авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 7 |
-- [ Страница 1 ] --

МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

ИРКУТСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ

С. Н. ПЛОТНИКОВА

НЕИСКРЕННИЙ

ДИСКУРС

(В КОГНИТИВНОМ И СТРУКТУРНО-ФУНКЦИОНАЛЬНОМ

АСПЕКТАХ)

ИРКУТСК

2000

2

Печатается по решению редакционно-издательского совета

Иркутского государственного лингвистического университета

ББК 81 С. Н. Плотникова. Неискренний дискурс (в когнитивном и структурно-функциональном аспектах). - Иркутск: Изд-во Иркутского государственного лингвистического ун-та, 2000. – 244 с.

Отв. редактор - доктор филологических наук, член-корреспондент Академии наук высшей школы, профессор Ю. М. Малинович Рецензенты: доктор филологических наук, профессор Л. М. Ковалева доктор филологических наук, профессор А. М. Каплуненко Монография посвящена анализу лингвистических аспектов вы ражения неискренности в речевом общении. Рассматривается ком плекс вопросов, связанных с общими проблемами разграничения тек ста и дискурса и представления знаний в языке. Выделены принципы порождения неискреннего дискурса и его различные сценарии. Пред лагаются модели верификации неискренности, основанные на анализе особенностей референции, тема-рематической организации высказы ваний, контактных и дистантных межфразовых связей в структуре диалога и монолога.

Для лингвистов и филологов широкого профиля.

Плотникова С. Н., ISBN 5-88267-098- СОДЕРЖАНИЕ ПРЕДИСЛОВИЕ......................................................................... ГЛАВА 1. НЕИСКРЕННИЙ ДИСКУРС КАК НЕОТЪЕМЛЕМАЯ ЧАСТЬ РЕЧЕВОГО ОБЩЕНИЯ 1. Концепт неискренности......................................................... 2. Статус дискурса в теории языка............................................ 3. Пропозициональный анализ семантики неискреннего дискурса …………………………………………………... 4. Неискренность как дискурсивная стратегия языковой личности …………………………………………………... ГЛАВА 2. ПОРОЖДЕНИЕ НЕИСКРЕННЕГО ДИСКУРСА 1. Общие принципы порождения дискурса............................. 2. Спонтанно порождаемый неискренний дискурс................. 3. Предварительно подготовленный неискренний дискурс... 4. Периодически возобновляемый неискренний дискурс...... ГЛАВА 3. ПРЕДСТАВЛЕНИЕ ЗНАНИЙ В НЕИСКРЕННЕМ ДИСКУРСЕ 1. Планирование и понимание ситуации общения.................. 2. Прагматическая ситуация неискренности............................ 3. Сценарии неискреннего дискурса 3.1. Сценарии, основанные на трансформации картины мира, относящейся к настоящему.................................

..... 3.2. Сценарии, основанные на трансформации картины мира, относящейся к прошлому......................................... 3.3. Сценарии, основанные на трансформации картины мира, относящейся к будущему......................................... 4. Неискренность и игра......................................…................... 5. Неискренний дискурс в форме реминисценций дайджестов ……………………………………………...... 6. Неискренний дискурс и фактор адресата............................ ГЛАВА 4. СТРУКТУРНО-СЕМАНТИЧЕСКИЕ ПАРАМЕТРЫ НЕИСКРЕННЕГО ДИСКУРСА 1. Особенности референции при выражении неискренности 1.1. Фокусирование центрального референта......................... 1.2. Конкретная референция..............................…................... 1.3. Абстрактная референция..................................................... 2. Тема-рематическая организация дискурса при выражении неискренности 2.1. Способы представления темы............................................ 2.2. Рематическая доминанта в формировании смысла.......... 3. Структура диалога при выражении неискренности 3.1. Выражение неискренности в инициирующих репликах.. 3.2. Выражение неискренности в ответных репликах............. 4. Неискренний дискурс в форме монолога............................ ГЛАВА 5. ОСОБЕННОСТИ РЕЧЕВОГО ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ В ПРОЦЕССЕ ВЕРИФИКАЦИИ НЕИСКРЕННОСТИ 1. Герменевтические основы верификации неискренности... 2. Верификация, осуществляемая адресатом........................... 3. Верификация, осушествляемая неискренним участником общения....................................................................................... 4. Взаимная верификация........................................................... Заключение.................................................................................. Список использованной литературы....................................... Список принятых сокращений и цитированных источников ПРЕДИСЛОВИЕ Целью данной монографии является разработка общего теоре тического представления о роли неискренности в речевом общении и анализ языковых механизмов, лежащих в основе выражения неис кренности в английском языке.

Неискренность понимается как дискурсивная стратегия языко вой личности, направленная на интенциональное выражение ложных пропозиций и их соответствующее языковое оформление. В книге решается комплекс вопросов, связанных с раздельным рассмотрением ложности как свойства пропозиций, то есть такого знания о некоем возможном мире, которое противоречит объективной картине этого мира, и неискренности как характеристики говорящего субъекта, свя занной с его коммуникативными намерениями и особенностями ситу ации общения.

Несмотря на наличие значительного числа работ по лингвисти ческой прагматике, в целом, и в области исследования концептуаль ной организации знаний, в частности, многие направления остаются недостаточно разработанными, а некоторые проблемы намечены лишь в самых общих чертах. К таким проблемам относятся и лингви стические аспекты выражения неискренности. Вместе с тем языковые средства, передающие неискренность, присущи многим сферам си стемной организации языка и процессам порождения речи. Нельзя познать язык в полном объеме, не учитывая все многообразие его по тенциальных возможностей, реализуемых в интерактивном взаимо действии говорящих. Выражение неискренности влияет как на глу бинный, пропозициональный уровень высказываний, так и на харак тер их поверхностной структуры. Данная тема имеет непосредствен ное отношение к общей проблеме представления знаний в языке, что позволяет рассматривать ее в рамках когнитивной концепции языка.

На активную роль говорящего в создании истинностных значе ний в процессе общения одним из первых указал П. Грайс. В наборе предложенных им максим Кооперативного Принципа присутствует супермаксима качества, предписывающая говорящему пытаться сде лать свое участие в общении отвечающим истине (Try to make your contribution one that is true). Важность фигуры говорящего в создании истины акцентируется двумя специфицирующими максимами: 1. Не говори то, что по твоему мнению является неверным (Do not say what you believe to be false);

2. Не говори того, для чего у тебя нет адекватного подтверждения (Do not say that for which you lack adequate evidence) (Grice 1985, 27).

Подхватывая идеи Грайса, Р. Лакофф возводит истину в абсо лют, утверждая, что коммуникация без истины просто невозможна.

По ее мнению, ситуацию разговора определяют следующие три ос новные правила: 1. То, что сообщается собеседниками друг другу, истинно;

2. Все, что говорящий хочет сказать, должно быть сказано – сообщаемое неизвестно для окружающих и не является самооче видным;

3. Согласно правилу 1, говорящий, делая какое-либо утверждение, полагает, что слушающий будет верить его словам (Цит. по Болинджер 1987, 42).

Таким образом, в теории речевых актов рациональность (следо вание истине) и искренность (сознательная приверженность истине) провозглашаются в качестве законов, которым говорящий должен непременно следовать.

Что касается понятия неискренности, то оно не получило де тальной разработки в теории речевых актов. Это объясняется в первую очередь тем, что принципы искренности и истинности трак туются как первичные и основополагающие для ведения разумного, рационального общения. Согласно Грайсу, в процессе сотрудничества говорящих во время разговора максима качества является главен ствующей в том смысле, что все другие максимы вступают в действие только при условии ее соблюдения. Тем самым подразумевается, что при несоблюдении максимы качества говорящий отклоняется от ра ционального поведения. Продолжая свой формальный анализ, Грайс приводит в качестве примеров нарушения максимы качества такие явления, как ирония, метафора, гипербола и т.п. Однако, как показало более детальное исследование, для подобных выводов нет веских ос нований. В частности, при изучении метафоры было доказано, что нельзя связывать идею истины с объективистской точкой зрения и что необходимо учитывать роль категоризации в истине (Лакофф, Джонсон 1987;

Хахалова 1998).

Многочисленные работы по анализу разговора (конверсацион ному анализу) свидетельствуют о том, что максимы Грайса постоянно нарушаются говорящими, особенно в таких типах бесед, в которых проявляются отношения власти, враждебность, корыстные интересы собеседников (Weiser 1975;

Jameson 1987;

Блакар 1987;

Ochs 1979;

Short 1989;

Simpson 1989;

Toolan 1989;

Николаева 1990;

Шаховский 1998). Тем не менее, в лингвистических трудах по этой проблематике упор делается на анализ проблем выражения истины и искренности, а средства выражения ложности и неискренности остаются вне поля зрения (Dummett 1978;

Travis 1981;

Davidson 1984;

Halett 1988).

Сложность исследования неискренности в рамках теории рече вых актов состоит в том, что глаголы типа lie (лгать), deceive (обма нывать), slander (клеветать), incite (подстрекать), insinuate (инсинуи ровать), berate (поносить), egg on (подбивать), goad (побуждать) и т.п.

