авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 |

«Федеральное агентство связи Федеральное государственное образовательное бюджетное учреждение высшего профессионального образования ПОВОЛЖСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ...»

-- [ Страница 5 ] --

О том, что исторические записи можно сознательно использовать для создания собственного образа (как правило, идеализированного), свидетельст вуют «Записки» Екатерины Великой, преподносящей себя в качестве образа идеальной личности, сфера деятельности которой распространяется далеко за пределы простых человеческих возможностей. «Записки» Екатерины представ ляют собой своеобразную попытку создания мифа массового сознания: импе ратрица рассчитывает на то, что ее тексты будут прочитаны читателями так, как следует, хотя «образ Екатерины, неоднозначно представленный в литературе конца XVIII – начала XIX вв., тем и замечателен, что от того, что принято счи тать настоящим, в нем, видимо, нет и следа или бесконечно стремится к ну лю. Этот феномен можно объяснить сразу несколькими фактами. Екатерина, как никто до нее, использовала уникальное соединение механизмов сакрализа ции, характерных для допетровской эпохи, и способов автоидеализации, заим ствованных или привнесенных с запада»435.

В первой половине XIX в. расширяется круг действующих лиц историче ского анекдота: наряду с царствующими особами и знаменитыми полководцами его героями становятся писатели и поэты, маргиналы и чудаки. Термин «анек дот» все чаще служит для обозначения рассказов о «веселых похождениях», ко торые с течением времени лишаются исторического содержания.

Огромную роль в развитии не только комических жанров городской ли тературы, но и в становлении литературной новеллы сыграл фольклорный анекдот, отличавшийся краткостью, сжатостью, имевший юмористическую или сатирическую заостренность и особое построение, при котором острое слово или неожиданный оборот находятся в конце. Судьба фольклорного анекдота связана с использованием его в самых разнообразных областях письменной словесности: от публикации текстов в периодических сборниках юмористиче ского содержания, где анекдот остается одним из основных жанров, до литера турной обработки анекдотических сюжетов. Необходимо отметить, что связь между фольклорным и литературным анекдотом была взаимной: фольклор не только поставлял сюжеты для литературного анекдота, но и сам обогащался за счет тех анекдотов, которые сохранились литературой или возникали в процес се литературного творчества.

Е.К. Никанорова указывает, что исторический анекдот является промежу точным видом прозаического повествования, совмещающего признаки истори ческого (за счет своей установки на достоверность), литературного (формой «краткой повести») и фольклорного (вариативностью, неустойчивостью) про изведений 436.

Литературным анекдотом известный журналист, писатель и филолог пер вой половины XIX в. Н.И. Греч называл «самые краткие повести… из коих ис тинные принадлежат к истории»;

стиль и композиция жанра ориентировались на особенности бытового анекдота: «Сходства слога их есть краткость, ясность, простота. В анекдотах острое слово или неожиданный оборот должны нахо диться в конце. Подлежит выражать их сколько можно короче, чтобы не растя нуть и не делать вялыми»437.

Острый интерес к жанру исторического анекдота возникает у А. Пушки на. Почему это происходит, очень точно отмечает, прослеживая этапы развития русского исторического анекдота, Е. Курганов. Русский исторический анекдот, утвердившийся в середине XVIII века, ориентировавшийся на европейские (в первую очередь, на французскую) традиции и богатейший национальный опыт, окончательно сложился как литературный жанр как раз в пушкинскую эпоху:

определились его внутренние законы, репертуар сюжетов, круг и основные ти пы рассказчиков. Но к концу 20-х годов XIX века, когда после восстания декаб ристов произошла политическая дискредитация передового русского дворянст ва и воспитывавшаяся на протяжении нескольких поколений культура общения перестала быть определяющей нормой, анекдот стал уходить в быт, довольно быстро теряя ореол литературного жанра, к которому неизменно обращались лучшие русские писатели. «Под анекдотом стали понимать нечто несерьезное, легковесное, малозначительное. Именно в ходе острого осознания того, что жанр уходит, выдыхается, что блистательные традиции меркнут, и были пред приняты фундаментальные попытки по спасению жанра: Table-talk А.С.

Пушкина и Старая записная книжка П.А. Вяземского»438.

Записанные и литературно обработанные А.С. Пушкиным исторические анекдоты – это попытка сохранения устной словесной культуры, одним из ве дущих жанров которой был анекдот, предназначенный для салонных бесед.

Пушкинские миниатюры, не требуя проверки точности, дополнений и высказы вания авторских соображений, запечатлели портреты, примечательные черты характеров, острые слова не только современников автора, но и представителей более раннего периода – политических деятелей, государственных правителей, полководцев, ученых, писателей и поэтов. Записи были сделаны А.С. Пушки ным в разное время, начиная с 20-х годов и вплоть до 1835 – 1836 годов. Не редко пушкинские анекдоты «жили» сами по себе, вне цикла: два анекдота (один из них – о старом генерале Щ., другой – о Ломоносове) были напечатаны в «Литературной газете» 5 февраля 1830 г., некоторые печатались в «Совре меннике» в 1836 г., но большая часть анекдотов, объединенных Пушкиным в 30-е годы под общим названием «Table-talk» («Застольные разговоры») и напи санных в разное время, при жизни автора не печаталась (VIII;

540).

Под анекдотами в пушкинские времена понимали и исторические сочи нения, и литературные портреты, и «невыдуманные повести». Но в основе анекдота всегда лежал необычный случай, невероятное происшествие, через которые объяснялись характеры героев, показывались в образной форме добро детель или порок. В представлении Пушкина, у которого вкус к устному и ли тературному анекдоту проявился еще с лицейской поры, анекдот был не только своеобразной летописью времени, но и «остроумным вымыслом» (формули ровка А.С. Пушкина), создававшим эстетический эффект, детективную остроту.

По мнению Е. Курганова, Пушкин с удовольствием «играл с анекдотом как с литературной формой, демонстрируя богатейшие художественные возможно сти этого жанра, используя анекдот, прежде всего, как диковинку, как средство эстетического эпатажа, дающее право смягчить, нарушить литературные кано ны»439.

О многих современниках Пушкина мы узнаем именно в связи с его твор чеством или фактами его биографии. Как справедливо заметила А. Ахматова, «вся эпоха… мало-помалу стала называться пушкинской. Все красавицы, фрей лины, хозяйки салонов, кавалерственные дамы, члены высочайшего двора, ми нистры, аншефы и не-аншефы постепенно начали именоваться пушкинскими современниками, а затем просто опочили в картотеках и именных указателях… пушкинских изданий»440.

Отказавшись от традиционных мемуаров, в папке, включающей «исто рические записи», А.С. Пушкин готовил подборку (возможно, для ближайших номеров «Современника», как предполагает Я.Л. Левкович в статье «Table talk Пушкина»441) выразительных эпизодов из своей жизни, метких характери стик лиц, близких ему. В миниатюрах не только проявляются черты характера, но и мифологизируются образы современников Пушкина: Багратиона, Давыдо ва, Державина, Дельвига, Рылеева, Крылова, Булгарина, Надеждина, Будри, Дурова.

В 1831 году, через год после смерти своего близкого друга А.А. Дельвига, Пушкин собирался написать его биографию, но не осуществил этого замысла, зато в пушкинских мемуарных отрывках отразились и личность, и характер, и остроумие Дельвига: «Дельвиг звал однажды Рылеева к девкам. Я женат, – отвечал Рылеев. – Так что же, сказал Дельвиг, разве ты не можешь отобедать в ресторации, потому только, что у тебя дома есть кухня?»;

«Дельвиг не любил поэзии мистической. Он говаривал: Чем ближе к небу, тем холоднее» (VIII;

111).

В первом анекдоте Пушкин рассматривает поведение Дельвига и Рылеева не только как проявление разных натур и типов поведения. В разном поведении своих друзей он увидел различие в психологии поколений: Рылеев символизи рует гражданский, декабристский тип поведения, а Дельвиг – эпикурейский.

Таким образом, в литературных анекдотах А. Пушкина главный акцент делает ся не на фактической, а на психологической достоверности.

Еще один пример представляет собой анекдот «У Крылова над диваном, где он обыкновенно сиживал, висела большая картина в тяжелой раме…», отра зивший не столько реальный факт из жизни известного баснописца, сколько желание Пушкина показать, что по своей психологии Крылов настолько же на блюдателен, насколько и ленив. Этот миф, представленный Пушкиным, по строен по той же модели, что и миф, созданный о себе самим Крыловым: Кры лов усиленно распространял про себя смешные и не очень привлекательные ис тории, делая себе репутацию чудака, склонного к лени, сонливости, чревоуго дию, и тем самым пытаясь оправдать свои неудачи, которые сопутствовали ему в начале творческой деятельности442.

Интересна история возникновения пушкинского анекдота про смерть Ко чубея. В дневнике 1834 года у Пушкина есть такая ироническая запись: «Тому недели две получено здесь известие о смерти кн. Кочубея. Оно произвело силь ное действие: государь был неутешен. Новые министры повесили голову. Каза лось, смерть такого ничтожного человека не должна была сделать никакого пе реворота в течении дел. Но такова бедность России в государственных людях, что и Кочубея некем заменить!.. Без него Совет иногда превращался только что не в драку, так что принуждены были посылать за ним больным, чтоб его при сутствием усмирить волнение. Дело в том, что он был человек хорошо воспи танный, – и это у нас редко, и за то спасибо. О Кочубее сказано:

Под камнем сим лежит граф Виктор Кочубей, Что в жизни доброго он сделал для людей, Не знаю, черт меня убей.

Согласен;

но эпиграмму припишут мне, и правительство опять на меня надуется» (VIII;

53 – 54).

Дневниковая запись писателя однозначно отражает мнение автора о Ко чубее. Личная неприязнь Пушкина к В.П. Кочубею зародилась еще в 1828 го ду, когда поэта, подозреваемого в написании «нечестивой и богохульной» по эмы «Гаврилиада», допрашивали во Временной верховной комиссии, куда вхо дил и Кочубей. Обязанный своим возвышением дружбе с внуком Екатерины II, Кочубей много лет стоял у кормила власти, разрабатывал проекты реформ при Александре I, возглавлял различные засекреченные комитеты при Николае I, но преобразования в России так и не были осуществлены;

чины же, титулы и день ги Кочубей воспринимал как должное443. Созданный по поводу смерти Кочу бея анекдот выражает отношение Пушкина к этому историческому деятелю не прямо, а опосредованно, намеком на то, что он не достоин жизни «на небесах».

