авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 5 |

«ФЕДЕРАЛЬНОЕ АГЕНТСТВО ПО ОБРАЗОВАНИЮ ГОУ ВПО «Иркутский государственный университет» Институт социальных наук О. А. Кармадонов, В. В. Кобжицкий ...»

-- [ Страница 2 ] --

См.: Федотова В. Г. Политический класс, население и территория // Свободная мысль – XXI. 2004. № 2. С. 39.

Возьмитель А. А. Глобализирующаяся Россия // Мир России: социология, эт нология, культурология. 2004. № 1. С. 32.

Система социальной стратификации Очевидно, что прежняя социальная структура (как патриар хальная, так и советская) разрушена, новая ещё не институциона лизировалась, что бы там не говорили ещё совсем недавно, – в «докризисную» путинскую эпоху, – сторонники той точки зре ния, что Россия вступила, наконец, в период «стабилизации»1.

По словам В. А. Ачкасова, с которыми мы полностью солидаризи руемся, «на шатких основаниях некоторые исследователи делают вывод о стабилизации “нестабильности”, т. е. переходного россий ского политического режима, хотя на деле можно говорить лишь об удивительной политической апатии общества и некоторых при знаках консолидации федеральных и региональных политических элит. Более того, такая консолидация связана лишь с общей заин тересованностью последних в консервации институциональной неразвитости общества и государства, позволяющей им избежать демократического контроля снизу и риска потери власти»2.

Социальная стратификация российского общества носит се годня, во многом, парадоксальный характер. Из всех социальных групп и слоев более-менее четко обозначился и, соответственно, верифицируется только один – правящий. Последний, как извест но, является конгломератом высшей бюрократии и крупной бур жуазии («олигархов», в повседневном дискурсе). Средний класс, усердно разыскиваемый социологами в сегодняшнем российском социальном устройстве, едва проявившись, вновь исчезает куда то с волной очередного «дефолта». Нижний класс периодически включает в себя то социальное дно, то тех, кого в классических стратификационных моделях относят к классу «среднему». Коро че говоря, «фигура» российского социума до сегодняшнего дня не является определенной: она не есть «ромб» (самый предпочти тельный вариант), «трапеция», «правильный треугольник», или «бутылка». Пожалуй, можно было бы определить её в качестве См., напр.: Зеленко Б. И. Непростая демократия в России // Вопросы филосо фии. 2004. № 7. С. 40–47;

Бурлуцкая М. Г., Климов И. А. Интегративные процес сы в современной России // Социологические исследования. 2002. № 3. С. 128– 132;

Беляева Л. А. Социальные слои в России: опыт кластерного анализа // Со циологические исследования. 2005. № 12. С. 57–58.

Ачкасов В. А. Россия как разрушающееся традиционное общество // Политиче ские исследования. 2001. № 3. С. 87.

некой «осевшей» капли, с высокой и относительно устойчивой вершиной и постоянно изменяющейся конфигурацией срединной и нижней части. «Вершина» её, как было сказано, является более определенной и ригидной. По словам Н. М. Великой, «есть осно вания говорить о том, что консолидация власти в России уже со стоялась, так как основной центр власти в России сегодня один;

центростремительные тенденции, вызванные усилиями феде рального центра, привели к стабилизации российского федера лизма, а изменения в избирательном законодательстве обеспечи вают политической элите, находящейся у власти, значительные преимущества»1.

Сложившийся российский правящий слой отли чается вновь возникающей герметичностью, то есть выраженным стремлением к самовоспроизводству, тенденция к чему со сторо ны любой правящей элиты, фактически в статусе социального закона, была убедительно сформулирована ещё Чарльзом Р. Миллсом и Питиримом Сорокиным2. Господствующий слой представляет собой в сегодняшней России, по мнению А. И. Вол кова, – следующего логике М. Джиласа и подчеркивающего бли зость власти сегодняшней России коммунистическому правле нию, – «новый класс политической бюрократии. Он не только несет в себе все черты прежних классов из истории человеческо го общества, но и выделяется определенной самобытностью, но визной. Свое могущество, привилегии, идеологию, привычки но вый класс черпает из некоей особой формы собственности. Это – коллективная собственность, прежде всего – государственная, то есть та, которой он управляет и которую распределяет “от имени” нации, “от имени” общества. Таким образом власть непосредст венно конвертируется в собственность и обеспечивает властите лям все возможные блага»3. Академик Т. И. Заславская, также отмечая тенденцию к герметизации правящего слоя в России, го ворит о её негативном воздействии на характер вертикальной мо Великая Н. М. Проблемы консолидации общества и власти // Социологические исследования. 2005. № 5. С. 63.

См.: Миллс Ч. Р. Властвующая элита. М. : Иностр. литература, 1959;

Сорокин П. А.

Социальная стратификация и мобильность // Человек. Цивилизация. Общество.

М. : Политиздат, 1992.

Волков А. И. Реванш и торжество нового класса // Социологические исследова ния. 2006. № 11. С. 58.

бильности: «либерализация механизмов восходящей социальной мобильности обусловила приток в верхние слои более дееспо собных и квалифицированных людей. Но, во-первых, после всплеска восходящей мобильности в 1991–1993 годах верхние слои общества стали все больше закрываться для пополнения све жими силами “снизу”, так что она почти прекратилась. Во-вторых же, произошла делегитимация этого процесса, в результате кото рой правящая элита пополнилась массой случайных людей, вклю чая выходцев из криминальной среды. Отсюда – ее невысокое ка чество как субъекта стратегического управления обществом»1.

Характерно отношение к проблеме среднего класса отечест венных обществоведов. По всей видимости, отчаявшись опреде лить более-менее четко его состав, границы и основные признаки в сегодняшнем российском обществе, социальные ученые нахо дят своего рода эвфемизмы, с помощью которых обозначают то явление, которое в классических стратификационных схемах предстает как «средний класс». Так появляются дефиниции «средние слои», «базовый слой» (Т. И. Заславская) и др. Стрем ление исследователей вполне понятно. Во-первых, есть желание обнаружить подобие стратификационных моделей западных об ществ и российского общества (чтобы всё было, «как у людей») и, во-вторых, для значительной части социогуманитарной интел лигенции сохраняет свою привлекательность идея о том, что воз никновение среднего класса является одновременно признаком и прямым и безапелляционным гарантом демократического уст ройства общественного строя. Увы, как историческая практика вообще, так и российская сегодняшняя действительность, в част ности, не дают особых подтверждений этому тезису. Тем более что в основе его лежат фактически не идейные, а вполне матери альные посылки – речь идет о часто встречающемся стремлении перевести «материальную независимость» из рядового в осново полагающие факторы индивидуальной и общественной свободы, следствием чего является ситуация, при которой главным усло вием и основным катализатором процесса демократизации счи тают возникновение в обществе «нового среднего класса», мно Заславская Т. И. Социоструктурный аспект трансформации российского обще ства // Социологические исследования. 2001. № 8. С. 9.