не могут употребляться в качестве перформативов как некоторые другие глаголы говорения ввиду того, что утверждение пропозиции р несовместимо с допущением о том, что р может быть сомнитель ным или ложным (Вендлер 1985, 242-243). Данные глаголы обозна чают предосудительные коммуникативные намерения и поэтому их иллокутивные цели замаскированы и не подлежат экспликации. По уточнению Вендлера, если говорящий использует глагол лгать, то подрыв речевого акта осуществляется самим глаголом (Вендлер 1985, 249).

Осуществляя свои подрывные цели, говорящий вряд ли ограни чится одним – двумя речевыми актами. Это связано с тем, что для не заметного осуществления своего намерения он должен выбрать надежный перформатив, например, такой как assert (утверждать) или declare (заявлять), либо же использовать сразу несколько перформа тивов, которые бы, с одной стороны, выразили ту же самую иллоку тивную цель (внушение собеседнику ложной пропозиции), но, с дру гой стороны, не разрушали бы эту цель подрывным фактором в своей семантике.

Как представляется, лингвистические аспекты выражения неис кренности в общении можно наилучшим образом описать не в рамках отдельных речевых актов, а в рамках дискурса, определяемого как се рия или последовательность взаимосвязанных речевых актов (Ар утюнова 1990, 412;

Дейк, Кинч 1988, 160). С точки зрения единиц языковых уровней дискурс определяется как произвольный фрагмент текста, состоящий более чем из одного предложения (Степанов 1995, 38).

По определению В. З. Демьянкова, отношение к другому чело веку не является производным, а составляет суть дискурса. Этот другой не бесформен: весь смысл циркулирует между определен ными жизненными позициями (Демьянков 1995, 284). Дискурс пере водит процесс развертывания предложения или текста на высший мотивационный уровень – уровень структуры языковой личности (Винокур 1993, 30). Тем самым акцентируется лингвокреативная дея тельность адресанта в создании речевого произведения. Не менее важна и роль адресата. Конституирующая черта дискурса состоит в том, что дискурс предполагает и создает своего рода идеального ад ресата (Степанов 1995, 42).

Не вызывает сомнений, что смысл дискурса может циркулиро вать между истиной и ложью, искренностью и неискренностью, а ад ресат часто представляется адресанту таким человеком, чьи коммуни кативные интересы могут быть ограничены или попраны.

Важным признаком дискурса является то, что он продуцируется вокруг некоторого опорного концепта и характеризуется не столько непрерывной последовательностью предложений, сколько наличием синтагматических ограничений на возможные линейные последова тельности предложений (Stubbs 1984). Неискренний дискурс порож дается вокруг концепта неискренности и может носить прерывистый характер, перемежаясь с искренним дискурсом и получая дальнейшее развитие в соответствующей ситуации общения.

Объектом исследования в монографии выступает неискренний дискурс, собранный на основе сплошной выборки из произведений англоязычной художественной прозы, а также языковой материал, рассматриваемый в лингвистических трудах по указанной проблема тике.

Легитимность использования художественных произведений для анализа социального взаимодействия людей обосновывается од ной из общепринятых философских теорий последнего времени - тео рией возможных миров (Карнап 1959;

Целищев 1977;

Lewis 1986;

Столнейкер 1985 и др.). Данная теория позволяет осмыслить пред ставление об истинности/ложности той или иной пропозиции с точки зрения положения вещей не в мире в целом, а в некоем возможном (или альтернативном) мире, с которым соотносится данная пропози ция. По мнению философов, теория возможных миров, с одной сто роны, способствует анализу знаний в процессе их постоянного изме нения и, с другой стороны, делает возможным анализировать так называемые заданные миры, содержащие утверждения о гипотетиче ских или воображаемых ситуациях.

Д. Льюис, анализируя проблему истины в художественном тек сте, приходит к выводу, что писатели создают особые возможные ми ры, основанные на их собственном знании об этих мирах. Однако эти вымышленные миры должны быть обязательным образом связаны с фактами реального мира, подобными изображаемым в тексте. Фоном для разграничения истинных и ложных пропозиций в вымышленном мире служит не только его внутреннее устройство, описанное писате лем, но также факты реального мира и система верований, принятых в обществе, в котором было создано данное художественное произве дение. Более того, художественное творчество помогает лучше по знать объективную реальность ввиду того, что в нем имеет место осмысление множества фактов в обобщенных образах и ситуациях (Lewis 1983, 272 – 273).

Важную роль играет герменевтическая активность интерпрета тора художественного текста. Так, М. Гловинский разработал понятие стиля восприятия и выделил семь таких стилей: мифологический, ал легорический, символический, инструментальный, миметический (восприятие через соотнесение с фактами действительности), экс прессивный (восприятие через личность автора), эстетический (Цит.

по Арутюнова 1981, 365). Несомненно, что для лингвистического анализа истинности/ложности наиболее важно миметическое воспри ятие, при котором исследователь соотносит получаемые из художе ственного текста данные со своей интуицией о реальном процессе ре чевого общения.

Исследование неискренности может стать одним из звеньев об щего герменевтического анализа интерпретативной деятельности, направленной на адекватное понимание языковых сообщений. Данная тема актуальна с точки зрения ее широкой функциональной ориента ции и связи с прикладными областями, в частности, с исследованиями в области судебной лингвистики и судебной психологии (Larson 1969;

Fingarette 1969;

Леонтьев, Шахнарович, Батов 1977;

Ekman 1985;

Филонов 1985;

Китайгородская, Розанова 1989;

Bulow-Muller 1991;

Coulthard 1993;

Плотникова 1996;

Доценко 1996;

Лухьенбрурс 1996), в области политологии, теории игр, литературоведения, этно графии (Kirkpatrick 1963;

Barnds 1969;

Koppett 1973;

Wise 1973;

Rockwell 1974;

Goody 1977;

Maddox 1984;

Basso 1987). Необходи мость исследования неискренности как свойства личности обосновы вается также философскими работами в области осмысления проблем неравенства (Бердяев 1990), взаимопонимания (Абалакина, Агеев 1990;

Бубер 1993), разрешения конфликтов, ведения переговоров (Сергеев 1987;

Фишер, Юри 1987;

Сафаров 1991).

Правомерность углубленного анализа неискренности в рамках одного языка можно обосновать спецификой коммуникативно прагматического аспекта функционирования языковой системы, тре бующей учета того лингвистического инвентаря, который реально используется в речевом общении в каждом конкретном языке. В близких к нашей работе по кругу поднимаемых вопросов исследова ниях семантических и коммуникативно-прагматических категорий указывается на необходимость их изучения вначале в отдельных язы ках, после чего уже можно будет вести речь о контрастивном подходе и о рассмотрении их как лингвистических универсалий (Туранский 1990;

Сущинский 1991;

Ямшанова 1992;

Йокояма 1992;

Ермакова, Земская 1993;

Аошуан 1994;

Янко 1994). О специфике структурно семантического представления личностных свойств в разных языках свидетельствуют также исследования образа человека на основе вы борки данных различных языковых систем (Апресян 1995;

Сорокин 1995;

Воркачев 1998). Как явствует из этих работ, образ человека не является чем-то фиксированным и само собой разумеющимся;

его изучение требует осторожности и отказа от кажущихся очевидными поверхностных суждений.

В задачи монографии входит решение следующих проблем:

* концептуальный анализ термина неискренность в ряду смежных концептов и терминов;

* определение статуса неискреннего дискурса в теоретической модели языка;

* исследование условий порождения неискреннего дискурса;

* экспликация структур знания, стоящих за неискренним дискур сом;

* объяснение выбора языковых средств, задаваемых разными типами сценариев неискреннего дискурса;

* выявление типичных моделей адресата неискреннего дискурса;

* описание обобщенных структурно-семантических параметров (номинативных единиц, синтаксических конструкций, межфразовых связей), наблюдаемых при выражении неискренности;

* анализ формальных механизмов, способствующих верификации неискренности.

Автор надеется, что предлагаемая теоретическая модель неис креннего общения, рассматриваемая в общем плане и в английском языке в частности, вносит определенный вклад в выделение новых аспектов в проблематике «язык и человек». Впервые неискренность трактуется как дискурсивная стратегия языковой личности, направ ленная на воплощение особого личностного смысла. Впервые дается обоснование принципов порождения дискурса, на основе которых классифицируются типы неискреннего дискурса в зависимости от условий процесса его порождения. Новым является также анализ прагматической ситуации неискренности с позиций когнитивной лингвистики и выделение на этой основе различных типов сценариев неискреннего дискурса. Впервые проводится комплексное структур но-семантическое описание единиц разных уровней языковой систе мы, выражающих неискренность в английском языке, с указанием конкретных механизмов референции, актуального членения высказы ваний, экспрессивной окрашенности, особенностей структуры диало га и монолога, межфразовых связей. В монографии намечены пути дальнейшего, более углубленного изучения речевого общения в свете новых представлений о межуровневых отношениях в языке.

