авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |
-- [ Страница 1 ] --

ФЕДЕРАЛЬНОЕ АГЕНТСТВО ПО ОБРАЗОВАНИЮ

ГОУ ВПО «Иркутский государственный университет»

Институт социальных наук

О. А. Кармадонов, В. В. Кобжицкий

ТРАНСФОРМАЦИЯ И АДАПТАЦИЯ:

СТРАТЕГИИ ВЫЖИВАНИЯ

В КРИЗИСНОМ СОЦИУМЕ

Монография

УДК 316.4.063

ББК 60.5

К32

Печатается по решению редакционно-издательского совета

Иркутского государственного университета

Научный редактор д-р филос. наук, проф. В. А. Решетников Рецензенты:

д-р филос. наук, проф. А. Е. Кащаев, д-р филос. наук, проф. В. А. Колесников Кармадонов О. А.

Трансформация и адаптация: стратегии выживания в кри К32 зисном социуме : монография / О. А. Кармадонов, В. В. Коб жицкий. – Иркутск : Изд-во Иркут. гос. ун-та, 2009. – 175 с.

ISBN 978-5-9624-0348- В монографии осуществляется анализ трансформирующегося россий ского социума в его важнейших витальных сферах, даётся характеристи ка сложившихся здесь общественных отношений, анализируются при чинно-следственные связи и основная симптоматика и формы адаптации к кризисному социуму. На основании ряда собственных эмпирических исследований и изучения вторичных данных, авторы анализируют фе номен брутализации как адаптационной жизненной стратегии в услови ях социального кризиса, исследуют особенности экстернальных, «родо вых» стратегий брутальной адаптации – агрессии и насилия в сегодняш нем российском обществе в их теоретическом аспекте и феноменологиче ском содержании.

Для специалистов-обществоведов, преподавателей, аспирантов и студентов.

УДК 316.4. ББК 60. © Кармадонов О. А., Кобжицкий В. В., ISBN 978-5-9624-0348- © ГОУ ВПО «Иркутский государственный университет», Оглавление Предисловие................................................................................. Введение....................................................................................... Глава 1. Общественные отношения в дихотомии адаптации и социализации............................................................. Глава 2. Кризис как социетальное бедствие.............................. Глава 3. Особенности социальной адаптации в кризисном обществе: брутализация как жизненная стратегия.. Глава 4. Брутализация в контексте культурно-цивилизационной специфики сегодняшней России.

................................ Глава 5. Насилие и агрессия как формы брутальной адаптации...................................................................... Глава 6. Феноменология брутализации..................................... Заключение................................................................................... Библиографический список........................................................ Предисловие «Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые», – писал Ф. Тютчев. «Чтоб ты жил в эпоху перемен!», – проклинали своих недругов китайцы. Кто прав – сказать сложно. Необходимо учиты вать угол анализа. Как бы то ни было, с достаточной очевидностью можно утверждать лишь то, что социальная трансформация – всегда вызов. Уровень и спектр общественных отношений, на которые она распространяется, определяет и её масштаб и глубину. Трансформа ция может быть социально локализованным реформированием в од ном из социальных секторов или институтов, – как, например, изме нение принципов системы социального обеспечения или реформа образования, – но может затрагивать и большинство социальных отношений, практик и институтов – и тогда такая социетальная трансформация является вызовом самим устоям общественного ор ганизма. Характерно, что этот «организм» может быть потрясаем трансформациями как изнутри, так и извне себя, и от характера его реагирования на эти вызовы зависит, вообще говоря, перспектива его дальнейшего существования как такового.

Известно, что социальное изменение и социальная статика яв ляются основными характеристиками общественного бытия. Одним из существенных факторов, однако, выступает то обстоятельство, что изменение носит кумулятивный в своей динамике характер – темп социальных процессов ощутимо ускоряется и это приводит к тому, что социальное изменение, в силу своей возросшей частотно сти, приобретает определяющие по сравнению с социальной стати кой черты. От жизненной линии отдельного индивида до социальной экзистенции процессов, явлений, структур и институтов – всё в се годняшнем социуме испытывает непреходящее воздействие транс формационной составляющей.

Конец 2008–2009 годы (до настоящего времени) ознаменова лись, как известно, экономическим кризисом международного мас штаба. Мировые процессы в глобализирующемся мире не оставляют тихих заводей, что бы там не говорили про «исключенные сегмен ты» (М. Кастельс), которые, на наш взгляд, могут быть отчуждены от благ и преимуществ глобализации, но обязательно испытают на себе бремя её проблем и недостатков. Россия, по мнению авторов данной монографии, относится именно к таким «сегментам» миро вого целого. Одновременно мы убеждены в том, что ситуация рос сийского общества в контексте сегодняшних мировых экономиче ских проблем всё же достаточно специфична, что определяется, прежде всего, тем, что российский социум и так находился в состоя нии глубочайшего и всестороннего кризиса. Начало этому отечест венному кризису было положено, по нашему мнению, даже не в из вестный «перестроечный» период, а несколько раньше. Именно – в ноябре 1982 года, когда скончался глава советского государства Л. И. Брежнев. Стабильность была безвозвратно нарушена именно тогда, и сложившийся социальный консенсус был поколеблен имен но в тот момент, со всеми известными нам сегодня последствиями.

В силу этого российский социум, вовлеченный сегодня в водоворот мировых финансово-промышленных пертурбаций, «всего лишь»

получил дополнительное деструктивное воздействие, которое не является особо драматичным для системы, и без того находящейся в состоянии перманентной турбулентности на протяжении уже более четверти века.

Всякая социальная система ориентирована, прежде всего, на повышение собственных жизненных шансов. Каковы они у системы, непрестанно трансформирующейся в непонятном, к тому же, для неё самой направлении? С одной стороны, кажется очевидным, что шан сы эти весьма проблематичны. С другой стороны, макросистема не выживает и не разрушается сама по себе – тот или иной вектор все гда взаимно соотносится с выживающими или разрушающимися индивидами, то есть микросистемами. Прояснению того – какие век торы преобладают и какие стратегии выживания избираются сегодня членами российского общества – и посвящена данная работа.

Авторы хотели бы выразить свою признательность научному редактору, доктору философских наук, профессору В. А. Решетни кову, чьи ценные замечания и критический взгляд помогали делать адекватные выводы и выстраивать целостную методологию анализа, и уважаемым рецензентам – доктору философских наук, профессору А. Е. Кащаеву и доктору философских наук, профессору В. А. Ко лесникову, чьё неравнодушное отношение и готовность к диалогу оказали значительное влияние на саму возможность появления дан ной работы. Все возможные достоинства монографии мы с благо дарностью разделяем с указанными уважаемыми коллегами, все же её непременные недостатки – целиком на нашей совести.

ВВЕДЕНИЕ Согласно Т. Парсонсу, на стабильность системы и характер ее функционирования оказывают воздействие не только действия осуществленные, или актуальные, но и действия предполагаемые, или потенциальные. В качестве необходимых процессов для под держания равновесия системы Парсонс, как известно, определял размещение и интеграцию. Под первым социальный теоретик подразумевал «процесс, поддерживающий распределение компо нентов или частей системы, совместимое с поддержанием данно го состояния равновесия»1. Под интеграцией же им понимались процессы, благодаря которым «отношения к окружающей среде опосредуются таким образом, чтобы отличительные внутренние признаки и границы системы, как отдельной сущности, сохраня лись перед лицом вариабельности внешних ситуаций»2. Социолог подчеркивал, что самоподдержание системы есть не только со хранение границ, но также и сохранение специфичных отноше ний частей системы внутри данных границ. Тем самым, само поддержание предполагает не только контроль над внешними вариациями, но и контроль над тенденциями к изменению, – то есть преобразованию специфичного состояния, – идущими из нутри самой системы. Это, согласно Парсонсу, относится в рав ной мере ко всем эмпирическим сущностям – как системе лично сти, так и социальной системе.

Процессы нескончаемых и глубоких социальных потрясе ний, переживаемых российским обществом на протяжении двух последних десятилетий, не только обострили ситуацию в демо графической, социально-стратификационной и нормативно ценностной сферах жизнедеятельности отечественного социума, Parsons T. Values, Motives, and Systems of Action // Toward a General Theory of Action / eds. T. Parsons, E. Shils. Cambridge : Harvard University Press, 1954. P. 108.

Ibid.

но и поставили вопрос о формах, мехнизмах и логике приспосо бительных стратегий, избираемых его членами. Другими слова ми, естественным образом встала проблема контроля социальной системы над её собственными частями – контроля общества над происходящими в нем изменениями и контроля индивида над собственным потоком жизни и внешней средой. И этот контроль, выступающий механизмом адаптации или приспособления, ди версифицируется в своих конкретных практиках, которые могут включать как позитивные, так и довольно проблематичные с куль турной и/или правовой точки зрения адаптационные стратегии.