гочисленного и экономически сильного социального слоя, стре мящегося политически обезопасить свой материальный успех. В действительности же появление этого слоя само по себе еще не обусловливает его стремления к политическим преобразованиям в духе либерализма, к гарантированности своего «приватного места». Очевидный и довольно банальный пример тому – некото рые богатые страны арабского Востока, в основном – экспортеры нефти, остающиеся, несмотря на высокий уровень жизни, абсо лютными монархиями, как Оман, наследственными эмиратами, как Кувейт, или «демократиями для эмиров», как ОАЭ. Действи тельно, складывающееся свободное общество должно опираться на соответствующие традиции (Э. Шилз) и, если таковые отсут ствуют, то и возникновение последнего весьма сомнительно, да же если вся интеллектуальная элита во главе с шейхом получила образование в Оксфорде или Кембридже. Здесь возникает также интересная проблема формирования национальной интеллиген ции в «традиционных» обществах и ее роли в конструировании политических систем у себя на родине. Известно, что в одних случаях элита, получившая западное воспитание и образование, возглавив впоследствии антиколониальные и модернизационные процессы в своих странах (Турция, Индия, Алжир) не распро странила противопоставление на форму политической организа ции общества, в результате чего там была принята именно запад ная, демократическая модель;

в других же странах национальная элита вполне успешно консервировала существующие формы политических и социальных связей. При этом возникла весьма своеобразная коллизия в тандеме ментальных и экономических факторов, когда в одном случае демократическое устройство не дает все-таки экономического процветания, в другом – последнее не детерминирует либеральные преобразования.

Является ли сегодняшняя российская буржуазия, как круп ная, так и средняя, носителем действительно демократических ценностей и идей? Вряд ли. Скорее всего, речь здесь может вес тись только о стремлении к максимально возможному избавле нию от всяческого контроля – общественного и государственно го. Разумеется, стремление к демократизации и стремление к бес контрольности – далеко не одно и то же. Отметим, в этой связи, что стремление крупных собственников к социальному реваншу, к избавлению от бремени социальной ответственности, возло женному на них национальными государствами и социальными движениями уже стало предметом научного дискурса. В частно сти, такой отечественный исследователь, как А. С. Панарин, от мечает: «Процесс глобализации идет неравномерно: в нем участ вуют одновременно не все элементы, не все слои национальных обществ, а в первую очередь наиболее социально мобильные и влиятельные, которые тем самым выходят из-под национального социально-политического контроля»1. Очевидно, что класс круп ных отечественных собственников также вовлечен в орбиты гло бализационных процессов и точно таким же образом постарается не упустить этой возможности социального реванша капитала, используя, скорее всего, всё ту же демократическую риторику, под броней которой осуществляется сегодня практически всё на международной арене2.

Н. М. Великая оценивает роль «средних слоев» в России ещё более нелицеприятно. По её мнению, «очевидно, что политиче ский центр и средние слои в России – явления совершенно раз личного порядка. У нас нет и не может быть социального цен тризма не в смысле отсутствия некоей “срединности” относи тельно бедности и богатства, а по причине отсутствия собствен ников – мелких и средних, которые и заинтересованы в стабиль ности экономической и политической системы. Средние слои в современной России – это отнюдь не доминирующая производи тельная и общественная сила, а обслуживающий персонал тех, кто все контролирует: и власть, и собственность. Это средний класс сервисного, зависимого характера. Он формируется на сты ке колоссального богатства и тотальной нищеты, поэтому более маргинален, особенно по своим ментальным параметрам, чем да же находящиеся за пределами бедности. Наиболее принципиаль ные изменения в социальной структуре, которые определяют те Панарин А. С. Постмодернизм и глобализация: проект освобождения собст венников от социальных и национальных обязательств // Вопросы философии.

2003. № 6. C. 23.

Речь сегодня ведется уже о том, что символическое насилие в виде распро странения доминирующего «правильного вокабуляра» становится всё более влиятельным фактором международных отношений. См.: Кармадонов О. А.

Глобализация и символическая власть // Вопросы философии. 2005. № 5.

чение процесса консолидации – маргинализация социальной структуры и ее дифференциация в основном на два сегмента:

наиболее и наименее обеспеченных, причем это деление имеет тенденцию к вымыванию так называемого среднего класса в лице мелких и средних предпринимателей»1. Но главная особенность переходного периода состоит, – по мнению Великой, – в том, что электоральное и политическое поведение слабо коррелирует с социальной идентификацией. Показательна, в этой связи, пози ция В. Х. Беленького, который, характеризуя так называемый «средний класс» в современной России, связывает его особенно сти и со спецификой российской «стабилизации»: «средний класс, – утверждает Беленький, – нельзя рассматривать как “кош ку, которая гуляет сама по себе”. Если его формирование или су ществование вырвано из контекста социально-классовых отно шений, то возникает ситуация, чреватая едва ли не теоретическим разрушением социальной структуры. От последней ничего не ос тается, кроме среднего класса и высшего, на исследование кото рого фактически наложено табу. Подтверждаются слова К. Мар кса, писавшего, что средние классы “увеличивают устойчивость в силу верхних десяти тысяч”. Это и ныне так, лишь “верхних” стало больше (но не много), а их устойчивость стали называть стабильностью общества (курсив наш – О. К., В. К.)2».

В другой своей работе Беленький подвергает критическому анализу существующие модели социальной структуры вообще и российского общества – в особенности3. По его мнению, создан ные в сегодняшней российской социологии стратификационные модели в значительной степени редуцируют действительное со держание социально-классовых отношений в обществе, главным образом, за счет сознательного игнорирования базовых призна ков социального класса, относящихся, прежде всего – к его от ношению к средствам производства и исторически сложившему ся месту в социальной иерархии. Более того, социально классовые отношения, как доказывает исследователь, зачастую Великая Н. М. Проблемы консолидации общества и власти. С. 65.

Беленький В. Х. Социальная структура российского общества: состояние и про блемы теоретической разработки // Социологические исследования. 2006. № 11.

С. 52.

См.: Беленький В. Х. Стратификационная система общества. Красноярск, 2009.

сводятся к «анализу» класса, по какому-то недоразумению апри орно признающегося едва ли не единственным – то есть, среднего.

Данные подходы, по мнению Беленького, в сочетании с доминиро ванием субъективных факторов как методологического алгоритма, проблематизируют научное исследование социальной структуры в его самой основной части – в плане научной объективности.

Невольно напрашивается вывод о том, что главная проблема современной российской социологии – это её постоянное стрем ление стать если не «официальной», то, по крайней мере, почти таковой, по крайне мере, то, что она усиленно «льнёт» к власти – факт достаточно очевидный. Отсюда, по всей видимости, и столь повышенное внимание отечественных социологов к политиче скому заказу, некой заявленной властью онтологической матри це, которая должна тут же стать матрицей методологической, примерами чего являются «демократический транзит», столь по пулярный в своё время или недавняя столь же краткая, сколь и эфемерная «стабилизация», которая, тем не менее, успела полу чить свою долю теоретических «обоснований» и эмпирических «подтверждений» в работах российских обществоведов. К этому же ряду явлений относится, на наш взгляд, и соответствующий заказ на определенную социальную стратификацию российского общества, иначе сложно объяснить столь же неутомимые, сколь и малопродуктивные поиски отечественными обществоведами «среднего класса» в социальной структуре российского общества.