ГЛАВА 1. НЕИСКРЕННИЙ ДИСКУРС КАК НЕОТЪЕМЛЕМАЯ ЧАСТЬ РЕЧЕВОГО ОБЩЕНИЯ 1. Концепт неискренности По мере того, как интересы лингвистов все больше концентри руются на изучении роли человека в языке, возникает необходимость в создании новых терминов, позволяющих включить в рассмотрение новые объекты. Задаваясь вопросом о том, откуда берутся понятия нового метаязыка и новая методология, Р. М. Фрумкина указывает на то, что, как правило, они не сочиняются заново, а заимствуются, и чаще всего из смежных наук. В последнее время, однако, в эпистемо логии лингвистики наблюдается новая тенденция – расширение спис ка разрешенных к постановке проблем за счет анализа самого есте ственного языка как основной формы фиксации наших знаний о мире, равно как и источника самих этих знаний (Фрумкина 1995, 86).

В настоящий момент новая терминология интенсивно создается в области теории речевого общения и, в частности, в ее разделе, по священном анализу взаимодействия говорящего (пишуще го)/слушающего (читающего). В эту дихотомию необходимым обра зом включается фигура наблюдателя, или, в другой терминологии, интерпретатора (Демьянков 1981;

Падучева 1993;

Кравченко 1993), причем наблюдатель играет особую роль ввиду того, что он может также совмещать в себе функции порождения дискурса и его воспри ятия. Другими словами, говорящий и слушающий может одновре менно выступать в роли наблюдателя.

Анализ речевого общения включает в себя самые различные ас пекты. В настоящей работе исследуется проблема истинностной оценки сообщения с позиций наблюдателя. Данная проблема нахо дится на начальном этапе изучения, поэтому представляется важным определить те концепты, с помощью которых наблюдатель оценивает ситуацию общения. На наш взгляд, одним из таких концептов являет ся концепт неискренности. Приведем ряд примеров явлений, которые рассматриваются нами как неискренность.

Во многих случаях участник общения является одновременно наблюдателем, оценивающим свой дискурс как неискренний. Напри мер:

Burlap that morning was affectionate. Old man, he said, laying a hand on Walter‘s shoulder, shouldn‘t we go out and eat a chop together somewhere?...

Alas, said Walter, trying to simulate an answering affection, I‘m lunching with a man at the other end of London. It was a lie;

but he couldn‘t face the prospect of an hour with Burlap in a Fleet Street chop house (Huxley, p. 357).

Оценка дискурса как неискреннего может иметь место в более широком социальном контексте. Например, лесть может воспроизво диться многократно, и не одним, а несколькими говорящими, причем, они осознают свою неискренность:

The men standing outside watched him mechanically take the gera nium out of his coat and put it in an ink-pot filled with water. It was against the rules to wear flowers in business.

During the day the department men who wanted to keep in with the governor admired the flower.

I‘ve never seen better, they said, you didn‘t grow it yourself?

Yes I did, he smiled, and a gleam of pride filled his intelligent eyes (Maugham, p. 619).

Участник общения может эксплицитно указать собеседнику на его неискренность:

The Mouse urged him to bed.

Nonsense. Like to hear you young things talk.

She said gently, Stop pretending. You‘re tired (Fowles, p. 101).

В связи с приведенными примерами встает вопрос о том, благо даря каким языковым механизмам те или иные высказывания оцени ваются как неискренние. Эта проблема, в свою очередь, требует тео ретического обоснования термина неискренность.

Современный подход к проблеме истинности/ложности, при ко тором смысл трактуется не как абстрактное формальное представле ние, а как сущность, связанная с адресантом и адресатом, обусловил появление целого ряда терминов, указывающих на осознанное выра жение ложности в процессе общения, таких как неискренность, об ман, ложная информация, тенденциозное представление события, ма нипулирование истиной, дезинформация и т.п. Для выбора наиболее адекватного термина требуется дать концептуальное объяснение изу чаемого явления. На наш взгляд, слово неискренность представляет собой наиболее адекватное обозначение для единого концепта, лежа щего в основе всех упомянутых языковых выражений.

Согласно теории Д. С. Лихачева, концепт представляет из себя своего рода алгебраическое выражение значения. Концепт позволя ет отвлекаться от мелочей и преодолевать существующие между об щающимися различия в понимании слов и их толковании. Концепт существует для каждого основного (словарного) значения слова от дельно, и, таким образом, слова, их значения и концепты могут рас сматриваться по отдельности. Важно то, что концепты отдельных значений слов, которые зависят друг от друга, составляют некие це лостности, определяемые как концептосфера (Лихачев 1993, 6). Для нашего исследования важна мысль о том, что в единую концептосфе ру могут входить самые разные слова;

единственным условием их объединения является семантическая близость значений. То, что пе речисленные выше термины близки по значению, не вызывает сомне ний, так как в специальной литературе они, в основном, определяются друг через друга.

Следует указать на отличие термина концепт от более привыч ного термина понятие. Е. С. Кубрякова указывает, что они характери зуют разные аспекты человеческого сознания и мышления. В то вре мя как понятие является одной из важнейших разновидностей отра жения объективной действительности, реализуемой в определенной логической форме, концепт трактуется расширительно. Он включает разносубстратные единицы и привязан к различным языковым выра жениям – именам, дескрипциям и т.п. (Кубрякова 1988, 143). Приме нительно к рассматриваемому нами списку терминов можно сказать, что они базируются именно на едином концепте, а не на понятии, так как в их состав входят разные по форме языковые выражения - слова и словосочетания.

Лингвисты все чаще говорят о концептуальном анализе как о новом методе лингвистических исследований, который, с одной сто роны, направлен на анализ лингвистических концептов, а, с другой стороны, представляет собой анализ с помощью концептов как еди ниц описания, употребляемых наряду с более привычными термина ми типа семантических признаков, принятых в компонентном анали зе. Обобщая различие между семантическим и концептуальным ана лизом, Е. С. Кубрякова отмечает, что хотя они обнаруживают точки соприкосновения, их конечные цели нетождественны. Семантический анализ направлен на экспликацию семантической структуры слова, уточнение реализующих ее денотативных, сигнификативных и конно тативных значений. Концептуальный анализ направлен на поиск тех общих концептов, которые подведены под один знак и предопреде ляют бытие знака как известной когнитивной структуры (Кубрякова 1991, 85).

Концептуальный анализ позволяет приступить к изучению кон цептуального устройства языка, ведущего к осмыслению мира в тер минах концептов. Данный метод позволяет также проникнуть в тайны языкового сознания, поскольку концепты - идеальные единицы со знания, составляющие часть общей концептуальной модели мира (Кубрякова 1991а, 89).

Для определения концепта обычно выделяют группы контек стов, в которых функционируют языковые средства со сходным зна чением. В семантической структуре слов выявляются признаки, ука зывающие на принадлежность к тому или иному концептуальному полю, или концептосфере. Ставится задача создания иерархии слов на основе отделения первичных понятий от вторичных и производ ных. При этом исследователи обычно прибегают к членению единого поля на несколько предметных областей или ассоциативных сфер.

Концепт определяется путем абстракций различного типа в каждой из этих областей, когда посредством все больших обобщений выбирает ся нужное слово. Подчеркивается, что концепт - это не хаотичное нагромождение значений или смыслов, а логическая структура, име ющая внутреннюю организацию. Структура концепта может быть це почечной, радиальной и смешанной. В структуре концепта есть также центральная и периферийная зоны, причем последняя способна к ди вергенции, то есть вызывает удаление новых производных значений от центрального. В основе концепта лежит его базисный элемент или исходная прототипическая модель, например, в основе концепта во прос лежит прототипическое значение поставить вопрос - решить вопрос (Рябцева 1991, 73).

Отмечается, что процессы концептуализации и категоризации несут заметный отпечаток человеческого опыта и человеческой куль туры, поэтому концепты должны формулироваться не столько в рам ках отдельного языка, сколько с позиций единой культуры, а многие концепты, по-видимому, универсальны, например, такие как вежли вость (Brown, Levinson 1987), интенсивность (Туранский 1990), ак центирование (Сущинский 1991) и т.п. Эмпирически, и концепт неис кренности представляется универсальным концептом культуры и языка.

Изучение мировоззренческих и культурологических концептов становится в последнее время приоритетной языковедческой задачей.

Особое внимание уделяется концептам, связанным с ментальными и речевыми действиями, эксплицитное описание которых является те мой все большего числа научных публикаций. В более общем плане, изучение семантики личностной пристрастности говорящего призна ется в качестве одной из актуальных проблем современной лингви стики. Ю. М. Малинович определяет личностную пристрастность го ворящего как специфическое видение человеком мира и себя в этом мире, причем это понятие является значимым не только для лингви стики, но и для других наук о человеке. Что касается языковедческих исследований, то анализ семантики личностной пристрастности за нимает важное место в анализе субъектного плана языка, ориентиро ванного на смыслы и их релевантность в универсуме (Малинович 1996, 87).

Как явствует из последних лингвистических исследований, кон цепт неискренности следует анализировать в пределах общей концеп тосферы, включающей такие концепты, как истинность/ложность, ис тина/ложь, искренность/неискренность и др. Интересно, что многие концепты в данной концептосфере носят бинарный характер, и, более того, во многих случаях они определяются друг через друга. Не слу чайно, видимо, рассматривая отражение действительности посред ством корпуса высказываний, В. Г. Гак употребляет такие термины, как не-ложь и не-истина. Не-ложь включает истину и правду, а не истина включает заблуждение и вымысел (выдумку). Вымысел, в свою очередь, может быть представлен самыми различными вариан тами (Гак 1995, 24).

