авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |

«Содержание ПОСТКРИЗИСНОЕ ФИНАНСОВОЕ РЕГУЛИРОВАНИЕ НА МЕЖГОСУДАРСТВЕННОМ УРОВНЕ Автор: Л. Худякова ...»

-- [ Страница 6 ] --

В 2008-2010 гг. по инициативе президента Армении Сержа Саргсяна при активной поддержке США и ЕС была предпринята попытка армяно-турецкого примирения ("футбольная дипломатия"), приведшая к подписанию 10 октября 2010 г. в Цюрихе армяно-турецких протоколов, предполагавших полноценную нормализацию отношений без предусловий. Однако сразу же после подписания протоколов Турция вернулась к своей первоначальной риторике, вновь увязав ратификацию протоколов с урегулированием карабахского конфликта. Протоколы были представлены в Парламент Турции, но так и не были ратифицированы. В результате, 22 апреля 2010 г., через год после публикации дорожной карты по нормализации армяно-турецких отношений, президент Саргсян выступил со специальным обращением, в котором заявил, что Армения выходит из процесса, однако не отозвал окончательно подписи Армении под протоколами. По словам президента Армении, Школьников В. 2008-й год: необратимое вовлечение Европы в дела Кавказа? / Кавказ-2008. Ежегодник Института Кавказа. Ереван, 2010. С. 200.

См. подробнее: Искандарян А., Минасян С. Прагматичность политики сквозь реалии исторических ограничений:

анализируя армяно-турецкий процесс // Аналитические доклады Института Кавказа (Ереван). 2010. N 1 (январь).

стр. официальный Ереван будет готов вернуться к обсуждению протоколов лишь тогда, когда Турция реально будет готова к этому.

А до этого, по всей видимости, Армения будет пытаться оказывать косвенное давление на Турцию (например, по тематике признания Геноцида армян 1915 г. в Османской империи) с использованием потенциала армянской диаспоры в различных странах для склонения Анкары к более конструктивной позиции в вопросе налаживания двусторонних отношений.

РЕГИОНАЛЬНЫЙ ПЕРИМЕТР Региональный периметр армянской внешней политики фактически включает лишь два признанных государства - Грузию и Иран (и одно непризнанное - Нагорный Карабах), с которыми Армения ведет полноценное политическое, экономическое и гуманитарное сотрудничество. Вместе с тем Грузия и Иран являются для Армении единственными сухопутными воротами во внешний мир, через которые страна осуществляет все наземные коммуникации (по приблизительным оценкам, через Грузию примерно 60-70%, а через Иран - 30-40% от общего объема).

С 1991 г., когда Армения и Грузия получили независимость, армяно-грузинские межгосударственные отношения прошли довольно долгий путь. При этом каждый этап в двусторонних отношениях во многом зависел как от внутриполитической ситуации в двух странах, так и общего регионального контекста. Особенно важным событием стала "Пятидневная война" августа 2008 г. между Россией и Грузией - уникальный тест на эффективность армянского комплементаризма. Действительно, в ходе войны между своим главным военно-политическим союзником, Россией, и исторически близким соседом и основным коммуникационным партнером, Грузией, Армения сумела сохранить корректный нейтралитет, который был принят обеими воюющими сторонами.

В армяно-грузинских отношениях существуют и хронические проблемы: положение населенного армянами региона Грузии - Джавахети (армяне называют его Джавахк), вопросы статуса Грузинской епархии Армянской Апостольской Церкви и возврата конфискованного еще в советское время ее имущества и церквей, а также стабильное функционирование проходящих через территорию Грузии армянских коммуникаций. При всем том, историческая общность двух стран способствует положительному развитию армяно-грузинских отношений, несмотря на зачастую негативно влияющий на них региональный контекст и нерешенные конкретные проблемы.

Что же касается Ирана, то отношения с ним имеют для Армении особую ценность с учетом его роли в региональной политике и в мусульманском мире. Иран демонстрирует взвешенное отношение к карабахскому конфликту, что для Армении очень важно ввиду попыток Азербайджана представить этот конфликт как религиозное противостояние между армянами-христианами и азербайджанцами-мусульманами7. После неудачной попытки Ирана в мае 1992 г. выступить посредником в карабахском конфликте, Тегеран не проявляет повышенного интереса к участию в переговорах, но при этом внимательно следит за происходящими вокруг Карабаха процессами. В центре особого внимания Ирана - судьба приграничных с ним территорий, находящихся под контролем Нагорного Карабаха. Тегеран заинтересован в сохранении этих территорий под армянским контролем (никогда публично этого не высказывая), так как они выступают своеобразным буфером между Азербайджаном и северными регионами Ирана с тюркоязычным населением. Соответственно, Иран выступает за консервацию карабахского конфликта и против какого-либо размещения международных миротворцев на его территории.

Армяно-иранское экономическое сотрудничество включает преимущественно энергетическую и коммуникационную сферы: строительство железнодорожной ветки Армения-Иран, ЛЭП, ГЭС, а также трубопровода для транспортировки иранской нефти и других нефтепродуктов, с последующей постройкой в Армении нефтехранилища.

Немалую роль в армяно-иранских политических отношениях играет наличие в Иране достаточно многочисленной и влиятельной армянской общины, имеющей многовековую историю и хорошо интегрированной в иранское общество.

*** Два десятилетия эволюции внешней политики Армении достаточно типичны для небольшого государства, имеющего исторические и политические проблемы с некоторыми соседями и вынужденного считаться с интересами вовлеченных в регион внешних игроков. Дополнительную специфику ее внешней политики определяет тот факт, что Армения - страна постсоветская и посткоммунистическая. Но если некоторые постком См.: Shaffer B. Is There a Muslim Foreign Policy? The Case of the Caspian // Current History. November 2002. P. 383 386.

стр. мунистические страны сделали упор на противостояние с Россией при поддержке западных стран (ряд стран Восточной Европы и Балтии, Украина в период президентства Ющенко и Грузия после прихода к власти Саакашвили), то Армения избрала иной путь:

пытаться совместить взаимно противоречащие интересы западных стран, России и даже Ирана.

В этом плане армянский комплементаризм, прагматично совмещающий интересы России и Запада (и одновременно весьма специфическое поддержание баланса с Ираном), концептуально имеет много общего с внешней политикой Финляндии в годы холодной войны. Финская внешнеполитическая концепция, известная также как "Линия Паасикиви Кекконена", эффективно использовалась официальным Хельсинки примерно с конца 50-х годов XX в. вплоть до распада коммунистического блока и СССР, позволив путем балансирования между НАТО и ОВД не только сохранить независимость и суверенитет, но и получить значительные экономические дивиденды. При этом Финляндия, избежавшая и "советизации", и втягивания в противостояние двух антагонистских блоков, смогла даже сыграть особую роль в европейской политике во многом именно благодаря особым доверительным отношениям одновременно с СССР и странами НАТО8.

Аналогичным образом Армения зачастую представляет интерес для США и европейских стран во многом именно в силу своих особых отношений с Россией и Ираном, и наоборот.

В то же время, не имея прямого географического сообщения с Россией, Армения бенифицарий крупных российских инвестиций (особенно в транспортную и инфраструктурную сферы), во многом являющихся своеобразной платой Москвы за стратегическое сотрудничество в военной и политической сферах.

Естественно, реализация Арменией внешней политики такого типа также имеет свои недостатки и издержки. Как и Финляндия в годы холодной войны (вынужденная под давлением СССР отказаться от участия в поствоенном "Плане Маршалла"), нынешняя Армения в экономических и военно-политических отношениях с западными странами вынуждена считаться с мнением Москвы, и наоборот. В результате по-настоящему "своей" Армения не стала ни для кого - в лучшем случае у нее создался образ предсказуемого партнера, проводящего прагматичную и сбалансированную внешнюю политику. Однако, так или иначе, Армения будет и дальше сохранять комплементаризм как основную внешнеполитическую концепцию. Впрочем, именно этого и будут ожидать ее основные (и постоянно конкурирующие между собой) внешнеполитические партнеры и союзники.

Ключевые слова: внешняя политика постсоветской Армении, комплементаризм, многовекторность, карабахский конфликт, армяно-российские отношения, армяно турецкие отношения, армяно-иранские отношения, армянские диаспоры.

См. подробнее: Апунен О. Линия Паасикиви-Кекконена. М., 1980.

стр. БЛИЖНИЙ ВОСТОК КАК ДЕЛО ВСЕЙ ЖИЗНИ (Размышления Заглавие статьи над книгой) Автор(ы) И. ЗВЯГЕЛЬСКАЯ Мировая экономика и международные отношения, № 1, Январь Источник 2013, C. 93- ВОКРУГ КНИГ Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 22.8 Kbytes Количество слов Постоянный адрес http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ статьи БЛИЖНИЙ ВОСТОК КАК ДЕЛО ВСЕЙ ЖИЗНИ (Размышления над книгой) Автор: И. ЗВЯГЕЛЬСКАЯ Е. М. ПРИМАКОВ. Конфиденциально: Ближний Восток на сцене и за кулисами (вторая половина XX - начало XXI века). 2-е изд., пер. и доп. Москва, "Российская газета", 2012, 414 с.