Казалось бы, ситуация достаточно проста – мы не можем выде лить российский средний класс по социально-статусным или имущественным характеристикам, но можем условно сделать это по социально-профессиональным признакам, включив в него все те группы, которые признаются средним классом в классической модели. Однако та же модель определяет и уровень благосостоя ния, который практически не соотносится с российскими реалия ми. Следовательно, мы имеем профессиональные группы, кото рые традиционно включаются в средний класс, но которые в на ших условиях таковым не являются в силу своего материального статуса и, соответственно, возможности влиять на что-то в своем обществе. Попытки обнаружения среднего класса в России и пе риодическое приписывание данного статуса тем или иным груп пам озадачивают и в силу того, что согласно общеизвестной ис тине, средний класс, уже по определению, должен являться са мым массовым в социальной структуре общества. Если социоло ги не видят этой «массовости» и приписывают качества среднего класса периферийным группам в социальной структуре, – как правило, относящимся к нижним слоям высшего класса, – следу ет, на наш взгляд, усомниться в объективности и беспристрастно сти их «научного» анализа1.

Нельзя не согласиться с Беленьким в том, что модели соци альной стратификации, продуцируемые, в том числе, и коллега ми, работающими в ведущих социологических центрах страны, представляют собой зачастую своего рода «социологический ви негрет», созданный с любой целью, но только не с целью дейст вительного анализа сложившейся в российском обществе соци альной структуры на действительных основаниях. Структура, подмененная набором «домохозяйств», подчас приравниваемых, к тому же, к «семьям, состоящим из одного человека», и просто напросто игнорирующая наличие рабочего класса, крестьянства и интеллигенции, действительно не может определяться никак иначе, как в качестве «социальной химеры». На самом деле, сконструированные «бумажные классы» не вступают в ожесто ченные конфликты, но и польза от таких «стратификационных моделей» весьма сомнительна. С точки зрения Беленького, сфор мировавшаяся в России в последнее десятилетие «социология среднего класса» непродуктивна, оторвана от российских реалий и несёт на себе явные следы идеологического заказа, заключаю щегося в предельной капитализации общественных отношений в российском социуме и, как можно сделать вывод, в своего рода сознательном разобщении, дезинтеграции социального целого.

Другими словами, в эмпирических и, частично, теоретических творениях российских социологов, вольно или невольно, обосно вывается та социальная стратификация, которая, в противовес подлинной социальной солидарности, по сути дела, «фиксирует»

Другими словами, «средний класс» российского общества усиленно конструи руется иными отечественными социологами в угоду политическому заказу, точ но так же, как конструировалась в своё время «социальная группа предприни мателей». См. по этому вопросу: Качанов Ю. Л. «Экономическая социология» в контексте политики // Журнал социологии и социальной антропологии. 1998.

№ 4. С. 40–52.

и легитимизирует известное дисперсное состояние общества, при котором его группам и классам отказывается в консолидации че рез отрицание их собственно существования! Именно таким об разом и происходит формирование того, что названо краснояр ским социологом «бессубъектной стратификационной теорией», имеющей, по серьезному размышлению, мало общего с действи тельной социальной наукой.

Близкий подход, может быть – в более жесткой постановке, демонстрирует В. Д. Соловей. По его мнению, «фундаментальное препятствие для любых перемен в России составляют не так на зываемые объективные, внешние факторы (нехватка денег, ква лифицированных управленцев и др.), а социокультурный и пси хологический профиль отечественной элиты, то есть групп лю дей, номинально призванных принимать стратегические решения и задавать общенациональные цели. Дело даже не в том, что они зачастую плохо образованны, некомпетентны и неэффективны как руководители. Проблема в антропологическом отчуждении и культурном барьере между элитой и обществом, отношения ко торых типологически выглядят отношениями колонизаторов и колонизуемых, двух различных человеческих рас и даже биологи ческих видов, а не отношениями соотечественников, сограждан или хотя бы человеческих существ»1 (курсив наш – О. К., В. К.).

Отметим в этой связи, что М. Н. Руткевич также характери зует состояние современного российского социума в терминах дискретности и отчуждения. По его мнению, общественное раз витие России отличает сегодня «противодействие двух тенден ций: дальнейшего углубления деградации, которая обладает зна чительной инерционностью и продолжает действовать, а в неко торых областях жизни даже усиливаться, и консолидации обще ства, которая была обозначена в заявлениях власти в качестве основной цели развития общественных отношений. Рассматри ваемые тенденции, – подчеркивает академик, – характерны для социальных систем, находящихся не в обычном, “нормальном” процессе функционирования, когда нарушения, дисфункции сравнительно легко преодолеваются ее защитными механизмами, а для систем, переживающих период неустойчивости, когда сис Соловей В. Д. Варвары на развалинах Третьего Рима. С. 22.

тема качественно изменяется: либо в процессе “затухания”, свер тывания, прекращения своего существования, либо в процессе становления, нарождения, либо, наконец, испытав резкое ослаб ление, выходит из угрожающего положения за счет мобилизации всех сил и переходит из неустойчивого состояния в относительно устойчивое. Коротко говоря, эти две взаимодополняющие тен денции находятся в состоянии “борьбы” в рамках единства, цело стности, коей является система, даже тогда, когда она находится в нестационарном состоянии»1.

При фиксации таких особенностей российской власти неиз бежно возникает вопрос о её рациональности, разумности, реф лексивности, в общем – актуальной и потенциальной эффектив ности. Рациональна ли сегодняшняя российская правящая элита?

Вне всякого сомнения. В том ли смысле, который Макс Вебер вкладывал в понятие рациональности? Абсолютно нет. Она с эн тузиазмом рациональна индивидуально и вынужденно рацио нальна социетально. Такая стратегия даёт выигрыш в кратко срочной и проигрыш в долгосрочной перспективе. Как приходи лось одному из авторов доказывать в одной из своих предыдущих работ, «с одной стороны, мы живем сегодня в обескураживающе рациональном мире, обществе, где прагматизм и частный инте рес, – являющийся, вообще говоря, квинтэссенцией рационально сти, – определяют содержание большинства социальных сфер и практик повседневности. С другой стороны, русский человек, со своим обостренным чувством социальной справедливости и ве ками формировавшимися способностями к сопереживанию и взаимопомощи, продолжает пока сопротивляться ледяному ды ханию равнодушного рынка, во всех его ипостасях – экономиче ской, культурной, лингвистической, межличностной и пр. Пе чально, однако, то, что в этом своем сопротивлении народ России не имеет в союзниках российскую власть»2. Последняя рациона лизировалась до абсурдной степени, до состояния абсолютного безразличия к обществу, которым она управляет. Власть, вообще говоря, и не скрывает особо своего равнодушия, практически от Руткевич М. Н. Консолидация общества и социальные противоречия // Социо логические исследования. 2001. № 1. С. 25.

