. Там жара. Вот он и загорел. Да и краски тем неют от времени.

– Значит, правильно, что сняли?

– Да какая разница – Ганнибал, Закомельский… Туристы желают видеть Ганнибала. Они за это деньги платят. На фига им Закомельский? Вот наш ди ректор и повесил Ганнибала… Точнее, Закомельского под видом Ганнибала!»

(2;

177 – 178).

Миф о няне Пушкина, Арине Родионовне, был самым известным в совет ское время. Ю. Дружников в работе «Няня Пушкина в венчике из роз», напи санной в характерной для него полемической манере, детально рассматривает вопрос о том, как создавался этот миф, разоблачает ухищренные приемы совет ских пушкинистов, сумевших создать образ «обобщенной няни» путем отбра сывания мешающей информации, упрощения жизненных фактов и романтиза ции облика старой няни. Заметна была активная тенденция биографов даже На дежду Осиповну, мать Пушкина, подменить Ариной Родионовной, утверждать, что не мать, а именно няня сыграла главную роль в воспитании и формирова нии ребенка-поэта, что все «народное» вобрал в себя Пушкин благодаря Арине Родионовне. Это делалось для того, чтобы убедительно звучала мысль: Пушкин – сын народа, а не дворянин. Особая привязанность поэта к няне связывалась с его михайловской ссылкой. Б. Мейлах писал о Михайловском: «Здесь происхо дит тесное знакомство и сближение поэта с народом»329. Таким образом, миф о няне был использован для политической коррекции образа Пушкина как народ ного поэта. Стихи Пушкина, посвященные Арине Родионовне, сведения о том, что няня рассказывала Пушкину сказки, в Советском Союзе известны были да же школьникам. Тем не менее автопсихологический герой Довлатова, экскур совод Алиханов, решается на «эксперимент», чтобы своим поведением проде монстрировать протест против мифа о Пушкине и его няне: «домик няни» пока зан в эпизоде, разоблачающем невежество экскурсантов. Когда Алиханов про читал вместо стихов Пушкина, обращенных к няне, стихотворение С.Есенина «Письмо к матери», никто не заметил подмены. «Все молчали. Лица были взволнованны и строги. Лишь один пожилой турист со значением выговорил:


– Да, были люди…» (2;

201).

Как свидетельствует Е. Рейн в своих воспоминаниях «Возразить нечего», опубликованных в газете «Московские новости», такой случай действительно произошел во время экскурсии для учителей Подмосковья, его можно расцени вать еще и как демонстрацию протеста Довлатова против мифа о непоколеби мом авторитете «хранителей» музея. Писателя поразило не столько невежество советских учителей, сколько привычка подчиняться авторитету: «Экскурсант никогда не станет опровергать меня, спорить, особенно учитель. Он-то лучше всех понимает, что такое авторитет»330.

Баня упоминается у Довлатова в следующем сниженном контексте:

«…зашел я в лесок около бани. Сел, прислонившись к березе. И выпил бутылку Московской, не закусывая…» (2;

251). А ведь баня является одним из объек тов показа при проведении экскурсии по Тригорскому парку, которая называет ся «По следам Пушкина и Онегина…». Авторы методической разработки соро капятиминутной экскурсии отводят рассказу о баньке целых 13 минут, упоми ная о «мемориальности места» («…здесь жил Языков в приезд свой в Тригор ское в 1826 году, здесь ночевывал и Пушкин…», поэтому «мемориальность баньки понималась потомками П.А. Осиповой. Ее собирались подвести под колпак, дабы сохранить для потомков»331) и акцентируя внимание экскурсантов на ее наружном виде, убранстве обеих ее половин и открывающемся за банькой каскаде из трех прудов.

Упоминание о могиле Пушкина связано в «Заповеднике» с абсурдными ситуациями: «У ограды фотографировались туристы. Их улыбающиеся лица показались мне отвратительными. Рядом устроились двое неудачников с моль бертами» (2;

197). Авантюрист Потоцкий зарабатывал деньги, показывая «не взрачный холмик» в лесу – «истинную могилу Пушкина, которую большевики скрывают от народа!» (2;

209).