Этот геостратегически важный регион, отличающийся острыми конфликтами и высоким уровнем напряженности, никогда не занимал последних мест ни в сводках новостей, ни на шкале внешнеполитических приоритетов международного сообщества, ни в публикациях аналитиков и экспертов. И все же под влиянием "арабской весны", столь неожиданно потрясшей основы авторитарных режимов, представлявшихся еще недавно достаточно стабильными и отвечающими основным потребностям местных обществ, проблемы Ближнего Востока оказались в центре мировой политики. Неоднозначные социально экономические и политические процессы в Северной Африке, которые привели в ряде арабских государств к выходу на авансцену исламистов различного толка, не являвшихся движущими силами революций, но умело воспользовавшихся их плодами, различное в разных странах соотношение внутренних причин и факторов внешнего вмешательства все это обусловило дополнительные сложности в поисках оценок и выводов.

Наряду с серьезными аналитическими материалами появилось довольно много так называемых экспертных оценок, которые в России (и не только здесь) даются людьми, мало разбирающимися в конкретных проблемах, но при этом готовыми их широко, энергично обсуждать в средствах массовой информации, одаривая читателя собственным видением ситуации. Очень часто эти оригинальные прочтения не имели ничего общего ни с реальной обстановкой, ни даже с элементарной логикой, зато увязывали все происходящее исключительно с происками Запада. Эта теория особенно мила сердцу тех, кто почему-то называет себя российскими патриотами-государственниками, нимало не задумываясь о том, что готовность все списать на успешные козни Запада унижает, позорит свою же собственную страну.

Надо отметить, что многие арабские аналитики выступили категорически против попыток представить народные массы в качестве марионеток, которыми управляют из-за рубежа.

В контексте ожесточенных, порой политически ангажированных споров принципиальное значение, безусловно, имел выход второго издания рецензируемой книги известного политика и ученого академика Е. М. Примакова. Можно напомнить, что Евгений Максимович непосредственно занимается регионом, его трудоемкой проблематикой более полувека. Он работал корреспондентом "Правды" в арабских странах, был заместителем директора ИМЭМО РАН, а затем и директором этого крупнейшего академического учреждения, много лет возглавлял Институт востоковедения РАН, был руководителем Службы внешней разведки, министром иностранных дел РФ, Председателем Правительства страны. Очевидно, что академик Примаков обладает уникальными знаниями и информацией о том, как развивались события в регионе, будь то ближневосточный конфликт, подъем национально-освободительного движения, ситуация вокруг Ирака, ядерная программа Тегерана, нынешние изменения в арабских странах и т.д.

Появление первого издания несколько лет назад было встречено с большим интересом как специалистами, так и широкой читательской аудиторией. Книга была оригинально задумана и выполнена. Она удачно сочетала академический анализ, политические оценки и воспоминания автора, бывшего, как уже отмечалось, активным участником описываемых событий, знавшего механику принятия внешнеполитических решений, встречавшегося практически со всеми акторами многосерийной ближневосточной драмы, кото стр. рые, в свою очередь, доверяли ему и нередко поддерживали многолетние дружеские отношения.

В нынешнем виде в книге Е. М. Примакова органично объединены прошлое и настоящее.

Она была значительно дополнена автором и переработана, в ней еще более выпукло, в деталях показаны эволюция режимов и подходов, основные тенденции и процессы, интересы и противоречия, антагонизмы различных ближневосточных и внерегиональных игроков.

Анализ общих тенденций политического развития арабского мира, представленный в рассматриваемой работе, в высшей степени актуален в наше турбулентное время.

Светское по сути национально-освободительное движение 50-60-х годов не отвергало религии и, разумеется, не могло абстрагироваться от конфессионального фактора. Е. М.

Примаков справедливо отмечает, что ""арабский социализм", при всех перипетиях борьбы с радикальными исламскими партиями и организациями, нес на себе печать ислама и, несомненно, испытывал его влияние" (с. 17). Эта особенность культуры арабских стран с трудом воспринималась тогдашними советскими чиновниками, возросшими на государственном атеизме и требовавшими отрицания религии от арабских лидеров, провозгласивших социалистическую ориентацию. В некоторых арабских государствах курс на официальный атеизм удалось довести до абсурда. Рассказывали, что, к примеру, в Южном Йемене новые лидеры сажали в тюрьму местных мулл, где заставляли их изучать произведения классиков марксизма-ленинизма.

Отношения с политическим исламом были у Насера и других арабских руководителей того времени, пришедших к власти в результате революций или переворотов, действительно, весьма сложными. Они наносили мощные удары по исламским радикалам, боровшимся против режима. Однако казни руководителей "Братьев-мусульман", а также истребление тысяч их сторонников в Сирии в начале 80-х годов далеким эхом отозвались в наши дни. Исламисты не были зачинщиками выступлений оппозиции в Египте и Сирии, но в Египте "Братья-мусульмане" получили наибольшее число мест в парламенте и потому, что были наиболее организованной политической силой, имевшей большинство сторонников среди традиционных слоев, и потому, что в свое время они стали мучениками, были жертвами режима, и к ним сохранялось общественное сочувствие. В Сирии кровавые события в Хаме, суннитском городе с 800-тысячным населением, где в 1982 г. были убиты 10 тыс. человек, когда армия подавляла вооруженное исламистское восстание против Хафеза Асада, вовсе не были вытравлены из памяти сирийских суннитов. В 2011-2012 гг. Хама стал оплотом вооруженной оппозиции.

В этой связи возникает вопрос: рассматривались ли исламисты арабскими националистами как серьезные конкуренты, претенденты на власть, как силы, способные обеспечить массовую мобилизацию? Очевидно, что опасения относительно политических претензий исламистов действительно имели место. Но при этом, справедливо отмечает автор книги, наблюдался сознательный отказ от использования ислама в качестве инструмента управления (с. 26). Как известно, религиозность общества не противоречит секуляризации до тех пор, пока религия остается свободным выбором индивида, а государственные органы не обосновывают свои решения религиозными нормами.

В настоящее время, когда арабский мир, как считают некоторые наблюдатели, накрыла волна "великой исламской революции", вопрос о том, каким образом пришедшие к власти исламисты будут решать проблемы управления, становится все более актуальным.

Насколько установление в перспективе клерикальных режимов окажется совместимым или несовместимым с задачами модернизации? Означает ли это, что сами исламские партии будут трансформироваться с учетом требований времени? Можно сразу сказать, что эволюция вряд ли коснется салафитов, для которых догма стоит на первом месте. Что же касается представителей других партий такого рода, то, возможно, именно в XXI в.

политический ислам будет должен пройти тест на управление современными государствами.

Отношения СССР с арабскими государствами складывались, как известно, очень непросто. С одной стороны, советские руководители в подавляющем большинстве не были готовы к восприятию новых для них социально-политических моделей. Привычные идеологические догмы, отвергавшие любые некоммунистические движения и партии как мелкобуржуазные, а следовательно, чуждые и враждебные, мешали установлению и развитию отношений с националистическими арабскими режимами, стремившимися добиться национального освобождения. Мелкобуржуазный национализм - клеймо, которое прилагали и к новым арабским режимам, и к Израилю, - мог бы стать в интерпретации наиболее идеологически заскорузлых кругов советской номенклатуры непреодолимым препятствием к формированию ближневосточной политики, принесшей впослед стр. ствии Советскому Союзу как серьезные выигрыши, так и неудачи.

С Израилем, впрочем, тогда все было более или менее ясно - вмешательство во внутренние дела СССР за счет требования свободной эмиграции евреев в условиях, когда свободное передвижение категорически воспрещалось, а также прозападная ориентация делали нормальное развитие отношений невозможным. С арабами все обстояло иначе. С одной стороны, будучи националистами, они боролись против внешнего вмешательства, а также конфликтовали с Израилем, причинявшим советскому руководству немало головной боли. С другой, - "исходя из догматических представлений, ЦК ВКП(б), а затем на первых порах и ЦК КПСС делали ставку на то, что национально-освободительный процесс в мире может развиваться только под руководством или в крайнем случае при непосредственном участии в этом руководстве коммунистов. Другие силы, игнорирующие местные компартии или тем более подвергающие репрессиям коммунистов, однозначно вне зависимости от отношения самих компартий к мелкобуржуазным властям зачислялись в лагерь реакции" (с. 69). Поворот произошел лишь во второй половине 60-х годов, но и он занял немало времени.

Надо отметить, что рост прагматизма во внешней политике СССР всегда опережал "прагматизацию" политики внутренней, и отношения с националистическими режимами Ближнего Востока стали важным маркером происходивших перемен по расширению жестких идеологических рамок системы. Книга Е. М. Примакова ясно демонстрирует, что идеологический компонент в советской политике был важным, но далеко не главным и не единственным фактором, влиявшим на принятие политических решений.