В социальной науке выделена и охарактеризована таксоно мия адаптационных стратегий, включающая как позитивные, или «социально приемлемые», так и негативные практики. К пози тивным, как правило, причисляется такая традиционная актив ность индивидов, как приобретение образования, повышение квалификации, смена профессии, брак и т. д. К негативным адап тационным практикам относят паразитизм и откровенно крими нальную деятельность. Однако это, так сказать, «морфология»

адаптационных стратегий, что же касается содержательных ас пектов, то они изучены в гораздо меньшей степени, хотя являют ся, по сути, определяющими характер и конечный эффект адап тации любой таксономии – позитивной или негативной. В этой связи не может не привлекать внимания то обстоятельство, что в сегодняшнем российском обществе эти стратегии, в своем со держательном аспекте, в значительной степени дегуманизируют ся, то есть приобретают «нецивилизованный», грубый, агрессив ный, брутальный и зачастую – делинквентный характер, что, с одной стороны, является естественной приспособительной реак цией к среде, в которой в значительной степени выросли риски и угрозы, но, с другой стороны – выступает, в свою очередь, также угрожающим и рискогенным фактором, проблематизирующим усилия по гармонизации и нормализации общественных отноше ний в российском обществе.

Дегуманизация или брутализация общественных отношений в современной России носит, тем самым, амбивалентный харак тер и становится сегодня, на наш взгляд, повседневной реально стью, пронизывая собой все уровни социальных интеракций – от объективированных до субъективированных модальностей, от политического дискурса до поведения на дороге, от рекламы мо бильных операторов до вандализма, принимающего массовый характер. С одной стороны, «нецивилизованный», грубый харак тер этих интеракций вызывает естественное сожаление и очевид но деструктивен в дальней перспективе развития общественных отношений в отечественном социуме, с другой же стороны, бру тальность, парадоксальным образом, выступает конструктивным началом, поскольку, так или иначе, позволяет индивиду адапти роваться к рискогенной среде, что, в свою очередь, результируется в возникновении некоего равновесного состояния общества. Есте ственно, данное состояние отличается неустойчивостью, и даль нейшее развитие может пойти в любом направлении – как самой откровенной и безнадежной демодернизации и архаизации, так и гармонизации общественных отношений на основании в большей степени присущих цивилизованному обществу принципов.

Ситуация обостряется и проблема актуализируется также за счет того, что кризис, переживаемый сегодня отечественным об ществом, носит, по нашему убеждению и свидетельству целого ряда исследований, характер социетального бедствия, усугубляе мого дезорганизацией российского социума как культурно цивилизационного структурного целого. В этой связи изучение причин, логики и механизмов брутализации общественных от ношений как адаптационного ресурса в современной России представляется весьма актуальным, поскольку именно такое ис следование должно установить и проанализировать комплексный содержательный профиль негативных адаптационных стратегий в нашем обществе, и дать, следовательно, возможность определить вероятные направления развития таких тенденций.

Скажем несколько слов о представленности проблемы, под нимаемой нашей монографией, в обществоведческой литературе.

Прежде всего, отметим, что разработка проблемы адаптации в кризисном социуме имплицитно предполагает двойной ракурс: с точки зрения феномена общественных отношений, как динамиче ского взаимодействия индивида и среды в адаптационном кон тексте, и с точки зрения рискогенного и стрессогенного содержа ния общественных отношений в современном российском со циуме и их соответствующей дегуманизации или брутализации.

Проблема общественных отношений в контексте их адапта ционного содержания разрабатывалась как в собственно социоло гическом, так и в социально-философском и социально психологическом ракурсах. Философский ракурс выражен, в ча стности, работами таких исследователей, как Н. И. Лапин, кото рый в рамках формулируемого им «антропосоциетального под хода» предлагает рассматривать социализацию как выражение действия личности в пространстве, которое образуют две пересе кающиеся оси – рефлексивная и коммуникативная, К. В. Рубчев ский, исследующий диахроническое соотношение социализи рующего воздействия общества и собственно социализации лич ности, Е. М. Авраамова, изучающая стратегии адаптации в транс формирующемся российском обществе с точки зрения экзистенци альных «адаптационных ресурсов»1. Социологический ракурс пред ставлен работами таких, например, авторов, как Е. С. Балабанова, анализирующая негативные адаптационные стратегии, К. Муздыба ев, исследующий адаптацию, как стратегии «совладания», Н. Е. По кровский и И. П. Попова, анализирующие адаптацию в изменяю щемся российском обществе в межпоколенческом аспекте2.

В рамках социальной психологии значительный задел ис следования общественных отношений, как взаимодействия инди вида/группы и среды в адаптационном контексте сделан в таком направлении, как «теория ресурсов», начала которой были поло См.: Лапин Н. И. Антропосоциетальный подход: методологические основания, социологические измерения // Вопросы философии. 2005. № 2;

Рубчевский К. В.

Социализация личности: интериоризация и социальная адаптация // Обществен ные науки и современность. 2003. № 3;

Авраамова Е. М. Воспроизводство адап тационных практик в период российской трансформации // Общественные нау ки и современность. 2005. № 6.

См.: Балабанова Е. С. Социально-экономическая зависимость и социальный паразитизм: стратегии «негативной адаптации» // Социологические исследова ния. 1999. № 4;

Муздыбаев К. Стратегия совладания с жизненными трудностя ми. Теоретический анализ // Журнал социологии и социальной антропологии. – 1998. Т. 1, № 2;

Покровский Н. Е. Роль поколений в процессе глобализации совре менной России // Россия в глобальном контексте : сб. тр. / под ред. Г. В. Осипова.

М. : РИЦ ИСПИ РАН, 2002;

Попова И. П. Десятилетие адаптации // Свободная мысль – XXI. 2005. № 7.

жены К. Левиным, чья концепция адаптации как сочетания тре бований среды и ресурсов индивида, получила затем наиболее значительное развитие в работах Ю. Фоэ, разработавшего систе му классификации ресурсов, основанной на двух координатах:

конкретность – символизм и партикуляризм – универсальность, и в трудах таких авторов, как У. Инзел, Н. Лин, Р. Тернер, П. Ро чел1. В отечественной социальной психологии проблемами адап тационных стратегий в условиях кризисного социума занимаются, в частности, такие исследователи, как В. А. Бодров, Т. Л. Крюкова, Л. И. Анцыферова2.

Проблема рискогенного и стрессогенного содержания обще ственных отношений в современном российском обществе и их соответствующей брутализации рассматривается сегодня в рабо тах таких авторов, как А. С. Ахиезер, доказывающий, что россий ское общество находится в состоянии онтологического раскола, вызвавшего его архаизацию, В. Д. Соловей, описывающий ситуа цию в сегодняшней России в прямых дефинициях разрушения, определяя её в качестве «социоантропологической деградации» и варваризации, В. Г. Федотова, говорящая о разрушении россий ской ментальности в результате «усиленной рекультуризации», что привело к культурной демодернизации и подъему архаики, О. Н. Яницкий, определяющий сегодняшнюю Россию как обще ство риска, переживающего демодернизацию и социокультурный самораспад, в ходе которой выживают преимущественно архаи ческие социальные структуры, В. Э. Шляпентох, рассматриваю См.: Левин К. Динамическая психология. М. : Смысл, 2001;

Resource Theory:

Explorations and Applications / eds. U. G. Foa, K. Y. Tornblom, E. B. Foa, Jr. Con verse J. San Diego : Academic Press, 1993;

Ensel W. M., Lin N. The life stress para digm and psychological distress // The Journal of Health and Social Behavior. 1991.

Vol. 32, N 4;

Turner R. J., Roszel P. Psychosocial resources and the stress process // Stress and mental health. Contemporary issues and prospects for the future. N. Y. :

Plenum Press, 1994.

См.: Бодров В. А. Проблема преодоления стресса и теоретические подходы к его изучению // Психологический журнал. 2006. № 1;

Крюкова Т. Л. Возрастные и кросскультурные различия в стратегиях совладающего поведения // Психоло гический журнал. 2005. № 2;

Анцыферова Л. И. Личность в трудных жизненных условиях: переосмысливание, преобразование жизненных ситуаций и психоло гическая защита // Психологический журнал. 1994. Т. 15, № 1.

щий российское общество в контексте «катастрофизации» массо вого сознания, в ходе которой актуализируется эмоционально мифологическое наследие, в том числе архаическая компонента социальных страхов, В. Г. Немировский, рассматривающий кри зисный российский социум в контексте теории «универсумной социологии»1, и многие другие.

Вместе с тем, следует отметить практическое отсутствие со циологических работ, в которых дегуманизация общественных отношений в кризисном социуме исследовалась бы с комплекс ных позиций, во-первых, не просто как стратегия «негативной адаптации», а в качестве естественной реакции социальной систе мы любого уровня на возросшую стрессогенность и рискогенность социальной среды, обусловленной, в том числе и нейропсихопато логической этиологией, и, во-вторых – с точки зрения взаимообу словленности брутальных жизненных стратегий и культурно цивилизационного профиля сегодняшнего российского общества.

Именно данным задачам и посвящена настоящая монография.

Несколько слов о методологии данной работы. Особую зна чимость для нашей работы в теоретико-методологическом плане составили положения теории социальной аномии в её классическом варианте, с особым вниманием к ценностной составляющей «соци альных контрактов» Э. Дюркгейма, и структурно-функциональный подход к ценностям с точки зрения их мотивационного потенциа ла Т. Парсонса2. Эвристически продуктивной также оказалась теория баланса требований и ресурсов К. Левина в части подхода См.: Ахиезер А. С. Архаизация в российском обществе как методологическая проблема // Общественные науки и современность. 2001. № 2;

Соловей В. Д.