Применяя новый метод - метод концептуального анализа - к ис следованию неискренности, требуется прежде всего найти тот обоб щенный идентификатор, в соответствии с которым все вышеприве денные термины можно истолковать как связанные друг с другом в концептуальном плане. На наш взгляд, таким идентификатором явля ется концепт ложности. Именно этот концепт можно считать той се мантической базой, из которой возникает новый концепт, обозначен ный нами как неискренность. Можно утверждать, что неискренность возникает из ложности, однако не тождественна ей. Для доказатель ства этого положения необходимо принять во внимание специфику различных средств выражения истинностной оценки.

В лингвистических исследованиях можно найти упоминания о том, что слова, выражающие истинностную оценку, выстраиваются в определенные ряды. Так, Н. Д. Арутюнова пишет, что со значением истинно в русском языке могут употребляться следующие слова:

истина, правда, правильно, верно, так и есть, само собой разумеется, несомненно, согласен, ты прав, верю, факт. Со значением ложно употребляются слова: ложь, неправда, неправильно, не верно, не так, не согласен, ты не прав, ты ошибаешься (заблуждаешься), не верю, выдумка, вранье, клевета, сплетня, навет, поклеп, инсинуация, бред, вздор, чушь, чепуха, заблуждение, быть не может и большое число фразеологизмов (как бы не так, какое, ничуть не бывало и проч.) При этом оба списка остаются открытыми (Арутюнова 1990, 179).

По нашему мнению, приведенный список слов, выражающих ложность, можно разделить на две четко разграничиваемые группы группу слов, выражающих оценку собственно пропозиционального содержания (ложь, неправда, не верно и т.д.), и группу слов, выража ющих сомнение в искренности говорящего (не верю, вранье, клевета, инсинуация и т.д.). Можно сделать вывод, что слова, входящие во вторую группу, выражают иной концепт, чем ложность, а именно:

концепт неискренности.

Концепт неискренности необходимым образом включает в себя ложность, так как быть неискренним - значит говорить ложь. Неис кренность представляет собой презентацию ложности говорящим.

Говорить выступает в качестве предпосылки и условия для суще ствования истины и лжи, ведь только говоря (утверждая) что-либо, можно выразить истину или ложь или же просто сказать: истина, ложь (Лукин 1993, 41).

Интересно отметить, что в приведенном выше списке Н. Д. Ар утюновой вторым словом после слова истина является слово правда, однако оно пока не используется в качестве лингвистического терми на, видимо из-за того, что несет в себе ярко выраженное культуроло гическое значение. Будет уместно вспомнить работу Ю. С. Степанова, в которой он назвал слово правда одним из ключевых слов культуры, под которыми понимаются слова, передающие связь между языковой семантикой и семантикой культуры (Степанов 1972, 175).

По мнению А. Вежбицкой, надежным приемом концептуального анализа является прием лингвистической интроспекции, заключаю щийся в том, что ученый подвергает анализу все языки, которыми владеет в совершенстве, и конструирует концепты на основе интер претации и соположения смыслов, выражаемых в разных языках. Ре зультатом интроспекции является вербальная формулировка соответ ствующего концепта. Прием интроспекции особенно полезен при определении сложных концептов, например, из сферы эмоций. Веж бицкая утверждает, что эмоциональные концепты, скажем, такие как зависть (jealousy), лучше всего поддаются определению через изуче ние прототипических ситуаций в различных языках. Очевидно, в че ловеческом мышлении существуют некие базовые прототипические концепты, которые можно считать универсальными семантическими примитивами (Wierzbicka 1996, 161 - 167). Обоснованность подобной гипотезы находит все больше подтверждений (см. в частности, Са харный 1991).

Если использовать данный метод, то соположение русских и ан глийских терминов (истинность/ложность;

truth/falsehood) указывает на то, что в их основе лежат одни и те же концепты, формулируемые в специальной литературе как соответствие/несоответствие выражае мых смыслов состояниям, процессам, положениям вещей в реальном или некоем возможном мире. Наиболее полное определение указан ных концептов дано Н. Д. Арутюновой: Существительные истина и ложь, будучи значениями, принимаемыми связкой, легко сдвигаются в своем употреблении в сторону целого суждения: То, что Земля вращается вокруг Солнца, истина. Эта истина известна всем. Вме сте с тем, верифицированное суждение, то есть истина, часто отож дествляется и с самим явлением действительности. И далее: В эпи стемическом контексте понятие истины становится реляционным.

Оно замыкается на связке. Истина превращается в истинность. Она противопоставлена ложности, то есть подчинена режиму алетиче ской, а не деонтической модальности (Арутюнова 1991, 25).

Мысль о том, что истинность и ложность могут проявляться не только как некие объективные данности о мире, но также особым об разом создаваться в процессе коммуникации и осознаваться в рамках ситуации общения, высказывается не только в многочисленных линг вистических трудах, но получает также и философское обоснование.

В качестве примера приведем концепцию Д. Льюиса, который выде ляет истину (truth) как свойство пропозиций и правдивость (truthfulness) как характеристику человека. Задаваясь вопросом, мож но ли представить себе альтернативу правдивости, Льюис рассуждает следующим образом: Мы можем представить себе население, состо ящее из одних отъявленных лгунов или из людей, которые подозре вают друг друга во лжи, или из людей, которые используют свой язык только для того, чтобы рассказывать на нем невообразимые истории (Lewis 1986, 195). По мнению философа, правдивость/неправдивость отличаются от истинности/ложности тем, что они зависят от говоря щего. Вместе с тем общающиеся не всегда знают, что значит быть правдивым в языке L. Логически возможно, таким образом, придер живаться принципа правдивости в L, не имея при этом общего поня тия о правдивости в L (Lewis 1986, 183). Продолжая эту мысль, Льюис пишет, что, подобно тому, как велосипедист не всегда пони мает на уровне сознания, какие физические законы управляют его ез дой на велосипеде, так и говорящий не всегда понимает, почему он выбирает правдивость или неправдивость в своем общении с тем или иным собеседником и каким образом он их выражает. Выражение ложных пропозиций может быть как осознанным, так и неосознан ным. Продолжая свою аналогию с велосипедистом, Льюис отмечает, что для того, чтобы понимать происходящие в нем процессы на уровне сознания, велосипедист должен знать законы физики. Точно также для того, чтобы осознанно выражать ложные пропозиции, не правдивый говорящий должен знать, каким образом их можно выра зить при помощи знаков. И для этого совсем необязательно быть уче ным, так как некоторые виды человеческой деятельности строятся на открытых путем проб и ошибок сценариях неправдивости. Так, например, преступники действуют обычно по продуманному и отре петированному заранее сценарию (Lewis 1986, 184).

Можно полностью принять эти рассуждения в качестве теорети ческой основы, однако следует еще раз подчеркнуть, что наиболее адекватным термином для обозначения неправдивости говорящего представляется термин неискренность.

Использование слова неискренность в качестве термина впервые встречается в трудах Дж. Остина, который понимает под неискренно стью условия осуществления речевого акта, делающие его пустым (void). Формулируя свою главную гипотезу, Остин пишет: Может ли говорение быть одновременно осуществлением? Если да, то можем ли мы сказать нечто вроде этого: Вступить в брак означает сказать несколько слов, или Держать пари это просто сказать что-то? Та кая доктрина кажется, на первый взгляд, странной или даже шаткой, но если ее обосновать достаточным образом, она становится совер шенно не странной (Austin, 1971, 7). Далее разъясняется, что все вы сказывания могут быть произнесены, но акты, тем не менее, могут остаться пустыми, не состояться. Примеры говорящих, срывающих акты, приводимые Остином, это двоеженцы и мошенники, которые произносят необходимые высказывания, однако свадьба и пари оста ются неосуществленными, ввиду их неискренности (Austin 1971, 14).

В своей другой работе Остин разграничивает неискренность как язы ковое явление и притворство (pretending) как явление, выражаемое невербальными средствами (мимикой, жестами и т.п.) (Austin 1966).

В трактовке Остина термин неискренность употребляется в це лом ряде исследований (Searle 1969;

Лакофф 1985;

Cohen, Levesque 1990 и др.). Вместе с тем и другие термины, которые, на наш взгляд, выражают тот же самый концепт, заслуживают рассмотрения. Приве дем краткий анализ наиболее интересных концепций.

В программной статье Х. Вайнриха содержится философское обоснование использования языка как средства выражения лжи.

Вайнрих начинает свой обзор с псалмов, гласящих, что всякий чело век есть ложь, и далее цитирует многих великих писателей, в разное время высказывавшихся по поводу лживости человеческой природы.

На протяжении веков ложь является частью повседневной жизни и даже частью некоторых профессий, заставляющих лгать своих пред ставителей, например, разведчиков, политиков, дипломатов, журна листов, адвокатов, биржевых маклеров и т.д. По наблюдениям Вайн риха, в новое время импульсом для изучения лжи явилась теория Л.