С иронией говорит писатель и об особой магии этих мест. С. Гейченко пишет: «Еще Луначарский, приезжавший в Михайловское в 1926 году, пережил это чувство: когда ходишь… по запустелому парку, с такой страшной интен сивностью думаешь о Пушкине, что кажется, нисколько не удивился бы, если бы вдруг из купы деревьев или из-за угла здания появилась бы его задумчивая фигура»332;

«Когда будете в Михайловском, обязательно пойдите как-нибудь вечером на околицу усадьбы, станьте лицом к маленькому озеру и крикните громко: Александр Сергеевич! Уверяю вас, он обязательно ответит: “А-у-у!

Иду-у!”»333 С этими цитатами явно перекликается текст С. Довлатова, ко торый не упустил случая поиронизировать над верой автора в мистическое и попутно отразить приметы своего времени:

«– Тут все живет и дышит Пушкиным, – сказала Галя, – буквально каждая веточка, каждая травинка. Так и ждешь, что он выйдет сейчас из-за поворота… Цилиндр, крылатка, знакомый профиль… Между тем из-за поворота вышел Леня Гурьянов, бывший университет ский стукач» (2;

179).

Очень точно комментирует этот эпизод повести И. Будылин: «Если ка рающий меч партии становится основным регулятором жизни и, по словам того же стукача, Леньки Гурьянова, КГБ наиболее прогрессивная организация… И кстати говоря, наиболее гуманная, то спрашивается, где здесь место высшим духовным ценностям, воплощенным гением поэта?» Одним из моментов создания в Советском Союзе официального варианта пушкинского мифа стало представление о Пушкине как о жертве самодержа вия. В тексте путеводителя «По Пушкинскому заповеднику» В. Бозырева при ведены слова из выступления писателя Н. Тихонова на могиле Пушкина июня 1949 года: «Самодержавие, черной тенью окутав Пушкина, думало, что оно победило, но победил Пушкин. Оно хотело сделать место погребения Пуш кина самым глухим, самым незаметным, самым неизвестным. Сегодня – это священное место для всего советского народа и всего передового человечест ва»335. С. Довлатов при помощи иронии стремится разоблачить и этот миф, соз данный в стране социализма:

«…Вдумайтесь, товарищи!.. Я вас любил так искренне, так нежно… Миру крепостнических отношений противопоставил Александр Сергеевич этот вдохновенный гимн бескорыстия…» (2;

177);

«Подошла группа туристов. Я направился к выходу. Вслед доносилось:

– История культуры не знает события, равного по трагизму… Самодер жавие рукой великосветского шкоды…» (2;

197).

Для бытования мифа весьма актуально распространение свидетельств о внешнем облике Пушкина – он один из немногих писателей, кого страна знает «в лицо». Тот факт, что облик поэта узнается только по знаменитым бакенбар дам, тросточке и цилиндру: «цилиндр, лошадь, гений, дали неоглядные…» (2;

217), – становится предметом акцентированного внимания С. Довлатова. Не случайно уже в самом начале повести появляется образ официанта «с громад ными войлочными бакенбардами» (2;

172). Автор показывает, что изображения Пушкина встречаются на каждом шагу, «даже возле таинственной будочки с надписью Огнеопасно!. Сходство исчерпывалось бакенбардами. Размеры их варьировались произвольно» (2;

185). Таким образом, Довлатов фиксирует, что «бакенбарды» являются в «Заповеднике» маркером советского заповедного пространства. С другой стороны, эта цитата, где «бакенбарды» выступают как основная черта внешности А.С. Пушкина, отсылает к произведениям сразу двух авторов – к повестям Н.В. Гоголя «Невский проспект» и «Записки сумасшедше го» и к эссе А. Терца «Прогулки с Пушкиным».

В «Невском проспекте», открывавшем вышедший в 1835 году сборник «Арабески», упоминается о праздно гуляющих в дневное время по Невскому черных «бакенбардах, принадлежащих только одной иностранной коллегии», служащие которой «отличаются благородством своих занятий и привычек»336.

В «Записках сумасшедшего» слово «бакенбарды» соседствует со словом «ка мер-юнкер», непосредственно указывающем на чин, занимаемый в то время Пушкиным: «… у камер-юнкера совершенно гладкое широкое лицо и вокруг бакенбарды, как будто бы он обвязал его черным платком…» (II;

28). В приве денных цитатах звучит явная ирония в адрес того, кого Гоголь считал своим «учителем». За этим, по выражению И.П. Золотусского, «щекотаньем своего кумира»337 скрывается и соперничество [«Все, что есть лучшего на свете, все достается или камер-юнкерам, или генералам» (II;

29)], и внутренняя полемика Гоголя с Пушкиным. Так, по мнению В.Ю. Белоноговой, «используя сюжетные ходы, мотивы и образы Пушкина и намеренно снижая их, Гоголь… отталкива ется от пушкинской поэтики и начинает утверждение своих – гоголевских – ху дожественных принципов, основанных на переосмыслении романтического мироощущения»338.