Варвары на развалинах Третьего Рима // Политический класс. 2005. № 2;

Федо това В. Г. Когда нет протестантской этики // Вопросы философии. 2001. № 10;

Яницкий О. Н. Россия как общество риска: методология анализа и контуры кон цепции // Общественные науки и современность. 2004. № 2;

Шляпентох В. Э.

Страх перед будущим в современном мире: теоретические аспекты // Катастро фическое сознание в современном мире в конце XX века (по материалам меж дународных исследований) / ред. В. Э. Шляпентох, В. Н. Шубкин, В. А. Ядов. М. :

МОНФ, 1999;

Немировский В. Г. Российский кризис в зеркале постнеклассиче ской социологии. М. : ЛИБРОКОМ, 2009.

См.: Дюркгейм Э. Самоубийство. Социологический этюд. СПб. : Союз, 1998;

Parsons T. Values, Motives, and Systems of Action // Toward a General Theory of Action / eds. T. Parsons, E. Shils. Cambridge : Harvard University Press, 1954.

к адаптации как взаимодействию личности и среды, что имеет прямые социологические эвристические следствия в отношении содержательной и мотивационной проблематики общественных отношений1. При дальнейшей характеристике и обосновании адап тационного содержания общественных отношений авторами были использованы также некоторые положения «антропосоциетального подхода» Н. И. Лапина2, в части социетально-деятельностного уг ла анализа социализационно-адаптационных процессов.

По нашему убеждению, любое социальное исследование, ес ли оно претендует на известную глубину и обстоятельность, не может сегодня не быть междисциплинарным. Именно поэтому при подготовке данной монографии авторы старались привлекать данные не только «чисто» социологического характера, но и из смежных социально-научных дисциплин. В частности, при рас смотрении специфики адаптационных стратегий в условиях про лонгированного стресса авторы опирались на некоторые данные нейрофизиологии и нейропсихиатрии, в особенности, касающие ся феномена боевой психической патологии и приспособитель ных реакций индивидов к стрессогенной среде, разработанные, прежде всего, в отечественной науке (И. П. Павлов, В. Е. Снедков)3. При обосновании типологии и классификации брутальных форм адаптационных стратегий был использован подход Э. Фромма, в части рассмотрения им агрессии как фило генетически заложенной приспособительной и защитной реак ции, наряду с другой стратегией защиты от витальных угроз – избегания4. При характеристике культурно-цивилизационного профиля сегодняшнего российского общества, некоторые осо бенности которого также вносят свой вклад в общую брутализа цию общественных отношений, мы опирались на основы извест ного принципа дополнительности Н. Бора и некоторые положе См.: Левин К. Динамическая психология. М. : Смысл, 2001.

См.: Лапин Н. И. Антропосоциетальный подход: методологические основания, социологические измерения // Вопросы философии. 2005. № 2.

См.: Павлов И. П. Полное собрание трудов. М. ;

Л. : Госиздат, 1949;

Снедков Е. В.

Патогенез и нозография боевой психической патологии // Проблемы реабилита ции. 2001. № 1.

См.: Фромм Э. Анатомия человеческой деструктивности. М. : Республика, 1994.

ния семиотики культуры Ю. М. Лотмана, в части дуальности се миотической структуры как основы и условия культурного фор мообразования1.

Эмпирической базой работы послужили данные Федераль ной службы государственной статистики РФ о социально экономическом и демографическом положении России, вторич ный анализ данных, полученных коллегами-социологами, и ре зультаты собственных исследований авторов, в том числе, в рам ках проекта «Социальное изменение как трансформация симво лических форм», поддержанного Рособразованием2.

См.: Лотман Ю. М. Феномен культуры. – Семиосфера. СПб. : Искусство-СПб, 2000.

Проект выполняется при поддержке АВЦП Рособразования «Развитие научно го потенциала высшей школы (2009–2010 годы)». Грант № 2.1.3/1260.

Глава ОБЩЕСТВЕННЫЕ ОТНОШЕНИЯ В ДИХОТОМИИ АДАПТАЦИИ И СОЦИАЛИЗАЦИИ Под «общественными отношениями» в социальной науке по нимаются, как известно, «многообразные связи, возникающие ме жду социальными группами, классами, нациями, а также внутри них в процессе их экономической, социальной, политической, куль турной жизни и деятельности»1. Таким образом, общественные от ношения реализуются как в объект-объектных, так и субъект субъектных интеракционных модальностях социума, как по гори зонтали, так и по вертикали социальных связей и диспозиций.

Естественным будет предположить, что характер общест венных отношений не является статичным и всегда обусловлен конкретной социальной, экономической, политической и куль турной ситуацией данного социума в данную историческую эпо ху. Вместе с тем, очевидно, что общественные отношения или по другому – социальные связи, должны демонстрировать и извест ную степень консервативности, учитывая, что их основной функ цией является гармонизация социального целого и, соответствен но, придание ему как можно большей жизнеспособности. Однако социальные трансформации выступают сегодня, как известно, реальностью примордиального порядка – определяющей как морфологию данного социального целого, так и его содержание, включая характер общественных отношений. К калейдоскопиче ски меняющейся реальности приспособиться достаточно трудно, отсюда околошоковые состояния целых социальных слоёв и групп, отсюда же – методологический кризис общественных наук, созда вавших свой инструментарий для исследования стабильных инсти тутов, постоянных структур и повторяющихся процессов.

Предельным случаем социальной трансформации выступает, на наш взгляд, социетальный кризис – то есть то состояние обще ства, которое характеризуется нарастающими деструктивными Философский энциклопедический словарь. М. : Сов. энциклопедия, 1989. С. 435.

процессами во всех сферах общественной жизни. Такого рода «трансформация» носит характер буквально социального бедст вия и должна восприниматься именно в качестве такового, а не категоризироваться эвфемизмами «социального изменения», «реформирования» или «транзита». В противном случае бедствие загоняется «внутрь» и – так же, как игнорируемая болезнь, – про должает своё разрушительное действие, последствия чего могут быть соответствующими. Организм, естественно, сопротивляет ся. Сопротивляется и социальное целое – вырабатывая соответст вующие приспособительные реакции и иммунитет, меняя спосо бы внутренних и внешних связей – преобразовывая в целях большей адекватности и характер общественных отношений, сложившихся здесь когда-то. Так общественные отношения при обретают характеристики адаптационного порядка.

Прежде чем рассматривать общественные отношения в кон тексте одного из ключевых содержательных элементов послед них – адаптационных практик, необходимо проанализировать содержательные характеристики феномена социальной адаптации в сопоставлении с типологически близким, но не тождественным феноменом социализации.

Собственно социализация как процесс усвоения индивидом норм, ценностей и образцов поведения, принятых в данном об ществе в данную эпоху, в целом не вызывает особых противоре чий или столкновений в социальном теоретизировании. И психо логическая трактовка социализации, представленная З. Фрейдом, Э. Эриксоном, Ж. Пиаже, и воззрения символических интерак ционистов – Ч. Х. Кули, Дж. Г. Мида, Г. Блумера, и структурно функционалистский подход в лице Т. Парсонса и Р. Мертона ис ходят из, в целом, общих посылок о том, что: 1) личность есть в высшей степени социальный продукт, то есть формируемый в ходе повседневного взаимодействия с другими членами группы;

2) самоидентификация, как инструмент социализации, носит по зитивный (есть «такие же, как я») и негативный (есть «другие») характер;

3) процесс социализации может быть подразделен на стадии и этапы, которые определяются возрастом, обстановкой и набором конкретных норм, передаваемых в данный период;

4) «обобщенный другой» выступает совокупностью ролей, кото рые необходимо принять, и принципов, которые необходимо ус воить;

5) «значимые другие» есть агенты социализации, которые представлены (по степени значимости) – ровесниками, семьёй, школой, средствами массовой информации;

6) возможны десо циализация и ресоциализация.

Вместе с тем, важным в контексте нашей работы представ ляется нам то обстоятельство, что с конца прошлого века веду щими теоретиками акцентируется всё большее внимание на дис курсивном содержании социализационного процесса и его обу словленности или даже ангажированности соответствующими социетальными императивами. Данный угол анализа был ини циирован, прежде всего, сторонниками критической социальной теории, а также теми подходами в социальной науке, которые уделяли традиционное внимание содержательным и телеологиче ским характеристикам социализационного процесса, включая и недавно подключившийся к такого рода рассмотрению социо культурный подход отечественной социальной науки. «Все зна ние о социальном мире, – писал Пьер Бурдье, – является актом конструирования исполнительных схем мысли и выражения, а между условиями существования и практиками или репрезента циями находится структурирующая активность агентов, которые далеко не механически реагируя на механические стимулы, отве чают на призывы или угрозы мира, чье значение они помогали создавать. Принцип этой структурирующей активности не есть некая система универсальных форм и категорий, он представляет собой систему интернализованных, воплощенных схем, которые, будучи конституированными в ходе коллективной истории, ус ваиваются в ходе истории индивидуальной и функционируют в своем практическом состоянии и в практических целях (а вовсе не ради чистого знания)»1. По словам П. Бергера и Т. Лукмана, – «Вторичная социализация требует приобретения специфическо ролевого словаря, что означает, прежде всего, интернализацию семантических полей, структурирующих обыденные интерпрета ции и поведение в рамках институциональной сферы. Кроме того, требуются “невыразимое словами понимание”, оценки, эмоцио нальная окраска этих семантических полей»2. Достаточно ориги Bourdieu P. Distinction: A Social Critique of the Judgement of Taste. London :

Routledge, 1984. P. 467.

Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. М. : Academia, 1995. С. 225.

нальный в сходном ключе подход сформулирован в рамках ког нитивной социологии Э. Зерабевелом, считающим социализацию, прежде всего, и главным образом – когнитивным процессом.

«Именно когнитивная социализация, – по словам Зерабевела, – позволяет нам войти в социальный, интерсубъективный мир.

Становление “социальным” предполагает обучение не только то му, как действовать, но и тому – как думать социальным образом.

Когда мы социализируемся и учимся смотреть на мир через мен тальные линзы тех или иных мыслительных сообществ, мы начи наем присваивать объектам те же смыслы, которые они имеют для окружающих, начинаем игнорировать или запоминать те же вещи, что и окружающие, и смеяться над вещами, которые и они находят смешными. Только тогда мы действительно вступаем в социальный мир»1. Н. И. Лапин, в рамках формулируемого им «антропосоциетального подхода», предлагает рассматривать со циализацию как выражение действия личности в пространстве, которое образуют две пересекающиеся оси – рефлексивная и коммуникативная, причем ось рефлексии фиксирует базовую способность homo sapiens к мышлению, без которой нет социаль ного действия, а ось коммуникаций обращена одним вектором к культуре (языку, ценностям, нормам, образцам), а другой – к со циальным субъектам (индивидам, общностям). «На стороне куль туры, – по мнению Н. И. Лапина, – формируется функция иден тификации индивида с соответствующими ценностями, нормами, которые индивид усваивает в процессе социализации и которые только и делают возможным его мышление и общение, в том числе при решении конкретных задач жизнеобеспечения. На дру гой, социальной стороне оси коммуникации, представлена функ ция взаимодействия индивида с другими субъектами (индивида ми, общностями), удовлетворяющая интеракционистские потреб ности человека и реализующаяся путем включения homo activus в ближайшую статусно-ролевую дифференциацию, а через нее – в социальную структуру социума»2. Таким образом, отечественный исследователь задает социетально-деятельностный угол анализа Zerubavel E. Social Mindscapes: An Invitation to Cognitive Sociology. Cambridge :

Harvard University Press, 1999. P. 15.

Лапин Н. И. Антропосоциетальный подход: методологические основания, со циологические измерения // Вопросы философии. 2005. № 2. С. 25.

социализационных процессов, что представляется нам весьма эвристичным и обещающим в русле нашей темы.

Социальная адаптация неизбежно и естественно связана с процессами социализации, десоциализации и ресоциализации.

Вместе с тем, их соотношение и содержание зачастую некритически смешивается исследователями. Например, по мнению К. В. Рубчев ского, «начальная фаза – социализирующее воздействие общест ва, затем – собственно социализация личности. Последняя вклю чает, если конечно так можно выразиться, “подфазы”: а) инте риоризации (личность знакомится с предложенным, выборочно запоминает и начинает усваивать что-либо, эмоционально пере живая и осмысливая новый материал) и б) адаптации (личность преобразует, “подгоняет” под себя имеющийся в ее распоряже нии культурный опыт и использует его в своих целях – вливается, “вживается” в группу, коллектив, “находит свое место под солн цем”)1». Отметим, что в данном подходе приоритетность в тради ционной оппозиции общего и частного безусловно отдается об щему – стартовой точкой признается «социализирующее воздей ствие общества». Вместе с тем ещё Дж. Г. Мид утверждал в свое время, что «хотя индивидуальное сознание и самость являются, преимущественно, социальными продуктами, феноменами обще ственной стороны человеческого опыта, нельзя упускать из виду психологическую обусловленность их возникновения и сущест вования, поскольку индивидуальный опыт и поведение являются физиологически базовыми для социального опыта и поведения – процессы и механизмы последнего (включая те, что являются оп ределяющими для возникновения и существования сознания и самости) находятся в физиологической зависимости от процессов и механизмов первого и его социального функционирования»2.

С нашей точки зрения, жесткое противопоставление начальных, импульсных точек социализационного процесса и его заданных характеристик не является эвристически оправданным. Логичнее строить рассуждение с учетом постоянной взаимной обусловлен ности между общим и частным, между структурой и агентом, Рубчевский К. В. Социализация личности: интериоризация и социальная адап тация // Общественные науки и современность. 2003. № 3. С. 149.

Mead G. H. Mind, Self, and Society. From the Standpoint of a Social Behaviorist.

Chicago & London : The University of Chicago Press, 1934. P. 2.

между обществом и индивидом. Точно так же необходимо, на наш взгляд, подходить и к соотношению и сочетанию социализа ции и социальной адаптации. Последнее не есть элементарная часть первого, так же как первое не исчерпывает собой содержа ние последнего. Другими словами, данные феномены нельзя пол ностью противопоставлять, но нельзя и полностью смешивать.

Основания для такой дифференциации могут быть сформу лированы следующим образом. Если социализация представляет собой своего рода «объективированный» феномен и рассматри вается в качестве некой безвариантной данности, на которую об речен каждый человек, то социальная адаптация уже по опреде лению предполагает некие приспособительные усилия и реакции к некой, предположительно, проблемной среде или обстановке.

То есть, если социализация представляет собой безальтернатив ную неизбежность, социальная адаптация есть вариативная необ ходимость. Другими словами – социализация произойдет непре менно, а социальная адаптация будет иметь место «скорее всего».

Именно в неизбежности или отсутствии таковой заключается главное онтологическое отличие данных феноменов. Характерно в этой связи, что если социализация, – в самом общем виде, – классифицируется только хронологически – на «первичную», «вторичную» и так далее, то социальная адаптация классифици руется только содержательно – как «успешная» или «неуспеш ная», как отличающаяся той или иной выбранной стратегией, как направленная на приспособление к той или иной среде. Соответ ственно, мы можем говорить об «адаптировавшихся» и «дезадап тантах», в то время как осязаемые результаты социализации ос таются невербализованными в социальном дискурсе.

Наконец, социализация, как правило, предполагает интерио ризацию и усвоение нормативно-ценностного континуума «сво ей» группы, то есть той, членом которой данный индивид уже является. Как пишет Рубчевский, «эталонными (референтными) группами исследователи считают те малые или большие группы, установки, нормы, ценности, ориентиры которых не только учи тываются индивидом при планировании своей деятельности, но даже становятся своеобразным эталоном и мотивом его поведе ния. Человек осознанно начинает считать себя членом данной группы, руководствуется ее ценностями, пытается в своей дея тельности осуществить и ее цели. Группа, являющаяся для инди вида референтной, становится для него существенным фактором саморегуляции, средством социализации. А группа, в деятельно сти которой индивид вынужден принимать участие и с которой он оказывается не в ладах, необязательно окажется для него ре ферентной, т. е. необязательно индивид будет ориентироваться на нормы, установки и ценности этой вроде бы близкой ему в силу тех или иных обстоятельств группы»1.

В то же время очевидно, что социальная адаптация, в отли чие от социализации, может выступать необходимым условием «вживания» данного индивида в другую социальную среду – эт ническую, культурную, политическую, психологическую, соци альную, профессиональную, или приспособление к этим же эле ментам, существующим в «своей» среде, но радикально изме нившейся, отличной от той, к которой данный индивид был под готовлен в ходе своей социализации. Не случайно, когда рас сматриваются проблемы смены места жительства, гражданства, профессиональной деятельности, речь идет не о социализации, и даже не о ресоциализации, – относительно взрослых поколений, – а об адаптации, через которую должны эти взрослые пройти.

Социализация, подчеркнем ещё раз, практически безальтер нативна, точно так же, как и референтная группа, в пределах ко торой застает себя социализирующийся индивид. Сформирован ная идентичность и групповая принадлежность могут, разумеет ся, быть подвергнуты впоследствии критическому переосмысле нию, могут стать объектом более или менее сильных эмоцио нальных переживаний как позитивного, так и негативного харак тера, однако состоявшаяся социализация, – то есть та, в результа те которой появился индивид, интериоризовавший нормативно ценностный и символический комплексы данной группы и при способленный к исполнению функций её полноправного члена, – является, своего рода, онтологическим приговором. Для, как ми нимум, «пересмотра» этого «приговора», и уж тем более – для его «отмены» требуются крайне энергичные усилия когнитивного, аффективного и деятельностного характера, причем, без всякой Рубчевский К. В. Социализация личности: интериоризация и социальная адап тация. С. 150.

гарантии конечного успеха этих внутри- и внеличностных потря сений. Ориентация на другую референтную группу обязывает индивида предпринять интенсивные усилия уже не социализаци онного, а именно адаптационного характера.