Еще одним важным элементом были личности тех советских руководителей, которые при столкновении с ближневосточными реалиями оказались более прозорливыми, чем основная часть бюрократии. Для представителей родившихся после Великой Отечественной войны поколений, еще помнящих имена партийных руководителей, они, чего ж греха таить, давно слились в единую безликую массу, из которой практически невозможно выделить яркие личности. Это, конечно, несправедливо, поскольку даже в навязанных системой жестких условиях порой действовали люди самобытные, талантливые, имевшие собственную точку зрения. Просто работать им было трудно, и их судьба нередко складывалась трагически. С большой симпатией и сочувствием пишет Е.

М. Примаков о министре иностранных дел Д. Т. Шепилове, образованном, эрудированном человеке, так и не вписавшемся в привычный для Хрущева стиль, когда в шифротелеграмме от него требовали: "перед отъездом дайте по морде этим империалистам".

С именем Шепилова автор книги связывает поворот в советской политике в отношении Насера. Если в оценках советского посольства в Каире, возглавляемого послом Солодом, доминировали негативные оценки Насера, то прибывший в Египет Шепилов, лично встретившийся с Насером, иначе оценил возможности и перспективы его режима, а также налаживания советско-египетских отношений. По сути дела, именно он стоял у истоков важнейшего проекта в политике СССР - прорыва на Ближний Восток.

Е. М. Примаков не уходит от очень острых вопросов, связанных с трудностями при проведении советской политики в регионе. Проблемы в значительной мере были вызваны стремлением самих ближневосточных лидеров дистанцироваться от СССР, обеспечив себе в условиях холодной войны выход на США и другие западные государства (в качестве примера можно отметить ввод сирийских войск в Ливан в 1976 г., о котором советское руководство даже не было предварительно проинформировано, или отход Египта от ориентации на Москву при президенте Садате). Евгений Максимович не просто констатирует и объясняет появление подобных тенденций, но и абсолютно откровенно показывает, что в руководстве Советского Союза не было полного единства. Нежелание знать правду объяснялось нередко субъективными интересами, борьбой за влияние, которая наносила серьезный ущерб реализации политических задач, делала советскую политику инертной, реагирующей на события, а не действующей превентивно.

Показательна в этом плане история с шифротелеграммами Е. М. Примакова, в которых содержались его оценки политического дрейфа президента Египта Анвара Садата в сторону США, наметившегося почти сразу после его прихода к власти в 1970 г. Судя по воспоминаниям Евгения Максимовича, новые тенденции были заметны уже в 1971 г., и Садат к тому времени уже договорился с госсекретарем У. Роджерсом о том, чтобы "прекратить пребывание русских в Египте". Совершенно очевидно, что готовился мощный удар по советским позициям на Арабском Востоке, и активные политические действия могли бы его, по крайней мере, смягчить. Однако даже в посольстве СССР предпочитали ничего стр. не замечать, очевидно, "улавливая сигналы" из Москвы и в лучших феодальных традициях предпочитая не выступать в роли гонца с плохими вестями.

К сожалению, в угоду личным амбициям приносились государственные интересы, причем делалось это грубо и откровенно. Автор вспоминает о своем разговоре с послом В. М.

Виноградовым. После того, как Е. М. Примаков доложил ему свои соображения, посол не смог сдержаться. "Вы приехали на несколько дней и делаете сногсшибательные выводы, нервно сказал он, - а я, можно считать, на неделе пять раз встречаюсь с Садатом и, поверьте, лучше вас знаю обстановку. - У вас есть указание из Москвы допустить меня к шифропереписке, и я сообщу обо всем в Центр, а вы можете добавить, что написанное мной - сплошная фальсификация, - я тоже начинал выходить из себя. - Я не пошлю ваших телеграмм, так как не хочу дезинформировать руководство" (с. 143). Телеграммы все же ушли из Бейрута, а затем Е. М. Примаков подготовил специальный материал ("нулевку") для информирования руководства. Его смысл заключался в том, что подписанный с Садатом Договор о дружбе не может быть панацеей от противоречащих интересам СССР изменений во внешнеполитической ориентации Египта. Однако ничто не могло пробить стену, которую возвели лица, подписавшие договор с Садатом, - председатель Президиума Верховного Совета СССР Н. В. Подгорный, участвовавшие в подписании министр иностранных дел А. А. Громыко и секретарь ЦК КПСС Б. Н. Пономарев.

Соответственно, любые факты, которые противоречили утверждениям, что Договор является главным достижением политики СССР на Ближнем Востоке, категорически отвергались. Подгорный устроил скандал, требуя отозвать подготовленную Примаковым "нулевку", что и было сделано.

Как развивались дальнейшие события на Ближнем Востоке, хорошо известно. И дело было не только в переориентации Садата на США, которую предпочитали не замечать ни в Москве, ни в посольстве. Встречавшийся "по пять раз в неделю" с Садатом Виноградов узнал, например, о продвижении египетских войск в начале октябрьской войны 1973 г. из ночного звонка президента: "Мои ребята уже на линии Барлева".

Рассказанная Е. М. Примаковым история чрезвычайно поучительна. Хочется надеяться, что ныне личные амбиции и представления отдельных руководителей играют меньшую роль в формировании политического курса РФ на Ближнем Востоке.

Один из важнейших сюжетов в книге связан с советской дипломатией в отношении Израиля. Как известно, в ходе "шестидневной войны" 1967 г. СССР разорвал дипломатические отношения с последним, на восстановление которых ушло более 20 лет.

В конечном итоге отсутствие дипотношений между двумя государствами было анахронизмом, и ответ на вопрос, способствовал ли их разрыв развитию связей с арабскими странами и укреплению позиций СССР на Ближнем Востоке и в отношениях с Западом, жизнь дала уже давно. В данном случае интересно другое - как осуществлялись контакты между двумя государствами, какие послания и сигналы передавались, как это делалось практически. Рецензируемая книга не просто дает ответы на эти вопросы, а представляет собой свидетельство непосредственного участника событий. Эти контакты отличали элементы политического детектива и неожиданные повороты, складывающиеся или не складывающиеся отношения с израильскими политиками, многим из которых в книге даны яркие характеристики.

Несмотря на то, что Е. М. Примаков внес огромный личный вклад в поддержание отношений с Израилем в наиболее сложные годы, в этой стране находились отдельные политики и журналисты, которые были склонны обвинять его в излишней проарабской ориентации, которая, якобы, мешала его объективности. Сразу надо подчеркнуть, что это не так. Действительно, получая поручения от высшего кремлевского начальства, Е. М.

Примаков не мог не руководствоваться теми указаниями, которые ему были даны, и не учитывать общего крена советской политики в сторону арабского мира. Нельзя забывать и о том, что многие действия израильских правительств воспринимались в Москве как недружественные. В конечном итоге, Израиль, выносивший вопрос об эмиграции евреев из СССР на международный уровень (последствия сохранились на долгие годы и после восстановления отношений и разрешения эмиграции из страны - вспомним поправку Джексона-Вэника), получавший оружие из западных стран и даже ассоциировавшийся с ними в борьбе против насеровского Египта (Суэцкая кампания 1956 г.), рассматривался в официальных кругах СССР как антисоветский инструмент в политике империалистических держав.

Тем не менее для Е. М. Примакова в личностно-психологическом плане всегда было свойственно с интересом и вниманием относиться к людям, с которыми сталкивала судьба. У него не было никаких предубеждений, и израильские политики вовсе не были исключением. Они производили стр. на Евгения Максимовича разное впечатление, но обо всех автор пишет уважительно;

с пониманием он всегда относился и к израильским озабоченностям проблемами безопасности. И все же хотелось бы здесь привести отзыв израильского чиновника, много лет проведшего в Москве и в силу своих профессиональных занятий хорошо, детально осведомленного о перипетиях развития двусторонних отношений.

Так, Яков Кедми (бывший глава спецслужбы "Натив") в книге "Безнадежные войны" пишет о встрече в 1998 г. Председателя правительства РФ Е. М. Примакова с прибывшим в Москву с краткосрочным и незапланированным визитом министром иностранных дел Израиля А. Шароном. Как отмечает Кедми, эта задача выглядела просто невыполнимой.

Во-первых, не всегда премьер свободен, чтобы встретиться с прибывшим с визитом министром другого государства, - такая встреча необязательна и происходит только в исключительных случаях. Во-вторых, подобная аудиенция нуждается в тщательной предварительной подготовке, а встреча с Председателем правительства РФ вовсе не была запланирована. Тем не менее, несмотря на то, что Е. М. Примаков болел в то время, встреча состоялась и даже частично проходила с глазу на глаз. Высоко оценив его согласие, Я. Кедми подчеркивает, что "он нарушил свой постельный режим, чтобы провести встречу.... Я не уверен, много ли премьер-министров в мире, которые в подобных обстоятельствах откликнулись бы на просьбу израильского министра иностранных дел, даже если это Шарон"1.

К этому можно добавить только одно. Для Е. М. Примакова главным всегда было дело, которому он служит, и даже в ущерб собственному здоровью он был готов работать на то, что считал важным для государства.

