авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 7 |

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ИРКУТСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ С. Н. ПЛОТНИКОВА НЕИСКРЕННИЙ ...»

-- [ Страница 2 ] --

Вторая группа средств относится к использованию референтов о го ворящем (например, Hot work, this;

My legs weren‘t made for these hills). Третья группа средств нацелена на референты слушающего (How‘s life?;

Do you come here often?). Проводя более детальный ана лиз, Симпсон установил, что выделенные три группы средств нерав номерно распределяются между участниками коммуникации в зави симости от их социального статуса. Референты, входящие в первую группу, могут использоваться всеми людьми, в то время как референ ты, относящиеся к двум другим группам, не могут использоваться участником с более низким статусом, чем его собеседник. Таким об разом, на основе анализа художественного текста стало возможным подвергнуть фатическое общение всестороннему изучению и класси фицировать языковые средства его выражения (Simpson 1989).

Некоторые положения конверсационного анализа, кажущиеся на первый взгляд неоспоримыми, были опровергнуты при более деталь ном изучении данных. Так, М. Култхард, пытаясь проверить постулат Сакса об обязательной согласованности речевых действий спраши вающего и отвечающего, установил, что он может не соблюдаться, найдя подтверждение в пьесе Шекспира Отелло. Беседы в ней часто строятся на таких отношениях, когда спрашивающий задает вопрос, из которого, по его мнению, может вытекать только один определен ный и нужный ему ответ, однако отвечающий все же находит выход и дает другой ответ, а не тот, который кажется единственно возмож ным. Култхард считает, что его анализ диалогов персонажей приво дит на ум множество подобных бесед из реального общения, и их структурно-семантическое тождество не вызывает сомнения (Coulthard 1977).

Некоторые типы разговора вообще вряд ли можно исследовать без обращения к художественному тексту, например, разговор, стро ящийся на абсурде. М. Шорт, найдя достаточное количество приме ров, дает обобщенный анализ этого явления, свидетельствующий о том, что абсурд состоит в соположении несвязанных друг с другом высказываний и в особых манипуляциях говорящего со смыслами.

Наблюдается также несоответствие в пресуппозициях, имеющихся у участников общения. Не вызывает сомнения, что в реальной жизни беседа, имеющая абсурдный характер, будет организована подобным же образом (Short 1989).

Определенные виды бесед носят спонтанный или специфиче ский характер, в связи с чем процедура их транскрипции или магни тофонной записи представляется трудно осуществимой или вообще нереальной. К таким беседам относится, например, ссора. По мнению М. Тулана, художественное произведение позволяет исследовать ссо ру во всех ее аспектах, главным из которых является принцип разго ворной турбулентности (conversational turbulence), проявляющийся в том, что участники вначале ведут переговоры по поводу темы беседы, а затем происходит борьба за узурпацию права на ведение разговора в направлении выражения нужных пропозиций (Toolan 1989).

Несомненно, что анализ примеров неискреннего общения, со бранных из художественных произведений, может оказаться столь же полезным, как и исследование других, упомянутых выше типов бесед.

Обобщая принципы отбора лингвистического материала для исследо вания дискурса, приведем точку зрения Т. Г. Винокур, которая счита ет, что непосредственная фиксация текста (дискурса) в отдельных фрагментах его первичного обнаружения на первый взгляд представ ляется наиболее прямым путем обследования материала. Однако пря мым этот путь будет лишь в онтологическом смысле, а в операцио нальном – окольным. Ситуативный участок дискурса, синхронно фиксируемый наблюдателем – исследователем, поддается лишь ча стичной интерпретации в плане речевого поведения. Здесь необходи мы фоновые, затекстовые знания даже в том случае, если сам иссле дователь принадлежит к среде информантов. Для тщательного анали за нужны дополнительные критерии отбора, длительное время, регу лярность, тождественность ситуаций (Винокур 1993, 43). В свете этих положений использование данных о речевом общении, взятых из ху дожественных произведений, представляется полностью целесооб разным.

Следует подчеркнуть, что исследование различных видов бесед находится лишь на начальном этапе. Выясняется, что некоторые типы бесед строятся на основе одного и того же типа дискурса, как, напри мер, ссора, в которой один и тот же тип дискурса производится всеми участниками общения. Другие типы бесед включают в себя дискурсы разных видов. К ним относится, в частности, разговор искреннего со беседника с неискренним. Впрочем, как это будет показано ниже, может иметь место и беседа двух неискренних собеседников.

Вне сомнения, неискренний дискурс является интересным спе цифическим явлением, требующим теоретического объяснения. Как будет доказано ниже, неискренний дискурс конструируется в рамках единой дискурсивной трансакции и может быть выражен в форме диалога или монолога. Неискренний дискурс чаще всего порождается одним из участников коммуникации, в связи с чем он может носить прерывистый характер, перемежаясь с дискурсом другого участника.

3. Пропозициональный анализ семантики неискреннего дискурса Пропозициональный анализ можно считать одним из наиболее важных теоретических методов, добавившихся в последнее время к описанию лингвистических данных. Этот метод приводит к лучшему пониманию структур знания, лежащих в основе разных типов дискур са.

Понятие пропозиции имеет длительную традицию изучения в философии. В настоящее время пропозиция понимается философами в самом общем виде как утверждение или заявление (claim) о мире.

Так, Дж. Барвайз и Дж. Эчменди указывают: Как только мы добира емся до пропозиции, подлинного заявления о мире, остаются, кажет ся, только две возможности - или заявление правильное, или нет. С пропозициями, стало быть, дело обстоит следующим образом: ложная пропозиция это просто такая пропозиция, которая не является истин ной (Barwise, Etchemendy 1987, 13).

Согласно данному определению, самой важной чертой пропози ций является, во-первых, то, что они утверждают мир, и, во-вторых, то, что утверждение о мире может быть истинным или ложным. Как подчеркивает Д. Льюис, не столь важно, что такое пропозиции, до тех пор пока (1) они являются сущностями, которые могут быть ис тинными или ложными в мирах, и (2) их достаточное количество (Lewis 1986, 46).

В лингвистическом плане пропозиции могут быть выражены различными способами, а именно, в предложениях, высказываниях, речевых актах (Арутюнова 1990). Истинность или ложность утвер ждений на естественном языке определяется двумя обстоятельствами.

Во-первых, исследователь формулирует пропозицию, то есть описы вает при помощи символической записи, какая именно пропозиция утверждается, и, во-вторых, выясняет, каково положение вещей в ми ре и соответствует ли оно тому, что было сказано. Ввиду того, что ис тинностных значений всего два, пропозиция представляет собой спо соб разбиения возможных состояний мира на две части – те, для ко торых она истинна, и те, для которых она ложна (Столнейкер 1985, 420).

Реакции на ложные или неприемлемые сообщения формируют категорию отрицания (Арутюнова 1990а, 178). При этом, некоторые пропозиции поддаются верификации легко. Широко известен пример Б. Рассела о проверке на истинность утверждения о том, что сейчас идет дождь. Если вы видите, что дождя нет, то подобное высказыва ние с полным основанием идентифицируется как ложь. Критерием идентификации является в данном случае чувственное восприятие явления природы, существующего вне человека (Russell 1989).

Встает вопрос, как верифицировать эгоцентрические пропози ции, характеризующие внутреннее состояние говорящего. Истинна или ложна подобная пропозиция, и кто это решает? В данном случае истина понимается в трактовке, восходящей к Ч. Пирсу, то есть как консенсус, как нечто, о чем договорились между собой все присут ствующие. Как пишет Пирс, идеи истины и лжи, в их полном разви тии, относятся, в эксклюзивном порядке, к научному методу установ ления мнения. Человек, который свободно выбирает пропозицию, которую он примет, может использовать слово истина только для то го, чтобы подчеркнуть свое решение придерживаться сделанного им выбора (Peirce 1989, 54 – 55). В другой, немного отличающейся терминологии, предложенной П. Грайсом, истина определяется че рез понятие фактуальной удовлетворительности (factually satisfactory). Грайс пишет, что сказать Истина, что Смит счаст лив будет эквивалентно тому, чтобы сказать, что любое высказыва ние класса К, которое десигнирует Смита и обозначает класс счаст ливых людей, является фактуально удовлетворительным (Grice 1987, 56).

Одной из сложных проблем в области пропозиционального ана лиза является разработка конкретных методик, которые бы позволили лингвисту адекватно формулировать пропозиции, составляющие се мантическую основу того или иного дискурса. Ценное в методологи ческом плане объяснение того, как делать запись пропозиций в целях лингвистического анализа, содержится в работах В. Кинча (Kintsch 1972) и Т. ван Дейка и В. Кинча (Dijk, Kintsch 1978).

Кинч провозглашает необходимость создания пропозициональ ной основы для грамматики. Он пишет, что такая основа связана с понятием синтаксической глубинной структуры Хомского, однако не является полностью ему идентичной. Как и Хомский, Кинч трактует предложение как поверхностную структуру, которая выводится путем трансформационных правил из определенной глубинной структуры.

Но, как указывает Кинч, у Хомского так называемая глубинная структура это дерево фразовых структур, у меня же это пропозиция, на которую будут делаться ссылки как на базовую структуру предло жения (Kintsch 1972, 265).