Вместе с тем, очевидно, что как социализация, так и адапта ция имеют место в некой субъект-объектной интеракционной системе – всегда есть те, кто социализируется/адаптируется, и то, в контексте чего происходит социализация / к чему осуществля ется адаптация. Социальное приспособление не реализуется само по себе, как таковое, адаптация всегда прагматически ориентиро вана в направлении гармонизации связей и отношений с конкрет ной социальной группой, обстановкой, тем или иным измерением социальной среды, будь оно тактильно верифицируемо (напри мер, конкретные представители конкретной группы) или ситуа тивно подтверждаемо (специфичная социальная ситуация, об стоятельства, условия жизни). Таким образом, адаптирующийся индивид или общность всегда имеет некий целевой объект адап тации, с которым вступает в особого рода социальные связи или общественные отношения.

Подход к адаптации как взаимодействию личности и среды был предложен в свое время Куртом Левином и наибольшее раз витие получил именно в социальной психологии. Левин полагал, что социальное поведение людей лучше всего может быть описа но в терминах взаимодействия между потребностями индиви дуума и путями, которыми окружающая социальная среда их удовлетворяет или фрустрирует1. В психологической литературе это явление известно как баланс между требованиями и ресур сами. Социальная среда предъявляет к индивиду определенные требования, связанные с его профессиональными навыками, ко личеством требуемых от него усилий, уровнем внешнего контро ля, образцами поведения. Ресурсы включают способности чело века выполнять эти требования. В случае его положительного взаимодействия с окружающей средой обнаруживается адекватная адаптация к деятельности. Напряжение и стресс возникают в ре зультате некоторого несоответствия: требования, предъявляющие ся к индивиду, превышают возможность человека их выполнить.

См.: Левин К. Динамическая психология. М. : Смысл, 2001.

По К. Муздыбаеву, солидаризирующемуся с теорией ресур сов, развитой в социальной психологии1, последние представля ют собой «средства к существованию, возможности людей и об щества. Ресурсы – это жизненные ценности. Они могут быть ося заемыми и символическими, материальными и моральными. Они часто становятся объектами обмена между людьми. Ресурсы – это все то, что человек использует, чтобы удовлетворить требо вания среды. Обычно различают два крупных класса ресурсов:

личностные и средовые. Иногда их называют психологическими и социальными ресурсами. Личностные ресурсы включают навы ки и способности индивида, а средовые – отражают доступность инструментальной, моральной и эмоциональной помощи со сто роны социальной сетки. Более детальная классификация не толь ко идентифицирует конкретные ресурсы, но и зачастую указыва ет на их источники. Поэтому выделяют культурные, политиче ские и институциональные ресурсы»2. Е. М. Авраамова, в свою очередь, говорит о том, что основными ресурсами являются соб ственные знания, умения и способности – нематериальные ресур сы адаптации. К ним она относит уровень образования, уровень информированности (способность обращаться к широкому набо ру культурно-информационных каналов), уровень профессио нальной квалификации, а также широту социальных сетей, в ко торые встроен индивид. «Нематериальными адаптационными ресурсами следует, – по её мнению, – считать те, что накоплены человеком в ходе социализации и не могут быть “отчуждены” никакими социальными экспериментами»3. Американский иссле дователь Юрайел Фоэ, внесший значительный вклад в социопси Кроме работ К. Левина, см., напр.: Resource Theory: Explorations and Applica tions / eds. U. G. Foa, K. Y. Tornblom, Foa E. B., Jr. Converse J. San Diego : Aca demic Press, 1993. 291 p.;

Ensel W. M., Lin N. The life stress paradigm and psycho logical distress // The Journal of Health and Social Behavior. 1991. Vol. 32, N 4.

P. 321–341;

Turner R. J., Roszel P. Psychosocial resources and the stress process // Stress and mental health. Contemporary issues and prospects for the future. N. Y. :

Plenum Press, 1994. P. 179–210.

Муздыбаев К. Стратегия совладания с жизненными трудностями. Теоретиче ский анализ // Журнал социологии и социальной антропологии. 1998. Т. 1, № 2.

С. 17.

Авраамова Е. М. Воспроизводство адаптационных практик в период россий ской трансформации // Общественные науки и современность. 2005. № 6. С. 9.

хологическую концептуализацию адаптации, разработал систему классификации ресурсов, которая основана на двух координатах:

конкретность – символизм и партикуляризм – универсальность.

Все ресурсы сгруппированы им в следующие шесть типов: лю бовь, статус, информация, деньги, товары, и услуги. Каждый из этих типов ресурсов может быть классифицирован на основе двух предложенных координат. «Услуги и товары предполагают обмен явно осязаемой деятельностью или продуктами и класси фицируются поэтому как “конкретные”. С другой стороны, ста тус и информация обычно находят выражение через вербальное или паралингвистическое поведение и являются, соответственно, более символическими. Любовь и деньги обмениваются как в конкретной, так и в символической формах и занимают поэтому промежуточную позицию на векторе конкретности»1. Сразу от метим, что такое понимание символического отличается, на наш взгляд, известной узостью и редукцией, а сам набор ресурсов в классификации Фоэ выглядит скорее архетипичным, нежели ин струментальным, как ожидается от понятий такого рода.

Итак, попытаемся обобщить и операционализировать поня тие ресурсов применительно к социальной адаптации в контексте нашей работы. Под адаптационными ресурсами, по нашему мне нию, следует понимать средства, доступные индивиду/группе/ обществу и необходимые для преодоления кризисной ситуации, определяемые конкретной витальной сферой, где такая ситуа ция возникла, и являющиеся как результатом личной онтологиче ской практики и опыта индивида, так и структурно институциональной данностью индивида/группы/общества. На пример, уровень образования или коммуникабельность (созна тельная) являются личностными приобретениями индивида, в то время как социальное окружение, качество человеческого капи тала, этнопсихологические характеристики выступают уже фено менами структурно-институционального характера. Вместе с тем, в тех или иных видах, измерениях социальной адаптации могут быть задействованы, на наш взгляд, как отдельные виды ресур сов, так и их комбинации.

Foa U. G. Interpersonal and Economic Resources // Resource Theory: Explorations and Applications / eds. U. G. Foa, K. Y. Tornblom, E. B. Foa, Jr. Converse J. San Diego : Academic Press, 1993. P. 15–16.

Тем самым, в контексте темы нашей монографии обосно ванным, с точки зрения авторов, выглядит следующее определе ние феномена социальной адаптации: адаптационная практика является особым видом общественных отношений, предпола гающим возникновение и функционирование связей между инди видом/группой и социальной средой, направленными на макси мально возможную гармонизацию этих отношений и использую щими для этого различные приспособительные механизмы и доступные ресурсы.

Необходимо различать адаптационные стратегии и направле ния (измерения) социальной адаптации. К адаптационным страте гиям относятся конкретные избираемые индивидом/группой стили поведения. Классификация адаптационных стратегий может быть самой сложной и разнообразной, как показала практика соответ ствующих исследований в социологии и социальной психологии1.

В свою очередь, виды или измерения социальной адаптации представляют собой предметную реализацию данных стратегий, со спецификой, обусловленной соответствующими витальными сферами социума и особенностями адаптирующегося индивида и/или группы. Мы выделяем следующие, наиболее очевидные и наименее противоречивые, на наш взгляд, измерения или виды адаптационных процессов и соответствующие им ресурсы:

1) когнитивная адаптация: «объяснительные» реакции, пе реопределение ситуации, каузальная атрибуция как преодоление В. А. Бодров, например, выделяет стратегии «преодоление, защита, избегание»

[См.: Бодров В. А. Проблема преодоления стресса и теоретические подходы к его изучению // Психологический журнал. 2006. № 1. С. 122–133], Т. Л. Крюко ва определяет такие адаптационные стили, как «продуктивный, непродуктивный и промежуточный – социальный (совладание с помощью других)» [См.: Крюко ва Т. Л. Возрастные и кросскультурные различия в стратегиях совладающего поведения // Психологический журнал. 2005. № 2. С. 5–15], Е. С. Балабанова рассматривает в качестве стратегий отрицательной адаптации «зависимость и паразитизм» [См.: Балабанова Е. С. Социально-экономическая зависимость и социальный паразитизм: стратегии «негативной адаптации» // Социологические исследования. 1999. № 4. С. 22–34], Е. М. Авраамова выделяет такие стратегии трудовой адаптации, как «предпринимательство (самозанятость), эффективная единичная занятость, множественная занятость, занятость в личном подсобном хозяйстве» [См.: Авраамова Е. М. Воспроизводство адаптационных практик в период российской трансформации // Общественные науки и современность.

2005. № 6. С. 5–15].

когнитивного диссонанса, символизирование;

ресурсы: характер полученного образования, способность к рефлексии, особенности мышления и интеллектуальная «тренированность», доступность и разнообразие информации;

2) социально-психологическая адаптация: усвоение и приня тие новых «правил игры» в обществе, примирение с практиками, представлявшимися ранее неприемлемыми;

ресурсы: позитивная/ негативная самооценка, психическое здоровье и психологические особенности личности, уровень конструктивности мотиваций, характер требований и ожиданий социального окружения;

3) социокультурная адаптация: преодоление культурного шока, примирение с новой системой социальных, этнических, религиозных, гендерных диспозиций, принятие новых культур ных моделей и ролей, редукция или, наоборот, актуализация со циальных оппозиций;

ресурсы: степень интеграции в конкретную примордиальную группу (семью, профессиональную, этническую, религиозную), уровень образования, социально-профессиональный статус и степень его консистентности;

4) социально-экономическая адаптация: выбор новых моде лей экономического поведения: смена места работы, специально сти, повышение квалификации и т. д.;


конкретная практика зави сит от конкретных ресурсов, которыми обладает человек – от свя зей в Госдуме до собственного тела (адаптация, соответственно, может принять форму лоббирования или проституции).