Еще один сюжет, который необходимо затронуть, касается данных в книге оценок событий "арабской весны". Неправомерно, резонно полагает автор, ставить в один ряд события в Египте и Тунисе с событиями в Сирии и Ливии. В первых двух странах антирежимные выступления не переросли в вооруженное сопротивление властям. Да и движущие силы были различны - от испытывающей серьезные волнения и не способной реализовать себя образованной молодежи до восстания племен или отдельных конфессиональных групп. При этом разным было и вмешательство внешних сил.

"События в Ливии, уверен, будут учитываться теми, кто вырабатывает внешнюю политику России. Естественно, ни в коем случае эти события не должны подтолкнуть к возвращению холодной войны. Но Россия уже дала понять, что займет позицию против повторения операции НАТО в Сирии или другой стране" (с. 391).

Россия это сделала, хотя жесткость ее позиции по Сирии воспринимается по-разному. С одной стороны, наша страна доказала, что она является важным международным игроком, с которым необходимо считаться. С другой - это порой не способствовало нахождению взаимопонимания с западными и некоторыми арабскими государствами. Однако выводы делать рано. Далеко не завершенные процессы на Ближнем Востоке, высокий уровень неопределенности не позволяют подвести черту под тем, что произошло. Впереди может быть еще много неожиданностей. Книга Е. М. Примакова дает определенный ключ к пониманию произошедших событий, и это очень важно в настоящее время, когда возникает искус проводить параллели и выявлять общие черты между событиями на Арабском Востоке и в других частях мира, включая Россию.

Наконец, еще одно небольшое замечание. В книге Евгения Максимовича можно найти многочисленные, выразительные портреты тех, с кем довелось ему встречаться в нелегкие годы на Ближнем Востоке. Это Хафез и Башар Асад, Г. Насер, Саддам Хусейн, Р. Харири, король Хусейн, М. Барзани, М. Каддафи, Я. Арафат, Г. Меир и многие-многие другие лидеры - люди из разных эпох, разных государств, придерживающиеся разных взглядов, дружественно настроенные друг к другу или же, напротив, непримиримые враги. Их высказывания, откровения, представления об окружающем мире сохранила цепкая память журналиста и политического деятеля. Тем большую ценность представляет для нас увиденный глазами мудрого человека такой пестрый и незабываемый Ближний Восток.

Ключевые слова: Ближний Восток, советская политика, "арабская весна", дипломатия, тайные контакты, исламские партии.

И. ЗВЯГЕЛЬСКАЯ (izvyagelskayа@уandex.ru) Кедми Я. Милхамот авудот (Безнадежные войны). Тель-Авив, 2011. С. 369.

стр. Заглавие статьи ЕЩЕ РАЗ О ПЕРСПЕКТИВАХ ГОСУДАРСТВА Автор(ы) Н. КОСОЛАПОВ Мировая экономика и международные отношения, № 1, Январь Источник 2013, C. 98- ВОКРУГ КНИГ Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 54.2 Kbytes Количество слов Постоянный адрес http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ статьи ЕЩЕ РАЗ О ПЕРСПЕКТИВАХ ГОСУДАРСТВА Автор: Н. КОСОЛАПОВ ШИШКОВ Ю. В. Национальное государство: становление, развитие, закат. Что дальше? Москва, ИМЭМО РАН, 2011, 66 с. (Серия "Библиотека Института мировой экономики и международных отношений") С течением времени предсказания исторической судьбы государства как явления и института становятся в науке менее категоричны. Основоположники марксизма говорили об отмирании государства, но лишь в явно неблизкой перспективе. Веком (округленно) позже в научно-политическую моду входит тема размывания суверенитета. Приложимое далеко не ко всем государствам, оно даже в худших его (гипотетически) вариантах все же не тождественно отмиранию института. Да и носителем суверенитета в демократиях принято считать народ;

государству суверенитет приписывается только в авторитарных и тоталитарных формах правления. Дословно понятая идея размывания суверенитета должна означать не что иное, как эрозию существующего устройства - авторитарного в одних случаях, демократического - в других. С начала 1990-х годов в научной литературе внимание переходит на изменения - функциональные, структурные, в отношениях с внешним миром, - которые претерпевают институт государства и судьбы конкретных государств в современном мире. Говорить об исчезновении института уже мало кто рискует: такая перспектива неизбежно поднимает вопрос, что придет ему на смену в организации жизни отдельных социумов и в международных (тогда уже каких-то иных) отношениях. Автор рецензируемой книги предлагает поэтический образ "заката" государства.

Эта небольшая по объему, но насыщенная мыслями работа столь же противоречива, как и объект ее исследования. Она читается легко и с интересом, но по прочтении оставляет острейшую потребность в полемике с прочитанным. К. Марксу не раз достается за его ограниченный классовый подход (не К. Марксом придуманный), но работа написана с классических позиций ортодоксального истмата. Предыстория и история государства прослеживается на протяжении последних двухсот тысяч (это не описка, уважаемый читатель: тысяч! - Н. К.) лет - но что такое государство, в работе так и не определено.

Название книги дает основание предполагать, что речь пойдет о национальном государстве, то есть nation-state в западной терминологии, но последнее потерялось в содержании работы. Если национальное государство (что бы под таковым ни понималось) ждет закат, то за ним с неизбежностью должен следовать восход: иначе это не закат, а что-то иное. И если понимать это слово в прямом его смысле (а как иначе?), то ответ на вопрос, каким окажется будущий восход, становится особенно значим.

Замысел замечателен. Когда и почему понадобилось государство? Без понимания причин, вызвавших к жизни этот феномен, все размышления о его природе и перспективах вряд ли будут релевантны. Развитие государства как управленческой структуры - тема, недоисследованная политическими теориями и даже теорией организаций. Почему отживает национальное государство? А отживает ли оно? Что значит "отживает" подобных государств больше не будет физически, или они выходят из политической моды? Что будет с государствами всех прочих видов - отживают за компанию, или печальный конец ждет только nation-state? Последнее: поиски путей и механизмов регулирования глобальных экономики и социума. Тут пока остановимся. Заметим лишь, что обозначенный в структуре работы замысел заведомо нереализуем в объеме нескольких пе Рецензия подготовлена в рамках гранта РГНФ "Современные тенденции развития государств как субъектов мировой политики" N 10.03-00290а.

стр. чатных листов. Это концепция будущей монографии. В этом качестве - как концепция, не более, но и не менее - она и рассматривается в данной рецензии.

Позитивна уже сама эта концепция, особенно в российском политическом контексте. Если на Западе в теории, психологии и практике давно утвердился взгляд на государство как на служанку общества, и оно исследуется прежде всего со структурно-функциональной точки зрения - как совокупность институтов, - в отношении которой правомерно и нужно ставить вопросы о рациональности устройства, дееспособности, эффективности и т.п., то в России государство еще во многом остается "священной коровой", применительно к которой уместны и допустимы лишь поклонение, трепетное восхищение, некритический "патриотизм". На Западе концепция "размывания суверенитета" - одна из многих полуоценок-полугипотез, с которой можно соглашаться или спорить, но никакой истерики в любом случае она не вызывает. В России сами эти слова, будучи произнесены, вызывают у многих (во власти и вне ее вне зависимости от того, кто правит страной) состояние, близкое к панике, вслед за которым сыпятся штампы "козни внешних сил", "угроза национальной безопасности", подозрения и обвинения в антипатриотизме, в желании развалить страну и т.п.

Иными словами, объективный научный анализ государства как феномена, всего с этим феноменом связанного и, особенно, попытки приложить научные гипотезы и оценки к российским реалиям до сих пор наталкиваются в нашей стране на мощное, органичное культурно-психологическое сопротивление среды (а не власти и идеологии, как было раньше). Исторически эта реакция культуры понятна: общества, экономически сильные, психологически уверенные в себе и самодостаточные, не страдающие от переизбытка комплексов, могут позволить себе смотреть на государство (в том числе собственное) лишь как на инструмент. Общество же, на протяжении века пережившее несколько сломов государства и распадов страны, закономерно "дует на воду". Тем важнее концептуальные работы, ставящие масштабные вопросы и уже одной их постановкой выводящие тему государства из сферы эмоциональных социальных табу в область научного анализа и рационального политического сознания. Рецензируемая монография, бесспорно, относится к числу таких работ.

Рассматривая предпосылки и причины появления государства, автор не соглашается с известной концепцией, связывавшей их с появлением частной собственности, обращаясь к существенно более ранним эпохам. Прослеживая истоки становления власти, а затем и государства, он опирается на концепцию профессора А. О. Омельченко1, выделяющего шесть стадий становления государства: от формирования первоначальной социально биологической иерархии через становление иерархии социально-культурной, устойчивой системы неравного распределения добываемых материальных ценностей внутри общины, затем - надобщинных властных структур, появление протогосударства к трансформации последнего в раннее государство (с. 9-11).