По Кинчу, пропозиция состоит из отношения (relation) и одного или нескольких аргументов (arguments). Отношениями обычно явля ются глаголы, прилагательные или союзы;

аргументами являются су ществительные или другие пропозиции. Кинч предлагает следующие условные обозначения для написания пропозиций. Пропозиции все гда пишутся в заглавных буквах и заключаются в круглые скобки.

Терм отношения всегда пишется первым, а что касается порядка сле дования аргументов, то он является строго фиксированным. Напри мер, следующие предложения следует написать в терминах пропози ций таким образом:

(1) The dog barks. (BARK, DOG) (2) Mother bakes a cake in the oven. (BAKE, MOTHER, CAKE, IN OVEN) (3) The old man. (OLD, MAN) (4) Agnew is critical of intellectuals. (CRITICAL, AGNEW, INTELLECTUALS) (5) The stars are bright because of the clear night. (BECAUSE, (BRIGHT, STARS), (CLEAR, NIGHT)) Кинч выдвигает две фундаментальные идеи, имеющие осново полагающее значение для объяснения семантики дискурса. Первая идея состоит в том, что одна пропозиция может быть включена в со став другой пропозиции. Другими словами, пропозиции, также как и предложения, могут быть простыми и сложными. Вторая идея Кинча состоит в том, что пропозиции могут быть выражены словами, отли чающимися от тех слов, которые употреблялись в соответствующей поверхностной структуре. Например, пропозиция, лежащая в основе метафоры The rain drums on the shelter, формулируется Кинчем как The rain falls on the shelter and this produces a hollow sound, like someone beating a drum (Kintsch 1972, 280).

Кинч предлагает два направления, в которых может произво диться пропозициональный анализ. Он может быть направлен на со ставление правил, по которым будет возможно выводить англий ские предложения из пропозициональных выражений. И, с другой стороны, он может решать прямо противоположную задачу - пере водить английский текст в его пропозициональную основу (Kintsch, 1972, 304 - 305).

Условные обозначения для написания пропозиций, предложен ные Кинчем, отражают то, что пропозиции являются абстрактными репрезентациями значения и то, что следует каким-то образом ак центировать отличие пропозиций от предложений.

В ряде исследований подчеркивается, что пропозиции функцио нируют как единицы внутреннего языка, в то время как предложения функционируют как единицы внешнего языка (Rumelhart, Lindsay, Norman 1972). Выявлено также, что на внешнем уровне существуют и другие, отличные от языковых, средства выражения одних и тех же пропозиций. Например, одно и то же внутреннее содержание может быть выражено внешне не только предложениями, но также жестами, серией картинок, пантомимой, танцем и т. д. (Bamberg, Marchman 1991;

Trabasso, Nickels 1992). По этой причине какое-то специфиче ское написание пропозиций действительно представляется необхо димым. В то же самое время обозначения типа тех, которые были предложены Кинчем, кажутся большинству исследователей излишне сложными для целей практического анализа, ввиду того, что они не содержат никакой дополнительной информации по сравнению со своими соответствующими предложениями. Поэтому запись пропо зиций осуществляется, в основном, в форме предложений, но с до бавлением какого-либо дополнительного маркера, указывающего на то, что мы имеем дело с пропозициями.

В качестве важной задачи дискурсивного анализа провозглаша ется не только перевод поверхностной структуры дискурса в его пропозициональную базу, но и пропозициональная обработка дискур са, позволяющая обнаружить наиболее значимые пропозиции. Обра ботка дискурса включает в себя приписывание непрерывно следую щим друг за другом пропозициям определенной иерархической структуры. Некоторые способы иерархизации пропозиций обобщены в большой программной статье Т. ван Дейка и В. Кинча (Dijk, Kintsch 1978).

Способы иерархизации пропозиций называются макроправила ми (macrorules). Выделяются следующие четыре макроправила: сти рание, обобщение, отбор и построение (deletion, generalisation, selection and construction). Стирание используется для стирания тех пропозиций, которые обозначают случайную характеристику дискур сивного референта. Например: Mary played with а ball. The ball was blue. --- Mary played with a ball. Обобщение используется для за мены нескольких микропропозиций одной макропропозицией, обо значающей суперреферент по отношению к референтам микропропо зиций. Например: Магу played with a doll. Mary played with blocks,... --- Mary played with toys. Отбор используется для стирания всех пропозиций, которые обозначают то, что уже было обозначено дру гими пропозициями. Например: I went to Paris. So, I went to the sta tion, bought a ticket, took the train,... --- I went to Paris (by train).

Построение используется для замены нескольких микропропозиций одной макропропозицией, обозначающей те же референты, которые были обозначены в микропропозициях. Например: I went to the sta tion, bought a ticket, … --- I travelled (to Paris) by train.

Процедуры, разработанные Дейком и Кинчем, показывают, ка ким образом можно сократить количество пропозиций в процессе обработки дискурса. В свою очередь, У. Лабов и Д. Феншел показы вают, как можно увеличить количество пропозиций по сравнению с теми, которые выражены на поверхностном уровне. По их мнению, коммуникация включает в себя большое количество имплицитной информации в форме невыраженных пропозиций, как вербальных, так и паралингвистических. Невыраженные пропозиции могут быть сформулированы посредством метода расширения (expansion). Пред лагается следующий пример расширения высказывания, сделанного пациенткой по имени Рода во время сеанса психоанализа:

TEXT R.: And so – when – I called her today, I said, Well, when do you plan to come home?

EXPANSION R.: When I called my mother today (Thursday), I actually said, Well, in regard to the subject we both know is important and is worrying me, when are you leaving my sister‘s house where your obligations have already been fulfilled and returning as I am asking you to a home where your primary obligations are being neglected, since you should do this as head of our household?

Лабов и Феншел пишут, что в процессе расширения дискурса пациентки они прежде всего наполняют конкретным содержанием важные для понимания референты her и today. Далее дается расшире ние слова well посредством добавления предварительно полученной информации о местонахождении матери Роды. Добавляется также информация о ролевых обязанностях матери в каждом из двух домов, извлеченная во время предыдущих бесед с пациенткой.

Длина расширения указывает на то, насколько дискурс является непрямым. Чем длиннее расширение, требующееся для проникнове ния в основной смысл дискурса, тем более непрямым его следует счи тать. В непрямом дискурсе глубинные невыраженные пропозиции представляют собой главное намерение говорящего;

соответственно, для понимания непрямого дискурса необходимо вывести данные про позиции из глубины на уровень сознания и каким-то образом сфор мулировать их. Если этого не сделать, дискурс останется непонятым (Labov, Fanshel 1977, 58).

Лабов и Феншел также пишут, что по их наблюдениям повсе дневное общение является, в основном, непрямым. Это связано, в первую очередь, с отношениями власти. Скажем, просьбы, обращен ные к вышестоящим, обязательно смягчаются, а основной способ смягчения это, конечно, использование непрямого уклончивого дис курса. С другой стороны, когда глубинные пропозиции, лежащие в основе общения, хорошо известны собеседникам (как, например, в общении супругов), степень непрямоты дискурса также будет высо кой. Лабов и Феншел отмечают, что иногда, благодаря их анализу, повседневное человеческое поведение интерпретируется как нечто, напоминающее изощренность Маккиавели. Однако когда мы имеем дело с видами общения, в которых преследуются корыстные цели, скрытую враждебность следует считать глубинным принципом ком муникации (Labov, Fanshel 1977, 68).

В настоящей работе для выявления ложных пропозиций, выра жаемых неискренним говорящим, будут использоваться оба метода пропозиционального анализа, охарактеризованные выше, то есть ме тод сокращения и метод расширения количества пропозиций, экспли цитно представленных в данном дискурсе.

При формулировании пропозиций будет использоваться приво димый выше способ записи, предложенный Т. ван Дейком и В. Кин чем, то есть пропозиции будут формулироваться в виде предложе ний, заключенных в треугольные скобки.

В семантическом отношении наблюдается ряд параллелей меж ду неискренностью и другими явлениями семиотики общения, например, такими как вежливость. Как было установлено, вежливость создается вначале на уровне пропозиций, и лишь после этого идет речь о каких-то специальных лингвистических средствах ее выраже ния, которые можно сосчитать или классифицировать (Brown, Levin son 1987, 22). Точно также мы утверждаем, что неискренность выра жается на глубинном семантическом уровне и после этого оформля ется при помощи особых языковых средств. Семантически неискрен ность представляет собой конструирование говорящим ложных про позиций и присваивание им статуса истинных.

Присваивание ложным пропозициям статуса истинных влечет за собой создание особой субъективной картины мира, или особой се мантики реальности, значительно отличающейся от реальной объек тивной картины мира. Термин семантика реальности заимствуется из теории А. В. Бондарко, который считает, что реальность … соответ ствует тому, что называют актуальностью (рассматриваемой как кор релят потенциальности), а также фактичностью. Говорящим устанав ливается представление о таком существовании в действительно сти, в котором нет элементов, так или иначе связанных с ирреально стью, то есть нет потенциальности, а также недостоверности (Бон дарко 1992, 16). Когда перед нами неискренний дискурс, то это зна чит, в первую очередь, что говорящий создает у слушающего пред ставление о действительности, основанное не на фактичности и акту альности, а на ирреальности и потенциальности.