Данный набор исчерпывает, на наш взгляд, число основных видов адаптации, хотя и может умножаться за счет дробления отдельных видов.

Как было сказано выше, дискурсивное содержание социали зационного процесса, с особым вниманием к элементам содержа тельного характера (таким, как социальная память) и социеталь ной обусловленности всё более пристально анализируется в со циальной науке. Этот методологический поворот можно опреде лить как смену исследовательского фокуса в пользу символиче ского, знакового содержания социализации. Согласно подходу последователя символического интеракционизма Питера Холла, наборы общепонятных символов, которые можно называть куль турой, выступают посредниками между физической средой и че ловеком и обеспечивают его средствами взаимодействия с этой средой. В то время как символическое взаимодействие оберегает, согласно Холлу, общество от индивидуальной противоречивости и непредсказуемости, общество, с его культурой, предшествует любому живущему индивиду. Последовательное познание дан ной культуры, называемое социализацией, позволяет людям быть понятными друг для друга, иметь поведенческие ожидания и, со ответственно, ориентировать собственное поведение в зависимо сти от поведения других. «Символы, – пишет Холл, – являются средствами, с помощью которых люди ориентируют себя по от ношению к миру, другим людям и к самим себе. Они способст вуют процессу социальной интеграции, потому что служат для определения мира, инициирования мыслительных процессов, мо тивации действий, оправдания интересов и координирования дея тельности»1.

Очевидно, что эти рассуждения вполне применимы и при рассмотрении проблем социальной адаптации, которая в этом случае будет являться особым видом общественных отношений, предполагающим возникновение и функционирование связей между индивидом/группой и социальной средой, основным сред ством которых выступают символы. Под символом мы понимаем обобщенное представление о ком-либо, чем-либо, основанное на интеллектуальном и витальном опыте индивида и/или общно сти, заключающее в себе способ выражения, результат выра жения и образ переживания. Символ может быть перцептивным (смутным чувством), апперцептивным (четким концептом), су ществующим в сознании и психике своего носителя (индивида, общности) либо быть заключенным в каких-то культурных фор мах – живописи, музыке, скульптуре, архитектуре, народно прикладном творчестве. Вместе с тем, разделение это весьма ус ловно, символ сознания, психики есть одновременно и символ культурных форм, говоря точнее – он постоянно совершает рота цию из психики и сознания в культурные формы и обратно. Дру гими словами – определенное восприятие мира производит опре Hall P. M. A Symbolic Interactionist Analysis of Politics // Symbolic Interactionism.

Vol. II. Contemporary Issues / ed. K. Plummer. An Elgar Reference Collection, 1991.

P. 170.

деленные культурные формообразования и последние затем про изводят определенное восприятие мира1.

В сообществе любого уровня, от семьи до нации, существует свой специфичный смысловой континуум, разделяемый в той или иной степени всеми членами данного сообщества. Сюда относят ся: морально-этические нормы, мировоззренческая парадигма, принятый в качестве «адекватного» комплекс реакций на внеш ний мир и то, что мы называем категориями очевидности. К по следним мы причисляем категории «амбициозного» знания, имеющие значение именно для этого сообщества, именно в этот исторический период, с приписанным им конкретным символи ческим содержанием и предписанной реакцией на это содержа ние. В отличие от «структур жизненного мира» А. Шютца, кате гории очевидности обладают исторически оперативным характе ром, подвержены трансформациям и всегда контекстуально обу словлены. К категориям очевидности советского периода отно сились, например, «красные», «белые», «частная собственность», «революция», «гражданская война», «социализм», «капитализм», «мир» и «миру-мир», и т. д. В современных Соединенных Штатах категориями очевидности являются «гражданская война», «рабст во», «Декларация независимости», «демократия», «коммунисты», «права человека», «11 сентября», и т. д. Показательно, что соци альный кризис обязательно сопровождается дефицитом символо творчества, когда одни «аппрезентационные отношения» (Шютц) стали недействительными, а другие еще не возникли, что должно отражаться и на категориях очевидности данного общества – их конкретном составе, количестве и содержательных характеристиках.

Категория очевидности, как структурный элемент смыслово го континуума, создается так же, как и символ вообще, как пра вило, отдельными представителями данного сообщества, наибо лее активными индивидами и/или группами. В сущности, у исто ков всякой идеологии, всякого религиозного учения находится некая фантазия – эзотерик, овладевшая сознанием своих носите лей. В том случае, если носитель (носители) действительно убеж дены и глубоко переживают свое откровение (катектически мо тивированы, говоря словами Т. Парсонса), если это сочетается с Подробнее см.: Кармадонов О. А. Социология символа. М. : Academia, 2004.

сильной волей к его распространению на воспринимающую часть общества, и при условии достаточной поддержки со стороны культурно-психологических и социально-политических факто ров, индивидуальный символический универсум имеет шансы стать общепринятым. То есть произойдет индуцирование набора «частных» или даже «случайных» (Э. Фромм) символов на соци альное целое. Кеннет Бёрк писал об этом явлении следующее:

«Стимул к трансцендентности, или символическому перекрытию и поглощению, возникает из множества видов ценностных кон фликтов, присутствующих в текущей социальной ситуации. Та кие конфликты вырастают до уровня кризиса, создавая необхо димость решать – принять или отвергнуть авторитарные симво лы, созданные бюрократической волей. Мы можем также обна ружить простую трансцендентность со стороны некоего индивида, стремящегося в своей попытке символотворчества перекрыть раз рыв между своими частными импульсами и социальными норма ми. Его индивидуальный труд становится «всеобщим» в том слу чае, если его аудитория разделяет его девиантный уклон»1. Можно сказать, что в ходе социализации происходит обратный процесс – общество индуцирует на индивида институционализированный, обретший историческую легитимность символический комплекс, включающий и «само собой разумеющиеся» вещи.

Основная цель любого социального целого, или «системы»

(Парсонс), включая индивида, – выживание, спасение в окру жающей социальной и физической среде. Это обстоятельство, вкупе с всегда эмоциональным, а значит – почти иррациональ ным характером той или иной социальной идентичности обу словливает, например, и феномен продолжительной историче ской памяти как, например, о национальных победах, триумфах, так и о национальном позоре и унижении. Символические ряды, возникающие в результате каких-то событий, продолжают и че рез много поколений оказывать свое влияние на характер взаимо отношений и взаимодействий оппонирующих наций или социаль ных групп. С учетом того, что общество является масштабной со циальной единицей, можно сказать, что в данной системе общест Burke K. Attitudes Toward History. Berkeley : University of California Press, 1984.

P. 179–180.

венных отношений оппонируют многоуровневые символические комплексы, или социетальные когнитивные карты, являющиеся набором общепринятых символов, описывающих коллективную среду и предписывающих организованное поведение, направлен ное на сохранение социальной стабильности данной среды.

Таким образом, если социализация есть процесс передачи и усвоения символических комплексов данной общности: норм, ценностей, аттитюдов, стереотипов, то социальная адаптация есть так же, по сути своей, символическое явление. Это особенно оче видно в таких её измерениях, как когнитивное, социопсихологи ческое и социокультурное – всё, что связано с процессами позна ния, идентификации, эмоционального восприятия и установок – почти по определению носит символический характер. Однако и социально-экономический аспект адаптации обладает, при бли жайшем рассмотрении, ярко выраженными символическими ха рактеристиками. Последние включают в себя, как минимум: осо бенности трудовой этики, всегда обусловленной этнопсихологи чески, а значит несущей на себе отпечаток символической систе мы, специфичной для данного сообщества;

переопределение своих представлений о мире, а значит – принятие или отторжение новых правил игры на поле экономической активности;

переопределение собственной идентичности, а значит – границ «приемлемого» и «неприемлемого» в добывании хлеба насущного;

профессиональ ную переподготовку, а значит – приобретение символического подтверждения твоих новых и востребованных компетенций.

Собственно говоря, убедительное доказательство связи и взаимообусловленности между символическими комплексами и трудовой, хозяйственной активностью было дано уже М. Вебе ром1. Есть и интересные примеры использования методологии классика для исследования российских реалий2. Так Е. В. Жижко под «трудовой этикой» подразумевает «отношение людей к тру ду, запечатленное в комплексе моральных ценностей и норм, во площенное в категориях и образцах культуры и выраженное в человеческом поведении, прежде всего, в сфере трудовой дея См.: Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма // Избранные произве дения. М. : Юрист, 1990.

См., напр.: Экономические субъекты постсоветской России (институциональ ный анализ) / под ред. Р. М. Нуреева. М. : МОНФ, 2001.


тельности», и делает выводы о том, что существующая в совре менной России этика труда «стимулирует слабую деятельностную мотивацию, не создает этической основы для развития рыночных отношений западного типа, а православная трудовая этическая концепция и деятельность русской православной церкви не созда ют достаточных предпосылок для интенсификации хозяйственной деятельности и развития отношений капиталистического типа»1.