Свое пренебрежение к персоне, о похоронах которой идет речь в анекдоте, Пушкин выказывает еще и тем, что титулирует Кочубея графом, тогда как он за три года до смерти был пожалован в князья. «Графа Кочубея похоронили в Невском монастыре. Графиня выпросила у государя позволение огородить ре шеткою часть пола, под которой он лежит. Старушка Новосильцова сказала:

Посмотрим, каково-то будет ему в день второго пришествия. Он еще будет ка рабкаться через свою решетку, а другие давно уж будут на небесах» (VIII;

112). Этот анекдот представляет собой образец художественно-исторической мистификации, на которую Пушкин вполне был способен. (В работе «Истори ческий анекдот Пушкина» И. Фейнберг приводит пример, когда Пушкин напи санное им самим письмо выдал за «мнимое письмо Вольтера к несуществовав шему Дюлису, последнему из свойственников Иоанны д’Арк, который вызвал будто бы Вольтера на дуэль, прочитав Орлеанскую девственницу и оскор бившись этой кощунственной поэмой. Весь этот целиком вымышленный эпи зод Пушкиным эпизод был великолепно стилизован им и выдан за эпизод под линно исторический»444.) Источниками анекдотов у Пушкина стали не только личные наблюдения или суждения, но и тексты произведений разных авторов, устные рассказы со временников. Так, при создании цикла анекдотов про Макиавелли Пушкин ис пользует изречение самого Макиавелли из «Рассуждения по поводу первой де кады Тита Ливия»: «Человек по природе своей склонен более к осуждению, нежели к похвале…» (VIII;

83), – а также сведения, почерпнутые из предисло вия Периеса к изданному им в 1823 – 1826 годах на французском языке собра нии сочинений Макиавелли в 10 томах (VIII;

542).

Пушкин записывает анекдоты, рассказанные Цициановым, Сперанским, Голицыным, Долгоруковой, Дмитриевым, о чем делает пометки, а также пере дает рассказы Н.К. Загряжской – ее анекдоты, по воспоминаниям В.И. Сафоно вича, записаны «языком, каким она рассказывала»445. Как упоминал Вяземский, «он ловил при ней отголоски поколений и общества, которые уже сошли с лица земли… он в беседе с ней находил необыкновенную прелесть историческую и поэтическую…»446.

Для Пушкина характерно использование собственных литературных анекдотов или повторение их вариантов в других своих текстах. Так, анекдот о Денисе Давыдове: «Денис Давыдов явился однажды в авангард к князю Багра тиону и сказал: Главнокомандующий приказал доложить вашему сиятельству, что неприятель у нас на носу, и просит вас немедленно отступить. Багратион отвечал: Неприятель у нас на носу? на чьем? если на вашем, так он близко;

а коли на моем, так мы успеем еще отобедать» (VIII;

109), – записан Пушкиным в другой редакции – в лицейском дневнике 1815 года: «…большой грузинский нос, а партизан почти и вовсе был без носу. Давыдов является к Бенигсену:

Князь Багратион, – говорит, – прислал меня доложить вашему высокопревос ходительству, что неприятель у нас на носу… – На каком носу, Денис Васильевич? – отвечает генерал. – Ежели на Ва шем, так он уже близко, если же на носу князя Багратиона, то мы успеем еще отобедать…» (VIII;

7).

Ранняя редакция дает возможность читателю, не знакомому с портретами этих известных исторических лиц, уяснить мотивировку ответа Багратиона и по достоинству оценить его: с французами у себя «на носу» Багратион не утрачи вает ни дара шутки, ни аппетита. Н.Н. Петрунина в связи с этим анекдотом об ращает внимание на то, что анекдот о Давыдове и Багратионе был записан в 1815 г. не просто «как летучее острое слово, что Пушкин уже тогда, по контра сту с высокими жанрами словесности, уловил в нем черты изображения героев в обстановке вседневной, домашней их жизни»447. Сопоставление лицейской записи и позднейшей редакции анекдота показывает, что Пушкин отшлифовал свою юношескую запись со стороны стиля: он устранил повествовательные длинноты, обнаружив тем самым знание законов литературного жанра, кото рым не обладал в лицейские годы. Пушкин отказался от мотивировок (вступ ление о носах), от одного из персонажей, что не только сузило круг действую щих лиц, но и превратило шутку Бенигсена по чужому адресу в слова Багра тиона, целящие столько же в Давыдова, сколько и в себя самого. Кроме того, Пушкин уточнил место действия – авангард, в результате чего более резко об нажился смысл анекдота, повествующего о хладнокровии Багратиона в момент крайней опасности. Анекдот о Багратионе так же, как и анекдоты о Ломоносо ве, Петре I, Суворове, выдержан в традициях XVIII века и представляет собой панегирик мудрости этого исторического деятеля.

В «Исторических записях» А.С. Пушкина наблюдается действие закона свободной циклизации отдельных сюжетов. Поскольку сам автор расположения всех листков не дал, издатели пушкинских анекдотов опубликовали их в таком порядке: сначала критические и иные заметки (в порядке их хранения), а затем исторические анекдоты в приблизительном хронологическом порядке событий, о которых в них говорится.

В пушкинских исторических анекдотах выделяются циклы о Петре I, о русских полководцах, о Потемкине, о писателях. В каждом из анекдотов, рас сказывающих, например, о Потемкине, раскрываются особенности нрава героя, какая-либо черта характера: грубость в отношениях с приятелями, любовь к флирту, склонность к хандре, сумасбродство, находчивость, стремление к мо рализаторству, ироничность, снисходительность и уважение к низшим по чину – отрицательные характеристики уживаются с положительными, и смыслы анекдотов иногда даже исключают друг друга. Но важно то, что в серии анек дотов о Потемкине отражаются особенности того времени, в которое он жил:

князь Потемкин-Таврический славился своими курьерами, в фантастические сроки довозившими до него калужское тесто или же от него к Катерине мчав шимися с горячими калачами448, и довел традицию езды до феерического дей ства. Мода на быструю езду, определяемая якобы срочными государственными интересами, выразилась в пушкинском анекдоте о том, как один из адъютантов Потемкина, живший в Москве и считавшийся в отпуске, получает приказ сроч но явиться к нему. Создание миниатюрного повествования об исторической личности на основе реальных и вымышленных фактов одновременно делает личность мифологичной, поскольку она становится принадлежащей и миру действительности, и миру воображения.

Впервые в истории жанра Пушкин делает героем литературного анекдота самого себя, т.е. автора, хотя таких миниатюр немного;

одним из характерных анекдотов является следующий: «Я встретился с Надеждиным у Погодина. Он показался мне весьма простонародным, vulgar, скучен, заносчив и безо всякого приличия. Например, он поднял платок, мною уроненный. Критики его были очень глупо написаны, но с ловкостию, а иногда и с красноречием. В них не было мыслей, но было движение;

шутки были плоски» (VIII;

111). Образ авто ра, дающего краткую, точную прямую авторскую характеристику Надеждина, воспринимается читателями именно через эту его оценку собеседника.

Таким образом, Пушкин, проявляя любовь к «истории в анекдотах», соз дает свои исторические миниатюры, ориентируясь на традиции XVIII века, и в то же время именно в этом цикле обнаруживается склонность автора к мифоло гическому мышлению, основным и универсальным проявлением которого, как считает Е.М. Мелетинский, является так называемая мифологическая повто ряемость. Не случайным оказывается воспроизведение одного и того же анек дотического случая в нескольких вариантах (как было уже отмечено на примере исторической миниатюры о Денисе Давыдове, для Пушкина характерно ис пользование собственных литературных анекдотов или повторение их вариан тов в других своих текстах;

Пушкин повторяет анекдот о Ломоносове в главе о нем в «Путешествии из Москвы в Петербург», анекдот о Василии Тредьяков ском – в статье «О ничтожестве литературы русской): «это практически повто рение мифа в ритуале», а «мифологическая память о прошлом оживает именно в ритуалах, именно в ритуале происходит наглядная актуализация мифологиче ских сюжетов, их применение к настоящему… Это узловой момент в поэтике мифологизирования»449.

По мнению Л. Гроссмана, исторические анекдоты Пушкина представляют собой классические образцы этого жанра: «…здесь специфический дар рассказа отличается исключительным мастерством: сжатость, лаконичность, беглость передачи, лапидарная меткость выражений, острота и характерность диалоги ческих мест, завершенность и окончательная замкнутость каждой миниатюрной новеллы, граничащей подчас с портретом или характеристикой…» 450. Таким образом, в пушкинскую эпоху анекдот эволюционизировал в сторону литера турного жанра, хотя, как правило, не порывал еще и с историей.

Важнейшей чертой поэтики исторического анекдота выступает эстетиче ский эффект непредсказуемости, который достигается за счет действия закона пуанта, проявляющегося в смещении, нарушении в финале эмоционально психологической направленности, которая задана с первых же слов анекдота.

Именно в ходе пуантного столкновения, заключающегося в резкой смене смы слов, утверждается идея анекдота, реализуется та концепция, носителем кото рой он является451. Таким образом, пуант является чертой, характеризующей анекдот в целом – как фольклорный, так и литературный.

Но литературный анекдот, в отличие от фольклорного, не относится к об ласти юмористики, его эстетической задачей не является вызывание смеха, хотя он вполне может содержать комические ситуации. Е. Курганов, исследуя лите ратурный анекдот пушкинской эпохи, отмечает, что уже в то время в русском анекдоте отмечается стремление постигнуть несообразность, дикость, стран ность, наблюдавшиеся в российской действительности, найти внутренние ме ханизмы, определяющие историческое бытие нации. «Своеобразие литератур ного анекдота, в сравнении с фольклорным, и в том, что он не только зачастую повествует о страшном, но и возвышается в целом ряде случаев до подлинной трагичности»452 – так беспощадно бывают выражены в нем печальные законо мерности российской жизни.