Любопытно, что по схеме А. О. Омельченко в изложении автора, раннее государство отличается от протогосударства следующими признаками: переход функций регулирования производства с уровня семейно-родовой общины на уровень племени;

семейно-родовые обычаи, ритуалы постепенно уступают место общеплеменным;

управление выделяется в специфический вид деятельности, которым занимается племенная элита;

формируются сословия и начинается расслоение на культуру верхов и низов;

возникает "стремление к частной собственности", и "это вызывает потребность" в правовых нормах, зачатках судебной системы, карательных органах и полицейской службе;

закрепляется возникшая еще в протогосударстве военная функция;

власть правителя обретает авторитарный и сакральный характер. Наконец, власть и управление в социуме2 "окончательно утратили свои исторические связи с родовым строем и клановым управлением", их развитие подчинялось далее уже собственной внутренней логике (с. 11 12). Видимо, последний признак и следует считать качественным рубежом, за которым подводится черта под протогосударством и более ранними отношениями и образованиями, и от которого ведет свой отсчет уже собственно государство в современном ощущении этого слова.

Автор считает таким рубежом переход от "собирательного хозяйства к производящему" (с. 12). Но такой переход не может датироваться сколь-либо определенно. Более того, с появлением и развитием производящего хозяйства собирательное отнюдь не исчезает, а образует с См.: Омельченко А. О. Всеобщая история государства и права. М., 2000. Т. 1. С. 17-19.

У автора - "в обществе". Но по каким критериям и от какого качественного рубежа начинается общество, вопрос дискуссионный. Рецензенту термин "социум" представляется здесь более корректным и уместным.

стр. производящим неразделимый симбиоз3. Сам автор указывает на многовековую продолжительность процесса становления государств, то есть осуществления названного перехода (там же). Заметим, что связь становления государства с частной собственностью все же обнаруживается, хотя не сводится только к этому фактору. Обнаруживается и значимость функции подавления как фактора становления института и одного из его определяющих признаков.

Дальнейшее развитие государства автор связывает с тремя факторами: его территорией (с.

13-14), принципом государственного суверенитета (с. 15-19) и развитием государства как управленческой структуры (с. 20-28), главной функцией которой становится регулирование экономических и социальных процессов. На этапе индустриализации складывается и получает развитие "тандем "государство-рынок"", который и выполняет эту функцию совокупными усилиями и средствами первого и второго (с. 22-28). Со временем государство все шире и глубже вмешивается в стихийные регулирующие механизмы рынка, но тандем и его эффект сохраняются вплоть до начала глобализации.

Предпринятые в социалистических странах, прежде всего в СССР, попытки полностью или в решающей мере заменить рынок государством терпят провал4. В западном мире государство, действуя методом проб и ошибок, в целом модифицировало и совершенствовало свои регулирующие механизмы, средства, методы, поддерживая дееспособность тандема (с. 24-27). Постепенно сложилось понимание, что и рынок - если полностью возложить на него регулирующие функции и задачи, - решая одни, текущие проблемы, неизбежно порождает другие, долговременные и более сложные (с. 27).

Глобализация бросает вроде бы разумному и рациональному тандему ряд взаимосвязанных вызовов. Объект регулирования - экономика - в важнейших ее сферах (развитие науки и техники, современные коммуникации, организация и размещение производства, типы потребления, перемещение капитала и труда, темпы осуществления всех названных процессов) вырывается за пределы государственных границ, увлекая за собой рынок. Влияние глобального рынка превосходит влияние рынков национально страновых. А государство, оставаясь национальным, не имеет ни прав, ни практических возможностей создать новый "тандем" с глобальным рынком (с. 65), тогда как все экономические и почти все социальные процессы в нем самом испытывают возрастающую зависимость от внешних мира и рынков.

Государство как регулятор проиграло рынку, "оперативное пространство" которого "многократно шире, чем поле деятельности государства" (там же). В прошлом и отчасти в настоящем национальное государство - единственный защитник от всех экономических, политических и других напастей. Но в мире глобализирующемся оно не в состоянии оправдать эти надежды: "государство как управленческая структура оказывается менее эффективным в пределах своей суверенной территории (здесь и далее в цитатах курсив рецензента. - Н. К.) и вовсе недееспособном в мировом пространстве" (с. 66). Поэтому "в условиях глобализации государственное и межгосударственное регулирование должно трансформироваться в... иную, более эффективную модель регулирования жизни мирового социума" (с. 65-66), но "уже не в роли всевластного вершителя судеб своей страны, а в качестве одного из звеньев надгосударственного механизма регулирования глобальных процессов" (с. 66).

При этом само государство, а не только его отдельные экономические субъекты, по многим (не только экономическим) причинам испытывает растущую заинтересованность в выходе на мировые рынки и в привлечении иностранных инвесторов на свою территорию. Кроме того, многие профессиональные группы начинают оценивать свое положение и формировать свои ожидания по мировым, а не национальным стандартам.

Это ведет к росту миграции не только бедных и неквалифицированных, но и вполне состоявшихся и высококвалифицированных. Автор убедительно и подробно описывает и характеризует названные процессы (с. 35-45), фактологическая сторона не вызывает вопросов. Вывод автора - "возникает потребность в глобальной регулирующей систе Фактически не симбиоз, а триединство, поскольку рядом с двумя названными существует и третий тип хозяйства - присваивающее, отбирающее. Это триединство пронизывает всю историю человечества, сохраняясь и сегодня.

Данную концепцию я пытался обосновать в ряде своих работ. См., в частности: Косолапое Н. А. Социум и экономика (Гипотеза об исторических корнях взаимосвязей) // Свободная мысль. 1992. N 9;

его же. Россия: в чем же все-таки суть исторического выбора? // МЭ и МО. 1994. N 10, 11;

его же. Социум и экономика: глобальные альтернативы // МЭ и МО. 1994. N 12.

Действительные причины которого, заметим, в объективной невозможности централизованно и директивно управлять в реальном времени сложнейшей социально-экономической (как, впрочем, и любой иной, отвечающей последующим условиям) системой с сотнями миллионов ежедневно значимых параметров, миллионами точек бифуркации и, по этим причинам, непредсказуемым поведением.

стр. ме, в которой национальное государство сможет играть лишь весьма скромную роль, да и то лишь на первых этапах ее формирования" (с. 66). Двумя ведущими его партнерами по глобальному регулированию будут "крупные ТНК" и "мировое гражданское общество" (с.

64).

Удивительная особенность работы - сочетание в одном абзаце, одной фразе положений, с которыми невозможно не согласиться, - и таких, согласиться с которыми трудно, даже невозможно. Необходимость глобальной регулирующей системы представляется бесспорной. Но тут же возникает вопрос об объекте, предметах, субъектах, целях, правовых и/или иных основаниях регулирования, а также о критериях эффективности этого процесса. Это - лишь естественные и неизбежные вопросы. Необходимость дискуссии вызывают также априорные оценки "весьма скромной роли" национального государства в этом процессе, и то только на начальном этапе - значит, в дальнейшем даже такая его роль сойдет на нет?

В мировой политологической литературе трехчленка "государство-ТНК-глобальное гражданское общество" описана давно. На взгляд рецензента, от множества работ "треугольник" не становится убедительнее. Какие конкретно ТНК или типы ТНК будут в нем представлены? Все - заведомо нереально, их многие тысячи. Некоторые - тогда каковы критерии их отбора, кем и как такой отбор может и будет производиться?

Представительные структуры глобального делового сообщества - опять-же какие, как?

Главное, даже наиболее диверсифицированные по их продуктам и интересам ТНК по природе их "заточены" на критерии прибыли и доли в рынках. Прочие интересы им не чужды, но на первом плане оказываются в порядке исключения и на время.

Многочисленные функции, лежащие сегодня на государстве (безопасность, социальная и демографическая политика, национальные проекты и др.), останутся или без надзора, или - если они перейдут к ТНК - трансформируют ТНК по сути в те же государства, только с другой этикеткой.

"Глобальное гражданское общество" - понятие, еще более размытое, до неопределенности.

Его принято обычно отождествлять с неправительственными организациями (НПО).

Церковь - безусловно НПО. Но роль религии в жизни такова, что при слабой светской власти (а власть эту, хотим мы того или нет, олицетворяет собой государство) религия способна надолго подмять под себя все прочие институты, как это уже было в прошлом.

Циклы доминирования религиозного и светского начал в жизни можно считать установленным фактом, у них есть свои причины и логика. Вполне вероятно, что современный мир входит в очередной цикл доминирующей роли религий - и тогда государство на какой-то период снова станет исполнительным аппаратом "глобального жречества", кто бы ни оказался в роли последнего. Даже оставляя этот аспект темы в стороне, в отношении НПО и "глобального гражданского общества" вопросы, заданные выше применительно к ТНК, звучат еще острее, а даваемые пока на них ответы еще более туманны.

Недоказанными остаются тезисы, что процессы глобализации "размывают регулирующие способности" и ведут к "отживанию национального государства" (с. 35 и соответственно). В чем конкретно выражается размывание, если оно есть;

каковы механизмы, ведущие от него ни много ни мало к отживанию государства;

что придет на смену этому институту, если и когда он "отживет" - ведь задачи регулирования объективно вроде бы5 множатся и усложняются?