Для объяснения семантики неискреннего дискурса можно также использовать выдвигаемое Ю. С. Степановым разграничение между истинной и ложной пропозицией как между фактом и нефактом. Если то же самое языковое выражение остается пропозицией в двух выска зываниях: (а) Что он пел эту песню, - это истина (правда, факт);

(б) Что он пел эту песню, - это ложь, то только первое из них является выражением факта. Ю. С. Степанов делает вывод, что факт есть про позиция, истинная в рамках одного текста или дискурса (Степанов 1995а, 117 – 118).

Если факт есть пропозиция, истинная в рамках данного дискур са, то основной признак содержания неискреннего дискурса – это вы ражение нефактов. Таким образом, при порождении неискреннего дискурса отрицание фактов сразу же закладывается в структуру зна ния и, соответственно, в структуру дискурса. Это делается говорящим осознанно и поэтому может с полным основанием считаться дискур сивной стратегией.

4. Неискренность как дискурсивная стратегия языковой личности Несмотря на то, что описание средств выражения смыслов все гда было главной задачей языкознания, тем не менее, направление от значения к знанию, передаваемому отдельным человеком, еще не ста ло лингвистическим объектом в полном смысле этого слова. В тради ционных филологических дисциплинах этим аспектом лингвистиче ского анализа в определенной степени занимались стилистика и ри торика, однако приоритетной задачей оставалось все же исследование системы языка, стоящей за текстом, поэтому ученые, как правило, не шли дальше установления и классификации формальных средств, пе редающих отдельные прагматические характеристики высказывания или текста.

Как уже указывалось, в последнее время в лингвистике наблю дается явно выраженная тенденция объединения разных подходов на пути создания новой теории языка, не ограничивающейся рассмотре нием его как имманентной системы формальных средств, а включа ющей в себя связанные с этой системой прагматические аспекты функционирования, зависящие от носителя языка. Говоря словами Ю.

Н. Караулова, изменение исследовательского пафоса формулируется так: За каждым текстом стоит языковая личность (Караулов 1989, 5).

Нельзя не согласиться с М. В. Ляпон в том, что категорию язы ковой личности следует рассматривать как естественный отклик кол лективного исследовательского сознания на самые насущные потреб ности современной гуманитарной науки. Беря эту категорию на во оружение, лингвистика превращает ее в неотъемлемую часть своего концептуального аппарата, тем самым укрепляя позиции в рамках междисциплинарной проблемной области, которая занимается ком плексным изучением человека (Ляпон 1995, 260). Понятие языковой личности следует трактовать как часть объемного и многогранного понимания личности в современной науке, как тип представления личности, в котором ее психический, социальный, этический и другие компоненты мыслятся как преломленные через язык. В описании языковой личности должны учитываться типовые социальные, груп повые и собственно индивидуальные черты. Изучение языковой лич ности все более конкретизируется, например, выясняется, что языко вая личность может действовать индивидуально и в составе речевой группы (Крысин 1989), что языковые личности могут быть первич ными и вторичными (Халеева 1995) и т.д.

Необходимость обобщающего понятия давно назрела, и это привело к тому, что термин говорящий начал использоваться для обо значения человека, так или иначе использующего язык, будь то гово рящий, слушающий, пишущий или читающий - фактически homo grammaticus (Хэллидей 1980, 127).

Языковая личность является удобным понятием, объединяющим целую группу более узких понятий, и не только говорящий/пишущий, слушающий/читающий, но и таких, как отправитель/реципиент, адре сант/адресат, говорящее лицо, автор речи, субъект речи и т.п. Наибо лее полное определение языковой личности дано Ю. Н. Карауловым, который понимает ее как совокупность способностей и характери стик человека, обусловливающих создание и восприятие им речевых произведений (текстов), которые различаются а) степенью структур но-языковой сложности, б) глубиной и точностью отражения дей ствительности, в) определенной целевой направленностью (Карау лов 1989, 3). Как разъясняет Ю. Н. Караулов, в этом определении со единены способности человека с особенностями порождаемых им текстов.

По мнению Т. Г. Винокур, компоненты словосочетания языко вая личность указывают, во-первых, на коммуникативно деятельностную, а, во-вторых, на индивидуально дифференцирующую характеристики. Первый аспект отражается в попытке построить типологию функциональных вариантов высказы ваний, различающихся по сходству и различию коммуникативных установок при переходе мысль - интенция. Второй аспект представ ляет собой ступень, конкретизирующую интенциональное содержа ние (вопрос, ответ, просьба, приказ, согласие, возражение, утвержде ние, информация и пр.) (Винокур 1989, 11).

Как коммуникативно-деятельностная, так и индивидуально дифференцирующая стороны языковой личности в наиболее полном виде были подвергнуты изучению в теории речевых актов, ознамено вавшей переход от статистической фиксации языковых средств, вы ражающих интеллектуальные и эмоциональные состояния человека к их динамическому рассмотрению как комплекса языковых форм, ха рактеризующих человеческие интенции. Теория речевых актов заим ствует понятие интенции из феноменологии Э. Гуссерля, где под ин тенциональностью понимается направленность человеческого созна ния на какой-либо объект. По Гуссерлю, каждому акту сознания при сущ горизонт интенциональности. Интенциональность трактуется как категория, тесно связанная с содержанием и отражающая тот факт, что усилия человеческого сознания не могут предприниматься впу стую, без какого-либо смысла. Если человек имеет интенцию, это значит, что он испытывает веру, желание, намерение и т.п., которые всегда основаны на некоем содержании, отражающем положение ве щей в мире (Гуссерль 1996).

Согласно общепринятой точке зрения, интенция как лингвисти ческое понятие базируется на психологическом понятии желания. Не случайно А. Вежбицкая предлагает считать желание элементарной неразложимой семантической единицей. Эта мысль вытекает из ее теории об общей аффективной (экспрессивной) ценности языка (Wierzbicka 1996).

В самых общих чертах понятие интенции отражает абстрагиру ющий процесс каузации речи. Другими словами, при помощи этого понятия постулируется необходимость разграничивать смысл самого сообщения и понимание того, почему данное сообщение было произ ведено.

В подлинно лингвистическом смысле понятие интенции было впервые применено Дж. Серлем для разграничения пропозициональ ного содержания и иллокутивной силы высказывания. По Серлю, пропозиции представляют собой содержание полагания, когниции или утверждения. Пропозиция - это то, что именно утверждается или констатируется и переходит от человека к человеку в актах коммуни кации. Пропозиции отличаются от иллокутивных актов, совершаемых над ними или с ними. В отличие от пропозиции иллокуция не может быть истинной или ложной. Иллокутивные акты имеют агенса и при надлежат агенсу, в то время как пропозиции принадлежат миру. Осо бо разъясняется, что интенция - это возможный ответ в первом лице на вопрос Что мне делать?, и в этом смысле она близко связана с предикцией (Searle 1969).

В последующем, с развитием когнитивистики, стала подчерки ваться также важность фигуры наблюдателя, или, в другой термино логии, интерпретатора, в трактовке интенциональности (Падучева 1993;

Кравченко 1993). Сейчас все более утверждается мнение о том, что следует учитывать роль интерпретатора не только в узко специ альных исследованиях, но и в работах по общей теории грамматики, выделив в ней смысловую основу и интерпретационный компонент (Бондарко 1993, 16).

Несмотря на некоторую существующую к настоящему моменту разницу в терминологии, в теории речевых актов выработано единое общее представление о том, что интенция выражается в иллокутивной силе речевого акта. Речевой акт трактуется как высказывание, соеди няющее пропозицию и иллокуцию. Таким образом, в структуре рече вого акта интенция накладывается на выражаемую пропозицию. Ил локутивное содержание менее устойчиво, чем пропозициональное, поэтому речевой акт может быть переинтерпретирован, например, высказывание, принятое за извинение или благодарность, может быть впоследствии воспринято как предупреждение или угроза.

Итак, основная заслуга теории речевых актов состоит в пред ставлении интенции в качестве начального этапа действия языковой модели. Интенция анализируется как первое звено в цепочке речевых действий языковой личности. Вместе с тем следует уточнить, что в теории речевых актов высказывание не всегда рассматривается через призму мыслительно-речевой деятельности конкретного говорящего, то есть как лингвокреативный процесс облечения мысли в дискурс.

Видимо, по этой причине теорию речевых актов критикуют за то, что иногда конкретному участнику речевого акта придается лишь слу жебная роль поставщика языкового материала (Винокур 1989, 12).

Существует мнение, что недостаточность теории речевых актов обнаруживается сразу же, как только мы выходим за пределы сиюми нутных эмоций и намерений авторов речевых произведений. Эта тео рия не вооружает исследователя инструментом для выявления и опи сания стабильных, долгосрочных, доминантных установок (Караулов 1989, 4). Не случайно, поэтому, что для выявления интенционально сти в рамках цельного сообщения (текста, дискурса) отдается предпо чтение либо терминам стратегия и тактика речевого общения, либо термину дискурсивная стратегия.