Примером тому могут служить литературные анекдоты, собранные в кни ге М.Г. Кривошлыка «Исторические анекдоты из жизни русских замечательных людей (с портретами и краткими биографиями)» (1897). Так, миниатюра о том, как бедствовал лишенный материальной поддержки со стороны своей матери – богатой крепостницы – молодой И.С. Тургенев, заканчивается следующими словами: «… Тургенев решился на такую штуку. Под предлогом беседы, стал он ходить в один немецкий трактир в Офицерской улице, куда приятели соби рались дешево обедать, и, толкуя с ними, рассказывая и выслушивая анекдоты, рассеянно брал со стола хлеб и уничтожал его беспечно по ломтику. Это была вся его пища за целый день. Однако старый, покрытый морщинами и сгорблен ный лакей заметил, наконец, эту проделку. Он подошел однажды к Тургеневу, когда тот уже выходил из трактира, и тихонько сказал ему: Хозяин бранит ме ня, что я поедаю хлеб на столах, а вы, барин, виноваты больше моего. Я не имел ничего при себе, чтобы вознаградить его за поклеп, – рассказывал сам Тургенев, – и когда настолько разбогател, что мог сделать для этого человека что-нибудь, старика уже не было в трактире»453.

Кривошлык включает в свой сборник анекдоты о государственных деяте лях и писателях XVIII – XIX вв.: Петре Великом, Елизавете Петровне, Екатери не Великой, императорах Павле I, Александре I и Николае I, Крылове, Пушки не, Грибоедове, Гоголе, Лермонтове, Тургеневе и др., – отмечая в предисловии, что «подчас исторический анекдот дает верное и более ясное понятие о харак тере человека, чем обширное жизнеописание»454.

В ХХ веке как бытовой, так и исторический анекдот, а также вырастаю щий из него рассказ-анекдот (новелла) становятся едва ли не самым универ сальным жанром и по широкому охвату проблем действительности (быт, поли тика, психология, жизнь разных социальных слоев общества), и по разнообра зию интонаций и форм. В бытовом (фольклорном) анекдоте важен общий логи ко-психологический, а в историческом, или биографическом (литературном), – культурно-исторический контекст.

В.А. Кошелев отмечает, что нередко в основе биографического анекдота лежит социокультурный миф. Смысл существования и долговечности анекдо тов, созданных на мифологической основе, заключается в их особой функции:

они дополняют биографии исторических личностей яркими деталями, которые психологически точно соотносятся с действительными фактами. И «если в на чале ХIХ века такого рода анекдот возникал как привлеченный извне аксессуар, дополняющий картину, – то в начале ХХ века подобные анекдоты становятся частью мифологизированной автобиографии художника»455. Так, например, Н. Клюев, выступавший в роли поэта «раскольничьих скитов», выдумывает и выдает за факт своей биографии собственные неосуществленные путешествия на Алтай и в Тибет, и для поэта эти несвершившиеся путешествия оказываются не менее существенными, чем если бы они произошли в действительности. И.

Северянин, создавая собственный образ «элитарного» поэта, сознательно иска жает многие факты своей биографии, выдумывая несуществующих «поклон ниц» и неизменно преувеличивая «экстазность» и «фурор» своих поэтических выступлений. Мифотворчество подобного рода можно найти у Л. Андреева, В. Хлебникова, Н. Гумилева, М. Волошина456.

Особого расцвета достигает и фольклорный, и литературный анекдот в период существования советской власти. В советском обществе закрытого типа с его всевозможными запретами, в особенности на слово, анекдот становится формой манифестации социокультурного или политического мифа массового сознания (по мнению А. Синявского, анекдот при советском строе играет роль «микрокосма в макрокосме и является своего рода монадой миропорядка»457).

«Анекдот становится советчиком и помощником, объяснением и утешением на все случаи жизни, в самых… критических ситуациях – полнота охвата и фило софское спокойствие анекдота по отношению к любому драматическому собы тию»458 позволяет примириться с действительностью. Это свидетельствует о том, что потребность в анекдоте как форме манифестации мифа осталась и для современного индивида: истина, которую для себя открывает мифологическое мышление, осознается путем выстраивания мифа, поскольку в мифе концен трируется определенное миропонимание, аутентичное данной культуре и не нуждающееся в доказательствах. Анекдот во многом подчиняется той же логи ке, что и миф: отражает существование сакральной и профанной сфер бытия, конденсирует ценностные установки коллектива, строится по законам мета морфозы, многосмысленности, эстетической игры.

Процессы мифологизации и демифологизации вождей и кумиров связа ны между собой как две стороны одного явления, так как они вызваны не толь ко исключительностью этих лиц, но и их относительной близостью к обычным людям. Вероятно, момент десакрализации мифического героя – это и есть та грань, которая отличает первобытные мифы и мифы древних цивилизаций от современных мифов массового сознания. Как показывают исследования Е. М.

Мелетинского, миф превращается в сказку, т.е. выдумку, когда «из тотемиче ских мифов изымается священная информация о мифических маршрутах то темных предков, зато усиливается внимание к семейным отношениям тотем ных предков, их ссорам и дракам, ко всякого рода авантюрным моментам, по отношению к которым допускается большая свобода варьирования и тем самым выдумки. Десакрализация неизбежно ослабляет веру в достоверность пове ствования. Она, разумеется, не приводит сразу к сознательной выдумке, к вос приятию повествования как небылицы, но строгая достоверность уступает место нестрогой достоверности, что в свою очередь открывает путь для более свободной и разрешенной выдумки, фантазии рассказчика»459. (С другой сторо ны, Е. Мелетинский приводит примеры того, что у некоторых народов боль шинство популярных мифов вообще не имеют священного характера, и даже нет уверенности, что они имели такой характер в прошлом460.) По мнению Кристофера Ямме, исследовавшего функциональную роль мифов, современный миф совершенно вытеснен в сферу эстетическую: миф не столько воссоздается, сколько создается. «Искусство сохраняет мифическую структуру, по существу отказываясь от содержания мифа»461.

Именно литературный анекдот может строиться на такой эстетической игре, когда откровенную небывальщину автор преподносит как самую оче видную реальность (в мифе тоже ложь и истина слиты воедино;

«миф – то, что не доказано, но кажется правдоподобным»462). Кроме того, анекдот, по своей природе заключающий в себе юмор и мудрость, предстает образцом «чистого искусства», поскольку он не ищет «выхода ни в мораль, ни в агитацию, ни в политику, ни в психологию, ни даже в действительность (поскольку он сам по себе представляет идеальный образ действительности)»463, – отсюда его исклю чительные эстетические достоинства, которые так привлекали Довлатова – ав тора «Записных книжек».

В своих циклах «Соло на ундервуде» и «Соло на IBM» С. Довлатов пред стает как автор современных литературных (историко-биографических) анек дотов, представляющих собой способ бытования мифов массового сознания, выраженных как в письменной, так и в устной форме, причем оба канала ком муникации тесно переплетаются.

4.2. Художественная мифологизация литературного и повседневного быта советской эпохи в «Записных книжках» С. Довлатова Довлатовские «Записные книжки», на наш взгляд, восходят к циклам ис торических записок и анекдотов А.С. Пушкина, собранных в его собрании со чинений в разделе «Исторические записи», куда вошло также несколько быто вых анекдотов, литературно-критических заметок и афоризмов.

Циклы анекдотов Довлатова «Соло на ундервуде» и «Соло на IBM» при званы были выполнить, по сути, те же цели, что и у Пушкина: автор стремится воссоздать и сохранить настоящие черты своего времени – застойной совет ской эпохи, зафиксировать общественные нравы, когда писать об этом не раз решалось («Того, о чем я пишу, не существует. То есть, в жизни оно, конечно, имеется. А в литературе не существует. Власти притворяются, что этой жизни нет…»464), то есть сохранить сам жанр;

к тому же советская действительность была настолько абсурдной, настолько противоречила нормальному здравому смыслу, что требовала для своего изображения именно такого жанра, специфи ческой чертой которого являются абсурдные парадоксы.

В качестве составной части мифа о Стране Советов, как и в повести «За поведник», в литературных анекдотах Довлатова выступает пушкинский миф, который представлен абсурдно, подобно всей советской действительности:

«Расположились мы с Фомушкиным на площади Искусств. Около брон зового Пушкина толпилась группа азиатов. Они были в халатах, тюбетейках.

Что-то обсуждали, жестикулировали. Фомушкин взглянул и говорит:

– Приедут к себе на юг, знакомым будут хвастать: Ильича видали!» (4;

138).

Воспроизведение одних и тех же анекдотов в «Записных книжках» и в повести «Заповедник» является ритуальным повторением вторичного мифа о Пушкине:

«В Пушкинских Горах туристы очень любознательные. Задают экскурсо водам странные вопросы:

… – Из-за чего была дуэль у Пушкина с Лермонтовым?

… Как отчество младшего сына Пушкина?» (4;

162 – 163).

Довлатову важно было не только показать особенности времени, но и из влечь комический эффект из парадоксального несоответствия между нормой и изображаемой действительностью, вызывая эстетическое наслаждение худо жественной формой, остроумием, игрой слов.

Примечательно и то, что, не смотря на невозможность свести русский исторический анекдот к морализую щей сентенции, он с XVIII века служит не только познавательным, но и поучи тельным целям, становится примером какого-либо нравственного или психоло гического тезиса. Для Довлатова, который не признавал морализаторства в ли тературе, но считал, что любое произведение должно оказывать нравственное воздействие на читателя с помощью чисто литературных приемов и законов, жанр анекдота был очень интересен: он позволял ему нравственную, этическую оценку того или иного поступка выразить с помощью сюжета и языковых средств. Анекдот в «Записных книжках» Довлатова являлся неотъемлемой ча стью человеческой жизни и в то же время противоядием, ведь гротескные шут ки разрушали гротескный каждодневный бред – в этом и проявлялась любовь автора «к абсурдным ситуациям» ради «любви к норме и гармонии»465: «…Мы осуществляем великое человеческое право на смех и улыбку. Смеемся над ве леречивой тупостью и змеиным ханжеством. Над пророками и псевдомучени ками… Да, мир на грани катастрофы. И привели его к этой грани – угрюмые люди… и потому мы будем смеяться. Над русофобами и антисемитами… Над мягкотелыми голубями и твердолобыми ястребами… И главное – тут я прошу вас быть абсолютно внимательными – над собой! Друзья мои! Научи тесь смеяться и вы научитесь побеждать!»466.