В эссе же А. Терца ирония достаточно отчетливо звучит по отношению не к самому Пушкину, а к «успешно его заменяющему великому граждани ну»339: « что останется от расхожих анекдотов о Пушкине, если их немного почистить, освободив от скабрезного хлама? Останутся вс те же неистребимые бакенбарды (от них ему уже никогда не отделаться), тросточка, шляпа, разве вающиеся фалды, общительность, легкомыслие, способность попадать в пере плеты и не лезть за словом в карман, парировать направо-налево с проворством фокусника – в частом, по-киношному, мелькании бакенбард, тросточки, фра ка»340;

«…его лицо расплывается в сплошное популярное пятно с бакенбарда ми…»341. «Прогулки с Пушкиным» создавались в советских лагерях сразу же после приговора, и с их помощью автор вел полемику с государством о роли художника, о необходимости для писателя обладать свободой творчества, бо ролся за право на другое, отличное от разрешенного искусство. Продемонстри ровав свою, не совпадающую с устоявшейся точку зрения, А. Терц (А. Синяв ский) проявил таким образом инакомыслие, о чем он открыто заявлял в статье «Диссидентство как личный опыт»: «Инакомыслие мое проявлялось не в обще ственной деятельности, а исключительно в писательстве»342. Отсылки в повести «Заповедник» к текстам произведений Гоголя и Терца усиливают авторскую иронию по отношению к маркерам заповедного пространства советского вре мени.

Экскурсоводов Довлатов называет «служителями пушкинского культа»

(2;

195), которые используют формулы, навсегда вошедшие в пушкинскую ми фологию. Работники Заповедника постоянно повторяют: «Пушкин – наша гор дость!.. Это не только великий поэт, но и великий гражданин…» (2;

188). «Лю бовь к Пушкину была здесь самой ходовой валютой… Все служители пушкин ского культа были на удивление ревнивы. Пушкин был их коллективной собст венностью, их обожаемым возлюбленным, их нежно лелеемым детищем» (2;

195). Примечательно, что почти всех работников Заповедника автор показывает людьми в чем-то ущербными: «бухгалтер, методист, экскурсоводы» (2;

178) – одинокие девушки, мечтавшие только о том, как бы выйти замуж;

Митрофанов – человек необыкновенно эрудированный, однако не имевший возможности полноценно применить свою эрудицию, поскольку страдал полной атрофией воли;

псевдолитератор Потоцкий – бездарь и пьяница.

Но самое главное заключается в том, что, хотя на всем заповедном про странстве царит культ поэта, никто из посетителей Заповедника не отличается глубокими знаниями его творчества. С одной стороны, как отмечает Довлатов, «исполнилось пророчество: Не зарастет священная тропа!..» (2;

186). С дру гой стороны – «Где уж ей, бедной, зарасти. Ее давно вытоптали эскадроны ту ристов…» (2;

186). Автор обыгрывает прямое («покрыться растительностью») и переносное («подвергнуться забвению») значения слова. При этом сама пуш кинская фраза приобретает иносказательный смысл: память о поэте, как разъ ясняет Довлатов, жива не потому, что жива поэзия, а потому, что живы везде сущие экскурсанты.

Иронические отзывы о месте паломничества звучат в повести не один раз:

«По утрам здесь жуткий бардак», «В заповеднике толчея» (2;

186, 189). Огром ное количество туристов еще не свидетельствует о любви к личности и творче ству Пушкина. «Туристы приехали отдыхать… Местком навязал им дешевые путевки. К поэзии эти люди, в общем-то, равнодушны… Им важно ощущение – я здесь был» (2;

212). Экскурсанты отличаются вопиющим невежеством: они задают глупые вопросы о том, почему была дуэль между Пушкиным и Лермон товым, не могут сообразить, какое отчество было у сыновей Александра Сер геевича. Самыми эрудированными туристами автопсихологический герой на зывает тех, кто почерпнул «дикие сведения у Новикова» (2;

201), имея в виду роман И. Новикова «Пушкин в Михайловском».