Итак, если виды адаптации являются в значительной степени символическими по своему характеру, используемые при их реа лизации ресурсы также должны обладать такими характеристи ками. Более того, символическими по сути, как не парадоксально это прозвучит, должны являться и целевые объекты адаптацион ных усилий, то есть те локализованные витальные пространства окружающей среды, с которыми мы и вступаем в особые, адапта ционные отношения. «Символы, являющиеся непосредственно наблюдаемыми содержательными данными социальных взаимо отношений, можно познать только с помощью символов же», – утверждал Хью Данкан2. И справиться, то есть – реально проти востоять символу также может только символ, добавим мы.

Нами, таким образом, осуществлено типологическое разве дение близких, но не идентичных феноменов – социализации и социальной адаптации. Если социализация представляет собой безальтернативную неизбежность, социальная адаптация есть вариативная необходимость. Социальная адаптация, в отличие от социализации, может выступать необходимым условием «вжива ния» индивида в другую социальную среду или приспособление к своей же среде, но резко отличной от той, в которой данный ин дивид был социализирован. Социальная адаптация изначально ориентирована прагматически и заключает в себе задачу оптими зации отношений с данной социальной группой, сегментом соци ального целого, то есть как индивид, так и общность всегда ориен тированы на конкретный объект адаптации, с которым ими фор мируются и поддерживаются специфические общественные связи.

Жижко Е. В. Российская трудовая этика в социально-психологическом кон тексте экономической реформы // Российское общество на рубеже веков: штри хи к портрету / отв. ред. И. А. Бутенко. М. : МОНФ, 2000. С. 202–217.

Duncan H. D. Symbols in Society. N. Y. : Oxford University Press, 1968. P. 50.

Глава КРИЗИС КАК СОЦИЕТАЛЬНОЕ БЕДСТВИЕ Как было сказано ранее, социальная адаптация всегда прагма тически ориентирована. Строго говоря, адаптационная практика, уже по определению, предполагает некую проблемность сущест вования индивида и/или общности. Коль скоро возникла потреб ность в адаптации, мы можем говорить о некоем изменении среды, которое выступило императивом этого приспособления. Что же может представлять собой это изменение или этот императив?

Представляется, что наиболее адекватно такое состояние может быть определено в дефинициях «кризис» и «стресс», причем в рам ках нашей работы мы будем использовать термин «кризис» пре имущественно для характеристики состояния социетальных сфер общества, то есть относящихся к социуму в целом, в то время как термин «стресс» мы будем применять для анализа состояния инди видуального/группового/общественного настроения и сознания.

Наиболее серьезной и драматичной формой социального кризиса являются общественные бедствия, представляющие со бой глубокие и драматичные социальные потрясения, воздейст вующие на все сферы жизни общества, то есть имеющие социе тальный характер. Для того чтобы диагностировать состояние социетального бедствия необходимо проанализировать состояние ключевых, витальных систем жизнедеятельности социума. В со циальной науке сложился известный консенсус относительно со става таких систем. Питирим Сорокин ещё в работе 1925 г. «Со циология революции» говорил, что социальное потрясение (рево люция) «означает, во-первых, смену в поведении людей, их пси хологии, идеологии, верованиях и ценностях. Во-вторых, знаме нует собой изменение в биологическом составе населения, его воспроизводства и процессов отбора. В-третьих, это – деформа ция всей социальной структуры общества»1. В свою очередь, Сорокин П. А. Социология революции // Человек. Цивилизация. Общество. М. :

Политиздат, 1992. С. 269–270.

американский исследователь гуманитарных и социальных эффек тов катастроф и бедствий Чарльз Э. Фритц определял бедствие следующим образом: это, по его мнению, «событие, сконцентри рованное во времени и в пространстве, когда общество или отно сительно самостоятельная часть общества подвергается суровой опасности и подвергает своих членов и физическую среду таким лишениям, что социальная структура разрушается и осуществле ние всех или некоторых важных функций становится невозмож ным. Таким образом, бедствие является событием, которое нару шает жизненные функции общества. Оно влияет на систему био логического выживания (питание, кровь, здоровье, воспроизвод ство), систему порядка (разделение труда, модели власти, куль турные нормы, социальные роли), систему значений (ценности, общее определение реальности, механизмы коммуникации) и на мотивацию людей в пределах всех этих систем»1. Эти же пара метры (причем, в точно такой же последовательности) уже в на ше время были сформулированы Петром Штомпкой в его извест ной работе, посвященной культурной травме2. Возможно, имело место какое-то взаимное влияние3, с другой стороны, биологиче ский, структурный и культурный (ценностный) параметры высту пают, в общем, достаточно очевидными несущими опорами любо го общественного организма, первоочередное внимание к которым в случае социальных потрясений является вполне естественным.

Учитывая приведенные выше определения, мы считаем, что сегодняшнее российское общество можно охарактеризовать как переживающее именно состояние социетального бедствия. Обос нуем это положение через выделенные системные параметры:

биологический, структурный, ценностный.

Fritz Ch. E. Disasters // International Encyclopedia of the Social Sciences. N. Y. :

The Macmillan Company & The Free Press, 1968. Vol. 4. P. 202.

См.: Штомпка П. Социальное изменение как травма // Социологические ис следования. 2001. № 1. С. 10.

«Возможно» – потому что Фритц не ссылается на Сорокина, а Штомпка не ссылается на Фритца, а при ссылке на Сорокина упоминает всего один параметр – биологический.

Состояние системы биологического выживания Ситуация с воспроизводством народонаселения в россий ском обществе определяется сегодня драматичным превышением смертности над рождаемостью. Постперестроечный период в России ознаменовался, фактически, демографической катастро фой, которая на графике изображается как пересечение двух кри вых: резкого возрастания смертности и столь же резкого падения рождаемости. Эта конфигурация, получившая символическое на именование «русский крест», характеризует и современные демо графические тенденции в стране. Согласно статистическим дан ным, с 1986 по 1994 г. смертность в России выросла с не слиш ком благоприятного уровня в 10,4 % до 15,7 % – цифры поистине катастрофической. С 1992 г. по 2005 г. смертность возросла ещё в 4 раза. На этом фоне рождаемость с 1987 по 1993 гг. сократилась с 17,2 до 9,4 % (или с 2 до 1,3 ребенка на женщину), а с 1992 по 2005 гг. – ещё на 8,3 %. В 2005 г. превышение численности смер тей над численностью рождений, то есть естественная убыль на селения составила 846 тыс. человек, в 2006 г. этот же показатель составил 687 тыс. и в 2007 г. – 470 тыс. человек1. Причем, по данным Росстата, от кризиса сверхсмертности более всего по страдали не наименее социально защищенные половозрастные группы – дети, женщины и пенсионеры, вклад которых в сверх смертность невелик, а экономически наиболее активная, успеш ная и состоятельная половозрастная группа мужчин среднего возраста (40–59 лет), где смертность с 1990 по 2007 гг. выросла почти на 30 %2. Примечательно, что даже среди пенсионеров от носительный прирост смертности (в процентах) был существенно ниже, чем среди мужчин работоспособного возраста. Наконец, из регионов России наибольшей продолжительностью жизни отли чаются такие беднейшие и политически нестабильные регионы, как Ингушетия и Дагестан. Если в России в целом в 2001 г. про должительность жизни составляла 59 лет для мужчин и 72 года См. официальный сайт Федеральной службы государственной статистики РФ.

URL: http://www.gks.ru/free_doc/2008/demo/osn/05-04.htm (дата обращения:

19.04.2009).

Официальный сайт Федеральной службы государственной статистики РФ.

URL: http://www.gks.ru/free_doc/2008/demo/osn/04-26.htm (дата обращения:

19.04.2009).

для женщин, то в Ингушетии эти показатели были равны 70 и годам, а в Дагестане, соответственно, 67 и 76 годам1.

А. В. Коротаев и Д. А. Халтурина полемизируют с подхода ми, объясняющими аномально высокую смертность в России с точки зрения экономических (низкий уровень жизни) и психоло гических (стресс) факторов, отстаивая ту точку зрения, согласно которой главной причиной такой катастрофической депопуляции являются крайняя алкоголизация и наркотизация населения.

«Урон, наносимый России алкоголем, – утверждают исследова тели, – не исчерпывается ситуацией демографической катастро фы, сотнями тысяч ничем не оправданных смертей ежегодно. Ал коголизация привела к серьезной деградации социальной среды:

высокий уровень самоубийств и преступности, расширение кри минальной среды, насилие в семьях, разводы, аборты, брошенные дети, инвалидизация населения. Экономические потери колос сальны: ведь теряется наиболее опытная рабочая сила, обесцени ваются инвестиции в человеческий капитал. Стоит отметить, что подавляющее большинство жертв алкогольной смертности в Рос сии – не тяжелые алкоголики, а обычные граждане, любящие крепко выпить по выходным и праздникам и не осознающие опасности такой модели потребления спиртного.