Кармадонов О. А. Символ и трансформация: перестройка как патологический феномен // Вопросы психологии. 2006. № 5. С. 73.

крыто отказываясь, например, предложить некую консолиди рующую идеологию, отождествившую бы её с народом, частью которого она является сейчас только политико-географически.

Поэтому, видимо, напрочь отсутствует в политическом дискурсе российской власти даже солидаристская риторика, включающая категории «мы», «вместе», «дружно», «сообща», «всем миром»

и т. д. Когда власть говорит «мы», она имеет в виду, прежде все го, саму себя («мы будем это делать»). Однако такая политика очевидно противоречит в стратегической перспективе естествен ному стремлению любой правящей группы к своему «увековечи ванию, удержанию собственных привилегий и к своей продол женности во власти», по выражению Т. Нобла1. Так рациональ ность превращается в свою противоположность, а власть демон стрирует симптомы серьезного суицидального расстройства. Как долго может это длиться? Видимо, до того момента, пока крити ческий дискурс самого общества не поставит предел этому не творческому и опасному движению, сбалансировав, наконец, в разумном сочетании иррациональные и рациональные компонен ты властных и общественных отношений.

«Социум, – говорит В. Г. Немировский, – развивается эф фективно лишь тогда, когда уровень духовного развития элиты превышает уровень духовного развития масс. …Элита, подобная современной российской бюрократии – это вымирающий класс, связанный с индустриальным обществом и сохраняющий сегодня власть только в странах с квазифеодальными режимами»2.

Примерно ту же мысль высказывает и К. Банников: «Обра тимость культуры в процессах десоциализации оказывается свой ственна различным сообществам и стратам. Видимо, в этом есть своеобразный эффект “перезагрузки” культурного “макропроцес сора”, и не проблема, если она происходит в низкоресурсных маргинальных группах. Но если маргинализируются элиты, то десемиотизация реальности ведет к распаду национальной куль туры. …В деградации элитарной культуры проявляется феномен семиотической энтропии – девальвации смыслов в тотальной и Noble T. Social Theory and Social Change. N. Y. : St Martin's Press, 2000. P. 115.

Немировский. Указ. соч. С. 143.

глобальной синхронизации коммуникаций»1. Исследователь тем самым поднимает, фактически, тему нормативно-ценностной со ставляющей взаимоотношений власти и общества, справедливо связывая проблематику эффективного управления, в том числе, и со спецификой ценностного свода, носителями которого высту пают наши властители.

Таким образом, наиболее общими характеристиками обще ственно-политического устройства сегодняшней России, на наш взгляд, можно считать: 1) неустойчивость и размытость социаль ной структуры;

2) очевидную и сугубо инструментальную консо лидированность власти в противовес дезинтегрированному обще ству;

3) значительное и патологическое отчуждение власти от народа, частью которого она является сегодня только политико географически;

4) низкое качество власти с точки зрения её субъ ектности в социально-экономической модернизации общества;

5) осложненную вертикальную социальную мобильность, 6) от сутствие не только социального гаранта демократических преоб разований – как в лице политического и экономического субстра та, так и в виде широких социальных слоев, – но и, по крайней мере, хоть какого-то выраженного субъекта диалога с властью;

7) особые «реификационные» отношения элиты с обществом в целом, при которых со стороны правящей группы общество вос принимается в качестве объекта манипуляций и различного рода операций, то есть, рассматривается как операциональный объект и тем самым реифицируется собственной элитой.

Система значений (ценности, общее определение реальности, социокультурная преемственность) В данной работе авторы намерены придерживаться, с одной стороны, классического понимания ценностей, данного Э. Дюрк геймом, согласно которому, ценность представляет собой, преж де всего, некий социальный идеал, с другой же стороны, мы бу дем учитывать и инструментальную значимость данного феноме Банников К. Стойкие солдатики с оловянными глазами. Метаморфозы культу ры в механическом социуме [Электронный ресурс] // Социальная реальность.

2006. № 7–8. URL: http: //socreal.fom.ru/?link=ARTICLE&aid=204 (дата обраще ния: 17.04.2009).

на, выражающуюся в его мощном мотивационном потенциале и подробно проанализированную Т. Парсонсом.

Дюркгейм в своей работе «Общественное разделение труда»

обосновал мысль о том, что любые общественные, в том числе экономические, контракты опираются на скрытый, но мощный фундамент, состоящий из социально обусловленных и историче ски ограниченных законов, норм, привычек и стереотипов, кото рые настолько очевидны для участников контрактных отноше ний, что почти никогда в явном виде не отражаются в письмен ных и устных соглашениях. Кроме того, как отмечал Дюркгейм, индивиды не могут знать все условия и обстоятельства, связан ные с каждым конкретным контрактом. Поэтому отношения ме жду индивидами, особенно в развитом обществе, строятся на ос нове «несовершенно сформулированных контрактов», фундамент которых составляют неявно выраженные социальные нормы1.

Позднее Парсонс определил такие нормы как набор правил, кото рые заданы социально, а не являются предметом какого-либо со глашения между участниками договора. Элемент разделяемой символической системы, служащий критерием или стандартом для выбора среди альтернатив ориентации действия, всегда при сутствующих в ситуации, называется Парсонсом ценностью. Все ценности, согласно американскому социологу, являются соци ально «соотнесенными» и становятся общепринятыми благодаря тому, что обладают скорее культурным, нежели чисто индивиду альным характером. Наряду с этим, ценностные стандарты под разделяются Парсонсом с учетом их функциональных отношений к действиям индивида. Социальная «соотнесенность» предпола гает, в своем мотивационном аспекте, оценочное значение для всех ценностных стандартов. Вместе с тем, отмечает социолог, «в первую очередь стандарт имеет отношение к когнитивным опре делениям ситуации, к «катектическим» (концентрация эмоцио нальной энергии на к.-л. личности, предмете, или идее – О. К., В. К.) выражениям, или к интеграции системы действия как сис темы или её части»2. Ценностная ориентация, таким образом, подразделяется дальше на свои когнитивные, оценочные и мо Дюркгейм Э. О разделении общественного труда. Метод социологии. М. : Нау ка, 1991. С. 391–532.

Parsons, T. The Social System. N. Y. : The Free Press, 1951. P. 12–13.

ральные стандарты. Ценностные образцы играют, согласно Пар сонсу, решающую роль в организации культуры. Последняя от личается от других элементов действия благодаря своей способ ности к передаче от одной системы действия к другой – от лич ности к личности через обучение и от социальной системы к со циальной системе через диффузию. Это качество культуры, дока зывает мыслитель, обусловлено тем, что она состоит из «спосо бов ориентации и действия», воплощенных в значимых символах.

Главное отличие символов, как способов ориентации, от системы потребностей и ролевых ожиданий, заключается, по Парсонсу, в том, что символы, будучи в этом случае постулированными «кон тролирующими сущностями», не являются в то же время внутрен ними по отношению к системам, ориентации которых они контро лируют. «Символы контролируют системы ориентаций, – пишет ученый, – точно так же, как комплекс потребностей и ролевые ожидания, но они существуют не как постулированные внутренние факторы, а как объекты ориентации (воспринимаемые как присут ствующие во внешнем мире наряду с другими объектами)»1.