В исторических анекдотах А.С. Пушкина и С. Довлатова мы выделяем несколько общих черт. Прежде всего, пушкинские и довлатовские анекдоты, изображая нравы общества и реалии современной писателям эпохи, становятся мемуарами в миниатюре, в которых проявляются две противоположные черты:

с одной стороны, этот жанр служит дополнением, иллюстрацией к биографии исторической личности или целого периода в жизни страны, с другой стороны, «соль» анекдота иногда трудно понять, если не знать особенностей эпохи, и то гда необходимо обращение к историческим комментариям.

Подобно пушкинским, довлатовские циклы анекдотов запечатлели имена многих его знаменитых и незнаменитых современников. Так же, как и у Пуш кина, есть анекдоты, рассказывающие про политиков – правителей Нового вре мени: И. Сталина, Н. Хрущева, М. Горбачева. Кроме того, «Записные книжки»

увековечили имена людей, которых, не будь они героями довлатовских анекдо тов, теперь бы никто не помнил: журналистов Кости Белякова и Васи Захарько, фронтового корреспондента Льва Никулина, лечащего врача В. Пановой Саве лия Дембо, руководителя хором старых большевиков Яши Фрухтмана и других.

Но чаще всего героями авторских анекдотов у Довлатова становятся люди ли тературного круга: Г. Макогоненко, В. Мануйлов, Б. Мейлах, С. Лурье, В.

Шкловский, А. Ахматова, О. Берггольц, Г. Серебрякова, М. Светлов, А. Тол стой, Ю. Олеша, А. Бек, В. Панова, О. Форш, М. Зощенко, Д. Хармс, К. Симо нов, Г. Сапгир, И. Бродский, В. Некрасов, С. Наровчатов, А. Арьев, А. Битов, А. Вознесенский, Е. Евтушенко, Б. Ахмадулина, В. Аксенов, В. Войнович, И.

Ефимов, Е. Рейн, А. Генис, Ю. Алешковский, М. Марамзин, Б. Вахтин, Л. Ха лиф, В. Попов, Г. Горбовский, В. Голявкин, С. Вольф, А. Найман, В. Губин, А. Губарев, В. Солоухин, Б. Окуджава и др.

И Пушкин, и Довлатов с мастерством передают отношения, царившие внутри писательской среды;

это, пожалуй, одна из любимых тем авторских анекдотов (у Пушкина – анекдоты про взаимоотношения между Сумароковым и Барковым, Херасковым и Костровым, Милоновым и Гнедичем, Дельвигом и Рылеевом;

у Довлатова – между Битовым и Вознесенским, Битовым и Цыби ным, Бродским и Евтушенко, Сапгиром и Халифом). Так, наряду с циклом анекдотов о политических деятелях, у Довлатова выделяется цикл о писателях;

в цикле о писателях – анекдоты о А. Битове, А. Наймане, В. Грубине, И. Ефи мове, С. Вольфе и других авторах.

Наиболее объемным является цикл об Иосифе Бродском. Близость пуш кинских анекдотов о Дельвиге и довлатовских – о Бродском проявляется даже в их построении: «Бродский говорил, что любит метафизику и сплетни. И до бавлял: Что в принципе одно и то же» (4;

223). [Ср.: «Дельвиг не любил по эзии мистической. Он говаривал: Чем ближе к небу, тем холоднее» (VIII;

111).] Довлатов одним из первых мифологизирует образ Бродского, который был для него олицетворением времени: «Я думаю, наше гнусное поколение, как и поколение Лермонтова, – уцелеет. Потому что среди нас есть художник тако го масштаба, как Бродский»467. (Ср.: когда А. Наймана спросили: «Когда вы по няли, что Бродский – великий поэт?», – он ответил: «Что такое великий чело век, в чем его величие, трудно определить. Я в своей жизни с великими людь ми не встречался…»468.) Подобно тому, как символисты ожидали появления поэта – достойного преемника Пушкина, Довлатов возлагал на Бродского большие надежды, связанные с обновлением русской литературы, характеризуя его как художника «созидательного, позитивного направления»469. Бродский, по его мнению, «не формалист или декадент, а неоклассик, равно далекий как от любой идеологии, так и от холодного новаторства, и прямой потомок Пуш кина в отечественной литературе, мастер, творчество которого есть пример вы сокой духовности и чистого эстетизма»470. Еще задолго до того, как «время, в лице своих авторитетных институций – комитетов по международным преми ям, академий, университетов, муниципалитетов древних городов, безоговороч но признало в Бродском своего центрального поэта»471 (первая часть «Записных книжек» – «Соло на ундервуде» – была издана за границей в 1980 и 1983 гг.), Довлатов создает миф о Бродском, который впоследствии разросся до огром ных размеров и тоже имеет несколько моделей, как и довлатовский миф. В от личие от других писателей, Бродский изображен Довлатовым только с положи тельной стороны;

вот как, например, рассказывается о его остроумии:

«Помню, Иосиф Бродский высказался следующим образом:

– Ирония есть нисходящая метафора.

Я удивился:

– Что это значит – нисходящая метафора?

– Объясняю, – сказал Иосиф, – вот послушайте. Ее глаза как бирюза – это восходящая метафора. А ее глаза как тормоза – это нисходящая метафо ра» (4;

222).

Пушкинские и довлатовские анекдоты характеризуют личность с разных сторон. «Психологическая вибрация, тщательное разглядывание противны при роде жанра. Точно так же, как и словесное щегольство и описательность. Чело век в анекдоте раскрывается сразу и целиком, в одной ситуации, реплике или детали. Чтобы обнаружить в персонаже иное, надо перейти к следующему анекдоту»472.

Интересен, например, цикл о писателе Е. Рейне, рассказывающий как о положительных свойствах его личности (справедливости, честности), так и об отрицательных – вспыльчивости и жадности, которые проявились в нем, когда Рейн рядом с приглашенной в гости женщиной увидел Сергея Вольфа:

«Рейн увидел их в окно. Страшно рассердился. Бросился к столу. Выпил бутылку спиртного. Съел четыреста граммов твердокопченой колбасы. Это он успел сделать, пока гости ехали в лифте» (4;

142).

Отношение к своим коллегам – поэтам – строилось в писательской среде, исходя из отношения каждого к существующему строю. «Поэтом-глашатаем советской эпохи» П. Вайль и А. Генис, близкие к кругу С. Довлатова и И. Брод ского, считали Е. Евтушенко473. Не случайно у Довлатова появляется такой анекдот: «Для Бродского Евтушенко – человек другой профессии» (4;

223). Но еще более убедительно мысль о неприязненном отношении к Евтушенко зву чит, когда с помощью упоминания его имени пытаются «реанимировать» на ходящегося в тяжелом состоянии Бродского:

«Бродский перенес тяжелую операцию на сердце. Я навестил его в госпи тале. Должен сказать, что Бродский меня и в нормальной обстановке подавляет.

А тут я совсем растерялся.

Лежит Иосиф – бледный, чуть живой. Кругом аппаратура, провода и ци ферблаты.

И вот я произнес что-то совсем неуместное:

– Вы тут болеете, и зря. А Евтушенко между тем выступает против кол хозов… Действительно, что-то подобное имело место. Выступление Евтушенко на московском писательском съезде было довольно решительным.

Вот я и сказал:

– Евтушенко выступил против колхозов… Бродский еле слышно ответил:

– Если он против, я – за» (4;

222 – 223).

Героями довлатовских анекдотов нередко становились те, кто преследо вался советской властью. Обстоятельства их жизни были настолько абсурдны, что являлись готовым сюжетом для исторической миниатюры:

«Молодого Шемякина выпустили из психиатрической клиники. Миша шел домой и повстречал вдруг собственного отца. Отец и мать были в разводе.

Полковник в отставке спрашивает:

– Откуда ты, сын, и куда?

– Домой, – отвечает Миша, – из психиатрической клиники.

Полковник сказал:

– Молодец!

И добавил:

– Где только мы, Шемякины, не побывали! И в бою, и в пиру, и в сума сшедшем доме!» (4;

165 – 166).

Размышляя о судьбе М. Шемякина в эссе «Верхом на улитке», перекли кающемся с приведенной миниатюрой, Довлатов обнажает абсурд советской жизни, которая создает таланты, закаляющиеся благодаря необходимости ей сопротивляться:

«Я часто думаю, откуда такие берутся?! Эти голодные недоучившиеся российские мальчики?! С невероятными философскими реформами?! С гени альными картинами?! С романами вроде Москва – Петушки?!

Кто их создает?

Я знаю – кто. Советская власть!

Проклинаем ее, и не зря. А ведь создает же!

Как это происходит? На голове у каждого художника лежит металличе ская плита соцреализма. И давит многотонной тяжестью. Художник тоже на прягается, мужает. Кто-то, сломленный, падает. Кто-то превращается в атланта.

Вот так. На голове у западного человека – сомбреро. А у нашего – пли та… Бродского давили, давили, и что вышло?

С Шемякиным такая же история…» С необыкновенной достоверностью передается автором литературный и повседневный быт эпохи. Героями многих литературных анекдотов Довлатова становятся, кроме Бродского и Рейна, и другие близкие к его кругу авторы – представители ленинградской неофициальной литературы: И. Ефимов, Б. Вах тин (представители группы «горожане»), В. Уфлянд (входил в круг «ахматов ских сирот»). Отторгаемый принятым каноном литературный вкус и тип пись ма, востребованный в 1960 – 1970-е годы интеллектуальной средой, но отнюдь не официальными институциями, лишил возможности печататься многих писа телей. Так, «роман Игоря Ефимова Зрелища, написанный в 1960-е годы, без результатно переходил из издательства в издательство и был опубликован лишь в 1997 году»475. По этому поводу у Довлатова есть такой анекдот:

«В Союзе писателей обсуждали роман Ефимова «Зрелища». Все было очень серьезно. Затем неожиданно появился Ляленков и стал всем мешать. Он был пьян. Наконец встал председатель Вахтин и говорит:

– Ляленков, перестаньте хулиганить! Если не перестанете, я должен буду вас удалить.

Ляленков в ответ промычал:

– Если я не перестану, то и сам уйду!» (4;

144).

В своих литературных анекдотах Довлатов изобразил жизнь шестидесят ников – людей своего поколения, «которое не желало жить по тем законам, ко торые навязывало общество, устроенное по законам абсурда»476. Во многих ми ниатюрах изображались такие черты «застойной» жизни, которые уже сейчас не всегда понятны молодым поколениям читателей.

Чтобы понять, например, такой анекдот Довлатова: «Чирсков принес в издательство рукопись.