Витгенштейна. Следуя его понятию языковых игр и тезису о том, что язык есть не облачение, а маскировка мышления, немецкий ученый Ф. Кайнц решил собрать энциклопедию образцов языковой лжи и нашел их так много, что, по словам Вайнриха, читатель должен прийти в ужас. Однако дальше сбора примеров работа не продвину лась. Вайнрих делает вывод, что до сих пор ложь уклоняется от ком петенции лингвистов. В своем намерении очертить понятие лжи как темы лингвистических исследований, Вайнрих задается вопросом, могут ли лгать слова. По его представлению, слова, которыми много лгут, сами становятся лживыми (как, например, в эпоху фашизма сло восочетания жизненное пространство, окончательное решение и т.п.).

Однако при этом лживость слова определяется его контекстной де терминацией. Что касается ложных высказываний, то согласно Вайн риху, они основаны на намерении обмануть, а также на самообмане, который может быть выявлен тогда, когда лжец признается под напо ром доказательств: Я солгал. По Вайнриху, за ложью стоит не одно предложение, а два, одно их которых истинно, а другое ложно. Ис тинное предложение отличается от ложного на так называемую ас сертивную морфему да/нет. Именно в этой морфеме искажается ис тина, так как она извращает смысл в том решающем месте, где встре чается язык и реальность – в речевой ситуации (Вайнрих 1978).

Д. Болинджер также пользуется термином ложь, подчеркивая, что его следует дополнить терминами теории информации. Ложь по нимается им как все то, что может быть использовано находящимися в коммуникации сторонами для засорения канала общения и не явля ется результатом случайности. Таким образом, предполагается, что ложь производится сознательно и преднамеренно. С другой стороны, противореча этому определению, Болинджер считает, что ложь быва ет не только явной и очевидной, но также скрытой и неосознанной.

Бывает также ложь, вошедшая в обыкновение (Болинджер 1987).

Анализ лингвистических аспектов лжи представляет большой интерес, так как он дает языковедам возможность исследовать семан тический статус многих языковых явлений, которые до сих пор не подвергались лингвистическому описанию. Следует принять на во оружение тезис о том, что за ложью могут стоять два предложения – истинное и ложное, находящиеся друг с другом в отношениях нега ции. Однако этот термин не учитывает в должной мере дихотомию говорящий/слушающий и не позволяет учесть все многообразие их взаимодействия в процессе порождения и восприятия ложных пропо зиций. В связи с этим при употреблении термина ложь приходится постоянно разъяснять, в каком ракурсе проводится анализ - с точки зрения пропозиционального содержания или с позиций речевого об щения.

Ряд исследователей, не считая термин ложь адекватным, пред почитает термин обман. Приведем мнение Р. Столнейкера, который указывает, что на лингвистическом уровне может наблюдаться такой случай, когда за одним предложением стоят две пропозиции, истин ная и ложная. Именно по этой причине он предпочитает термин об ман, который определяется как использование говорящим такой про позиции, которую слушающий считает истинной, в то время как са мому говорящему известно, что это ложь. Цель говорящего – заста вить слушающего верить в истинность ложных утверждений. Однако термин обман тоже не может считаться вполне адекватным, так как он предполагает нанесение вреда слушающему. Вместе с тем, как указывает и сам Столнейкер, существуют безобидные случаи, такие как делание вида, когда говорящие договариваются принимать невер ные утверждения в качестве пресуппозиций. Возможен и другой ва риант, когда, например, этнограф делает вид, что принимает наивные пресуппозиции своего информанта (Столнейкер 1985).

В русском языке, также как и в английском, слово обман явля ется многозначным, и поэтому на его основе трудно выразить обоб щенное прототипическое представление о соответствующем концеп те. В какой гипертаксон следует, к примеру, включать терминальный прототипический таксон обман, представленный такими идиома ми, как вешать лапшу на уши, обвести вокруг пальца, втирать очки, заговаривать зубы, морочить голову и т.д. В знания (если интер претировать обман как каузацию нахождения пациенса в состоя нии ложного знания)? Или в информацию (если понимать обман как сообщение ложной информации)? Или в намеренные дей ствия (если обман – это нефизическое однонаправленное наме ренное действие, совершаемое с целью введения пациенса в заблуж дение)? … Это означает, что таксон обман должен быть помещен во все перечисленные (и, возможно, еще в некоторые не учтенные здесь) таксоны одновременно (Добровольский, Караулов 1993, 8 – 9). Эти рассуждения дают исчерпывающее представление о много значности слова обман, затрудняющей его использование в качестве термина.

Обобщая, можно сказать, что при употреблении терминов ложь и обман смешиваются разные подходы к ложным пропозициям, а именно в ракурсе недостоверной передачи картины мира, с точки зрения коммуникативных намерений говорящего и с точки зрения ин терпретатора. В этой связи можно еще раз говорить о необходимости тщательной трактовки слов, отражающих все допустимые интерпре тации, и распределения их в пределах единой универсальной и мно гомерной концептосферы, включающей в себя все возможные значе ния.

В группе имеющихся терминов выделяются, наконец, те, в кото рых особо акцентируется ущерб, наносимый адресантом интересам адресата. Так, В. И. Свинцов исследует дезинформацию, которая определяется как получение реципиентом лжи в маске истины (Свин цов 1982, 37). Н. В. Глаголев разграничивает ложную информацию и дезинформацию. По его мнению, ложная информация – это передача автором речи неистинных сведений об объектах действительности, постигаемых как таковые адресатом, в то время как дезинформация – это такая субъективно представленная информация, которая с пози ций получателя выглядит правдивой, а с позиций автора или объек тивного знания – ложной (Глаголев 1987, 63).

Данное разграничение вряд ли имеет значение для лингвиста, так как на языковом уровне мы будем иметь дело с одинаковым обра зом оформленными языковыми структурами. То же самое можно ска зать и о терминах тенденциозное представление события (Рижина швили 1994) и манипулирование истиной (Новосельцева 1997). Кроме того, манипуляция не обязательно предполагает неискренность. По имеющимся данным, кроме неискренности в сферу манипулятивных высказываний попадают некоторые случаи вежливости, иронии, а также неясности коммуникативного намерения говорящего, уклончи вости (Ермакова, Земская 1993;

Нефедова 1999). Еще одним видом манипуляции, не обязательно означающим неискренность, является лингвистическая демагогия (Николаева 1988).

По-видимому, все термины, соответствующие единому концеп ту, который можно сформулировать как намеренно, осознанно вы ражать ложные пропозиции, имеют право на существование, хотя сфера изучаемых языковых средств будет соответствующим образом ограничена. В настоящей работе используется термин неискренность, который, на наш взгляд, является наиболее нейтральным и однознач ным выражением указанного концепта, что позволяет включить в рассмотрение весь комплекс языковых средств его выражения. В ан глийском языке insincerity определяется как lacking in sincerity. В свою очередь, sincerity определяется как производное от sincere – free from deceit, genuine, real (WNED, 520). Все остальные слова данной группы имеют большее количество словарных значений и бо лее развернутые дефиниции, либо трактуются как производные и тре бующие объяснения через синонимические ряды. Особенно важно, что слово неискренность признается в качестве семантического при митива по отношению к слову ложь, являющемуся его наиболее при знанным конкурентом на первое место в данной концептосфере.

Так, по мнению И. Б. Шатуновского, слова ложь и неправда всегда сохраняют в своем значении коммуникативно выделенный компонент неискренности (Шатуновский 1991, 35).

Следует подчеркнуть, что концепт неискренности существует как бы на постоянном фоне концепта искренности, также как и лож ность (ложь) существует на фоне истинности (истины, правды). Дан ные концепты даже определяются один через другой. Правда стано вится очевидной, когда налицо ложь, искренность проявляется как антипод неискренности, как это явствует из следующей дефиниции:

Искренний же значит непритворный, подлинный. Это понятие применимо только там, где возможна оппозиция искренний - при творный (Арутюнова 1992, 24). По-видимому, в языковом сознании говорящего эти концепты сосуществуют в едином континууме.

Вместе с тем концепты истинности/ложности и искренно сти/неискренности являются независимыми друг от друга в том плане, что они могут проявляться в дискурсном виде по отдельности.

По мнению Н. Д. Арутюновой, если на первый план выдвигаются концепты правды и лжи, то именно вокруг них, а не вокруг тактик че ловеческого поведения развертывается семантическое поле слов, ука зывающих на отношение содержания текста к действительности: вер сия, легенда, сказки, фантазия, миф, вымысел, бред, чепуха и т.д. (Ар утюнова 1992, 34).

Можно предположить, что основное отличие неискренности от ложности основано на том же принципе, что и отличие искренности от истинности, а именно: искренность - это правда момента, правда роли. Она прямо связана с адресатом. Условия искренности прагма тичны, тогда как условия истинности онтологичны. Искренность свойство общения, истинность - свойство суждения (Арутюнова 1992, 25). Точно также неискренность связана с непосредственным процессом общения, с нахождением говорящего в конкретном месте и в конкретное время и с обязательным присутствием адресата.

Определение концепта неискренности можно дать на основе обобщения дефиниций, приводимых в вышеупомянутых лингвисти ческих исследованиях. Концепт неискренности включает в себя спе цифический способ выражения истинностной оценки, суть которого состоит в разрыве между знанием говорящего и представлением этого знания. Говорящий осуществляет контроль над истиной, проявляю щийся в ее сокрытии, дозировании и в других манипуляциях.