Парсонс, вместе с тем, уделил не слишком пристальное вни мание проблеме трансформации ценностных систем, и тем более – последствиям таковых. Дюркгейм же, в свое время, считал необ ходимым акцентировать тот факт, что нормы управляют поведе нием, общественные контракты упорядочивают социальные от ношения и гармонизируют социальное целое. Разрушение же норм и основанных на них «договоренностей», считал классик, в первую очередь вызывает общественную дезорганизацию, нарушение кол лективного порядка. В такое время «общество оказывается вре менно неспособным проявить нужное воздействие на человека.

…На некоторое время всякая регламентация оказывается несостоя тельной. Никто не знает в точности, что возможно и что невозмож но, что справедливо и что несправедливо. Нельзя указать грани цы между законными и чрезмерными требованиями и надеждами, а потому все считают себя вправе претендовать на все»2. Развив мысль Дюркгейма, можно сказать, что аномия не только характе Parsons, T. Values, Motives, and Systems of Action // Toward a General Theory of Action / eds. T. Parsons, E. Shils. Cambridge : Harvard University Press, 1954. P. 160.

Дюркгейм Э. Самоубийство. Социологический этюд. СПб. : Союз, 1998. С. 294, 295.

ризуется повышенным числом суицидов, совершаемых людьми, но ставит, фактически, на грань выживания и само общество.

Итак, комплекс значений и символов, включая нормативно ценностную составляющую, является несущей конструкцией любо го общественного организма. От степени его внятности и опреде ленности зависит и степень интеграции общества, а значит – уро вень его прочности или «жизненного запаса». Что же представляет собой «символический свод» сегодняшнего российского общества?

Прежде всего, очевидно, что ценностная система, как и дру гие сферы, претерпевает изменения в исторической протяженно сти, причем, характер и темп этих изменений находится в прямой зависимости от характера и темпа социальных трансформаций и потрясений. В этой связи нам близка точка зрения, высказанная Т. А. Рассадиной, согласно которой, «в стабильные периоды про цесс трансформаций традиционных ценностей происходит ли нейно, благодаря механизмам конформизма и индивидуализации, преимущественно связан с освоением предлагаемых ценностей, основан на прошлом наследии, производится благодаря новатор ству, активизации личностного начала. В ситуации стабильного развития трансформация ценностей детерминирована объектом управления, в котором ведущая роль принадлежит социальному контролю, коррекции отклоняющегося развития, благодаря дея тельности специализированных групп и институтов (бюрократия, образование, воспитание и проч.). В нестабильные периоды об щественного развития (прежде всего, во времена радикальных социальных перемен) этот процесс идет нелинейно, не имеет за данного направления изменения, связан с социальной адаптаци ей, в процессе которой осуществляется целенаправленный и не преднамеренный поиск и выбор способов действий, соответст вующих меняющимся условиям и нормам»1.

В отечественной социальной науке за последние 15 лет про ведена масса исследований по направленности и особенностям трансформации ценностно-смыслового комплекса российского социума. При этом собственно «ценность» остается крайне про тиворечивым концептом обществоведческого дискурса. Дискус Рассадина Т. А. Трансформации традиционных ценностей россиян в постпере строечный период // Социологические исследования. 2006. № 9. С. 96.

сии разворачиваются вокруг наличия/отсутствия «общечеловече ских ценностей»1, вокруг их материалистического и идеалистиче ского содержания2, их эмпирической верифицируемости, меха низмов и направленности их трансформации, ангажированности ценностей со стороны господствующего класса, потенциала и перспектив «традиционных» ценностей в модернизации россий ского общества, иерархии и «приоритетности» ценностей, ценно стей отдельных социальных общностей3 и т. д. В ходе исследо вания ценностного содержания социальных практик в россий ской социальной науке сложилось влиятельное направление, именуемое, в самом общем виде, социокультурным подходом, наиболее весомый вклад в формирование которого внесли рабо ты, прежде всего, таких авторов, как А. С. Ахиезер, Г. Г. Дили генский, Н. И. Лапин, анализирующих, преимущественно, базо вые ценности социальных групп, имеющие наибольшее значение для определения того или иного социокультурного типа общест ва. В этом направлении компаративный анализ групповых ценно стно-символических комплексов выступает в качестве обязатель ного условия, как и учет «фонового» социокультурного контек ста. Спецификой данного подхода является также изучение лю дей одновременно как продукта и как движущей силы функцио нирования и развития общества. Взаимодействие институтов и психологии общества, психологии и поведения, институтов и См., напр.: Столович Л. Н. Об общечеловеческих ценностях // Вопросы фило софии. 2004. № 7. С. 86–97.

См., напр.: Юлдашев Л. Г. Теории ценности в социологии: вчера и сегодня // Социологические исследования. 2001. № 8. С. 146–151;

Сурина И. А. Ценности.

Ценностные ориентации. Ценностное пространство: вопросы теории и методо логии. М. : Социум, 1999. 183 с.

См.: Кравченко И. И. Политические и другие социальные ценности // Вопросы философии. 2005. № 2. С. 3–16;

Тульчинский Г. Л. О природе свободы // Вопро сы философии. 2006. № 4. С. 17–31;

Федотова В. Г. Факторы ценностных изме нений на Западе и в России // Вопросы философии. 2005. № 11;

Леонтьев Д. А. Цен ность как междисциплинарное понятие: Опыт многомерной реконструкции // Со временный социо-анализ : сб. ст. М., 1998;

Лекторский В. А. Христианские цен ности, либерализм, тоталитаризм, постмодернизм // Вопросы философии. 2001.

№ 4. С. 3–9;

Левикова С. И. Две модели динамики ценностей культуры (на при мере молодежной субкультуры) // Вопросы философии. 2006. № 4. С. 71–79.

различных вариантов и результатов общественной практики – центральные предметы исследований в данном направлении1.

Отметим одну, на наш взгляд, ключевую особенность изы сканий в анализируемой области – какой бы стороной феномена ценностно-символического комплекса не занимались исследова тели, главный вопрос, на который пытаются ответить практиче ски все, кто так или иначе занимается данной сферой (хотя и с разной степенью остроты), это – насколько применимы и полез ны ценности, считающиеся «традиционными» в российском об ществе, для решения тех задач, которые стоят перед ним сегодня – для развития нормальных хозяйственных отношений, для обеспе чения эффективности управления во всех сферах и во всех струк турных эшелонах социума, для создания конкурентоспособной как на внешних рынках, так и внутри страны экономики, для формирования как ответственного бизнеса, так и не менее ответ ственного государства и ещё более ответственного гражданина, наконец – для элементарного выживания страны, что является далеко не риторическим изыском, а самой насущной и острой задачей для России сегодня. В социально-научной литературе сформулировано, в общем, четыре основных «ответа» на эти «вы зовы»: 1) фактическая апологетика традиционных российских (собственно – русских) ценностей, с артикуляцией самобытности и самодостаточности России2;

2) призыв к творческому синтезу русских и иных российских традиций и ценностей, поскольку это диктуется мультикультурализмом России (в большей степени) и глобальными процессами (в меньшей степени)3;

3) призыв к творческому синтезу российских и западных традиций хозяйст См., напр.: Ахиезер А. С. Россия: критика исторического опыта. Т. 1. От про шлого к будущему. Социокультурная динамика России. Новосибирск : Сиб.