– Вот, – сказал он редактору, моя новая повесть. Пожалуйста, ознакомь тесь. Хотелось бы узнать ваше мнение. Может быть, что-то исправить, переде лать?

– Да, да, – задумчиво ответил редактор, – конечно. Переделайте, молодой человек, переделайте.

И протянул Чирскову рукопись обратно» (4;

148), – необходимо знать, что это воспроизведение часто повторяющегося факта из жизни самого Довла това, когда его произведения не печатались и рукописи возвращались под лю бым предлогом.

О том, какая подчас невыносимая атмосфера царила и в Советском Сою зе, и в официальных литературных кругах, рассказывает следующий довлатов ский анекдот:

«Явились к Пановой гости на день рождения. Крупные чиновники Союза писателей. Начальство.

Панова, обращаясь к мужу, сказала:

– Мне кажется, у нас душно.

– Обыкновенный советский воздух, дорогая.

Вечером, навязывая жене кислородную подушку, он твердил:

– Дыши, моя рыбка! Скоро у большевиков весь кислород иссякнет. Будет кругом один углерод» (4;

151).

Этот анекдот воспроизводит миф о Ленинграде как о «наименее совет ском» городе России, в котором не запрещено свободно высказывать свое мне ние (хотя бы в иносказательной форме) о существующем политическом режи ме.

В «Записных книжках» С. Довлатов выступает и как профессиональный фольклорист-собиратель, и как внимательный слушатель и читатель. Например, анекдот: «Как вас постричь? – Молча» (4;

135), – является воспроизведени ем одного из устных рассказов И. Андроникова о диалоге между словоохотли Б. Пастернаком477.

вым парикмахером Дома литераторов Маргулисом и А. Карпов отмечает, что «средством создания комического эффекта ста новится у Довлатова обращение к чужим текстам: так обнаруживает себя свой ственный ему диалогизм мышления и юмористического мироощущения. Са мый простой в этом случае прием – обработка чужих строчек, каламбурные и омонимические сдвиги. Причем в ход идут преимущественно тексты, хорошо знакомые по школьной программе»478: «Роман Симонова: Мертвыми не рож даются» (4;

146), «Рожденный ползать летать… не хочет!» (4;

171).

В довлатовских анекдотах перефразируются стихотворные строчки Пушкина, Некрасова, Бродского:

«Грубин с похмелья декламировал:

Пока свободою горим, Пока сердца для чести живы, Мой друг, очнись и поддадим…»(4;

151);

«Оказался я в больнице. Диагноз – цирроз печени. Правда, в начальной стадии. Хотя она же вроде бы и конечная. После этого мои собутыльники на радио «Либерти» запели:

Цирроз-воевода дозором Обходит владенья свои…» (4;

235);

«У Иосифа Бродского есть такие строчки:

Ни страны, ни погоста Не хочу выбирать, На Васильевский остров Я приду умирать… Так вот, знакомый спросил у Грубина:

– Не знаешь, где живет Иосиф Бродский?

Грубин ответил:

– Где живет, не знаю. Умирать ходит на Васильевский остров» (4;

158).

Закон пуанта в последнем случае проявляется в том, что «смысл стиха в… ответе перенесен на бытовую почву, метафорическое приду умирать пе ревоплощается в сугубо реальное и смешное – умирать ходит»479. Знамена тельно, что Довлатов в своей миниатюре использует именно те поэтические строки Бродского, на основании которых впоследствии будут созданы элемен ты мифа о Бродском: «… он потому и не хотел вернуться в Россию хотя бы на день, чтобы не осуществилось это неосторожное пророчество: ученик – среди прочих – Ахматовой и Цветаевой, он знал их поэтические суеверия, знал и раз говор между ними, произошедший во время едва ли не единственной встречи великих женщин. Как вы могли написать (такие-то строки): разве вы не знаете, что слова поэта всегда сбываются?! – упрекнула одна. – А как вы могли напи сать (такие-то строки)?! – поразилась другая – потому что предсказанное ими и правда сбылось» (Т. Толстая)480.

Сюжеты для своих историко-биографических анекдотов Довлатов нахо дил и в прозаических произведениях разных авторов. Так, в «Соло на ундерву де» писатель использует эпизод, рассказанный в книге А. Наймана «Рассказы о Анне Ахматовой» (впервые вышедшей в 1989 году), о том, как И. Бродский и А. Найман приходили в гости к А. Ахматовой: «Дело было в Комарове, зимой, мы с Бродским и Мариной Басмановой, его подругой, зашли к Ахматовой в гости. Заговорили о спиритизме... Она сказала, что относится к столоверчению враждебно… А впрочем, - закончила она, - возьмите словарь Брокгауза на бу кву С и прочтите статью Владимира Соловьева Спиритизм, очень толковую.

(Потом она дала нам десятку и послала в магазин за водкой и закуской. Стоял мороз, ночное небо было безоблачно, все в ярких звездах. Бродский узнавал или делал вид, что узнает, созвездия, потом спросил меня: А-Гэ, а почему, объясните по науке, в северном полушарии не виден Южный Крест? Я сказал:

«Возьмите словарь Брокгауза на букву А и прочтите статью Астрономия». – «А вы, - сказал он тотчас, очень довольный вовремя пришедшим в голову ка ламбуром, - возьмите словарь Брокгауза на букву А и прочтите статью Астроумие»)481.

Довлатов почти ничего не изменил в этом эпизоде, лишь перенес дейст вие из Комарова в Ленинград.

Вероятно, эта микроновелла создавалась в период работы писателя над изданием «Записных книжек», которое он готовил к своему 50-летию и которое вышло посмертно в 1990 году482. Книга Наймана дала Довлатову материал еще для одного литературного анекдота об остроумии Бродского. В. Новиков заме чает: «Это в высшей степени окказиональное… словечко астроумие засело в памяти как знак несходства питерского остроумия с московским… В питерской беседе важнее авторское взаимопонимание, причастность к общему культурно му контексту… острота создается здесь самой связностью… культурно игрового дискурса»483.

Отрывок из воспоминаний Н. Берберовой «Курсив мой», опубликован ных в Америке в 1983 г., становится основой для анекдота о Романе Якобсоне, косившем на левый глаз: «Вспоминаю, как… в Берлине… однажды я ужинала у Виктора Шкловского с Р.О. Якобсоном, который тоже косит [как Н. Гумилев].

Всем было очень весело, и Р.О., сидя напротив меня за столом и только что по знакомившись со мной, закрывал рукой свой левый глаз и кричал, хохоча: В правый смотрите! Про левый забудьте! Правый – у меня главный, он на вас смотрит!.. Но в Гумилеве не было юмора, он всех вообще и себя самого при нимал всерьез…» 484. При этом Довлатов обыгрывает значения слова «левый» – «левый глаз» и «левое течение в искусстве»:

«Роман Якобсон был косой. Прикрывая рукой левый глаз, он кричал зна комым:

– В правый смотрите! Про левый забудьте! Правый у меня главный! А левый – это так, дань формализму… Хорошо валять дурака, основав предварительно целую филологическую школу!..» (4;

214).

Интересно проследить, как одна из новелл Ю. Бондарева о Берии и его жертвах превращается в изложении С. Довлатова в миниатюру об абсурдной и трагической ситуации из жизни миловидной старшеклассницы. Бондаревская миниатюра «Букет» из цикла «Мгновения» по своему объему почти в три раза больше довлатовского произведения. Ю. Бондарев комментирует все пережи вания героев, тщательно подбирает эпитеты, характеризующие их внутреннее состояние, обращает внимание на мельчайшие подробности и детали:

«Когда во дворе она сидела уже в машине, а молодой полковник, адъю тант или порученец, провожая ее, с бесстрастным лицом стоял возле открытой дверцы, всесильный человек, поблескивая пенсне, вышел из особняка с огром ным букетом цветов, молча подошел и положил ей на колени этот пышный бу кет, обдавший сладкой свежестью.

– Спасибо, – проговорила она обрадованно и облегченно заулыбалась, прижала цветы к лицу. – Вы такой добрый, внимательный… Какие прекрасные цветы! Спасибо вам за букет. Я так рада… – Это не букет, – с холодной вежливостью поправил он. – Это – венок.

И, мягко захлопнув дверцу, помахал ей, прощаясь, тремя пальцами.

Домой она вернулась только через восемь лет»485.

Используя бондаревский сюжет, Довлатов снимает все описания чувств и размышлений персонажей, оставляя лишь факты;

субъективное состояние геро ев переводит в объективное, показывая, как выглядели они в момент пережива ний, и предоставляя читателю возможность самому догадываться об их чувст вах и мыслях:


«Барышня спустилась вниз по лестнице. Шофер, не ожидая такого пово рота событий, вручил ей заготовленный букет. Девица, чуть успокоившись, об ратилась к стоящему на балконе министру:

– Ну вот, Лаврентий Павлович! Ваш шофер оказался любезнее вас. Он подарил мне букет цветов.

Берия усмехнулся и вяло произнес:

– Ты ошибаешься. Это не букет. Это – венок» (4;

137).

Самая главная фраза, построенная на оксюмороне, выводится Довлато вым в конец текста. Она и становится той неожиданной концовкой, которая ха рактеризует эпоху и не нуждается ни в каких комментариях.

И. Сабило вспоминает, как была создана миниатюра о простой советской женщине, не знавшей, что река Нева протекает в Ленинграде: «В один особенно жаркий день мы с Довлатовым решили выкупаться в Неве. Идем по Дворцово му мосту. Он рассказывает, как недавно к ним в гости приезжала с Украины то ли родственница, то ли знакомая. Еврейка. Ее привели сюда, показали Дворцо вую площадь, Зимний Дворец – Эрмитаж, Петропавловскую крепость на том берегу. А что здесь протекает? – спросила она. Ей сказали, что это река Нева.

А она: Разве? А что вдруг?

– Не поверила?

– Да. У нее было ощущение, что река Нева протекает в Париже»486.

Многие анекдоты С. Довлатова не отражают реальных фактов, и их «действующие лица», живущие в настоящее время, оставили многочисленные свидетельства того, что в действительности все было не так, как в довлатовской миниатюре. Например, В. Бондаренко в статье «Плебейская проза Сергея Дов латова» приводит воспоминания «героев» «Записных книжек»: «Он в своей прозе приписывал мне чужие каламбуры» (С. Вольф), «Я в самом деле один из персонажей этой… книги. И как персонажу мне… неуютно…» (А.