В качестве основы для формального определения неискренности примем следующее определение неправды и лжи, где под S имеется ввиду предложение, под Г - говорящий: S неправда/ложь значит: S не соответствует действительности, потому что Г был неискренним, исказил истину;

презумпция, что Г знает истину (Шатуновский 1991, 34).


Под неискренностью будем понимать осознанную дискурсив ную стратегию языковой личности, основанную на выражении особо го личностного смысла, суть которого состоит в замене истинных (с точки зрения данной языковой личности) пропозиций на ложные.

В данном определении неискренности подчеркивается актив ность автора речи в выражении ложности. Существуют и такие слу чаи, когда ложность не зависит от автора речи, то есть когда он имеет ложное знание, которое искренне считает истинным. В. З. Демьянков называет подобное явление заблуждением. Полный информацион ный запас может содержать знания, представимые (в дискурсном ви де) как взаимоисключающие суждения;

поэтому один и тот же чело век может сделать искреннее высказывание, с нелогичностью которо го согласится, проследив за убедительными доводами оппонента. Од нако по ходу собственных высказываний говорящий стремится к со стоятельности – непротиворечию самому себе. Итак, информацион ный запас должен быть представлен таким образом, чтобы отражать не только истинное знание, но и заблуждения – апелляцию к несо стоятельным возможным мирам (Демьянков 1981, 375). Из этого следует, что в сферу неискренности входит лишь часть понятия за блуждения, а именно введение собеседника в заблуждение.

Ввиду того, что все концепты, в том числе и концепт неискрен ности, находятся в языковом сознании, они выражаются в активном запасе языковых средств. Ученые пишут о существовании языка, при помощи которого воплощается тот или иной концепт. В частно сти, можно говорить о языке искренности, так как искренность обла дает конвенциональными средствами выражения. Она не только прочитывается собеседником, но и сам говорящий может пользо ваться языком искренности, то есть искренним тоном, голосом, взглядом, выражением лица. Искренность поддается имитации, ее можно симулировать, она может быть притворной, фальшивой, напускной, мнимой, наигранной, преувеличенной, показной (Арутю нова 1992, 24). Продолжая эту мысль, скажем, что симулирование искренности есть неискренность и что язык неискренности можно выявить и подвергнуть рассмотрению.

Лингвистический анализ выражения неискренности, также как и смежных концептов, еще не становился объектом детального ком плексного исследования. Следует, однако, упомянуть о классифика ции средств выражения лжи, предпринятой Д. Болинджером, который утверждает, что язык передает ложь посредством эксплуатации синтаксиса, через особенности актов номинации и посредством ис пользования определенных риторических приемов. Особое место в синтаксисе лжи занимают предложения с опущенными элементами, в частности, опущения агенса в пассивных конструкциях, опущения глаголов мнения и других лексем, уточняющих данные о мире. Для лжи характерно использование безличных конструкций, что позволя ет не делать утверждений от своего имени, а подавать их как некие свидетельства. Иногда достаточно сделать некоторые трансформации, например, достаточно превратить утвердительное предложение в от рицательное, как истина обернется обманом. Достаточно изменить интонацию, и высказывание, несущее в себе сомнение, станет без апелляционным. По мнению Болинджера, люди также изобретают ложь в лексике, например, используя сложные существительные, можно представить субъективные оценки как реальные сущности.

Акт номинации, сопровождаемый в силу выбора языковых средств некоторыми одобрительными или неодобрительными обертонами, рассматривается как образец высшей утонченности в искусстве лжи.

Ложь, сопряженная с номинацией, трактуется как специальная форма обмана, которую можно довести до такого совершенства, когда бом бардировки становятся защитной реакцией, концентрационные лагеря – центрами умиротворения или лагерями беженцев, а разбомбленные дома – военными объектами. Ложь, осуществляемая посредством ри торических приемов, характеризуется как намеренное риторическое запутывание или сбивание с толку. В тексте подобного рода, возмож но, и содержится какая-то информация, но ее трудно уловить во мра ке риторической многозначительности (Болинджер 1987).

Данная классификация средств передачи лжи носит программ но-установочный характер и содержит больше вопросов, чем ответов на них. Многие положения представляются спорными. В частности, у исследователей языка идеологии возникают сомнения в том, что сло ва могут лгать. Скорее всего, за словами закрепляются идеологически значимые коннотации, фиксированно передающие точку зрения лю дей, поддерживающих данную идеологию (Phillipson 1992;

Lee 1992;

Simpson 1993).

Важное замечание относительно средств выражения искренно сти/неискренности сделано И. Б. Шатуновским, отметившим, что сле дует учитывать не только то, что говорящий говорит, но и то, что он думает и, шире, то, что он имеет в своем сознании, уме. Эта осо бенность выражается словами искренне/неискренне, лицемерно, во площаясь в таких конструкциях, как искренние слова, искреннее письмо, искренне сказал, Я был искренен, говоря и т. п. Если пропо зиция не выражена в вербальной форме, то искренность означает, что человек узуально говорит искренне, то есть то, что он думает (Ша туновский 1991, 31).

Итак, можно сделать вывод, что именно концепт неискренности обусловливает появление новой группы охарактеризованных выше лингвистических терминов. По нашему мнению, термин неискрен ность является наиболее полным воплощением концепта, возникаю щего из наивно-языковых представлений и реконструируемого из употребления соответствующих языковых средств.

Неискренность отражает лишь один из аспектов сложной про блемы изучения полного запаса знаний, имеющихся у языковой лич ности, и представления этих знаний в соответствующем дискурсном виде. Неискренность в общении обусловлена выбором говорящего, и ее можно назвать, пользуясь термином М. Минского, приемом обра щения со знаниями о своем знании (Минский 1988, 283). Мы будем пытаться доказать в последующем анализе, что неискренность языко вой личности объясняется особым способом концептуализации кар тины мира, реализующимся в особом типе дискурса – неискреннем дискурсе.

2. Статус дискурса в теории языка Термин дискурс в его лингвистическом аспекте был впервые ис пользован З. Харрисом более 40 лет назад. Харрис ввел понятие дис курса для анализа встречаемости морфем в рамках определенного связного фрагмента речи. Согласно теории Харриса, дистрибутивный анализ проводится за пределами предложения. Корреляции устанав ливаются между языковыми элементами, удаленными друг от друга на значительное расстояние. С другой стороны, встречаемость эле ментов имеет место в рамках единой по содержанию ситуации, то есть в пределах одного и того же дискурса (Harris 1952).

Приблизительно к этому же времени относится употребление термина дискурс Ч. Моррисом, который использовал его для обозна чения различных областей функционирования языка в зависимости от целей коммуникации. С течением времени в едином языке появи лись различные специализации, которые позволяют адекватно осу ществлять определенные цели. Эти специализации будут обозначать ся как типы дискурсов (types of discourse) (Morris 1971, 203). Идея Морриса была подхвачена в стилистике, однако функциональные разновидности языка стали называть по-другому, а именно функцио нальными стилями или регистрами.

Первоначально понятие дискурса было взято на вооружение в филологических исследованиях широкого профиля, занимающихся анализом культурологических и социологических проблем употреб ления языка. Наиболее известной является концепция М. Фуко, кото рый в своей своеобразной образной манере рассуждает о дискурсе как о контактирующей поверхности, сближающей язык и реальность, смешивающей лексику и опыт (Фуко 1996, 49). Основные положе ния теории Фуко заключаются в том, что дискурс мыслится как явле ние, несводимое к языку и речи и проливающее свет на то, что люди хотели сказать. С точки зрения формы дискурс – явление знака, в то же время он нечто большее. Дискурс содержит в себе множествен ность смыслов – избыток означаемого по отношению к единственно му означающему (Фуко 1996, 119).

Хотя термин дискурс предшествовал по времени своего возник новения термину текст, именно последний стал использоваться в лингвистике для изучения связной речи. В нашей стране проблемами лингвистики текста занимались такие ученые как И. Р. Гальперин, О.

И. Москальская, З. Я. Тураева, В. А. Кухаренко и др. За рубежом наибольшую известность получила так называемая европейская шко ла лингвистики текста, наиболее выдающимся теоретиком которой является Т. ван Дейк. В момент возникновения лингвистики текста в начале семидесятых годов Дейк сформулировал ее задачи следующим образом. Лингвистика текста провозглашалась новым типом грамма тики, отличающимся как от традиционных грамматик, так и от широ ко практикуемой в то время генеративно-трансформационной грам матики предложения. Грамматика текста должна была быть способ ной приписывать структурные описания текстам, и данные тексты должны были генерироваться на основе установленных структурных правил. Грамматика текста должна была также быть способной объ яснить такие языковые явления, которые не могли быть обоснованно проанализированы в терминах уже имеющихся грамматик, например, связи между отдельными самостоятельными предложениями (Dijk 1997).