Таким образом, С. Довлатов затрагивает все элементы ритуала, сущест вующие как способ манифестации культа. Автор монографии «Пушкинский миф в конце ХХ века» М.В. Загидуллина, опираясь на статью Петера Давидхази «Культ и критика. Ритуал в европейском восприятии Шекспира», выделяет три таких элемента:

исключение какой бы то ни было критики в адрес объекта поклонения;

паломничество к святым местам;

приведение по любому случаю цитаты из наследия писателя343.

Все эти элементы, как мы убедились, изобличаются в повести Довла това с помощью иронического принципа повествования.

Как видно из довлатовского произведения, автор с иронией относился и к создателям субтекстов о Пушкинском заповеднике – к И. Новикову и С. Гей ченко. А в воспоминаниях И. Сабило имеется свидетельство того, какого мнения придерживался С. Довлатов относительно исследователей творчества А.С. Пушкина – А. Гордина и М. Басиной:

«– А вообще, взять бы и создать литературную артель. Как у Яши Горди на: там Яша, его папа, его брат Миша, их мама Басина, жена Яши – Наташа… И все пишут! Про Пушкина!

– Не бери в голову. Все эти пушкинисты, достоеведы, крыловеды – при мер того, как на буханке хлеба можно развести полтонны червей.

– Ловко сказано! – похвалил Довлатов»344.

Таким образом, использование иронического принципа повествования для развенчания всех элементов ритуала, поддерживающих существование пушкинского мифа, изображение его абсурдности способствует воспроизведе нию в повести С. Довлатова вторичного мифа о Пушкине.

Появившаяся в Советском Союзе в перестроечное время, не соответст вующая общепризнанным канонам, по которым принято было изображать пуш кинские места, повесть С. Довлатова была понята не всеми сотрудниками Пуш кинского заповедника. Однако активный протест автора против всей системы музееведения, когда музей-заповедник становился не столько культурным, сколько культовым учреждением, и методов проведения экскурсий был вполне объяснимым. Так, «экскурсиеведческий» опыт Н.П. Анциферова (1889 – 1958), труды которого стали по достоинству оцениваться лишь в конце 1980-х годов, показывает, что культурный локус должен изучаться не на вещно-объектном уровне, а как синтез материально-духовных ценностей. Д.С. Лихачев называл метод, которым пользовался Н.П. Анциферов, «научно-поэтическим»345. Экс курсовод 20-х годов ХХ века при проведении экскурсий учитывал исторически проявляющееся единство всех сторон жизни локуса (сил природы, быта населе ния, характера архитектурного пейзажа, духовное бытие его граждан), а также прослеживал эволюцию локуса по всем имеющимся о нем памятникам русской литературы, выстраивая цитатный ряд, образующий некий сверхтекст и соз дающий единый образ пространства. Именно такой подход к проведению экс курсий в Пушкинском заповеднике наиболее полно смог бы отразить связь природы и архитектуры локуса с теми людьми, которые здесь жили и работали, с событиями, в нем происходившими.

Справедливости ради надо заметить, что после опубликования повести С.

Довлатова на родине по инициативе методиста Г.Ф. Семакиной, как рассказала во время нашего посещения Пушкинского заповедника в ноябре 2006 года зав.

сектором музейной педагогики М.А. Бесарабова, были сняты встречавшиеся на всем пространстве Заповедника изображения Пушкина, убраны «лишние» вещи из дома-музея. Таким образом, «критика» Довлатова привела к ответной реак ции, и в этом случае можно говорить о воздействии художественного текста, входящего в Михайловский текст, то есть повести «Заповедник», на локус Ми хайловского-Тригорского.

Глава 3. Способы манифестации вторичного пушкинского мифа в повести С. Довлатова «Заповедник»

3.1. Ориентация на приемы пушкинской прозы в повести «Заповедник»

как форма манифестации вторичного пушкинского мифа По точному замечанию Н. Анастасьева, заглавие повести «Заповедник»

«как минимум двусмысленно: им обозначаются… пушкинские места, но также и собственная душа, внутренний мир – суверенное пространство, готовое от стаивать себя от любых покушений извне»346. И хотя С. Довлатов выступает против официального советского мифа о Пушкине и способов его манифеста ции, ориентируясь на приемы пушкинской прозы в повести «Заповедник», ав тор вместе с тем демонстрирует актуальность Пушкина для русской литературы конца XX столетия.