Данные термины базируются на положении о том, что во время интеракции наблюдается более глубокая, чем это принято считать, дифференциация смыслов. Очень точную и обобщающую формули ровку этого явления дает К. Менг, утверждающий, что любое выска зывание сигнализирует о комплексном содержании. Ядро этого со держания образует пропозиция, передающая собственное значение высказывания. Кроме этого каждое высказывание содержит пропо зицию об иллокутивной цели совершаемого речевого акта, например в высказывании Ты сегодня очень невнимательна собственное зна чение заключается в информации о невнимательности слушающего, а цель речевого акта представляет собой упрек.

Данные пропозиции действуют на локальном уровне диалога. Кроме локальных отноше ний в семантике диалога существуют глобальные отношения, сигна лизирующие о неких глобальных целях говорящего. Глобальные цели обычно выражаются не отдельными высказываниями, а группами вы сказываний. Такие цели не всегда поддаются однозначной интерпре тации и требуют анализа ситуации и социального опыта. К. Менг де лает вывод, что диалог является не простым действием, а сложной де ятельностью. Глобальные цели говорящего регулируют расчленение деятельности на ряд подчиненных действий и обеспечивают между ними необходимые отношения типа предпосылка/следствие. Гло бальный и локальный уровни семантической организации диалога связаны отношениями свертывания и развертывания информации. На глобальном уровне диалог развивается по мере постоянной взаимной интерпретации и по мере выводов, сделанных на этой основе. В связи с этим окончательная цель анализа семантики диалога формулируется как обнаружение смыслов, с помощью которых партнеры выражают глобальный стратегический замысел (Менг 1982, 17 - 18). Таким об разом, постулируется существование некоего дополнительного по от ношению к пропозиции и иллокуции смысла, выражаемого в диалоге на более глубинном, глобальном уровне. Этот смысл связан с лично стью говорящего и отражает его стратегию в развертывании диалога.

Прежде чем сформулировать личностный смысл, порождаемый неискренней языковой личностью в процессе осуществления своего стратегического замысла, необходимо более подробно охарактеризо вать историю изучения этой сложной проблемы в ее общетеоретиче ском аспекте.

Научный анализ используемых говорящим стратегий был впер вые осуществлен Э. Гоффманом, назвавшим любое взаимодействие людей в процессе общения стратегическим (strategic interaction). В ка честве отправного пункта для стратегического взаимодействия про возглашается непосредственное присутствие людей рядом друг с дру гом. Единицей стратегического взаимодействия, по Гоффману, явля ется встреча (encounter). Во время встречи люди осуществляют управление совместным пребыванием друг с другом (management of co-presence), для чего используются определенные стратегии общения (Goffman 1971, 19).

Интересно отметить, что пытаясь привести примеры стратегиче ского взаимодействия с собеседником, Гоффман обращается к обману как наиболее яркой иллюстрации стратегического замысла. Первый пример представляет собой рассказ о женщине, которую на некоторое время оставили без внимания во время допроса в гестапо. Воспользо вавшись этим, она мгновенно реализовала следующий стратегический план поведения и дискурса:

She calmly trotted down the stairs, passed several guards and offic es, and reached the main hall at ground level. There she saw that to get out of the building one had to show a pass. So she calmly began a solitary tour of the Shelhus. In one Gestapo office she equipped herself with a few files which she took under her arm to lend strength to her role as a secretary.

In one of the corridors she saw two high SS officers heading downstairs.

She marched firmly one step behind them, and passed the guards at the front door who snapped to attention in deference to Lotte‘s companions.

For the benefit of the sentries, as the two SS officers dived into their car, she called out: Auf Wiedersehen, Herr Hauptsturm-Fuhrer, I shall see you in the afternoon! and walked briskly down the road to freedom (Goffman 1971, 217 - 218).

Во втором примере, приводимом Гоффманом, рассказывается об установке агентами ФБР подслушивающего устройства в одной из фирм Нью-Йорка. Будучи застигнуты врасплох гангстерами, они при бегают к обману:

We had just installed the microphone and dropped the wire out of the window when the door swung open and all the lights were switched on.

Three tough-looking hoods stood in the doorway. One, who seemed to be the spokesman, said, What the hell are you doing? Bill dramatically pointed to the electric clock on the wall. Do you see that Western Union clock?

One of the fellows said, So what?

That clock of yours was out of order, Bill said, and because you people didn‘t have the consideration to call us, every clock on the West side is out of order.

The three tough-looking gentlemen actually looked surprised. Bill went on to describe very graphically how all over the city from 14 th Street to the Staten Island Ferry hundreds of clocks were stopped and had to be reset.... As we went out Bill turned and said, Will you boys lock up?

The three hoods, just staring at the clock, nodded dumbly (Goffman 1971, 263 - 264).

Гоффман приходит к выводу, что необходимо переосмыслить понятие обмана, трактуемого на бытовом уровне как плохой поступок человека. Если изучать обман не с деонтических позиций, а как стра тегию общения, то выясняется, что существует масса случаев, когда человеку приходится обманывать, чтобы выжить. Анализируя приме ры Гоффмана с точки зрения современной терминологии, можно ска зать, что обманывающий, строя свой диалог с собеседником, в допол нение к выражению пропозиционального содержания и иллокуции выражает особый личностный смысл, присущий обману как страте гии общения.

Дальнейший анализ Гоффмана является скорее социологиче ским, чем лингвистическим. Так, он отмечает, что в представленных примерах общество стоит на стороне обманывающего. Общество, или, можно сказать, определенная социальная группа, находится вме сте с обманывающим и выступает против обманываемого, потому что оно не хочет гибели обманывающего. Есть также случаи, когда общество не заинтересовано в выживании того или иного человека, поэтому ему не разрешается обманывать. Например, общество не мо жет позволить солдатам дезертировать или обманным путем отка заться от участия в военных действиях. Обман не всегда обусловлен свободным выбором индивида. Он может навязываться обществом через определенные социальные институты. Так, мы часто слышим о том, что того или иного политического деятеля попросили извиниться за сказанное им ранее, и вряд ли подобное извинение может быть названо искренним.

На личном уровне обман может использоваться индивидами, у которых есть возможность достичь своей цели из-за слабости собе седника, например, когда обманываемый занимает более низкое со циальное положение, или когда он менее образован, чем обманываю щий, или когда обманывающий здоровый взрослый человек, а обма нываемый - больной человек или ребенок и т.п. Обман может быть вызван необходимостью выжить, понимаемой не только в прямом смысле, когда человек обманывает, чтобы спасти свою жизнь или здоровье, но и в переносном, когда обман используется, чтобы вы жить в борьбе с конкурентами, преуспеть в любви и т.п. Гоффман делает вывод, что обман как стратегическое взаимодействие является одним из видов повседневного общения.

На необходимость введения нового термина, дополняющего термины теории речевых актов, указывает и то, что те исследователи, которые не используют понятие стратегии для описания явлений, по добных обману, и анализируют их в терминах теории речевых актов, тем не менее, отмечают их особый статус и необходимость новой терминологии. Так, С. М. Толстая определяет обман не только как ре чевой акт, прагматический коррелят лжи, но и как поведенческий акт, как действие, для которого нужна не столько истинностная оценка, сколько интерпретация (Толстая 1995, 109).

На существование неразрывной связи между понятием страте гия и понятиями дискурс и текст указывает целый ряд исследовате лей. Ценное в теоретическом отношении объяснение их взаимодей ствия предложено Т. ван Дейком и В. Кинчем. Определяя дискурс как определенную последовательность взаимосвязанных речевых актов, они подчеркивают необходимость понимания дискурса как модели, основанной на стратегическом подходе. Разъясняется, что стратеги ческие процессы во многом противоположны процессам алгоритми ческим, или управляемым правилами, примером которых является, в частности, порождающая грамматика. Стратегии похожи на эффек тивные рабочие гипотезы относительно правильной структуры и зна чения фрагмента текста. Стратегический анализ зависит не только от текстуальных характеристик, но и от характеристик пользователя языка, его целей и знаний о мире. Стратегическому конструированию могут быть подвергнуты как пропозиции, выстраиваемые в опреде ленные семантические конфигурации, так и знания о процессах по нимания (Дейк, Кинч 1988, 163 - 164).

Задача изучения дискурсивных стратегий в качестве нового раз дела науки провозглашается в исследовании Дж. Гумперза. Понятие стратегия трактуется им как правило, регулирующее социальное и языковое действие. Ввиду того, что дискурсивные стратегии выбира ются непосредственно во время взаимодействия участников, соци альная действительность представляется как результат человеческих действий. Основное свойство стратегии, по Гумперзу, состоит в том, что она зависит от выбора говорящего, то есть стратегия предполага ет, что есть и другая альтернатива. Выбирая стратегию общения, че ловек выбирает один из нескольких возможных в данный момент способов порождения дискурса. Важность теории Гумперза состоит в том, что он постулирует существование принципов самоорганизации человеческой группы, причем такой самоорганизации, которая не навязывается какими-либо сформулированными законами или уста новками, а определяется непосредственно ходом повседневного об щения в группе. В конкретных терминах Гумперз выделяет два ос новных типа дискурсивных стратегий, а именно оппозицию мирных и агрессивных стратегий. Подчеркивается, что эти стратегии определя ют значительную часть повседневного общения. Человеческая группа должна уметь контролировать свою внутреннюю агрессивность и в то же время сохранять потенциал агрессивности как внутри группы, так и во внешних, конкурентных взаимоотношениях группы с другими группами. Таким образом, по Гумперзу, дискурсивные стратегии можно считать фундаментальным принципом человеческой самоор ганизации, направленной как на конкуренцию, так и на сотрудниче ство. Благодаря этому из хаоса неорганизованных человеческих взаи моотношений происходит создание порядка (Gumperz 1982).