За период своего существования лингвистика текста достигла больших результатов. В различных странах были проведены исследо вания, позволившие ввести в лингвистический обиход новые понятия и термины. Изучение связей между отдельными предложениями при вело к объяснению механизмов прономинализации, кореферентности, пресуппозиции и т.п. Исследования в области структуры текста поз волили описать общие принципы его организации в новых, ранее не употреблявшихся терминах, таких как тема-рематические зависимо сти, категории текста и т.п. Получили новый импульс разработки проблем в рамках отдельных уровней языковой системы. Традицион ные объекты морфологии, синтаксиса, стилистики стали рассматри ваться с точки зрения их взаимодействия со своим окружением в рам ках единого связного текста.


При всей результативности конкретных исследований постепен но стала ощущаться неудовлетворенность термином текст. Выдвига ются различные причины, по которым следует заменить его термином дискурс. В своей книге о дискурсивном анализе М. Стаббс формули рует следующие основания для замены терминов. Во-первых, слово текст имеет ряд бытовых общеупотребительных значений (например, текст речи, текст письма), которые являются очень устойчивыми и поэтому затрудняют подлинно научное осмысление данного явления.

Во-вторых, под словом текст обычно понимается письменный доку мент (ср. беседа – текст беседы). В третьих, термин лингвистика текста уже успел прочно ассоциироваться с европейской традицией в изучении этого явления и не оставляет места для новых направлений, например, для такого перспективного направления, как анализ есте ственной спонтанной беседы, интенсиво разрабатываемый сейчас в США. Указанные причины являются достаточным основанием для того, чтобы отдать предпочтение более нейтральному и носящему обобщенный характер термину дискурс (Stubbs 1984).

Введение в обиход термина дискурс не означает полного отказа от термина текст. Существует точка зрения, восходящая к М. Хэлли дею, согласно которой дискурс относится к тексту таким же образом, как предложение относится к высказыванию. Другими словами, дис курс понимается как абстрактное инвариантное описание структурно семантических признаков, реализуемых в конкретных текстах (Halliday 1976). Очень ярко подобное воззрение выражено Г. Уиддо усоном. Он определяет дискурс как процесс коммуникации посред ством взаимодействия участников коммуникации. Лингвистическим продуктом дискурса, по его мнению, является текст. Во время про цесса текстуализации дискурса говорящий может перестараться, в этом случае созданный им текст будет многословным. Или же, наобо рот, говорящий может недотекстуализировать, тогда его текст полу чится неясным, туманным. Идеалом, к которому следует стремиться в процессе коммуникации, является максимально возможное соответ ствие между дискурсом как абстрактной системой правил и дискур сом (или текстом) как конкретным вербальным воплощением данных правил (Widdowson 1979;

1986).

Необходимость введения термина дискурс была также вызвана развитием теории речевых актов, интересы которой все более сме щаются с анализа единичных речевых актов на изучение взаимодей ствия говорящих. Выясняется, что единичная иллокуция, выраженная в минимальном отрезке речи, является составной частью общей илло кутивной силы целого ряда взаимосвязанных речевых актов. Для то го, чтобы осветить интерактивные аспекты речевого общения, потре бовался новый термин, который, помимо прочего, отражал бы также прерывистый характер речевой деятельности и нелинеарность многих речевых сообщений. Таким термином стал термин дискурс, понимае мый как определенная последовательность или серия взаимосвязан ных речевых актов (Арутюнова 1990, 412;

Дейк, Кинч 1988, 160).

В свете теории речевой деятельности различаются два аспекта – создание (порождение) дискурса (обдумывание, планирование, гово рение, оформление в письменном виде) и понимание дискурса (слушание, восприятие письменного текста, анализ, интерпретация).

С точки зрения единиц языковых уровней дискурс - это прежде всего тексты, но далеко не только тексты (Степанов 1995, 39). Сле дует особо отметить, что термин дискурс не противопоставляется другим общеупотребительным терминам, таким как текст, высказы вание, речевой акт, а употребляется параллельно с ними для обозна чения интенционального характера речи и результата речевой дея тельности, который может быть представлен в самых разных формах.

Ю. С. Степанов разъясняет общелингвистический статус дискурса на примере дискурса советской идеологии, получившего во Франции наименование деревянный язык. Дискурс – это первоначально особое использование языка, в данном случае русского, для выраже ния особой ментальности, в данном случае также особой идеологии;

особое использование влечет активизацию некоторых черт языка и, в конечном счете, особую грамматику и особые правила лексики (Сте панов 1995, 38).

Понятие дискурса позволяет подвергнуть анализу роль языко вой личности в процессе создания и интерпретации связной речи. По определению Ю. Н. Караулова, мировоззрение есть результат соеди нения когнитивного уровня с прагматическим, результат взаимодей ствия системы ценностей личности, или картины мира, с ее жиз ненными целями, поведенческими мотивами и установками, прояв ляющийся, в частности, в порождаемых ею текстах (Караулов 1989, 6). В этом определении отражается тот факт, что текст не является самодовлеющей сущностью;

он создается конкретным человеком, конкретной языковой личностью. Поэтому неправомерно изучать лишь правильные тексты, которые соответствуют неким общепри нятым моделям. Существуют такие языковые личности, которые про дуцируют тексты, выходящие за рамки стандарта. Кроме этого следу ет учитывать отношение языковой личности к адресату сообщения, которое влияет на сущностные характеристики создаваемого ею дис курса. Тем самым акцентируется лингвокреативная деятельность ад ресанта в создании речевого произведения.

Особенно важно то, что для такого анализа вовсе не обязатель но располагать связными текстами, достаточен определенный набор речевых произведений отрывочного характера (реплик в диалогах и различных ситуациях, высказываний длиной в несколько предложе ний и т.п.), но собранных за достаточно длительный промежуток вре мени. Этот материал я называю дискурсом. Примером дискурса мо жет служить сумма высказываний какого-нибудь персонажа художе ственного произведения, который выступает в этом случае как модель реальной языковой личности (Караулов 1989, 6).

Не менее важна и роль адресата. Ю.С. Степанов утверждает, что конституирующая черта дискурса состоит в том, что дискурс пред полагает и создает своего рода идеального адресата (Степанов 1995, 42).

Важным семантическим признаком дискурса, согласно теории Ю. С. Степанова, является то, что он продуцируется как особый ментальный мир. Так, дискурс советской идеологии это прежде всего некий единый ментальный мир. Очевидно, что неискренний дискурс также представляет собой особый тип дискурса, семантиче ской основой которого является ментальный мир, создаваемый неис кренней языковой личностью.

В исследованиях по дискурсивному анализу отмечается, что ор ганизация дискурса отличается от организации языка большей свобо дой и вариативностью. Как известно, языковая система очень устой чива, особенно на фонологическом и морфологическом уровнях.

Уровень синтаксиса позволяет большую вариативность, но и на этом уровне свобода говорящего ограничена определенным конечным набором синтаксических структур. Что касается дискурса, то количе ство его структурных единиц, распознаваемых носителями языка, до вольно велико. Исследователи отмечают, что люди распознают такие структурно законченные единства, как лекция, беседа, рассказ, интер вью, спортивный комментарий, президентская речь, разговор учителя с учениками, разговор врача с пациентом и т.д. (Stubbs 1984). Види мо, единства, распознаваемые носителями данного языка и данной культуры в качестве законченных целых, должны найти объяснение в теории дискурсивного анализа.

Вышеуказанные соображения привели к возникновению таких терминов, как речевой коллектив, дискурсивное сообщество и т.п.

Наблюдается также переосмысление понятия жанр с позиций дискур сивного анализа. В качестве примера можно привести книгу Д.

Суейлза, в которой обобщаются новые термины и направления иссле дования (Swales 1990). Основным из них является то, что жанр рас сматривается с точки зрения дискурсивного сообщества. Дискурсив ное сообщество представляет собой группу людей, объединяемых тем, что они сообща владеют определенным количеством типов или жанров дискурса, при помощи которых они осуществляют свои ком муникативные цели. Жанр определяется Суейлзом как класс дискур сов, причем дискурс понимается как в широком, так и в узком смыс ле. В широком смысле дискурс отражает общие особенности данного дискурсивного сообщества, особые условия коммуникации его кон кретных участников. В узком смысле дискурс, входящий в тот или иной жанр, должен соответствовать прототипу данного жанра, то есть он должен являться конкретным воплощением инварианта, признан ного дискурсивным сообществом. На основе этой теории Суейлз про водит конкретный анализ дискурсов, разрешенных в дискурсивном сообществе высшего учебного заведения, и приходит к выводу, что они в своей совокупности составляют единое ментальное простран ство, а по своей структуре они в достаточной степени формализованы и поддаются строгому лингвистическому описанию.

В целом, понятие класса дискурсов важно для понимания про цесса речевого общения, так как, очевидно, что все вербальное и не вербальное поведение человека организовано через репертуар раз личных видов дискурса. Разработка представления об общих законо мерностях неискреннего дискурса и его отдельных разновидностях поможет внести определенный вклад в решение сложных проблем дискурсивного анализа.

Если считать выражение особой ментальности конституирую щей чертой дискурса, то нельзя не согласиться с теми исследователя ми, которые отмечают, что дискурсу присуща не столько непрерыв ная последовательность предложений, сколько наличие синтагмати ческих ограничений на возможные линейные последовательности предложений (Stubbs 1984, 11).

М. Хоуи доказал, что дискурс не обязательно составляется из отдельных предложений в их прямой последовательности, так ска зать, кирпичик за кирпичиком.