хронограф, 1997. 804 с.;

Дилигенский Г. Г. Дифференциация или фрагментация?

(О политическом сознании в России) // Мировая экономика и международные отношения. 1999. № 10. С. 38–48;

Лапин Н. И. Как чувствуют себя, к чему стре мятся граждане России // Социологические исследования. 2003. № 6. С. 78–87.

См.: Бойков В. Э. Ценности и ориентиры общественного сознания россиян // Социологические исследования. 2004. № 7. С. 46–51;

Лебедева Н. М. Базовые ценности русских на рубеже XXI века // Психологический журнал. 2000. № 3.

См.: Кузьмин М. Н., Артеменко О. И. Человек гражданского общества как цель образования в условиях полиэтничного российского социума // Вопросы фило софии. 2006. № 6. С. 40–51;

Тишков В. А. Рыночная экономика и этническая среда // Общество и экономика. 2005. № 12. С. 20–37.

вования и других социальных практик, поскольку это диктуется глобальными процессами (в большей степени) и мультикультура лизмом России (в меньшей степени)1;

4) фактическая апологетика западных традиций и призыв выйти уже, наконец, на «столбовую дорогу цивилизации»2.

Какой бы ответ не был артикулирован в том или ином под ходе, анализе, практически все исследователи единодушно кон статируют глубокий кризис нормативно-ценностной, символиче ской системы, «дурную» относительность метанарративов (таких, как идентичность, этнокультура, ментальность, моральный свод, социальная память, идеология) и разрыв социокультурной преем ственности в сегодняшнем российском обществе. Особенно оче видно проявляется эта дискретность, если не сказать хаотичность, при анализе представлений и ценностей в межпоколенческой перспективе. Тенденции к утрате общего культурного кода фик сируются отечественными обществоведами. В частности, А. Веселова говорит о том, что наметился культурный разрыв между поколениями, который может привести к постепенной ут рате единого культурного языка. «Вопрос, однако, состоит в том, представляется ли современному российскому обществу подоб ная утрата значимой. Если полагать, что сохранение культурной памяти — необходимое условие нормального развития общества, то данная проблема, безусловно, требует решения. …Если же общество (или наиболее влиятельная его часть) видит свою зада чу в том, чтобы полностью избавить молодежь от наследия про шлого, то остается лишь ждать, когда произойдет полная смена поколений»3. Н. Е. Покровский, в свою очередь, утверждает: «Со циокультурная ситуация в обществе отличается нестабильно стью, переходностью, кризисом, в том числе и в области ценно См.: Шкаратан О. И. Русская культура труда и управления // Общественные науки и современность. 2003. № 1. С. 30–54;

Кудрявцева Л. А. Ловушка общест венного сознания // Социологические исследования. 2003. № 6. С. 124–126.

См.: Жижко Е. В. Российская трудовая этика в социально-психологическом контексте экономической реформы // Российское общество на рубеже веков:

штрихи к портрету / отв. ред. И. А. Бутенко. М. : МОНФ, 2000;

Покровский Н. Е.

Российское общество в контексте американизации (принципиальная схема) // Социологические исследования. 2000. № 6. С. 3-10.

Веселова А. Советская история глазами старшеклассников // Отечественные записки. 2004. № 5. C. 131.

стных ориентаций и нравственно-психологических ожиданий мо лодежи. Есть и другое название этому явлению – аномия»1. По мнению В. Т. Лисовского, кризис в российском обществе поро дил специфичный, не традиционный межпоколенческий кон фликт: «в России он касался философских, мировоззренческих, духовных основ развития общества и человека, базисных взгля дов на экономику и производство, материальную жизнь общест ва. Поколение “отцов” оказалось в положении, когда передача материального и духовного наследия преемникам практически отсутствует... В российском обществе налицо разрыв поколений, отражающий разрыв исторического развития»2. Такие исследова тели, как В. В. Гаврилюк и Н. А. Трикоз обнаруживают «неодно родность и поляризацию ценностей внутри родительского и мо лодого поколений, что не будет способствовать интеграции об щества»3. В свою очередь, А. А. Возьмитель считает, что «в Рос сии сегодня отпущены все вожжи и очень часто не работают ни какие тормоза. Примата права (нет ничего выше закона) у нас как не было, так и нет. Но исчезло и чувство «долга» перед Родиной, некогда объединявшее людей самых разных убеждений. Распа лась и система моральной регуляции – фактически отсутствует общепринятая или же хотя бы широко распространенная система представлений о добре и зле, о нравственном и безнравственном, о норме и отклонении от нее»4.

В. Д. Соловей также акцентирует внимание на поколенче ском аспекте проблематизации ценностной системы, когда, гово ря о «социоантропологической деградации» современного рос сийского социума, доказывает, что «уровень, на который мы опустились, можно смело назвать варварством. В данном случае варварство значит гораздо больше, чем заметные невооруженным Крухмалев А. Е., Назарова И. Б. Педагогический персонал вузов сегодня: тен денции изменений. (Материалы «круглого стола») // Социологические исследо вания. 2005. № 5. С. 139.

Лисовский В. Т. Духовный мир и ценностные ориентации молодежи России.

СПб. : СПбГУП, 2000. С. 20.

Гаврилюк В. В., Трикоз Н. А. Динамика ценностных ориентаций в период соци альной трансформации (поколенный подход) // Социологические исследования.

2002. № 1. С. 105.

Возьмитель А. А. Глобализирующаяся Россия // Мир России: социология, эт нология, культурология. 2004. № 1. С. 33.

глазом примитивизация культуры и огрубление жизни, кримина лизация социальных отношений, интеллектуальная деградация и вторичность в гуманитарной сфере. Они служат лишь внешними выражениями и симптомами более глубоких изменений – форми рования радикально новой ценностной конфигурации, новых мо делей поведения, нового качества социальных связей, которые суть ценности иерархии, крови, силы, экспансии, а также пред почтение примитивных и простых социальных связей и иден тичностей сложным и большим. Короче, варварство – это ар хетипический инстинкт доминирования, племенная лояльность по крови, стремление к завоеванию (курсив наш – О. К., В. К.).

…В историософских трудах XVIII века зрелая цивилизация евро пейских народов противопоставлялась варварству как юности человечества. Современная Россия стала живым воплощением этой метафоры: носителем варварского комплекса выступает, прежде всего, молодежь, что придает ему мощную жизнеутвер ждающую динамику»1.