Главный аргумент автора в пользу "отживания" - аргумент, с которым трудно спорить (но попробуем), - звучит так: беда всех предложений по созданию системы глобального регулирования "в том, что все или большинство из них отталкиваются от нынешней системы государственных и межгосударственных институтов. Их предлагают достроить, наделить более широкими полномочиями, в лучшем случае перестроить, но на основе, сформированной еще в 40-60-х годах прошлого столетия. Основа эта - те же эгоистические национальные государства и сконструированные из них межгосударственные структуры. Это значит, что строить наднациональные управленческие институты предлагается из стройматериала, который по природе его интровертен, весьма дорожит своей самостоятельностью и всячески сопротивляется "раскулачиванию" и вступлению в институциональные "колхозы"" (с. 54).

Государство как институт действительно не идеально. Но будут ли любые другие институты неэгоистичны? Будет ли эффективен как регулятор институт, не дорожащий своей самостоятельностью и готовый "раскулачиться" и войти Если на уровне отдельно взятых государства и экономики метод проб и ошибок уже показал деструктивность крайностей и необходимость поиска "золотой середины", то в международной сфере крайности продолжают доминировать: одни возлагают надежды на действие механизмов рынка, другие веруют в силу регулирования. Но если доведенное до предела последнее не сработало в отдельно взятой стране - СССР, то регулировать "по максимуму" неизмеримо более сложную глобальную систему - дело заведомо нереалистическое и скорее всего проигрышное.

стр. в "колхоз", то есть отдаться под чью-то власть? Что же касается экстравертности, то она не что иное, как агрессивное миссионерство: религиозное, идеологическое, революционное, иное. Экстраверт, безразличный к своим самостоятельности, правам, полномочиям и возможностям и рвущийся в наднациональный "колхоз", - какого рода организация из ныне существующих могла бы подойти на эту роль, и какую жизнь она могла бы уготовить миру? Мы уверены, что нечто подобное оптимально в функции регулятора?


Регулирующие способности государства определяются широким набором факторов.

Выделим лишь основные из них в современных условиях. Первое и главное - объект, предмет и цели регулирования. Внутристрановые процессы и отношения;

сфера связей и отношений транснациональных (международных);

и быстро растущая область глобальных отношений - это три качественно разных объекта регулирования, императивность которых для государства различна.

Внутри своей страны государство в правовом смысле остается хозяином положения.

Гражданское общество там, где оно есть, и все более мощные внешние силы влияют на формы и методы регулирования, на выбор приоритетности программ и конкретных целей на тех или иных направлениях. Но властных полномочий государства все это никак не отменяет;

причем такие полномочия, как и прежде, распространяются на всех лиц и субъектов экономики, занимающихся любой деятельностью в пределах юрисдикции данного государства. Ему приходится принимать во внимание растущее число факторов, балансировать все большее количество интересов и подходов. Материальные и иные практические возможности государства могут не соответствовать объему и характеру стоящих перед ним проблем. Однако все это - вопросы уровня и качества регулирования, адекватности его законодательной, организационной, научно-политической и иных основ.

Любое регулирование везде и всегда действует в рамках подобных ограничений, в отсутствие которых оно было бы просто не нужно.

Остаются ли задачи внутристранового регулирования посильны данному конкретному государству (а не государству "вообще"), зависит от выбора целей, предмета(ов) регулирования и мотивации государственного аппарата. Уход в целевые крайности (например, построить беспроблемные страну и экономику, с одной стороны;

с другой, удерживать в определенных пределах лишь темпы экономического роста и инфляции) обедняет спектр целей регулирования и снижает его эффективность. Есть правило:

хочешь выйти на решение проблемы - ставь задачу на уровень выше. Цели эффективного регулирования должны быть мобилизующими, но реалистичными. То же с предметами регулирования: попытка управлять всем и вся завершается по советскому сценарию. Но и концентрация лишь на нескольких сферах, направлениях отдает все остальное на волю стихии и может по прошествии времени подорвать усилия и их эффективность в избранных областях. Поиск "золотой середины" - вопрос типа государства, а также квалификации и искусства управленцев. Тут на первый план выходит мотивация госаппарата: понятно, что малокомпетентная и/или коррумпированная госмашина не сможет и не будет эффективно работать даже на оптимально избранные цели и предметы регулирования. Иерархия государств по критериям их дееспособности и эффективности определяется не только уровнем общего и душевого ВВП, но и качеством госаппарата. На последних местах в этой иерархии закономерно оказываются наиболее коррумпированные государства, дееспособность которых "размыта" продажностью собственного аппарата, а отнюдь не новыми явлениями современной жизни.

Регулирование различных сторон транснациональных (международных) экономических и иных отношений превратилось на протяжении второй половины XX в. в быстро растущую сферу. Здесь роль государства была и остается определяющей. Основу транснационального регулирования составляют сейчас международное право и межправительственные организации - от ООН до тысяч специализированных. Все это результат межгосударственных соглашений, в разработке и принятии которых институт государства не может быть заменен ничем: он и только он обеспечивает легитимность принимаемых норм и решений, создаваемых структур. Проблемой транснационального регулирования является не столько растущие сложность и многообразие задач, сколько отставание норм и механизмов ответственности государств (в том числе экономической) от нужд и технических требований эффективного регулирования. Причины этого сложны, не здесь их анализировать. Но одна из самых серьезных - рост международной бюрократии при остром дефиците ее демократической подотчетности, ведущие к снижению эффективности регулирования.

Глобальные связи и отношения - качественно новая сфера. По внешним признакам ее легко спутать с отношениями международными: процессы в ней транснациональны, субъекты "иностранны" стр. и многообразны по их природе и юридическому статусу. Но есть и принципиальные отличия международного от глобального. Первое - сеть, государства в которой номинально равноправны, а их дееспособность - их внутреннее дело. Глобализация, стягивая мир в единое целое, надстраивает вверх властную вертикаль, пока идущую от этой сети вниз: с уровня государства на уровни его политико-административной организации - области, земли, штаты и ниже - районы, графства и т.п. Иное дело, что вверх от уровня государств именно властного наполнения пока и нет: наднациональные органы де-факто существуют лишь в Евросоюзе, их полномочия ограничены, а долговременные результаты эксперимента пока неопределенны. Глобальная империя, если бы такая возникла (неважно под кем), низводила бы глобальную часть вертикали до уровня государства, то есть, по сути, ликвидировала бы ее.

Но задачи глобального регулирования растут и множатся, здесь автор рецензируемой работы абсолютно прав. Для решения этих задач необходимы соответствующие институты, но еще раньше необходимы легитимные основания для создания и начала функционирования таких институтов. Не разрушая ныне существующие системы национально-странового права и их увязки с правом международным, источником легитимности для построения легитимной системы глобального регулирования может быть только государство, причем желательно демократическое, суверен в котором народ, а не так называемое естественное (о нем ниже), суверенитет которого от имени государства приватизируется де-факто правящими режимом и/или группами. В противном случае вопрос будет решаться силой, что разрушит глобализацию и вернет ее на международный или даже ниже - имперско-государственный уровень.

Поиски такой легитимности и ведутся сейчас посредством неформальных межгосударственных групп глобального действия - прежде всего "восьмерки" и "двадцатки". Подчеркнем два момента: во-первых, императивность глобальной легитимности, которая одна только позволит на законных основаниях решать задачи глобального регулирования. Межправительственные организации могут быть глобального масштаба (с. 48);

но при этом они остаются международными по их ныне действующим правовым основаниям. Регулировать мир как единое целое можно на новой, глобально правовой основе, источником которой будет, скорее всего, государство (иной вопрос, какого типа) - через международный политико-правовой процесс (тогда вопросы эффективности регулирования - один из критериев легитимности новых решений) или посредством силы.

При таком или примерно таком взгляде на проблему регулирования в мире вырисовывается картина, во многом отличная от предлагаемой автором. Институт государства востребуется современной жизнью как никогда раньше и внутри страны, и на международной арене, и особенно в сфере глобальных отношений. Но, - это во-вторых, во всех этих случаях востребуется государство дееспособное, эффективное и ответственное. Это значит, что тем государствам, которые привыкли жить для себя и трактовать суверенитет как свое абсолютное право "что хочу, то и ворочу", придется учиться таким качествам, иначе они рискуют подвергнуться переустройству изнутри, извне или во взаимосочетании двух этих начал. Однако и после переустройства государство как институт сохраняется, только наполняясь новым социально политическим и, в некоторых случаях, этническим и территориальным содержанием.

Механический перенос на глобальный уровень "трехчленки" "государство-ТНК гражданское общество" политически моден, но не убедителен. На уровне отдельно взятой страны источником правовой легитимности, собственно права и власти служит государство. Как бы ни влияли на все это ТНК и гражданское общество страны, но, в конечном счете, они живут и действуют в правовом поле, создаваемом государством. На глобальном уровне мы возвращаемся к вопросам без ответов, рассмотренным выше.

Здесь и возникает необходимость установить, отживает ли сам институт государства, или же в полосу повышенных рисков вошел определенный тип этого института. Автор пользуется термином "национальное государство", не уточняя, что конкретно под ним понимается. Между тем в русском языке у этого термина минимум два смысла. Один - это государство народа определенной национальности или с доминированием одной национальности. Другой - "государство-нация", nation-state;

в этом втором случае понятие "национальное государство" оказывается не более чем плохой калькой с английского (увы, пример не единственный). Это не синонимы, а скорее противоположности:

национальное государство - понятие этническое или этноконфессиональное (если не расистское), тогда как nationstate - понятие политико-правовое, гражданское6.