Когда человек создает или анализиру ет дискурс, то он занят не простым линейным соположением предло жений на поверхности дискурса (on the surface of discourse), а чем-то большим. Люди каким-то образом владеют моделями построения дискурса на высшем глобальном уровне. Можно даже провести па раллель между владением языком и владением дискурсом. Суще ствуют многочисленные свидетельства о том, что носитель языка мо жет оценить, грамматично или неграмматично то или иное предложе ние, хотя он и не будет в состоянии сказать, откуда ему это известно (если он, конечно, не является профессиональным лингвистом). Та ким же образом носитель языка может оценить, является ли тот или иной дискурс правильно сконструированным. Например, люди в со стоянии сказать: Это была очень плохая речь;

У пьесы нет ни начала, ни конца;

Это неудачная шутка и т.п. Подобные оценки указывают на то, что люди знают не только систему своего родного языка, но также правила построения дискурса на данном языке (Hoey 1983).

Основное, принципиально новое положение, провозглашаемое в исследованиях по дискурсивному анализу, можно сформулировать следующим образом. Существует особый уровень – уровень дискур са, который не относится непосредственно к языковой системе, а находится как бы на стыке вербальной и невербальной коммуника ции. Дискурс создается прежде всего как особое ментальное про странство или особый ментальный мир, за которым следует особый отбор языковых средств. Дискурс концептуализируется как понятие универсальное;

один и тот же дискурс может быть выражен сред ствами различных языков и различных культур. Практическая реко мендация участнику коммуникации состоит в том, что ему следует прежде всего понять смысл, выражаемый всем данным фрагментом как дискурсом и лишь после этого приступать к выражению данного смысла путем подбора подходящих языковых характеристик (Sinclair, Coulthard 1975;

Coulthard 1977;

Stubbs 1984;

Brown, Yule 1988;

Cook 1989;

McCarthy 1991 и др.).

В некоторых концепциях применяются особые термины для различения уровня языка и уровня дискурса. Так, Дж. Синклер и М.

Култхард в качестве единиц уровня грамматики называют предложе ние (sentence and clause), группу (group), слово (word), морфему (morpheme). Единицы уровня дискурса определяются как трансакция (transaction), обмен (exchange), реплика (move), акт (act) (Sinclair, Coulthard 1975, 24).

Структурные единицы дискурса были выведены Синклером и Култхардом на основе анализа записей уроков в средней школе, со бранных на основе сплошной выборки в течение определенного вре мени. Было установлено, что минимальной единицей дискурса явля ется речевой акт, следовательно, по своему инвариантному статусу дискурс может включать речь одного участника коммуникации (дис курс учителя, дискурс ученика). В то же время общение происходит в рамках интерактивного взаимодействия, минимальной единицей ко торого является обмен. Семантически, обмен концептуализируется как аккумуляция значения, поделенного между общающимися. Пере ходя от одного обмена к другому, общающиеся участвуют в трансак ции, основным признаком которой является проспективное разверты вание создаваемого совместными усилиями смысла. Согласно Син клеру и Култхарду, на основе многовекового опыта была выработана такая форма школьного урока, которая включает в себя одну закон ченную трансакцию, в рамках которой выражается определенный за вершенный смысл.

Анализ общения на уроке выявил еще одну важную дискурсив ную характеристику, а именно то, что дискурс одного участника (в данном случае – учителя) может быть доминирующим. Доминант ность проявляется в том, что учитель производит инициирующие ре чевые акты (initiation), требуя от учеников акты – ответы (response) или акты – реакции (feedback, follow-up).

Подобная особенность речевого общения отмечается и Н. Д.

Арутюновой, которая указывает, что по мере развития теории текста речевые акты стали описываться с учетом их места в том или другом типе дискурса. В дискурсе выделяются два типа речи – направляющая и подчиненная, и, соответственно, руководящие и контролируемые речевые акты (Арутюнова 1990а, 176).

В лингвистических работах выделяется еще один аспект дискур са, отличающий его от текста. Если текст может анализироваться как некое структурное целое в отрыве от адресата, то дискурс понимается прежде всего как интерактивное явление. Как отмечает Г. Кук, даже в неинтерактивном по форме дискурсе (non-reciprocal discourse), когда адресат не имеет возможность непосредственно влиять на то, что он слышит (например, слушая речь королевы), следует включать в объ ект рассмотрения потенциальную возможность последующего взаи модействия. Дискурс может быть только интерактивным (reciprocal) (Cook 1989, 60 –61).

Высказывается даже кардинальная мысль о том, что весь дис курс, очевидно, протекает как диалог, даже если другой голос присут ствует лишь как невидимый призрак (Cook 1989, 63). Провозглаша ется, что структурный принцип любого дискурса, в том числе моно логического, это диалог. Монолог легко сводится к диалогу путем по становки вопросов к предложениям. Таким образом, прототипической формой дискурса следует считать беседу (Nystrand, Wiemelt 1991).

Большой вклад в изучение особенностей дискурса внесли разра ботки в области конверсационного анализа, возникшего в США в се мидесятые годы под влиянием идей Э. Гоффмана, обнаружившего, что разговор определенным образом структурирован. Гоффман выде ляет две основные структурные разновидности разговора – вопроси тельный обмен, или пара вопрос/ответ, и утвердительный обмен. Об мены между собеседниками могут быть мирными или конфронтаци онными. Если мы предположим, что когда задается вопрос (особен но среди незнакомых), то спрашивающий открывает себя для самых плохих из возможных интерпретаций, для нанесения себе оскорбле ния …, тогда мы можем видеть, что любой более или менее прямой ответ, будь он даже ответом из чувства долга, или ответом механиче ским, или туманным, … может принести спрашивающему чувство облегчения (Goffman 1971, 161). Подобным же образом сделать утверждение означает, главным образом, что говорящий – такой че ловек, который имеет право высказывать мнения и которого следует слушать, когда он это делает (Goffman 1971, 162).

Идеи Гоффмана были подхвачены Х. Саксом и его учениками.

Сакс сформулировал задачу своей исследовательской группы как необходимость установить класс говорящих, производящих разговор должным образом. С самого начала конверсационный анализ замыш лялся как чисто эмпирическое направление, занимающееся интерпре тацией магнитофонных записей живого непосредственного общения, сделанных с согласия участников эксперимента, которыми были, в основном, студенты Сакса. Наблюдение велось над так называемыми соположенными парами (adjacency pairs), то есть над смежными ре пликами в разговоре. В результате детальнейших, иногда даже затя нутых, описаний нюансов живого разговора было доказано, что он основан на принципе очередности, когда каждый раз говорит только один участник. Организованная должным образом беседа понимается как такая беседа, которая демонстрирует координацию говорящих.

Как пишет Сакс, требуется независимая деятельность спрашивающе го (поставить в конце вопрос) и отвечающего (поставить ответ в начало) для того, чтобы получить согласованность вопроса и ответа, накладывающуюся на их соответствующие реплики, и требуется от дельная деятельность говорящего для конструирования вопроса та ким образом, чтобы он демонстрировал предпочтение какому-то от дельному ответу, и отдельная деятельность отвечающего для созда ния ответа в соответствии с выраженным предпочтением ((Sacks 1987, 58).

Кроме согласованности вопросов и ответов организованная должным образом беседа должна, как правило, начинаться с фатиче ского общения, то есть обмена приветствиями, разговора о погоде, вопросов о здоровье и т.п. В конце стандартного нормативного разго вора обычно содержится указание на его завершение, например, про щание, пожелание успехов, приветы родным и т.п. Таким образом, в теории конверсационного анализа беседа определяется как закончен ное структурно-семантическое единство.

Если на начальном этапе разработок в области анализа есте ственной беседы исследователи были заняты поисками моделей, ле жащих в основе бесед, построенных должным образом, то по мере сбора данных выяснилось, что многие виды бесед не соответствуют правильным моделям и так или иначе отклоняются от выделенных стандартов. В настоящее время все более утверждается точка зрения, согласно которой необходимо изучать беседу такой, какой она есть, то есть в таких ее формах и разновидностях, которые не являются конструктами, созданными с оглядкой на ученых, проводящих экспе римент, а на самом деле характеризуют живое повседневное общение людей. Во многих случаях в беседе передаются неявно выраженные смыслы, требующие особой интерпретации, и выражение неискрен ности занимает здесь не последнее место.

Большой вклад в изучение беседы был сделан исследователями, занимающимися анализом художественного текста. С одной стороны, диалоги между персонажами художественного произведения позво ляют исследовать все виды бесед и описать их отличия друг от друга в строгих структурных терминах. С другой стороны, можно система тизировать редкие или в сильной степени отклоняющиеся от нормы данные, либо данные, которые трудно собрать путем письменных или магнитофонных записей.

Занявшись изучением фатического общения, П. Симпсон дока зал, что на примерах из художественных произведений можно систе матизировать это явление и описать все имеющиеся варианты. Фати ческое общение можно определить как своеобразный речевой ритуал, реализуемый говорящими при помощи особых средств. Первая груп па средств включает обозначения референтов, не входящих в непо средственную ситуацию общения (например, упоминание о погоде).



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 7 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.