Межпоколенческие социокультурные разрывы и проблема тичность единства социальной памяти, что, в свою очередь, про блематизирует содержание, направленность и результаты социа лизационного, а значит – репродукционного процесса в обществе, были зафиксированы и в ходе наших собственных прикладных исследований, в частности, при реализации в 2006–2007 гг. ис следовательского проекта «Образование и проблемы социализа ции в изменяющемся российском обществе»2. К вопросам, на ко торые было призвано дать ответы наше исследование, осуществ ленное в рамках института образования3, относятся следующие.

Соловей В. Д. Варвары на развалинах Третьего Рима. С. 19–20.

Проект осуществлен при финансовой поддержке РГНФ (Грант № 06-06-00006а).

Исследование было реализовано в 2006–2007 гг. Были опрошены студенты I курса Иркутского государственного университета (N = 200), студенты IV курса Иркутского государственного университета (N = 200), всего – 400 чел. (5,5 % от генеральной совокупности – 7200 чел. (количество всех студентов I и IV курсов ИГУ), погрешность выборки составляет 3 %, опрос проводился на историческом факультете, в Юридическом институте и Институте социальных наук ИГУ), учителя средних школ из различных районов Иркутской области, обучающиеся в Иркутском институте повышения квалификации работников образования (N = 130 чел.), и преподаватели вуза (Иркутский государственный университет и Иркутский государственный технический университет, N = 124 чел., или 7 % от Какие элементы социальной памяти транслируются сегодня через процесс социализации в современном российском обществе?

Имеют ли место в этом процессе категории очевидности, и если да, то какого рода? Как именно самоидентифицируются агенты и объект социализационного процесса, и присутствует ли преемст венность между ними в диахроническом измерении?

Прежде всего, мы постарались выяснить почти «классиче ские» вещи – какие события из истории нашей страны вызывают у наших респондентов чувство гордости, какие – чувство стыда или неловкости, и какой государственный праздник почитают в качестве наиболее значительного и важного.

По первому параметру (гордость) абсолютное большинство наших респондентов вполне предсказуемо назвали «Победу в Ве ликой Отечественной Войне». Именно по поводу этого события испытывают гордость 69 % учителей, 70 % опрошенных препо давателей ИГУ и ИрГТУ, 73 % первокурсников (в целом) и 76 % опрошенных студентов IV курса. На втором месте, с большим отрывом – «полет Ю. Гагарина», которым гордятся 20 % учите лей, 18 % преподавателей вуза, 15 % студентов I курса и 14 % студентов IV курса.

Стремление к гармонии и упорядоченности изначально при суще человеческому существу, и символ является одним из ос новных инструментов в этом процессе. Именно потребность в придании сложности простоты и порядка для большей управляе мости и «пригодности для жизни» этого мира и выступает, на наш взгляд, одной из основных причин столь специфичного от ношения к символу Победы в нашей стране. В обществе, где все погружено в мировоззренческий хаос и запутано просто безна дежно, человеческое сознание естественным образом ищет хоть какую-то опору. Победа в ВОВ остается едва ли не единственной устойчивой точкой такого рода. Поэтому, видимо, и отвергаются решительно обществом непрекращающиеся, вместе с тем, попыт ки «переосмыслить» войну, определить её «истинную цену». Все, видимо, подсознательно или сознательно понимают, что это «пе реосмысление» может отнять последнее, что осталось от коллек тивной памяти и коллективной идентичности. Можно сказать, генеральной совокупности – 1786 чел. (общее количество преподавателей ИГУ и ИрГТУ), погрешность выборки составляет 2,5 %).

что россияне осуществляют сегодня «делегацию идентичности»

(Бурдье) исключительно символу Победы, вновь обретая в нем свое коллективное самосознание, общность судьбы и цели, пусть и на короткий момент. В этой связи, вполне логично, что наибо лее значимым государственным праздником является, с точки зрения наших респондентов День Победы – 9 мая. Такого мнения придерживаются 43 % опрошенных учителей, 76 % опрошенных преподавателей ИГУ и ИрГТУ, 62 % студентов-первокурсников и 54 % студентов IV курса.

Однако, история, как известно полна не только триумфов, но и поражений, которые оказывают не менее сильное влияние на социальную память и, соответственно, на характер социализации.

За какие же страницы российской истории стыдно нашим сооте чественникам?

Стыдиться нам, в общем, нечего, по мнению 20 % учителей, 11 % преподавателей вуза, 26 % первокурсников и 41 % четверо курсников. Как следует из полученных нами данных, наиболее критично относятся к прошлому страны преподаватели вуза.

Именно они назвали самое большое количество нелицеприятных, с их точки зрения, событий из отечественной истории. Удельный вес данной группы составляет 34 % от массива общей негативной эмоциональности обследованных аудиторий. За ними следуют сту денты IV курса – 25 %, учителя – 21 %, и студенты I курса – 20 %.

Наиболее эмоциогенным в отрицательном плане событием оказалась, по результатам нашего исследования, перестройка 1985–1991 гг. – 41 % от общего массива эмоциогенности собы тий, причем основной вклад здесь сделан преподавателями вуза (53 %) и студентами IV курса – 21 % от числа опрошенных в со ответствующих группах. За перестройкой с 10-ти процентным отрывом следуют сталинские репрессии (31 %). Советский пери од и война в Чечне набрали примерно поровну – 12 % и 11 % со ответственно. Наименее эмоциогенным событием оказалась аф ганская война – 5 %.

Таким образом, перестройка является наиболее травмирую щим событием с точки зрения преподавателей вуза, студентов IV курса и, в общем, учителей. Для студентов I курса данное со бытие уже не представляется столь драматичным, за исключени ем студентов-историков, которые, видимо, подходят к оценке данного факта отечественной истории «профессионально», и не без влияния своих старших наставников, естественно.


Для того чтобы установить факт наличия/отсутствия кате горий очевидности в общественном сознании наших целевых ау диторий, мы выясняли отношение респондентов к ключевым, или «реперным» моментам российской истории и социального дискур са. Из событийного ряда к таким моментам относятся, по нашему убеждению, революция 1917 года и перестройка 1985–1991 гг.

К компонентам дискурсивного плана мы относим, в первую оче редь, такие концепты, как «демократия», «капитализм», «социа лизм», – то есть те понятия, которые являлись категориями оче видности нашего общества сравнительно недавно. Что же пред ставляют они собой сегодня?

Характер и удельный вес оценки двух реперных моментов отечественной истории выразился следующим образом. На пер вой позиции находится оценка перестройки как «трагедии и ката строфы», удельный вес которой составляет 21 % от общего мас сива оценок. На второй позиции с небольшим отрывом – оценка революции 1917 г. как «трагедии и катастрофы», удельный вес – 18 %. На третьей позиции – оценка революции 1917 г. как «вели кого по своему позитивному значению события» – 15 %. Удельный вес оценки перестройки как «великого позитив ного события» составляет всего 9 %, столько же, сколько и удель ный вес оценки перестройки как рядового события. Минималь ный удельный вес – 5 % – у оценки революции 1917 г. как рядо вого события нашей истории.