На поиск дискурсивных стратегий направлено исследование У.

Лабова и Д. Феншела. Они принимают во внимание желание говоря щего либо смягчать свою речь, избегая наносить собеседнику оскорб ление, либо, наоборот, нагнетать напряжение в общении, ухудшать обстановку. Таким образом, выделяются две базовые интерактивные стратегии - умиротворение (mitigation) и раздражение (aggravation).

Важным моментом является тот факт, что речевые акты располагают ся в континууме от умиротворения до раздражения, например, от мягкой просьбы до команды, приказа. В связи с этим встает вопрос о том, есть ли какие-нибудь другие стратегии и образуют ли они конти нуум. Лабов и Феншел считают, что можно говорить также о конти нууме между долженствованием (obligation) и желательностью (will ingness) (Labov, Fanshel 1977, 84 - 85).

В связи с этими идеями можно упомянуть еще один вид страте гий общего плана, упоминаемых исследователями, а именно: настой чивость участника общения (persistence) и его приверженность цели коммуникации (commitment) (Сohen, Levesque 1990).

В отечественной лингвистике понятие стратегемы, а впослед ствии - стратегии и тактики общения, - в ее отношении к тексту и дискурсу, было впервые предложено В. З. Демьянковым. Были выде лены два вида стратегических планов, осуществляемых говорящим осознанный и подсознательный. Приводить в исполнение стратегиче ский план участник может одновременно с помощью нескольких так тик, чаще всего одной основной и нескольких вспомогательных.

Стратегема является директором всей программы, регулирующей общение. Стратегема включает в себя модуль исполнения ходов, за нимающийся выполнением детерминированного предписания (Демь янков 1979, 111).

В. З. Демьянков поставил новую для лингвистики задачу моде лирования процессов выдвижения гипотез относительно стратегий общения, о тактическом исполнении этих стратегий, о выборе тех средств претворения в жизнь тактических решений, к которым при ходит человек в результате увязывания возможных ходов, в том числе и при выборе языковых выражений.

В свете этих положений было уточнено понятие правильно по строенного текста. Согласно гипотезе В. З. Демьянкова, определить правильно построенный текст как последовательность грамматически правильных предложений - это значит задать необходимое, но еще не достаточное условие. Текст - это результат человеческой деятельно сти, который можно определить как такое единство предложений, ко торое направлено на выполнение определенных стратегических и тактических задач общения в широком смысле... Возможно, решение этой проблемы будет найдено при применении того, что иногда назы вают стратегемами общения (Демьянков 1979, 113).

Во время выдвижения этой концепции исследование речевого общения находилось на начальном этапе, поэтому можно было со слаться лишь на выкладки общего характера. Так, в качестве иллю страции применения стратегий приводятся примеры из известной книги Д. Карнеги и максимы П. Грайса. В последующем В. З. Демь янков уточнил предложенные им термины, определив стратегии как прагматические правила ведения и интерпретации разговора, которые могут входить как в осознанный стратегический план, так и действо вать на уровне подсознания. Регулярно используемые стратегии обобщаются в схемы стратегий, или стратегемы. Последние соотно сят цель или направленность речевых действий и вовлеченные в эти действия элементы интерпретируемой ситуации. Результатом учета стратегем является нормативная оценка общения и результирующей смены высказываний, то есть оценка дискурса. Согласно обобщенно му определению В. З. Демьянкова, прагматическая интерпретация дискурса содержит: 1) описание стратегем, мотивирующих действия общающихся сторон, причем реализации таких стратегем, конкрет ные стратегии сшивают эпизоды дискурса в тематически организо ванное целое;

2) оценку эффективности дискурса и его частей, ис пользуемых в рамках тактик, реализующих стратегии в конкретных обстоятельствах общения (Демьянков 1981, 373).

Принимая за основу постулаты В. З. Демьянкова о том, что об щение всегда строится на основе определенной стратегии, ряд иссле дователей пишут просто о стратегии и тактике, или тактиках, не давая им конкретных названий.

В частности, И. П. Тарасова выделяет два взаимосвязанных по нятия - стратегию и тактику речевого общения. Они определяются как владение ходом течения беседы. При этом поясняется, что при различных обстоятельствах один и тот же человек может иметь не сколько стратегий и тактик. Предполагается, что стратегия охватыва ет всю сферу построения процесса коммуникации, ставящего целью достижение некоторых долговременных результатов. Рассмотренная в самом общем плане, стратегия речевого общения направлена на ре ализацию некоторого плана, определенной линии беседы. Кон кретные виды стратегий не называются, подчеркивается лишь, что целью разработки стратегии может являться завоевание авторитета, воздействие на мировоззрение, убеждение совершить некоторый по ступок, пойти на сотрудничество, воздержаться от каких-то действий.

Что касается тактики речевого общения, то она описывается как со вокупность приемов ведения беседы на определенном ее этапе. Так тики носят тот же самый характер, что и стратегии, и направлены на привлечение внимания, установление и поддержание контакта, убеж дение и переубеждение адресата, приведение его в определенное эмоциональное состояние и т.п. (Тарасова 1992а, 107 - 108).

Г. А. Золотова выделяет понятие регистровых блоков в тексте и пишет, что их отбор и приемы соединения подчинены тактике и стра тегии автора. Тактика текста реализуется средствами языка и лингви стическими же данными может быть эксплицирована. Тактикой опре деляется соотношение временных линий, соотношение динамики сю жетного движения и статики фоновых описаний;

действий, событий и мыслей о них говорящего и т.д. Если выявление тактики текста по казывает, как строится текст, то выявление стратегии текста отвечало бы на вопрос, зачем, для чего этот текст создается. Чаще всего страте гия, обнимающая понятия замысла, мировосприятия, позиции, праг матических интересов говорящего, остается категорией гипотетиче ской, стоящей как бы за текстом, над текстом (Золотова 1995, 126).

В рамках обобщенного понимания стратегии как единого плана развертывания дискурса иногда говорят о макростратегиях глобаль ного характера, связанных с темой и темпоральными изменениями, и о микростратегиях, носящих маргинальный характер (Бурдина 1995).

Встречаются также упоминания о таких общестратегических разграничениях, как противопоставление кооперативного и кон фликтного взаимодействия, при котором основное внимание уделяет ся приоритету одного из двух принципов - сотрудничества или кон фронтации (Сергеев 1987, Плотникова 1998).

Делаются попытки как-то обозначить конкретные стратегии и тактики, дать им название. Так, Т. В. Радзиевская выделяет транспо зитивную и безадресатную стратегии (Радзиевская 1992, 102). В каче стве конкретных тактик речевого общения выделяются тактика илло кутивного вынуждения (Баранов, Крейдлин 1992), тактика безразли чия (Воркачев 1997), тактика призыва к откровенности (Верещагин, Ратмайр, Ройтер 1992). По-видимому, в рамках конкретных стратегий можно анализировать и такие явления, как молва (Прозоров 1998), умолчание (Пузанова 1998). Однако, в целом, пока еще нет ясного представления о том, какие стратегии и тактики имеют право назы ваться таковыми.

Как явствует из вышеизложенного, проблема изучения страте гического взаимодействия общающихся настолько сложна, что до сих пор разработки в этой области носят предварительный характер. Это вполне понятно, так как задача определения правил прагматики, ко торые выглядели бы аналогично синтаксическим правилам, является фундаментальным направлением развития языковедческой науки на многие годы. Как указывается в теоретических исследованиях, пол ный набор прагматических правил моделирует употребление языка, так как стратегии управляют универсальными законами речевой ком муникации (Винокур 1993, 22). Отмечается также, что в человеческом общении, на две трети состоящем из диалога (говорения и слушания) формируется особая грамматика соединения речевых стимулов и ре чевых реакций - своего рода диалогический синтаксис (Арутюнова 1992, 79). Несомненно, что подобная теоретическая проблема требует детальной разработки на обширном языковом материале.

На наш взгляд, на современном этапе развития лингвистики ста новится возможным начать основательную теоретическую разработку отдельных стратегий языковой личности, реализуемых ею в процессе создания дискурса. При этом, несомненно, что стратегии объединя ются в определенные классы, внутри которых их можно сопоставлять и анализировать с применением общих методов.

Импульсом к анализу неискренности в данной работе послужи ло исследование вежливости, проведенное в фундаментальном труде П. Браун и С. Левинсона (Brown, Levinson 1987). По нашему пред ставлению, неискренность относится к тому же классу дискурсивных стратегий, что и вежливость, так как ее анализ можно обосновать те ми же методологическими принципами, что и анализ вежливости. В связи с этим приведем основные постулаты Браун и Левинсона более подробно.