Найман)487.

Тем не менее В.А. Кошелев в работе «Исторические функции биографи ческого анекдота (Пушкин и Батюшков)» доказывает, что «биографический анекдот, возникающий на мифологической основе, обретает право присутство вать в биографии художника если не на равных с документальными источни ками, то где-то рядом с ними» и «парадокс их существования – в том, что, являясь надуманными, они не нарушают действительной биографической кар тины»488.

Так, есть у Довлатова совершенно невероятная даже для анекдота выду манная ситуация о том, как Битов (он числился в Союзе писателей и регулярно публиковался со времен «оттепели», однако, как автор романа «Пушкинский дом», принадлежал к представителям неофициальной литературы 489) якобы побил Вознесенского. «Фантастика явная: тишайший и вяловатый Битов столь же невозможен, как памятник Пушкину (хоть опекушинский, аникушинский) в роли ресторанного буяна. Но клокочущий гнев кроткого Битова направлен не столько даже на благополучного Вознесенского, а вообще – на ту атмосферу душного и криводушного успеха, которую умело создавали в литературе и ли тературных кругах и много в том преуспели. Байка эта говорила о многом сра зу: о том, что успех организуется, о том, что стыдно таким успехом пользовать ся… Словом, простецкий и вроде даже несколько хулиганский рассказ якобы драчуна оказывается весьма содержательным»490.

Довлатов сознательно путал все жанры: мемуары, новеллу, эссе, анекдот, – преднамеренно искажал некоторые факты, имена и фамилии героев, и тем не менее даже сами прототипы верили в правдивость изображаемого. Так, М. Ре мизова рассказывает о том, как «на заседании ПЕН-клуба Битов и Вознесен ский публично опровергали довлатовскую историю о том, как Битов ударил в ресторане Вознесенского и что из этого вышло»491.

Таким образом, Довлатов моделирует действительность по ее реальному прообразу, но, изменяя место и время событий, характеры изображаемых лиц, то есть, жертвуя некоторой долей правдивости для достижения комического эффекта, оставляет психологическую сущность описываемого, обнажает то, что скрыто от поверхностного взгляда, позволяет заново увидеть историческую личность или тип личности и эпоху. Каждый сюжет об одном и том же герое самоценен, служит задаче показать целостный образ, независимо от порядка расположения анекдотов в контексте – порядок не играет значительной роли.

Вслед за Пушкиным Довлатов часто делает себя героем исторических анекдотов, из которых можно узнать не только о некоторых подробностях био графии (сведения о родственниках – о двоюродном брате, о родителях, о жене и дочери;

о проблемах с работой, о пристрастии к спиртному, о любви к чтению), но и о его размышлениях о парадоксах дружеского общения, о нелегком завое вании славы, об относительности многих понятий:

«Встретил я однажды поэта Горбовского. Слышу:

– Со мной произошло несчастье. Оставил в такси рукавицы, шарф и паль то. Ну пальто мне дал Ося Бродский, шарф – Кушнер. А вот рукавиц до сих пор нет.

Тут я вынул свои перчатки и говорю:

– Глеб, возьми.

Лестно оказаться в такой системе – Бродский, Кушнер, Горбовский и я.

На следующий день Горбовский пришел к Битову. Рассказал про утра ченную одежду. Кончил так:

– Ничего. Пальто мне дал Ося Бродский. Шарф – Кушнер. А перчатки – Барышников» (4;

149).

В произведениях Довлатова используются почти дословно некоторые микросюжеты биографических анекдотов, изменения текста минимальны.

«Мой армянский дедушка был знаменит весьма суровым нравом. Даже на Кавказе его считали безумно вспыльчивым человеком. От любой мелочи дед приходил в ярость и страшным голосом кричал: Абанамат!» («Соло на ундер вуде» – 4;

174).

«Дед по материнской линии отличался весьма суровым нравом. Даже на Кавказе его считали вспыльчивым человеком. Жена, дети трепетали от его взгляда. Если что-то раздражало деда, он хмурил брови и низким голосом вос клицал:

– АБАНАМАТ!» («Наши» – 4;

284).

«Однажды меня приняли за Куприна. Дело было так. Выпил я лишнего.

Сел, тем не менее, в автобус. Еду по делам. Рядом сидела девушка. И вот я за говорил с ней. Просто, чтобы уберечься от распада. И тут автобус наш минует ресторан Приморский, бывший Чванова. Я сказал:

– Любимый ресторан Куприна!

Девушка отодвинулась и говорит:

– Оно и видно, молодой человек.

«Оно и видно» («Соло на ундервуде» – 4;

148).

«Однажды меня приняли за Достоевского. Это было так. Я выпил лишне го. Сел в автобус. Отправился по делам. Рядом оказалась девушка, и я загово рил с ней. Просто чтобы не уснуть. Автобус шел мимо ресторана Приморский, когда-то он назывался – Чванова. И я, слегка качнувшись, произнес:

Обратите внимание, любимый ресторан Достоевского!

Девушка отодвинулась и говорит:

Оно и видно, молодой человек!..» («Ремесло» – 4;

45).

«Спрашиваю поэта Наймана:

– Вы с Юрой Каценеленбогеном знакомы?

– С Юрой Каценеленбогеном? Что-то знакомое. Имя Юра мне где-то встречалось. Определенно встречалось. Фамилию Каценеленбоген слышу впер вые» («Соло на ундервуде» – 4;

154).

«Я спрашиваю Наймана:

Вы знаете Абрама Каценеленбогена?

Абрам Каценеленбоген – талантливый лингвист. Популярный, яркий че ловек. Толя должен знать его. Я тоже знаю Абрама Каценеленбогена. То есть у нас – общие знакомые. Значит, мы равны… Найман отвечает:

Абрам Каценеленбоген? Что-то знакомое. Имя Абрам мне где-то встре чалось. Определенно встречалось. Фамилию Каценеленбоген слышу впервые»

(«Ремесло» – 4;

21 – 22).

«Писателя Воскобойникова обидели американские туристы. Непункту ально вроде бы себя повели. Не явились в гости. Что-то в этом роде.

Воскобойников надулся.

– Я, – говорит, напишу Джону Кеннеди письмо. Мол, что это за люди, даже не позвонили.

А Бродский ему и говорит:

– Ты напиши до востребования. А то Кеннеди ежедневно бегает на поч ту и все жалуется: Снова от Воскобойникова ни звука!..» («Соло на ундерву де» – 4;

155 – 156).

«Однажды Воскобойникова подвели американские туристы. Может, не явились в гости. Что-то в этом роде. Воскобойников слегка обиделся, но пошу тил:

Я напишу письмо Джимми Картеру. Что это, мол, за безобразие?! Даже не позвонили… А Бродский Воскобойникову говорит:

Ты напиши до востребования. А то Джимми Картер ежедневно бегает на почту и все убивается: снова от Воскобойникова ни звука!..» («Ремесло» – 4;

81).

Эти повторы и вариации не случайны: в такого рода повторах, по мысли Мелетинского, находит свое проявление поэтика мифологизирования, для ко торой характерна циклическая «ритуально-мифологическая повторяемость для выражения универсальных архетипов и для конструирования самого повество вания», так же как и концепция «легко сменяемых социальных ролей (масок), подчеркивающих взаимозаменяемость, текучесть персонажей»492.

Именно в литературных анекдотах наиболее ярко проявляется способ ность Довлатова к художественной мифологизации современной ему действи тельности: он мифологизирует миф о советской действительности, показывая ее абсурдность, в противовес советскому мифу создает мифологизированный образ поэта Бродского и образ Ленинграда, в котором хочет видеть один из наименее официальных городов Советского Союза.

Отмечая особенности циклов Довлатова «Соло на ундервуде» и «Соло на IBM», необходимо указать, что «пафос мифологизма», свойственный литерату ре ХХ века, проявляется в них «не только и не столько в обнажении измельча ния и уродливости современного мира с… поэтических высот, сколько в выяв лении неких неизменных, вечных начал, позитивных или негативных, просве чивающих сквозь поток эмпирического быта и исторических изменений»493.

Итак, выделяя общую для Пушкина и Довлатова способность к мифоло гическому способу концептирования, мы находим и общие черты, характерные для пушкинских и довлатовских литературных анекдотов:

отражение в анекдотах нравов общества и реалий исторической эпохи;

использование в качестве источников анекдотов на равных правах ли тературных текстов, устных рассказов современников и личных наблюдений;


опора при создании литературных анекдотов не на фактическую, а на психологическую достоверность;

создание миниатюрного повествования об исторической личности на основе реальных и вымышленных фактов одновременно, что делает личность мифологичной, поскольку она становится принадлежащей и миру действитель ности, и миру воображения;

построение анекдота на законе пуанта, то есть на смещении, наруше нии в финале определенной эмоционально-психологической направленности, которая задана с первых же слов анекдота;

создание эстетического напряжения за счет пересечения в анекдоте несоединяемых контекстов и нарушения инерции восприятия, когда факт дей ствительный сцепляется с фактом странным, нелепым, но претендующим на реальность;

действие закона свободной циклизации отдельных сюжетов;

включение в сюжеты анекдотов самого автора в качестве одного из персонажей;

использование поэтики мифологизирования, для которой характерна циклическая ритуально-мифологическая повторяемость.

Таким образом, в своих «Записных книжках» С. Довлатов продолжает традиции жанра литературного (историко-биографического) анекдота, который пользовался особой популярностью в России XVIII в. и развивался, претерпевая изменения, в XIX и XX вв.

Заключение Феномен Довлатова – один из нечастых случаев в истории русской лите ратуры, когда писатель, ставший после своей смерти героем социокультурного мифа, при жизни сам занимался мифотворчеством, обладая мифологическим мышлением – мышлением провидческим, творческим, способным к символиза ции. Трагизм судьбы Довлатова заключается в том, что, предсказывая свою бу дущую славу (незадолго до эмиграции Довлатов написал в письме к Е. Скуль ской: «Поверьте, Лиля, вы еще будете мной гордиться. Все к этому идет»494), он так и не узнал об осуществлении своих предсказаний.