Это принципиальнейшее различие очень четко и ярко проявилось в 2009-2012 гг. в охватившей Францию дискуссии о том, можно ли разрешать женщинам-мусульманкам ношение традиционной для них одежды, скрывающей лицо.

стр. Главная уязвимость работы - отсутствие в ней определения государства вообще и национального государства в частности. Понятия остаются на интуитивном уровне;

создается впечатление, что они часто используются как синонимы (в названии работы "Национальное государство...", в содержании сплошь и рядом речь идет просто о государстве).


Научного определения государства как явления в литературе до сих пор нет. Политико правовое определение попыталась дать в 1933 г. Декларация Монтевидео. До сих пор это определение остается единственным в своем роде, хотя применительно к реалиям начала XXI в. оно во многом устарело. Но определение и концепция национального государства (nation-state) в западных праве, политических философии и теории, в теории международных отношений разработаны давно и подробно. Не подписываясь сейчас под этими концепциями и определениями и не вступая с ними в дискуссию, отметим только, что в свете их наличия nation-state предстает не более чем этапом в истории государства как социально-исторического явления. Несомненно, у этого этапа - как у любого иного будет свое завершение. Но, во-первых, завершение nation-state, как бы оно ни происходило и в чем бы ни выразилось, может не стать и скорее всего не станет завершением государства вообще как явления. Во-вторых, исходя из истории государства-явления, как эта история в обобщенном виде изложена в рецензируемой и десятках других работ, логично предположить, что уход nation-state с исторической арены стал бы процессом, достаточно протяженным во времени. О факте и мере продвинутости этого процесса можно будет уверенно судить, лишь когда проявят себя новые организационные формы, идущие на смену nation-state: вряд ли после него человечество окажется вообще без какой-либо социально-территориальной организации.

В политической теории nation-state, опирающемуся на формальное право, противопоставляется "естественное государство". Оно складывается как бы само собой на основе неформальных взаимных пониманий и договоренностей правящих или олигархических групп. Позднее такие договоренности могут быть оформлены как правовые акты (указы, законы);

но если формальное право отражает сложившиеся в обществе отношения и принимается в соответствии со строго определенными процедурами демократического, как правило, толка, то право "естественного государства" может складываться по произволу власти, властителя и чаще всего навязывает обществу нормы и отношения, требуемые или желаемые социальными "верхами". В мировой иерархии государств высшие ступени занимают сегодня nation-states, нижние заняты "естественниками". Глобализация "по понятиям", какой она выстраивалась до сих пор, объективно более благорасположена к последним;

но ее моторами и движителями остаются nation-states. Трансформируют ли они со временем "естественные государства" в подобие самим себе, изменятся сами в сторону "естественников" или нас ждут какие-то принципиально новые мутации в этой сфере - увидим.

Рассматривая феномен государства, автор выделяет три исторических этапа:

догосударственный, государственный и наднациональный. Из 200 тыс. лет своей истории на протяжении "примерно 195.6-195.7 столетий первобытное человечество обходилось без государства" (с. 64). Да простится ассоциация, но и жизнь на Земле обходилась без человека примерно в такой же пропорции. Два из трех названных автором этапов объединены общим критерием государства: его нет или оно есть. Но на третьем этапе этот критерий сбивается. Если слово "наднациональный" понимать как "supra-nation-state'', то государство остается;

просто над ним появляется некая надстройка. Причем в этом случае надстройка именно над nation-state, а не над государством "вообще". Логично допустить, что это будет некое развитие nation-state, новое качество его во взаимодействии с внешним миром. Если же "наднациональный" означает "надэтнический", то любая современная федерация уже является таковым, оставаясь при этом государством. Термин "надгосударственный" был бы более логичен в авторском понятийном ряду, но ясно указывал бы на сохранение института государства (не касаясь при этом эволюции его функций).

Вернемся к уже процитированной выше мысли автора, что "государство как управленческая структура оказывается менее эффективным в пределах своей суверенной территории..." (с. 66). Означает ли это, что в прошлом оно более полно и надежно защищало человека, лучше обеспечивало безопасность свою и страны в целом, результативнее решало экологические проблемы?

Позиция тогдашнего президента Н. Саркози и властей страны сводилась к тому, что нормы, унижающие личность, - и согласие личности на такое унижение, - несовместимы с гражданством в демократическом государстве. То есть вопрос ставился не как "приехали во Францию - будьте как французы" (что было бы следствием и признаком "естественного" национального государства), но "приехали в правовую демократическую страну - будьте гражданами" (следствие и признак nation-state).

стр. О какой эффективности идет речь - экономической, социальной, военной, иной (согласитесь, это не одно и то же)? Эффективности с позиций чьих интересов - общества в целом, "человека с улицы", правящих групп? Какое из реальных государств считать эффективнее: стабильную и благополучную Швецию, которая никогда не пошлет сама человека на Луну, или же далеко не беспроблемные и не идеальные во всех смыслах США, достижения которых, тем не менее, значимы для всего мира и останутся таковыми в истории, какой бы ни была дальнейшая судьба самих США? Входит ли роль государства в истории цивилизации в понятие и критерии эффективности этого государства? Ответы на такого рода вопросы во многом определяются ценностями отвечающего.

Вряд ли можно ожидать и требовать от всех государств дееспособности "в мировом пространстве" (там же). О какой конкретно дееспособности речь и в каком пространстве - мире в целом или лишь в той его части/сфере, что значима для данного государства в определенные момент, период? Был ли дееспособен в мировом пространстве Израиль, проводя операцию по освобождению своих граждан-заложников в Энтеббе? Войны Спарты и Афин, Рязанского и Суздальского княжеств, современных Азербайджана и Армении - именно такого масштаба конфликты были наиболее типичны в истории.

Великая держава даже проигрышем войны изменяет международный порядок (как изменил его фактом прекращения своего существования бывший СССР). Все остальные, даже одержав блестящую победу, решают собственные локальные задачи, - но решают их в мире, внося своими действиями посильную лепту в изменение, эволюцию этого мира.

Здесь обозначаются важные пункты моего теоретико-методологического несогласия с рецензируемой работой. Автор рассматривает государство и рынок как регуляторы (делая функцию регулирования в первую очередь экономических процессов ключевым и де факто единственным критерием), и из сложности задач мирорегулирования делает вывод о закате национального государства. Но что происходит на самом деле: падает дееспособность государства как таковая или темпы появления новых задач опережают темпы расширения возможностей государства и достижения необходимых международных договоренностей?

Главное, однако, - ни государство, ни тем более рынок не являются по их природе только и исключительно регуляторами. Государство осуществляет ряд регулирующих функций в своей стране и за рубежом, но кроме них у него есть и другие, не менее существенные.

Прежде всего, оно объединяет в единое целое население, территорию и организацию этого населения на данной территории под определенный образ жизни (социально территориальную систему) и должно по идее сохранять, защищать, укреплять и развивать эту систему. Так не всегда бывает - вмешиваются интересы господствующих и правящих групп. Но если это и регулятивная функция, то выходящая далеко за пределы экономики;

более того, могущая при определенных условиях потребовать временного принесения экономических выгод в жертву иным задачам и интересам.

Вопрос же о том, является ли регулятором рынок, можно отнести к разряду философских.

Рынок - объект и предмет регулирования со стороны государства и межгосударственных структур. Но сам рынок как явление естественное, то есть социоприродное и стихийное, вряд ли правомерно считать регулятором. Акт и процесс регулирования - явления по происхождению и интенции субъективные. Человек регулирует, то есть направляет что-то сообразно своим интересам, нуждам и представлениям. Рынок как явление не имеет и не может иметь собственных интересов, потребностей, взглядов. Стихийная игра его сил устанавливает некие балансы;

но регулирование рынка оказывается необходимо именно потому, что такие балансы во многих их последствиях не устраивают человека или даже опасны для личности, общества, государства. Правомерность модели тандема регуляторов "государство-рынок" представляется поэтому сомнительной.

Регулирование как экономики, так и все новых сфер жизнедеятельности - проявление и выражение обретения человеком растущей дееспособности и, как следствие, власти над собственной жизнью, вкуса и стремления выстраивать ее сообразно своим не только прямым и непосредственным интересам, но и все более - своим представлениям.

Проблема регулирования в таком контексте обретает новые грани: понимаем ли мы, что именно и в каких целях намерены регулировать, каковы могут быть не только "плюсы", но и издержки желаемого регулирования, есть ли для него необходимые знания, средства, возможности, на каких основах - сила, вера, этика, закон, голый произвол - будет строиться регулирование? Даже если все перечисленное есть - надо ли регулировать, и если да, то на каком организационно-административном уровне - локальном, глобальном или одном из промежуточных? Сейчас, когда государство занимает уникальное стр. по функциям место в иерархии институтов и средств управления от локального до глобального, исключение его из этого комплекса без адекватной функциональной замены разрушало бы всю исторически сложившуюся систему. Причем в самой главной ее части законности основ регулирования.