Основываясь на теории Э. Гоффмана, Браун и Левинсон особо подчеркивают, что вежливость является стратегией ввиду того, что она основана на таких понятиях, как желание и цель, а не на нормах или моральных стандартах. Они дают три причины для подобного понимания.


Во-первых, вежливость - это не какое-то универсальное, безоговорочно соблюдаемое право, которое все люди имеют по от ношению ко всем другим людям. Вежливость просто в интересах го ворящего. В этой связи Браун и Левинсон отмечают, что они придер живаются Веберианского подхода к определению природы человека, согласно которому главной сутью человека является его целенаправ ленность. Человек живет по сильно выраженной целенаправленной (zweckrational) модели индивидуального действия, и, конечно, в рам ках такой модели вежливость будет входить в число явлений, которые человек хочет, ведь вежливость может способствовать достижению цели. Во-вторых, вежливостью можно пренебречь, что и делается по всеместно, например, в ситуациях общественного противостояния, при оскорблении собеседника, в кризисных ситуациях, например, во время военных действий, на пожаре, во время хирургических опера ций и в других экстренных случаях. Другими словами, вежливость не является чем-то универсальным и обязательным к исполнению, в от личие от норм и моральных ценностей. В третьих, понимание вежли вости как стратегии, а не как нормы, позволяет анализировать ее в динамическом аспекте. Стратегическое общение динамично - оно строится, над ним работают, по его сути ведут переговоры, оно сры вается и т.п. Если бы вежливость рассматривалась как норма, то по добное понимание не могло бы объяснить ее социальную изменчи вость и в то же время ее инвариантность во всех культурах и во все времена. Вместе с тем подчеркивается, что, хотя вежливость инвари антна как явление культуры, базовой категорией для ее изучения служит язык, и в разных языках выражение вежливости имеет свои особенности, требующие отдельного рассмотрения.

Анализ вежливости поднимает вопрос о том, существуют ли еще какие-либо стратегии общения подобного типа. Браун и Левинсон указывают еще на одно явление, которое можно отнести к семиотике общения наряду с вежливостью. Это юмор или шутливое вербальное поведение, под которым понимаются отношения собеседников, вы ражающие отсутствие агрессии и в то же время позволяющие сохра нить потенциал агрессивности, который может быть немедленно вос требован в случае необходимости (Brown, Levinson 1987, 2).

Как представляется, еще одно явление, которое можно отнести к тому же типу, что вежливость и юмор, это неискренность. Однако по ка понятие неискренности, в различных ее проявлениях, определяется лишь на уровне наивно-языковых представлений - все люди знают, что значит быть неискренними, обманывать, лгать, клеветать, хитрить и т.п., и могут дать бытовое определение данного понятия. Однако научно обоснованные модели неискреннего общения до сих пор от сутствуют.

Аргументы в пользу понимания неискренности как стратегии языковой личности могут пойти по тем же направлениям, что и ука занные выше аргументы в пользу понимания вежливости как страте гии. Неискренность рассматривается неискренним говорящим как не что в его интересах, то есть как нечто, способствующее достижению его цели. Как и вежливость, неискренность можно считать одним из свойств человеческой природы, таким способом существования, ко гда люди хотят выражать ложные пропозиции вместо истинных. Как и вежливость, неискренность свойственна не только отдельным лю дям, но также социальным группам и целым дискурсивным сообще ствам, например, различным общественным институтам.

Тот факт, что неискренность является стратегией языковой лич ности, можно также обосновать постулатом об объективном характе ре лжи, доказанном Х. Саксом. Теоретические предпосылки его ис следования, также как и в книге П. Браун и С. Левинсона, заимству ются из теории Э. Гоффмана. Х. Сакс утверждает, что каждому чело веку приходится лгать. По его мнению, ложь - это явление, которое можно исследовать с точки зрения того, насколько оно осознается го ворящим (именно в этом случае в настоящей работе идет речь о неис кренности). Любой человек может оказаться в такой ситуации, когда необходимость лгать практически навязывается извне. Например, в ситуации, когда спрашивают Как Ваши дела?, отвечающий должен выбрать ложь в качестве адекватного ответа и ответить Хорошо даже в том случае, если ему плохо. По Саксу, говорящему приходит ся лгать, отвечая на целый ряд вопросов, ввиду того, что в обществе действует принцип говоримости (tellability). Этот принцип дей ствует имплицитно, тем не менее, он всегда принимается в расчет при порождении дискурса. Некоторые вещи можно говорить только в кругу семьи, некоторые - только врачу, священнику и т.п. Должен также соблюдаться порядок сообщения информации, при котором не которые собеседники должны услышать новость раньше других.

Время и место сообщения также играют важную роль при выборе ис тины или лжи - даже если та или иная новость может, в принципе, быть сообщена данному человеку, она не может быть сообщена ему здесь и сейчас, то есть в этом конкретном месте и в это конкретное время. Сакс указывает на объективный характер лжи, и выражение каждому приходится лгать (everyone has to lie) понимается им как некое правило, гласящее тебе следует лгать, при невыполнении ко торого следуют санкции (Sacks 1975).

В своей другой работе Х. Сакс включает выражение ложности в понятие делать обычное (doing ordinary). Он определяет данное по нятие как проведение своего времени обычными способами. Сакс пишет, что в задачу теоретика входит исследование того, что означает быть обычным человеком в мире, как в сфере действий, так и в вер бальном поведении. Если рассматривать человека с этих позиций, то ложь можно считать обычным человеческим занятием, по той при чине, что часто человек лжет из-за общественной и личной необхо димости, а не из-за того, что он руководствуется свободой выбора.

Человек лжет, потому что все обычные люди будут лгать при данных обстоятельствах (Sacks 1986, 414 -415).

Понятие делать обычное соотносится с понятием способа су ществования, предлагаемым в современной философии. Высказыва ется мысль о том, что следование истине является первым способом существования, а следование лжи - вторым способом существования.

Это объясняется тем, что истина первична в онтогенезе речи и более предпочтительна в психологическом плане. Если бы люди были ори ентированы только на ложь, они бы могли созерцать мир, но не сози дать его. Тем не менее, ложь является привычным занятием в потоке существования (flow of existence) (Castaneda 1975, 57).

О лжи как объективной данности говорится и в современной психологии личности, в частности, в таком ее разделе, как психология манипуляции. Выясняется, что существует широкий контекст меж личностного взаимодействия, в рамках которого возникает и развора чивается манипуляция, в которой сплетаются преобразование инфор мации, наличие силовой борьбы, проблемы истина/ложь и тай ное/явное, динамика перемещения ответственности, изменение ба ланса интересов (Доценко 1996, 8).

Если применить данные рассуждения к объяснению неискрен ности, то становится очевидным, что, прибегая к этой стратегии, лю ди используют свойственную человеку общую психологическую установку на истину. Видимо, как это подмечено философами, чело веку присуще вначале воспринимать информацию как правдивую, и только после соответствующей обработки информации и ее интер претации человек осознает, что его собеседник был с ним неискренен.

Поэтому неискренний говорящий имеет психологическое преимуще ство перед собеседником.

Завершая рассмотрение проблемы неискренности в ракурсе осо бенностей дискурса языковой личности, необходимо подчеркнуть, что в общеметодологическом плане в настоящей работе мы будем придерживаться наметившейся в последнее время тенденции обоб щенного рассмотрения понятия стратегия, под которой понимают и когнитивный процесс (план оптимальной реализации коммуникатив ного намерения), и механизм достижения коммуникативной цели, за дающий соответствующую организацию дискурса, и характеристики общения, определяющие подход к партнеру. Нельзя сказать, что стра тегия интерпретируется через идентичные речевые акты. Скорее, стратегия понимается как выбор наиболее приемлемого способа фо кусировки текста. Она реализуется не через единичные речевые акты, а в дискурсе как единице коммуникации. Отмечается, что асимметрия виртуального и материального проявляется в множественности форм воплощения одной и той же стратегии. Если адресат не реагирует адекватным образом, то автор по ходу общения изменяет стратегию и находит способ донести свой коммуникативный замысел до адресата (Сусов 1989;

Чахоян, Паронян 1989;

Астафурова 1996 и др.).

Мы также принимаем положение о том, что при выражении лю бой дискурсивной стратегии происходит передача особого типа со держания - личностного смысла говорящего. Личностный смысл накладывается как на пропозициональное содержание, так и на илло кутивное значение речевых актов. В связи с этим становится очевид ным, что классификация возможных стратегий будет зависеть от вы деления соответствующих личностных смыслов, что, в свою очередь, представляется чрезвычайно сложной проблемой. Вместе с тем, име ющиеся определения личностных смыслов хорошо укладываются в представления о дискурсивных стратегиях. Например, выделение та ких личностных смыслов, как эмпатия/апатия/антипатия и коопера ция/наступление/оборона (Рябцева 1995, 146), находит отражение в приводимых выше теоретических положениях по поводу стратегиче ского компонента в отношениях между общающимися.