С. Довлатов был одним из первых писателей, кто в 70 – 80-е годы ХХ ве ка стремился развенчать официальный пушкинский миф, внедрявшийся в соз нание каждого советского человека с раннего детства в таком же обязательном порядке, как таблица умножения. Неоднократно указывая в своих выступлени ях на неуместность нахождения в многолюдных местах пушкинских портретов и бюстов, игравших роль своего рода заменителей пушкинского духа, автор пророчески предвидел ту ставшую в России реальностью абсурдную ситуацию, которая была научно осознана в отечественном литературоведении после празднования 200-летней годовщины со дня рождения А.С. Пушкина. Несмот ря на то, что широкие слои российского населения признавали поэта нацио нальной святыней, привычные ярлыки прочно заслоняли в их сознании «истин ную суть текста», не давали возможности «взглянуть на произведение (или творчество автора в целом) непредвзято»495. Как отмечает М.В. Загидуллина, «абсолютное большинство носителей языка знает, что Пушкин – великий рус ский поэт, то есть это действительно всеобщеобязательная национальная эсте тическая ценность. При этом творчество и жизнь Пушкина свернулись в на циональном сознании до устойчивой формулы-стереотипа: Пушкин – великий кудрявый поэт с бакенбардами, писавший радостные и светлые стихи о любви и сказки для детей, воспевший русскую зиму и осень, автор романа “Евгений Онегин”, убитый на дуэли»496. Кроме того, «объект проекции мифа нацио нального масштаба неизбежно оказывается средством манипуляции массовым сознанием со стороны институтов власти и становится источником политиче ских формул»497.

В «Заповеднике» Довлатов протестует против пушкинского мифа в его музейном воплощении. Автор показывает всю абсурдность советской версии пушкинского мифа и тем самым манифестирует вторичный миф о Пушкине, продолжая как фольклорные традиции, так и литературные, – в первую оче редь, традиции Д. Хармса и М. Зощенко.

Повесть «Заповедник» представляет собой текст, посредством которого реализуются законы мифотворчества и миф разворачивается как игра, действо.

В противовес содержанию официального пушкинского мифа 1970-х годов С.

Довлатов выстраивает свой миф, в котором Пушкин предстает не только как вдохновенная, бессмертная творческая личность, но и как смертный греховный человек.

Именно Пушкин является ключевой фигурой повести «Заповедник».

Конструктивную функцию выполняет обращение автора именно к произведе ниям самого Пушкина и литературоведческим работам о нем, когда писатель, следуя принципу метаосмысления «чужих» художественных и научно филологических текстов, создает «свой» текст. Кроме того, и прозаические, и поэтические произведения Пушкина служат механизмом метаязыковой рефлек сии, позволившей С. Довлатову утвердить собственное творческое «я» по от ношению к своему предшественнику и осмыслить свое творчество в контексте пушкинских традиций. Стремление к гармонии, к идеалу в художественном творчестве делает миф о Пушкине в сознании автора неизживаемым, поэтому ориентацию на пушкинский художественный опыт в произведениях С. Довла това можно рассматривать как творческую форму манифестации пушкинского мифа.

Сближает С. Довлатова с А.С. Пушкиным и способность к мифологиче скому способу концептирования, о чем свидетельствуют циклы литературных (историко-биографических) анекдотов обоих писателей, несомненно, обладаю щие общими чертами. Важнейшие из этих черт – стремление авторов отразить свою эпоху в своеобразных мемуарах в миниатюре, для которых свойственно изображение героев в обстановке их повседневной жизни, а также использова ние поэтики мифологизации с характерной для нее циклической ритуально мифологической повторяемостью.

Настоящая работа, посвященная проблемам создания вторичного пуш кинского мифа в повести «Заповедник» и мифологизации историко-культурной и бытовой реальности советского периода в «Записных книжках» С. Довлатова, – на наш взгляд, только начало исследования неомифологизма в довлатовской прозе. Опора на мифы Нового времени, входящие в «русское мифологическое пространство» (мифы зоны – в «Зоне», мифы повседневной советской действи тельности – в «Наших», миф о счастливой западной жизни – в «Филиале»), и ориентация авторского сознания на традиции русской классики являются несо мненной особенностью творчества С. Довлатова.

Именно то, что, несмотря на свое новаторство, С. Довлатов наследовал художественный опыт Пушкина, оставаясь приверженцем постоянных куль турных ценностей, и стало одной из причин огромной популярности произве дений С. Довлатова в России.

Библиографические ссылки и примечания ВВЕДЕНИЕ Шенкман Я. Одомашнивание писателя / http: //www.club366.ru/articles/80919_.shtml См.: Белоногова В.Ю. Выбранные места из мифов о Пушкине. – Нижний Новгород, 2003. – С. 14.

См.: Кошелев В.А. Афанасий Фет: Преодоление мифов. – Курск, 2006. – С. 6 – 7, 10.

Дружников Ю. Летописец Брайтон-Бич (Воспоминания о Сергее Довлатове) / http: // www bookz.ru/authors/drujnikov-urii/letopisets.html Амусин М. Эпистолярный роман о дружбе и недружбе // Нева. – 2003. – № 9. – С. 204.

Шенкман Я. Одомашнивание писателя / http: //www.club366.ru/articles/80919_.shtml Толстая Т. Кот и окрестности // Толстая Т. День: Личное. – М., 2006. – С. 334.

Панченко А.М. Русский поэт, или мирская святость как религиозно-культурная проблема // Панченко А.М. О русской истории и культуре. – СПб., 2000. – С. 303.

Иванова Н. Разгадке жизни равносилен // Московские новости. – 1996. – № 2. – С. 37.

См.: Барт Р. Миф сегодня // Барт Р. Мифологии. – М., 2000. – С. 262.

Мелетинский Е.М. Миф // Мифология: Большой энциклопедический словарь. – М.,1998. – С. 653.

Там же.

Барт Р. Миф сегодня // Барт Р. Мифологии. – М., 2000. – С. 269.

Мелетинский Е.М. От мифа к литературе. – М., 2001. – С. 5, 11.

Мелетинский Е.М. Миф // Мифология: Большой энциклопедический словарь. – М., 1998. – С. 653.

Фрейденберг О.М. Миф и литература древности. – М., 1978. – С. 29.

Руднев В.П. Словарь культуры ХХ века. – М., 1997. – С. 169 – 170.

Балашова И.А. Романтическая мифология А.С.Пушкина. – Ростов-на-Дону, 2004. – С. 480.

В практике обозначения локальных текстов нет единого орфографического написания термина. Мы вслед за В.Н. Топоровым, который ввел в литературоведение термин Петербургский текст, будем писать термин Ми хайловский текст без кавычек.

Глава I Эпштейн М. Постмодерн в России. Литература и теория. – М, 2000. – С. 255.

См.: Гроф С., Гроф К. Неистовый поиск себя. – М.. 1996. – С. 161.

Дружников Ю. Летописец Брайтон-Бич (Воспоминания о Сергее Довлатове) / http: // www bookz.ru/authors/drujnikov-urii/letopisets.html · См.: Виролайнен М.Н. Культурный герой Нового времени // Легенды и мифы о Пушкине: Сб-к статей. – СПб., 1999. – С. 320 – 349;

Загидуллина М.В. Пушкинский миф в конце XX века. – Челябинск, 2001. – 329 с.

См.: Плотников Н.С. К.Ямме. «Got an hat ein Gewand». Пределы и перспективы современных философских теорий мифа // Вопросы философии. – 1993. – № 5. – С. 188.

Голосовкер Я.Э. Логика мифа. – М., 1987. – С. 11;

12;

19.

Там же. – С. 154.

См.: Мелетинский Е.М. Поэтика мифа. – М., 1976. – С. 8, 171.

Довлатов С.Соло на IBM: Записные книжки // Довлатов С. Собр. соч.: В 4 т. – СПб., 2004. – Т. 4. – С. 201.

Далее цитаты приводятся по этому изданию – в скобках первая цифра обозначает том, вторая – страницу.

Цит. по: Усова Л. Сергей Довлатов: Неприятность моей жизни – смерть Анны Карениной // Собеседник. – 1995. – № 44. - С. 14.

Попов В. Победа неудачника Довлатова // Лит. газета. – 1997. – № 43. – С. 12.

Нечаев В. Довлатов и литературная ситуация в Питере конца 60-х и в 70-е годы // Сергей Довлатов: творчест во, личность, судьба: Итоги Первой международной конференции «Довлатовские чтения» – СПб., 1999. – С.

151.

Дубравин Я. С Довлатовым мы пили и писали песню / http://www.kppublish.ru/2002/11/30/readall.html См.: Воеводина Л.Н. Мифология и культура. – М., 2002. – 384 с.;

Гроф С., Гроф К. Неистовый поиск себя. – М., 1996. – 343 с.

См.: Донецкий А. В поисках псковского Довлатова / http: // www.sergeidovlatov.com/links.html · Апинян Т.А. Мифология: теория и событие. – СПб., 2005. – С. 83.

См.: Орлицкий Ю.Б. Стиховое начало в прозе «третьей волны» // Литература «третьей волны»: Сборник на учных статей. – Самара, 1997. – С. 51.

См.: Гроф С., Гроф К. Неистовый поиск себя. – М., 1996. – С. 48.

Битов А., Габриадзе Р. Пушкин за границей (Фрагменты) // Легенды и мифы о Пушкине: Сб-к статей. – СПб., 1999. – С. 312.

Армстронг К. Краткая история мифа. – М., 2005. – С. 80.

См.: Гроф С., Гроф К. Неистовый поиск себя. – М., 1996.. – С. 92.

Сухих И.Н. Сергей Довлатов: время, место, судьба. – СПб, 1996. – С. 164 – 165.

См.: Манн Ю.В. Поэтика Гоголя. Вариации к теме. – М., 1996. – С. 250.

Там же.

Там же.

Смирнова Е.А. Поэма Гоголя «Мертвые души». – Л., 1987. – С. 50.

См.: Манн Ю.В. Поэтика Гоголя. Вариации к теме. – М., 1996. – С. 405 – 407.

Смирнова Е.А. Поэма Гоголя «Мертвые души». – Л., 1987. – С. 44.

Апинян Т.А. Мифология: теория и событие. – СПб., 2005. – С. 198.

См.: Генис А. Пушкин // Довлатов С. Последняя книга. – СПб.: Азбука-классика, 2001. – С. 333.

Рис А., Рис Б. Наследие кельтов. – М., 1999. – С. 402.

Генис А. Довлатов и окрестности. – М., 2004. – С. 114.

Голосовкер Я.Э. Логика мифа. – М., 1987. – С. 98.

Там же. – С. 105 – 106.