Истоки международной законности неразрывно связаны в современном мире с институтом nation-state (а не "естественного государства") и с принципом суверенитета народа (а не суверенитета государства).

Понятие суверенитета родилось из сугубо европейских права и практики. Слова о "лежащем в основе Вестфальской системы принципе государственного суверенитета" не совсем корректны в нескольких отношениях. Систему назвали так уже в XX в., а не при ее рождении. Носителями суверенитета в ту эпоху были монархи: суверен в европейских понятиях тот, кто никому не обязан своими владениями, а либо получил их в наследство (вассальных обязательств перед мертвыми родителями быть не может), либо завоевал сам7. Эта универсальная для средневековой Европы норма обрела с появлением Вестфальской системы особое значение. Главный смысл соглашений 1648 г. заключался в том, что они положили конец политическому господству Ватикана, его res publica Cristiana, и делали светскую власть независимой от благословения Папы. Отныне король становился высшей властью в своих владениях, а его суверенное право на эти владения главным и неотъемлемым признаком высшей власти (каким оно не было под властью Ватикана).

Буржуазно-демократические революции XVIII в. провозгласили носителем суверенитета народ: по итогам этих революций каждый человек получал право самостоятельно распоряжаться своим имуществом8 - право, которое раньше принадлежало лишь суверенам. Таким образом, строго говоря, страны Западной Европы не знали государственного суверенитета: его присвоили себе позднее режимы недемократических стран, наследовавших "естественному" (то есть неправовому) государству неевропейских типов. Правомерен вопрос: нарушал ли колониализм суверенитет покоряемых стран и народов? (с. 17). Он лишал их независимости (точнее, самостоятельности независимость тоже концепция существенно более позднего времени);

но вот обладали ли они суверенитетом, хотя бы монархическим? Были ли суверенами в строгом - то есть политико-правовом и социокультурном - смысле этого понятия древнеегипетский фараон, Александр Македонский, китайские императоры XV-XVIII вв.? Могло ли государство при этих и подобных им правителях обладать правом, привилегией, которых не было у самого правителя? Немаловажен и еще один аспект: суверенитет нужен (в рамках определенной системы права!) не столько во внутренней жизни страны, сколько в ее внешних сношениях. Были ли где-то за пределами ареала еврохристианской культуры вплоть до рубежа XIX-XX вв. международные отношения, построенные на принципе суверенитета?

"...Трудно представить государство, лишенное суверенитета, - что-то юридически обнаженное, некий политический стриптиз" (с. 64). На самом деле, ничего трудного тут нет. "Естественные государства", основанные на принципах наследия, религиозного благословения и/или силы - как и образованные такими государствами международные отношения - веками обходились без явления и понятия суверенитета. Это продолжалось до тех пор, пока европейские идеи права народов на самоопределение, права в широком смысле вообще, практика XX в. и особенно образование и деятельность ООН не сделали суверенитет чем-то столь же обязательным в эпоху новейшей истории, как нижнее белье в туалете людей этой эпохи. Ареал еврохристианской культуры последовательно дал ряд типов организаций, основанных на прекращении суверенитета и/или на его частичном и/или временном ограничени. Это - включение независимых ранее образований в состав империй с прекращением суверенитета (практика Европы до конца Первой мировой войны);

создание федераций, носителем суверенитета в которых признается народ, а исполнителем суверенитета - федеральный центр (США, РФ);

"матрешка суверенитетов" номинальный суверенитет внутри реального (модель СССР, интересная с точки зрения будущего глобального права);

добровольная передача части суверенных функций (но не суверенитета!) наднациональным структурам (современный ЕС;

структурно напоминает модель СССР, но принципиально различается с ней способами образования и функционирования);

в самое последнее время С точки зрения этого феодального права и Людовик XIV ("Государство - это я!"), и Николай II ("хозяин земли русской") были абсолютно правы и высказали банальнейшие вещи. Другой вопрос, что эти заявления были сделаны ими, когда во Франции, а позднее в России сложились мощнейшие требования и ожидания политических перемен, то есть в самых неподходящих для подобных напоминаний обстоятельствах. За что монархии в этих странах и поплатились.

То есть покупать, продавать, наследовать, дарить и получать в дар прежде всего землю, строения на ней, а также другую недвижимость.

стр. складывающаяся практика nation-building, или преобразования "естественных государств" извне силами демократических (то есть формально-правовых) государств и/или их коалиций. И если понимать суверенитет как неотъемлемое право народа (как это записано в конституциях демократических стран, а только так его, очевидно, и следует понимать), то размывание такого права - нонсенс: оно или есть, или его нет. Возможности реализации суверенитета не "вообще", а применительно к проблемам и сферам деятельности - иной вопрос.

На примере суверенитета хорошо видно, как шкала эволюции государства совмещается со шкалой развития человека-личности. Nation-state востребует личность, человека гражданина;

это не просто биологический или минимально социализированный индивид (каким он может оставаться в "естественном государстве"), но человек, стоящий на достаточно высокой ступени социального и психологического (то есть по совокупности историко-культурного) развития. Вопрос о "закате" государства необходимо поэтому дополнить уточнениями: учитывая наличие в мире качественно разных типов государств, означает ли такой закат эрозию государства как явления - или эрозию лишь одного конкретного его типа? И что ждет мировое развитие и международные отношения, если и когда мир избавится от nation-state и вернется лишь к "естественным государствам"? Ведь гражданское общество - следствие и одна из основных характеристик именно nation-state;

"естественные государства" такого общества пока не знают. Откуда возьмется и чем будет поддерживаться и питаться в этом случае "глобальное гражданское общество" как один из компонентов "трехчленки" регулирования?

Добавим к проблеме суверенитета тему нравственного облика государства как явления, типа государств и конкретного государства: понятно, что этот облик будет ощутимо сказываться на всем, в том числе на дееспособности государства дома и за границей и на его регулирующей функции. И тут мы подходим к тому, насколько правомерно и целесообразно жестко связывать эволюцию и судьбу государства с динамикой производительных сил. Понятно, что такая связь есть и она важна;

вопрос лишь о степени ее жесткости.

Производительные силы тянут за собой развитие всего остального, в том числе государства. В ряде "периферийных районов мира", пишет автор (почему, по отношению к чему и сколь давно они периферийные? - Н. К.), "племенной или протогосударственный строй сохранялся до XIX-XX вв. Государство сформировалось здесь не столько в результате естественного саморазвития общества, сколько под давлением извне, со стороны колонизаторов... И все же в основе возникновения государства как формы организации социума лежал уровень развития производительных сил..." (с. 13). Так, все таки колонизаторы или производительные силы?

Производительные силы - мантра ортодоксального марксизма. Тех, кто утверждал, что колониализм остановил, отбросил развитие порабощенных стран и народов, не замечая противоречия: значит, эффект производительных сил возможно свести к нулю? Значит, они не всесильны? В подобном прочтении марксизма они предстают некоей сверхъестественной величиной, развивающейся по совершенно неизвестным причинам. В то время, когда писали свои труды К. Маркс и Ф. Энгельс9, причина такого поведения производительных сил была еще непонятна. Собственно производительные силы и их динамика лежали, что называется, на поверхности: воспоминания о доиндустриальных Англии, Европе были еще предельно живы не только в литературе, но в сознании заставших эти времена людей. Так что внимание к этому фактору естественно 10.

Но сегодня сей взгляд на движущие факторы развития производительных сил уже не представляется научно состоятельным. Не отрицая того очевидного факта, что развитие производительных сил влияет на очень многое в жизни и в динамике эволюции человечества, нельзя не задаваться вопросом, что движет сами производительные Должен признаться, меня раздражает желание лишний раз лягнуть тех, кого на памяти автора и рецензента принято было называть основоположниками и классиками марксизма (а они таковыми действительно были и навсегда останутся). Конечно, Маркс, Энгельс, Ленин не предвидели и не могли предвидеть тех процессов, условий и обстоятельств, в которых живет мир на протяжении последней сотни лет. Но не предвидели этого и абсолютное большинство звезд мировой общественно-политической и научной мысли даже 30-50-х годов прошлого века. Тем более не могли этого предвидеть предшественники марксизма - до Аристотеля и дальше включительно. Но появились бы Кейнс и "экономике", если бы до них свой ответ на проблемы и противоречия классического капитализма не предложили основоположники марксизма?

Как и внимание к классовой борьбе: рабочие выходили на забастовки, крестьяне поднимали бунты и восстания, владельцы капитала и земельная аристократия вызывали полицию и войска, а крестьяне и пролетарии не имели возможности вызвать те же войска и полицию против своих притеснителей, как не имеют ее и сегодня. К. Маркс не изобретал классовую борьбу, он не более чем лишь описывал очевидные в то время каждому реалии эпохи, делая из этого свои выводы.

стр. силы, что диктует или хотя бы делает возможным их развитие. Почему труд, производительные силы - атрибуты лишь человека, хотя своя социальная организация есть и у других форм биологической жизни?



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.