Примем в качестве определения, что личностный смысл пред ставляет собой индивидуальное отражение отношения личности к объектам действительности и что личностный смысл предъявляется адресату с помощью дискурса (Сидоров 1989, 19). Дискурсивная стратегия, в свою очередь, определяется как целенаправленное по рождение личностного смысла, облекаемое в конкретные вербальные средства (Пушкин 1989, 50).


Если использовать термин дискурсивная стратегия для характе ристики неискренности языковой личности, то необходимо акценти ровать два основных аспекта изучаемого явления - то, что неискрен ность является дополнительным, личностным смыслом говорящего и то, что этот смысл реализуется в особом способе организации дис курса, произведенного говорящим.

Личностный смысл неискренности как стратегии говорящего можно вывести из следующих размышлений Н. Д. Арутюновой, утверждающей, что хотя иллокутивный аспект интерсубъектных дей ствий еще не изучался систематически, однако ясно, что он разверты вается в виде стратегических задач, которые можно каким-то образом классифицировать. Взаимодействуя, люди наступают или отступают, берут верх или подчиняются, обороняются и самоустраняются, угро жают, блефуют, предупреждают и дают отпор, демонстрируют свое превосходство или презрение, унижают другого или унижаются сами, хитрят, обманывают и юлят, примазываются или отмежевываются, льстят или третируют друг друга, укоряют и обвиняют, ставят на ме сто, мстят, сводят счеты, самоутверждаются, делая ход собой, и т.п. (Арутюнова 1992, 49). В данном списке стратегических задач явным образом вычленяется неискренность как один из видов ин теракции.

Обобщая, следует еще раз подчеркнуть, что концепт неискрен ности предполагает разрыв между знанием и представлением этого знания. Порождая свой дискурс, неискренний говорящий кладет в его основу особый личностный смысл, который можно сформулировать, пользуясь выражением Н. Д. Арутюновой из вышеупомянутой рабо ты, как знаю, да не скажу. Как будет показано ниже, воплощаясь в виде дискурсивной стратегии, неискренность влечет за собой исполь зование особых структур знания, особых когнитивных сценариев, на основе которых выделяются различные виды неискреннего дискурса.

Неискренность как особенность языковой личности проявляется также в особом отборе языковых средств, которые в своей совокуп ности передают личностный смысл, присущий данной дискурсивной стратегии.

ГЛАВА 2. ПОРОЖДЕНИЕ НЕИСКРЕННЕГО ДИСКУРСА 1. Общие принципы порождения дискурса Изучение проблем порождения речи восходит к работам психо логического направления в языкознании, отмечавшего важность не только внешней формы языка, но и его внутренней формы. Понятие внутренней формы было введено В. Гумбольдтом, который описывал это явление как промежуточное звено между языком и мышлением, представляющее собой движение воли между чисто психическим представлением и чисто языковым (словом). Другие представители психологического направления (Г. Штейнталь, В. Вундт, А. А. По тебня и др.) признавали тот факт, что описание языка не может быть исчерпывающим без учета его внутренней формы, проявляющейся в скрытых категориях языка.

Особенно велика в этом заслуга в этом А. А. Шахматова, в рабо тах которого встречаются термины коммуникация и внутренняя речь, детально разработанные впоследствии в современной психологии и психолингвистике.

А. А. Шахматов определяет коммуникацию как простейшую единицу мышления, как психологический акт, состоящий из сочета ния двух представлений, приведенных движением воли в предика тивную связь. Посредником между коммуникацией и предложением, в котором коммуникация находит себе выражение, является внутрен няя речь, которая определяется как облеченная в слуховые, частью зрительные знаки мысль (Шахматов 1941, 19 - 20). Актуально и со временно звучат следующие выводы ученого: Поэтому психологиче ский акт коммуникации приходится признать результатом сложного процесса, состоящего в начале из движения воли, направленной к со общению собеседнику сочетавшихся двух представлений, а затем в психическом анализе этих представлений;

из сложных комплексов, возникших в начале коммуникации, выделяются посредством ассоци ации со знаками внутренней речи те или иные существеннейшие или важнейшие в данном случае для говорящего признаки;

это дает воз можность упростить зародившийся у говорящего психологический процесс и довести его до обнаружения в слове. Следовательно, нача ло коммуникация получает за пределами внутренней речи, но завер шается она в процессе внутренней речи, откуда уже переходит во внешнюю речь (Шахматов 1941, 20).

В понимании Шахматова, коммуникация находит выражение в предложении, а посредником между ними служит внутренняя речь.

Помимо звукового языка существует внутренний способ выражения, который состоит частично из слуховых знаков и частично из зритель ных представлений. Это дает возможность упростить зародившийся у говорящего психологический процесс и довести его до обнаружения в слове. Таким образом, из сложных комплексов, возникающих в нача ле коммуникации, выделяются посредством ассоциации со знаками внутренней речи те или иные существеннейшие или важнейшие в данном случае для говорящего признаки.

Проблемы роли языка в структурировании сознания занимают умы ученых, начиная с работ Л. С. Выготского, А. Н. Леонтьева, А. Р.

Лурия и др. Их идеи послужили основой для становления психосе мантического подхода к исследованию сознания личности и особенно так называемого обыденного сознания. В настоящее время в психо семантике под сознанием понимается высшая форма психического отражения, присущая человеку как общественно-историческому су ществу, выступающая как сложная система, способная к развитию и саморазвитию, несущая в своих структурах присвоенный субъектом общий опыт, моделирующая мир и преобразующая его в деятельно сти (Петренко 1988, 5).

В современной психолингвистике порождение речи рассматри вается как многоэтапный процесс, обусловленный особенностями со знания личности. В качестве первичного этапа рассматривается этап формирования смысла. Эта идея была детально разработана Л. С. Вы готским, выделившим внутриречевой (смысловой) и внешнеречевой (поверхностный, фазический) этапы речемыслительного процесса.

Широко известен тезис Выготского о слове как единстве обобщения и общения, мышления и коммуникации (Выготский 1956). В трактовке А. А. Леонтьева процесс порождения речи разбивается на внутрен нюю речь, или внутреннее программирование, во время которого формируется смысловая структура высказываний, и на внешнюю речь, связанную непосредственно с языком (Леонтьев 1969, 158). Н.

И. Жинкин, в свою очередь, различает внутренние и внешние коды речи и указывает на существование особых кодовых переходов при переводе внутренней речи во внешнюю (Жинкин 1964;

1982). В це лом, психолингвистический подход основан на определении смысло вых структур и правил их преобразования в поверхностные структу ры, а в более широких терминах - на установлении закономерностей перехода от внутриречевого этапа к внешнеречевому.

Особенности внутреннего языка и языка внешней выражен ности глубоко интересовали М. М. Бахтина. Он усматривал между ними вечное противоречие. Сказанное слово стыдится себя самого в едином свете того смысла, который нужно было высказать (если, кроме этого противостоящего смысла, ничего ценностно нет). Пока слово не было сказано, можно было верить и надеяться - ведь пред стояла такая нудительная полнота смысла, - но вот оно сказано, вот оно все здесь во всей своей бытийно-упрямой конкретности - все, и больше ничего нет! Уже сказанное слово звучит безнадежно в своей уже-произнесенности;

сказанное слово - смертная плоть смысла (Бахтин 1979, 117). Однако, отмечает ученый, несмотря на несовер шенство нашего способа выражения смысла, мышление и язык справ ляются с проблемой самообъективации.

Говоря о становлении теории порождения речи, нельзя не отме тить роль Г. Гийома, придававшего психосистематическому проис хождению языковых фактов чрезвычайно важное значение. Согласно Гийому, психогенез языковых сущностей основан на принципе по тенции, которой обладает мысль, чтобы прерывать свой собственный ход для получения его срезов. Также как и его предшественники, Гийом провозглашает приоритет внутренней речи, которая обознача ется в его теории как мысленное высказывание. Мысленное выска зывание понимается как первичное;

лишь после его порождения со здается возможность устного и письменного словесного выражения.

Особо подчеркивается, что все три типа высказывания - мысленное, устное и письменное - являются словесными (Гийом 1992, 137 - 138).

В генеративной грамматике термин порождение речи стал при меняться для обозначения процесса создания предложения путем трансформации глубинной ядерной структуры в поверхностную язы ковую структуру. Как указывает Е. С. Кубрякова, хотя генеративная грамматика и ставила своей целью охарактеризовать языковые знания идеального носителя языка, она обходила стороной вопросы о том, как эти знания используются в речевой деятельности. Модель Н. Хо мского имеет дело с разрозненными, вырванными из контекста пред ложениями, а не с целостными сообщениями, в которых предложения подчинены структуре дискурса. В настоящее время понятие порожде ния речи выходит за пределы генеративной грамматики и начинает приобретать новый смысл. Оно начинает обозначать весь сложный процесс создания языковых сообщений – от их истоков в мыслитель ной деятельности человека до завершающих стадий оформления мысли в слове и передачи ее в целом тексте (Кубрякова 1991, 4).