Алкоголизация представляет собой серьезнейшую угрозу национальной безопас ности России. Алкогольная смертность, принявшая характер гума нитарной катастрофы, сосуществует в России с другой угрозой – смертоносными наркотиками»2. Этот подход если и не оспарива ется, то, по крайней мере, до известной степени корректируется таким исследователем проблемы, как Т. А. Демченко, который, с одной стороны, признает доминирующую роль фактора алкого лизации, но, вместе с тем, говорит о том, что «анализ возрастной, гендерной и региональной специфики смертности в России пока зывает: “кризисный” характер смертности отчетливо проявился в тесной зависимости динамики смертности от перманентных обо стрений социально-экономического кризиса с наиболее отчетли вым пиком в середине 90-х годов, на которые приходится макси Демографический ежегодник России. М., 2002. С. 106, 109. (В 2007 г. продол жительность жизни в России в целом составляла 61,4 года для мужчин и 73, для женщин).

Коротаев А. В., Халтурина Д. А. Российский демографический крест в сравни тельном аспекте // Общественные науки и современность. 2006. № 3. С. 113.

мальный рост смертности любой этиологии: соматической и пси хической;

экзогенной и преимущественно эндогенной;

инфекци онной и насильственной природы. Универсальность этой законо мерности еще предстоит осмыслить. Важно другое – резкий подъем смертности середины 90-х нельзя сводить лишь к про блеме алкоголизма и обусловленных им последствий»1.

Член-корреспондент РАН М. Н. Руткевич доказывает, что говорить надо уже не о депопуляции, а о катастрофическом «вы мирании русского народа с невиданной в истории скоростью», к главным причинам которого относится, по его мнению, именно драматическое социально-экономическое положение большинст ва жителей России, роль же факторов духовного порядка данный исследователь считает хоть и важной, но далеко не первостепен ной. «Изменение социально-экономического курса, проводимого в интересах новых капиталистов и находящейся у нее в услуже нии высшей бюрократии – таково, – по убеждению Руткевича, – коренное условие выхода страны из всеобъемлющего социально го кризиса, а тем самым создания предпосылок для перелома в социально-демографической ситуации, для старта весьма дли тельного, требующего десятилетий, процесса возрождения мощи и величия российского государства и русского народа»2.

Заслуживающей внимания представляется нам позиция док тора медицинских наук, кандидата философских наук, профессо ра И. А. Гундарова, который доказывает, что процессы депопуля ции российского общества невозможно рассматривать вне кон текста духовного самочувствия народа. По мнению Гундарова, ни один из известных социально-экономических параметров риска (злоупотребление алкоголем, табакокурение, экологическое не благополучие, ухудшение социально-экономической ситуации и вызванный этим стресс) не объясняет в сегодняшней России ис токов сверхсмертности, поэтому неизбежен вывод, что жизнеспо собность населения зависит и от каких-то иных условий. Гунда ровым высказано предположение, что таковыми являются «нрав ственная атмосфера и эмоциональное состояние общества, то есть духовные и душевные факторы. Здесь под “духовностью” Демченко Т. А. Тенденции смертности в России 90-х годов // Социологические исследования. 2002. № 10. С. 109–113.

Руткевич М. Н. Воспроизводство населения и социально-демографическая ситуация в России // Социологические исследования. 2005. № 7. С. 27, 30.

понимается деятельность сознания, направленная на поиск смыс ла жизни и своего места в ней, на определение критериев добра и зла для оценки событий, людей и руководства к действию. По содержанию она может быть позитивной (благостной) и негатив ной (греховной)»1. Исследователь на основании осуществленного им анализа доказывает, что динамика смертности определяется на 73 % динамикой агрессивности, озлобленности, на 11 % – ди намикой безысходности, потери смысла жизни и на 16 % – ос тальными факторами. Все прогнозы народонаселения, выполнен ные в отношении России ведущими демографическими центрами, пессимистичны, по мнению Гундарова, по той причине, что ис ходят из того, что здоровье и продолжительность жизни зависят в основном от экономического благосостояния. «В этом случае для восстановления здоровья на уровне развитых государств Россия должна иметь ВВП около 3 трлн долл., что недостижимо в бли жайшие пятьдесят лет. Для сравнения, в 1999 году ВВП России составлял 200 млрд долл. Выход из такой ситуации появляется с открытием закона духовной детерминации здоровья. На этом пу ти обнаруживается возможность мощного внеэкономического управления демографическими процессами»2. Данный исследова тель приводит достаточно характерные примеры в подтвержде ние своего тезиса о том, что периоды душевного подъема и по ложительного эмоционального накала в те или иные историче ские периоды в том или ином обществе сопровождались резким уменьшением смертности практически любой этиологии, вне за висимости от уровня экономического благосостояния и состоя ния окружающей среды. И наоборот – периоды душевного упад ка и своего рода «социальной прострации» были свидетелями роста общей агрессивности и озлобленности в обществе, резкого увеличения смертности – как «естественной», так и преждевре менной, в том числе насильственной (как убийств, так и само убийств). Несмотря на всю драматичность выводов его анализа, исследователь отличается осторожным оптимизмом и говорит о сохранности у российского населения психосоматических резер Гундаров И. А. Духовное неблагополучие и демографическая катастрофа // Общественные науки и современность. 2001. № 5. С. 59. (См. также: Гундаров И. А.

Демографическая катастрофа в России: причины и пути преодоления. Почему вымирают русские. М., 2004).

Гундаров И. А. Духовное неблагополучие и демографическая катастрофа. С. 62.

вов для наращивания адаптивного демографического потенциала.

«Для их раскрытия, – по мнению Гундарова, – требуется соответ ствующая государственная политика, которая должна включать на 80 % усилия по обеспечению в обществе социальной справед ливости и осознания смысла жизни и лишь на 20 % – меры по повышению материального благосостояния»1.

В общем, последняя позиция нам наиболее близка, но не бе зоговорочно. Прежде всего, обращает на себя внимание исклю чение Гундаровым стресса из разряда усугубляющих демогра фическую ситуацию в российском обществе факторов, отнесение его к группе социально-экономической причинности. Вместе с тем, очевидно, что гипертрофия духовной составляющей также страдает некой однобокостью. Мы полагаем, что стресс должен быть выведен из числа, так сказать, «первичных» факторов нега тивного воздействия на систему биологического выживания на тех основаниях, что обоснованы нами выше – социетальные уг розы и риски общества, включающие социально-экономические проблемы, должны быть отнесены к факторам кризиса, а феномен стресса представляет собой состояние переживания этого кризи са индивидами – членами данного общества. Другими словами, стрессором, или источником стресса не может быть сам стресс.

Последний является результатом воздействия стрессоров и им пульсом адаптационных усилий (в конце концов, если среда не стрессогенна, зачем к ней приспосабливаться?).

Как указывает такой отечественный исследователь, как В. Д. Соловей, «разумеется, невозможно отрицать связь и взаи мозависимость внутреннего и внешнего состояний народа. Ус тойчивое пребывание России с конца 1990-х годов в первой тройке мировых лидеров по числу убийств и самоубийств со всей очевидностью указывает на психопатологическое состояние рус ской души, которую танатос – влечение к смерти – настойчиво побуждает к различным формам физического и психического са моразрушения»2. В. Г. Немировский также, в свою очередь, дока зывает, что «умирают от нравственно-психологических и духов ных причин, а не от конкретных алкогольных отравлений или Гундаров И. А. Духовное неблагополучие и демографическая катастрофа. С. 65.

Соловей В. Д. Варвары на развалинах Третьего Рима // Политический класс.

2005. № 2. С. 18.

злоупотребления наркотиками. Сначала человек падает в своем уровне развития до уровня агрессивной протоплазмы, а потом уже естественным путем, под влиянием мощнейшего подсозна тельного стремления к смерти, уходит из жизни тем или иным способом: от беспробудного пьянства и наркомании до наруше ния правил дорожного движения и прямого суицида. Нельзя за бывать и о психологических факторах возникновения многих тя желейших соматических заболеваний»1. Таким образом, данные авторы связывают кризис в сфере биологического воспроизвод ства российского народа со своего рода «танатофилией», или, – воспроизводя точное выражение Э. Фромма, – «некрофилией», которая каким-то образом стала доминирующей в витальных ориентациях наших сограждан. «Русский крест», по нашему убе ждению, также предстает одновременно формализованным и драматическим выражением этой, на первый взгляд, едва ли не мистической устремленности к смерти, которой отдалась без вольно опустошенная русская душа, кажется, почти утратившая и вкус, и стремление к жизни – то, что В. Г. Федотова называет «утратой витальности»2.

На моральную составляющую причин демографической ка тастрофы указывает и А. А. Возьмитель, по мнению которого русский человек сегодня «беззащитен перед самим собой, по скольку в этой ситуации любой нормальный человек не может не испытывать стыда как за себя, так и за общество, в котором он живет и ничего не может изменить. Русскому человеку не только за себя, но и за державу обидно. А стыд – это гнев, обращенный вовнутрь, который, не вырываясь до поры наружу, вызывает стресс, депрессию, психологическое неблагополучие, что и явля ется главной причиной резко возросшей за годы «реформ» избы точной смертности, причем в основном мужчин в репродуктив ных и трудоспособных возрастах, в особенности молодых» (курсив наш – О. К., В. К.).

Немировский В. Г. Российский кризис в зеркале постнеклассической социоло гии. М. : ЛИБРОКОМ, 2009. С. 134.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.