Говоря о влиянии А.С. Пушкина на русскую прозу ХХ века, автор мо нографии «Пушкин в мире русской прозы» Л.Ф. Киселева отмечает, что этот сложный вопрос остается почти не исследованным в литературоведении и что для понимания роли Пушкина в истории отечественной литературы необходи мо учитывать два объективных фактора:

1) связь творчества Пушкина с творчеством русских прозаиков, особенно прозаиков ХХ века, не укладывается в общепринятые понятия «влияние», «школа», «учеба», «традиция», а требует других определений (Л.Ф. Киселева использует определение пушкинские начала), поскольку «гениальную пуш кинскую соразмерность и сообразность, где гармоническая правильность распределения предметов доведена до совершенства (Л. Толстой), невозможно ни воспроизвести, ни развить, – но ее невозможно и окончательно отторгнуть от русского искусства слова…»347;

2) сложность выявления «пушкинских начал» в русской прозе объясняет ся еще и тем, что, по мнению Л.Ф. Киселевой, «прямого продолжения (за ред ким и частичным исключением у Чехова и Бунина) пушкинская проза в литера туре последующих периодов не имела. В ее дальнейшем развитии, тем более в ХХ-м веке, в гораздо большей степени участвовала пушкинская поэзия»348.

Мечтая о том, чтобы современники признали его литературным наслед ником Пушкина, в письме И. Ефимову от 8 ноября 1984 г. с присущей ему са моиронией С. Довлатов говорит: «Я очень намекал Майку Скэммелу, который пишет статью в Атлантик, чтобы он ввернул: Среди русских много последо вателей Толстого, Достоевского, Булгакова, Зощенко, но эпигон Пушкина прозаика – один, Сергуня… »349.

Однако, как справедливо отмечает И. Серман, для С. Довлатова восхище ние пушкинской прозой не сводилось к желанию только ему подражать или вернуть литературу «назад к Пушкину»;

имя Пушкина, прежде всего, «это сим вол серьезного и уважительного отношения к слову», которое Довлатов считал «не игрушкой, не забавой праздных шалунов, а делом жизни, прямым вопло щением глубинного ее содержания»350.

Не случайно в повести «Заповедник», посвященной пушкинской теме, писатель размышляет о творчестве своих современников иронически. Рассказ, который напечатал в «Юности» некий провинциальный автор Потоцкий, был, по мнению автопсихологического героя Алиханова, зауряден, а ведь сотни «его близнецов украшали молодежные журналы» (2;

206). «Рассказ назывался Победа Шурки Чемоданова. Юный хоккеист Чемоданов много возомнил о себе и бросил учебу. Затем одумался. Стал прекрасно учиться и еще лучше иг рать в хоккей. Произведение заканчивалось так:

– Главное – быть человеком, Шурка, – сказал Лукьяныч и зашагал прочь.

Шурка долго, долго глядел ему вслед…» (2;

206).

У писателя Вольского Алиханов обнаружил: «… Мне стало предельно ясно… И на той же странице:

… С беспредельной ясностью Ким ощутил… Слово перевернуто вверх ногами. Из него высыпалось содержимое. Вер нее, содержимого не оказалось. Слова громоздились неосязаемые, как тень от пустой бутылки…» (2;

182).

Автопсихологический герой Довлатова очень точно подмечает характер ные черты произведений советской эпохи: бессодержательность, идеологизиро ванность, отсутствие индивидуального авторского стиля, анонимизация.

Здесь мнение довлатовского героя полностью совпадает с мнением само го автора, отстаивавшего право писателя на творческую индивидуальность. В статье «Кто такие Вайль и Генис?» Довлатов говорит о том, что в литературе любит такое качество, как точность, «забытую, утраченную современной рус ской литературой – точность, о которой Даниил Хармс говорит, что она, точ ность, – первый признак гения»351.

Как помним, точность – один из важнейших принципов пушкинской про заической манеры повествования: «Точность и краткость (выделено Г.Д.) – вот первые достоинства прозы. Она требует мыслей и мыслей – без них блестящие выражения ни к чему не служат» (VII;



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 6 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.