К настоящему моменту проведен ряд исследований языковых механизмов порождения речевых произведений с позиций постгене ративизма, показавших, что эта область содержит целый спектр труд но разрешимых проблем (Колшанский 1975;

1983;

Sinclair 1979;

Widdowson 1979;

Шахнарович 1995;

1998;

Ульрих 1992;

Гаспаров 1996). Было установлено, что речевая деятельность является сложным структурным образованием, характеризующимся множеством разных процессов. Использование языка в действии соединяет в себе автома тическое употребление готовых строевых элементов системы языка и лингвокреативную деятельность участников коммуникации.

По общепринятому мнению, начальным этапом порождения вы сказывания можно считать момент оформления общей интенции го ворящего, определяемой как его намерение вступить в контакт с со беседником (Горелов, 1987, 147). К числу интенций общего плана от носятся намерения говорящих, реализуемые посредством особых ти пов предложений – повествовательных, вопросительных, восклица тельных и т.п., а также интенциональные характеристики речевого акта, выражающиеся при использовании перформативных глаголов или перформативных конструкций (Кубрякова 1991, 48).

Наряду с общими установками при порождении речи действует так называемый принцип когнитивной самостоятельности говорящих, согласно которому порождение речи понимается не как простое ис полнение определенного замысла, а как интеллектуальный поиск, как совпадение момента мышления с моментом создания дискурса (Butt 1989). Поэтому для полного представления речепорождающего про цесса как последовательности операций по осуществлению интенци ональных характеристик речи следует учитывать стратегический за мысел говорящего, направленный на выражение его личностного смысла.

Выбор темы и стратегии является, по мнению Е. С. Кубряковой, основополагающим фактором в порождении высказываний. В упро щенном виде рождение внешнего речевого высказывания начинается в сознании человека тогда, когда предмысль, разбиваемая на лич ностные смыслы, создает кардинальное противопоставление этих смыслов (Кубрякова 1991, 31). И далее указывается, что выработка плана и стратегии сообщения не всегда принимает осознанный харак тер, но что имплицитно в любой речи имеется план и стратегия изло жения (Кубрякова 1991, 57).

Смысл складывающегося дискурса оценивается Е. С. Кубряко вой как негомогенное образование, которое может быть условно рас членено на отдельные компоненты, в частности, компонент, выража ющий основное информационное содержание, референциальный компонент, соотносящий текст с элементами действительности, мо дальный, дейктический, упаковочный, логический, эмоциональный, и, наконец, телеологический компонент, соотносящий высказывание с речевыми и неречевыми намерениями говорящего. Для поверхност ного выражения указанных компонентов смысла происходит нередко их амальгамирование, но с лингвистической точки зрения каждый из них можно проследить по присущим ему автономным средствам его языкового выражения и даже системе таких средств (Кубрякова 1991, 46).

В свете этого положения становится очевидным, что выражение личностного смысла неискренности относится к телеологическому компоненту порождения дискурса и что необходимо исследовать особенности языковых средств, присущих поверхностной структуре неискреннего дискурса.

Становится общепринятой концепция так называемой эмер джентной грамматики (термин Е. С. Кубряковой), свойственной дис курсу в момент его порождения. Согласно этой концепции, грамма тика создается в момент говорения;

она не столько употребляется, сколько творится участниками общения. В момент порождения дис курса для него часто нет готового рецепта, и языковую форму нужно не столько выбрать, сколько создать.

По данным Дж. Синклера, традиционные грамматики по своей сути основаны на принципе подчинения (conforming grammar), следуя которому говорящий выбирает наиболее типичные и предсказуемые языковые средства из известного ему набора. Подобные грамматики не учитывают активности говорящих, которые в реальном общении пользуются эмерджентной грамматикой (evolving grammar). Именно о подобного рода грамматических правилах следует вести речь, когда мы говорим о процессе порождения дискурса (Sinclair 1979).

Подход с позиций эмерджентной грамматики позволяет анали зировать дискурс на протяжении всего процесса смыслопорождения, начиная от элементарных единиц плана содержания через уровень значения до уровня сложных смыслов, в том числе и личностных. В этой связи представляется важным следующее утверждение А. М.

Каплуненко: С развитием языковых процессов... появляются функ ционально направленные разновидности коммуникации (дискурсы), для которых двусмысленность - и даже многовекторность смысла выделяется в качестве статутного признака, заданного на уровнях го ворящего и наблюдателя (Каплуненко 1998, 73). Именно таков неис кренний дискурс, поскольку двусмысленность заложена в его семан тику в качестве инвариантного признака.

Анализ процесса порождения неискреннего дискурса необходи мым образом входит в сферу исследований действия субъективного фактора в языке. Как указывает Г. В. Колшанский, любому речепро изводству должен быть приписан субъективный фактор, отражающий отношение субъекта к предмету своего высказывания (Колшанский 1975, 9). Степень субъективности варьируется в зависимости от по требностей и мотивов говорящего, а также в зависимости от особен ностей процесса порождения дискурса.

В настоящее время появляются лишь первые работы в области теоретического изучения субъективности в дискурсе и тексте. Хотя многое еще остается неясным, уже можно сделать первые выводы о признаках дискурса, обусловленных субъективными факторами.

Прежде всего становится очевидным, что субъективность очень ши рокая категория. Формы ее выражения варьируются в таких широких диапазонах, что это нарушает все традиционные представления о функциональных стилях (регистрах), жанрах и типах текста. Как от мечает Дж. Суейлз, с точки зрения выражения личной вовлеченности представители одного и того же жанра могут не иметь ни одной об щей черты. И, наоборот, тексты, традиционно причисляемые к раз ным жанрам, с точки зрения грамматического и лексического кодиро вания субъективности явным образом выделяются как единый жанр.

Например, такие тексты, как личные письма и живой диалог, скажем, разговор по телефону, следует признать одним типом текста ввиду того, что они равноценны по уровню субъективности и языковым способам ее выражения (Swales 1990).

В более широком смысле изучение языковой личности является частью проблемы соотношения объективного и субъективного в язы ке. Теоретическое осмысление роли человеческого фактора позволяет связать субъективность с другими когнитивными процессами челове ка и выяснить все многообразие способов, при помощи которых че ловек познает действительность. Субъективность усложняет семанти ческую структуру высказывания. Как отмечает А. М. Каплуненко, многочисленные исследования по лингвистике текста обнажили про блемы и закономерности образования сложных смыслов. В целом вы яснилось, что стандартный аппарат структурно-семантического опи сания неадекватно отражает соответствующие процессы. Компенси рующие средства обычно изыскивались не в семантике, а в прагмати ке, где человеческий фактор занимает центральное положение (Кап луненко 1995, 19).

Субъективность является важным признаком создаваемой в процессе общения языковой картины мира. Человек описывает в дис курсе не только объективную картину мира;

одновременно, он высту пает как субъект восприятия и вступает в интерактивные отношения с другими участниками коммуникации. По определению А. В. Кра вченко, субъективность как языковое явление следует рассматривать с точки зрения того, в какой мере психологический субъект влияет на логико-семантическую и структурную организацию той или иной языковой формы, и каким образом это влияние категоризуется в рам ках самой этой формы (Кравченко 1992, 49). По нашему мнению, не искренний субъект порождает языковые формы специфическим обра зом, и анализ этого процесса входит в круг лингвистических интере сов.

Важность рассмотрения субъективности в ракурсе неискренней языковой личности можно обосновать следующими размышлениями М. М. Бахтина: Всякая, даже самая полная и совершенная (опреде ление для другого и в другом), антиципация смысла изнутри меня са мого всегда субъективна... И вот если внутреннее бытие отрывается от противостоящего и предстоящего смысла, которым только оно и создано все сплошь и только им во всех своих моментах осмыслено, и противопоставляет себя ему как самостоятельную ценность, стано вится самодовлеющим и самодовольным перед лицом смысла, то этим оно впадает в глубокое противоречие с самим собою, в самоот рицание, бытием своей наличности отрицает содержание своего бы тия, становится ложью: бытием лжи или ложью бытия (Бахтин 1979, 109).

Мы будем исходить из положения о том, что порождая неис кренний дискурс, говорящий отрицает содержание своего бытия, со здает при помощи языка ложь бытия, и язык при этом превращается в бытие лжи.

Обычно различают дискурс, спонтанно порождаемый субъектом в момент говорения, и дискурс, созданный субъектом заранее и пред назначенный для последующего использования. Э. Окс называет эти два вида дискурса незапланированным и запланированным дискурсом (planned and unplanned discourse). Разница между ними объясняется на примере говорящего, которого просят рассказать о себе перед опре деленной аудиторией. В первом случае говорящий делает это спон танно, и его дискурс будет незапланированным. Во втором случае го ворящий готовится несколько дней, и его дискурс характеризуется как запланированный. Как считает Окс, в основе идеи планирования лежит понятие предварительного обдумывания (forethought). В неза планированном дискурсе отсутствует предварительное обдумывание и подготовка структурного оформления. Запланированный дискурс обдумывается и конструируируется в течение определенного времени и иногда несколько раз переделывается перед его предъявлением ад ресату. Окс указывает, что дискурс может быть спланирован с учетом каких-то факторов, в то время как другие факторы могут быть не продуманы. Например, говорящий может спланировать референцию и предикацию, но не спланировать необходимый для ситуации общения уровень вежливости (Ochs 1979, 55 – 56).



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 7 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.