Там же. – С. 108.

Там же. – С. 111.

См.: Листов В.С. Миф об «островном пророчестве» в творческом сознании Пушкина //Легенды и мифы о Пушкине: Сборник статей / Под ред. М.Н. Виролайнен. – СПб., 1999. – С.192 – 215.

Эпштейн М. Постмодерн в России. Литература и теория. – М, 2000. – С. 249.

Арьев А. Синеглазая мишень // Довлатов С. Последняя книга. – СПб., 2001. – С. 290.

См.: Выгон Н.С. Проза Сергея Довлатова: к вопросу об эволюции героя в русской прозе XX века // Научн.

труды Моск. гос. пед. ун-та им. В. Ленина. Серия: гуманитарные науки. Ч. 1. – М.,1994. – С. 18.

Скульская Е. Перекрестная рифма: Письма Сергея Довлатова // Звезда. – 1994. – № 3. – С. 152.

Там же. – С. 153.

Элиаде М. Очерки сравнительного религиоведения. – М., 1999. – С. 366;

369.

См.: Аннинский Л. Послесловие секунданта // Дружников Ю. Дуэль с пушкинистами. Полемические эссе. – М., 2001. – С. 329.

Голосовкер Я.Э. Логика мифа. – М., 1987. – С. 127.

См.: Михайличенко Б. Вполне неторжественно // «Московские новости». – 2001. – № 36. – С. 18.

См.: Иванова Н. «Разгадке жизни равносилен» // Московские новости – 1996. – № 2. - С. 37.

Ольшанский Д. Кто виноват в шестьдесят? // Независимая газета. – 2001. – № 163. – С. 7.

Немзер А. Поминальные беседы // Сегодня. – 1994. – № 94. – С. 12.

Генис А. Миф о Довлатове // Общая газета. – 1994. – № 28. – С. 11.

Топоров В. Сергей Довлатов между байками и бессмертием // Смена. – 1994 – № 67. – С. 6.

Каталкина В. / http: // www mediaPost on-line /21.12.07.

Сапожникова Г. Довлатовский «шизофреник» стал бароном фон Бушем // Комсом. правда. – 1998. – № 220. – С. 4.

Львова В. Как поссорились писатель Довлатов с писателем Ефимовым // Комсом. правда. – 2001. – № 30. – С.

10.

Довлатова Е. / http: // www.eg.ru/publication.mhtml?Part=16&PubID=7199&Page=40 · 54 КБ См.: Кирсанова О.Т. Концепция мифа Р. Барта: семиология и структурализм / http: // www mythrevol.narod.ru / Kirsanova.html Алейников В. Пир // Знамя. – 2005. – № 3. – С. 22.

Там же. – С. 53 – 54.

Штерн Л. Довлатов – добрый мой приятель. – СПб., 2005. – С. 320;

322.

Зверев А. Записки случайного постояльца // Довлатов С. Последняя книга. – СПб., 2001. – С. 374.

См.: http: // www.sergeidovlatov.com/chas_17-11-2004.html · 19 КБ См.: Смирнов И. Довлатов в поисках роли // Довлатов С. Последняя книга. – СПб., 2001 – С. 425.

http: // www.pseudology.org / Dovlatov / Podrugi / Dobrysh_Alya.htm Зернова Р. Дачные соседи: Воспоминания о Сергее Довлатове // Русская мысль. – 1997. – № 4179. – С. 10.

Эпштейн М. Постмодерн в России. Литература и теория. – М., 2000. – С. 254.

См.: Плотников Н.С. Ямме К. «Got an hat ein Gewand». Пределы и перспективы современных теорий мифа // Вопросы философии, 1993. – № 5. – С. 189 – 191.

Довлатова Е. Интервью Е. Скульской от 27.2.2006. См.: http: // www.idelo.ru/ 408 / 22.html Там же.

Усова Л. Сергей Довлатов: Неприятность моей жизни – смерть Анны Карениной // Собеседник. – 1995. – № 44. – С. 14.

Сапожникова Г. Довлатовский «шизофреник» стал бароном фон Бушем // Комсом. правда. – 1998. – № 220. – С. 4.

Там же.

Лобанова З. Пивной ларек как памятник Сергею Довлатову // Комсом. правда. – 1998. – № 77. – С. 7.

См.: Радзишевский В. Триумф без трагедии. Три дня на дружеской ноге с Сергеем Довлатовым // Лит. газета.

– 1998. – № 18 – 19. – С. 9.

См.: Моисеенко Ю. Деревня, где скучал Довлатов… // Комсом. правда. – 2000. – № 155. – С. 15.

Там же.

Там же.

Моисеенко Ю. «Заповедник»: с фокусами, но без обмана // Псковская правда. – 2001. – № 79. – С. 7.

Ульянова Н. Пушкинский заповедник делает из сказки быль / http: // www.dpgazeta.ru/article/45619 · 64 КБ Донецкий А. В поисках псковского Довлатова / http: // www.culture.pskov.ru/ru/persons/object/85/publications/ См.: Рыбин В., Марков Б. Развенчание кумира // Литературная Россия. – 2005. – № 45. – С. 7.

См.: Амусин М. Эпистолярный роман о дружбе и недружбе // Нева. – 2003. – № 9. – С. 204 – 210.

Иваницкая Е. – Быков Д. Писали, не гуляли. Эпистолярный роман одного эпистолярного романа // Дружба народов. – 2001. – № 4. – С. 204.

Топоров В. «Ты все толкуешь наобум» // Санкт-Петербургские ведомости. – 2001. – № 137. – С. 3.

См.: Михайличенко Б. Вполне неторжественно // Московские новости. – 2001. – № 36. – С. 18.

Ефимов И. Я не мог спрятать под замок текст Довлатова // Лит. газета – 2001. – № 13. – С.10.

Там же.

Иванова Н. Чужие письма читать рекомендуется // Знамя. – 2001. – № 5. – С. 214.

Мотыгина Ж.Ю. С. Довлатов: Творческая индивидуальность, эволюция поэтики: Диссертация … канд. фи лолог. наук. – Астрахань, 2001. – С. 10.

Коневецкая Е. Мы все в долгу у Довлатова / http: // www smena.ru/news/2007/09/04/11941/ Пруссакова И. Вокруг да около Довлатова // Нева. – 1995. – № 1. – С. 195.

Найман А.Г. Славный конец бесславных поколений. – М., 2001. – С.15 – 16.

Гедройц С. [Рецензия] Людмила Штерн Довлатов – добрый мой приятель. СПб.: Азбука-классика, 2005 // Звезда. – 2005. – № 9. – С. 237.

Иванова Н. Чужие письма читать рекомендуется // Знамя. – 2001. – № 5. – С. 216.

Ольшанский Д. Кто виноват в шестьдесят? // Независимая газета. – 2001. – № 163. – С. 7.

Бродский И. О Сереже Довлатове // Звезда. – 1992. – № 2. – С. 4.;

Генис А..Молоко, конечно, скисло, но… / Беседу вела Т. Вольтская // Лит. газета. – М., 1998.– № 23. – С. 10;

Вайль П. Он до своей славы не дожил не сколько месяцев. Исполнилось 10 лет со дня смерти Сергея Довлатова / Беседовала Т. Вольтская // Лит. газета.

– 2000. – № 37. – С. 10.

Ефимов И. Я не мог спрятать под замок текст Довлатова // Лит. газета – 2001. – № 13. – С.10.

См.: Львова В. Как поссорились писатель Довлатов с издателем Ефимовым // Комсом. правда. – 2001. – № 30. – С. 10.

Рыбин В., Марков Б. Развенчание кумира // Литературная Россия. – 2005. – № 45. – С. 7.

Пруссакова И. Вокруг да около Довлатова // Нева. – 1995. – № 1. – С. 194.

Бродский И. Меньше единицы // Бродский И. Поклониться тени. Эссе. – СПб., 2001. – С. 69.

Вознесенская О.А. Проза Сергея Довлатова: Проблемы поэтики: Дис. … канд. филолог. наук. – М., 2000. – С. 17, 18.

См.: Зернова Р. Дачные соседи: Воспоминания о Сергее Довлатове // Русская мысль. – 1997. – № 4179. – С.

10.

См.: Зверев А. Записки случайного постояльца // Довлатов С. Последняя книга. – СПб., 2001. – С. 357, 375.

Рохлин Б. Кто отражается в зеркале // Там же. – С. 407.

Рыбин В., Марков Б. Развенчание кумира // Литературная Россия. – 2005. – № 45. – С. 6.

Генис А..Молоко, конечно, скисло, но… / Беседу вела Т. Вольтская. // Лит. газета. – М., 1998.– № 23. – С. 10.

См.: Бродский И. О Сереже Довлатове // Довлатов С. Последняя книга. – СПб., 2001.– С. 299.

См.: Вайль П. Он до своей славы не дожил несколько месяцев. Исполнилось 10 лет со дня смерти Сергея Довлатова / Беседовала Т. Вольтская // Лит. газета. – 2000. – № 37. – С. 10.

См.: Генис А..Молоко, конечно, скисло, но… / Беседу вела Т. Вольтская // Лит. газета. – М., 1998.– № 23. – С. 10.

Бродский И. О Сереже Довлатове // Звезда. – 1992. – № 2. – С. 4.

См.: Рогов О. Фотография на картоне // Волга. – 1993. – № 1. – С. 158.

Вайль П. Довлатов на Бродвее // Иностранная литература. – 1995. – № 6. – С. 171.

Там же. – С. 173.

Вайль П. Он до своей славы не дожил несколько месяцев. Исполнилось 10 лет со дня смерти Сергея Довла това / Беседовала Т. Вольтская // Лит. газета. – 2000. – № 37. – С. 10.

Там же.

Вайль П. Формула любви // Сергей Довлатов: творчество, личность, судьба. – СПб., 1999. – С. 183.

Генис А..Молоко, конечно, скисло, но… / Беседу вела Т. Вольтская // Лит. газета. – М., 1998.– № 23. – С.

10.

Там же.

Зощенко М. Шестая повесть Белкина // Избранное: В 2 т. – Минск, 1983. – Т.1. – С. 495.

Бобко Д. Интервью с С.Довлатовым // Довлатов С. Последняя книга. – СПб., 2001.– С. 564 – 565.

Глэд Д. Беседы в изгнании: Русское литературное зарубежье. – М., 1991. – С. 86.

Там же.



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.