Именно первые три названные позиции – «перестройка как трагедия», «революция как трагедия» и «революция как великое позитивное событие» представляют собой, на наш взгляд, основ ные линии разломов в общественном сознании российских граж дан сегодня. Эти линии определяют границы условных сооб ществ, на которые расколот сегодняшний российский социум, и ни одно из которых не может претендовать сегодня на некую ми ровоззренческую доминанту. Никто не может ни о чем судить с достаточной долей определенности, четкие некогда мировоззрен ческие контуры – зыбкие и ускользающие сегодня. В этой связи, обращает на себя внимание дисперсный характер распределения удельного веса по всем вариантам оценок. Все они, практически (за характерным и симптоматичным 21-процентным исключени ем оценки перестройки как трагедии), не выходят за пределы 20-ти процентного уровня и не опускаются ниже 5-ти процентно го порога. Это дисперсное, примерно равное, в общем, сопоста вимое распределение веса оценок ещё раз говорит нам о размы тости, неструктурированности общественного сознания наших респондентов, да и вообще россиян сегодня. В социальных пред ставлениях относительно реперных событий отечественной исто рии продолжает задавать тон неопределенность и дурная относи тельность. Размытость обнаруживает себя как в ответах агентов социализации – учителей и преподавателей, так и в ответах со циализируемых – студентов I и IV курсов. Не случайно практиче ски во всех группах примерно сопоставим процент затруднив шихся ответить, доля которых составляет около четверти в каж дой целевой группе. Таким образом, представляется затрудни тельным выделить здесь жесткие и четко институционализиро ванные категории очевидности. Если и существует в данной об ласти какая-то преемственность, то это преемственность неопре деленности и хаотичности восприятия. Вместе с тем, мы можем говорить, видимо, о тенденциях институционализации категорий очевидности. К примеру, достаточно отчетливо прослеживается тенденция институционализации «перестройки как трагедии и катастрофы», фиксируемая во всех обследованных группах, то есть, свойственная как старшему, так и младшему поколениям.

В связи с этим обстоятельством есть основания считать, что дан ный тренд будет со временем только усиливаться, пока не обре тет свою ригидную форму категории очевидности.

Наряду с этим необходимо отметить ещё одну обнаружен ную особенность восприятия данных исторических событий в наших аудиториях. Логичное, казалось бы, предположение о том, что респонденты, выбирающие вариант «перестройка была траге дией и катастрофой», выберут также вариант «революция 1917 г.

была великим позитивным событием» подтвердилось только от части. В действительности, 20 % от общего числа опрошенных в нашем исследовании определили и перестройку и революцию, как «трагедию и катастрофу». Среди учителей ответили таким образом 15 %, среди преподавателей вуза – 12 %, среди студентов I курса в целом – 16 % и среди студентов IV курса в целом – 29 %.

Ж. Т. Тощенко описывал близкий феномен в терминах «па радоксального человека», одновременно убежденного в диамет рально противоположных и даже взаимоисключающих вещах1.

Мы, со своей стороны, считаем, что в данном конкретном, зафик сированном нашим исследованием случае речь должна идти не столько об идеологической составляющей и не столько о состоя нии раздвоения социального сознания, сколько о проявившейся тяге к преодолению этого социопатического раздвоения, к сим волическому перекрытию тех тектонических разломов между до советским, советским и постсоветским периодами, которые не без сознательных усилий власть предержащих разверзлись в свое время. Общественное сознание российских граждан устало от обличительного пафоса, от либеральной риторики, от противо стояния и неопределенности. На наших глазах возникает нечто, наподобие «самоорганизации сознания» – без особых усилий вла сти и медиа, – а, может быть, и вопреки им, – люди, естествен ным образом стремящиеся к стабильности и предсказуемости, начинают воспринимать реперные моменты отечественной исто рии, её бифуркационные точки в качестве вызывающих сожале ние периодов нестабильности и хаоса, вне зависимости от идео логического содержания этих моментов. Соответственно, перио ды ровные, устойчивые приобретают в сознании людей наиболее положительное звучание. Как нам представляется, именно это обстоятельство служит одной из причин фиксируемой сегодня социологами определенной идеализации брежневского периода (1964–1982 гг.) в истории нашей страны. Кроме того, такого рода устремления «отсылают, – по выражению Б. Дубина, – к вообра жаемой эпохе единой и устойчивой коллективной идентифика ции, стабильному образу макросоциального целого, общего “мы”»2, в чем также заключается серьезный привлекательный потенциал. Другими словами, мы наблюдаем сегодня проявив шееся стремление к восстановлению исторической преемствен ности, целостности социальной памяти российского народа, про являющуюся едва ли не на уровне инстинктов выживания вида.

Характерно, что в большей степени эта тенденция проявилась в См.: Тощенко Ж. Т. Парадоксальный человек. М. : Гардарики, 2001.

Дубин Б. «Кровавая» война и «великая» победа // Отечественные записки.

2004. № 5. С. 72.

молодежных аудиториях – 22 % от общего числа опрошенных студентов. Естественно, что более полные и верифицирующие названный тренд данные могут быть получены только при его лонгитюдном мониторинге, как разумеется и то, что с самой вла сти никто ответственности за интеграцию и консолидацию рос сийского социума не снимал.

Компоненты дискурсивного плана – «демократия», «капита лизм», «социализм», – исследовались нами с помощью метода транссимволического анализа (ТСА)1. Демократия, как обнару жилось, представляет собой некую ответственность только с точки зрения преподавателей вуза (18 %), по мнению же как учи телей, так и студентов обоих обследованных курсов, она есть вы ражение, прежде всего, свободы, которая, однако, с точки зрения учителей является распущенной (18 %), а с точки зрения студен тов – фиктивной (17 % первокурсников, 21 % четверокурсников).

В общем, восприятие демократии характеризуется у всех групп неким «отсутствием иллюзий» в сочетании с четко проявленной критической тенденцией – доминирующие символические триа ды во всех группах отражают глубокую неудовлетворенность де мократией, суждение о которой, мы убеждены, создано, прежде всего, на основании особенностей реализации этой формы прав ления в нашей стране. Вместе с тем, если учителей и преподава телей вуза тревожит, прежде всего, характер сопутствующих де мократии негативных явлений (распущенность, проблемность и т. д.), то студентов – её фиктивный характер. Здесь очевидно межгенерационное рассогласование – учителя и преподаватели, имеющие представление о существовавших некогда социальной стабильности, определенном уровне морали и дисциплины в об ществе, связывают с демократией элиминирование или резкое ухудшение последних. Молодежь же судит только по опыту «здесь и сейчас», они не знают другой «стабильности» (точнее, вообще её не знают) и другой «морали», кроме тех, что сущест вуют сегодня, и очевидно через собственную депривированность делают, прежде всего, так сказать, «технические заключения» и См.: Кармадонов О. А. «Символ» в эмпирических исследованиях: опыт зару бежных социологов // Социологические исследования. 2004. № 6. C. 130–138.

выводы о значительном несовершенстве отечественной демокра тической модели.

Демократия и капитализм – совершенно точно не одно и то же, судя по представлениям наших респондентов. Наиболее эмо ционально восприятие капитализма у учителей – доминирующей символической триадой является здесь: эксплуатация (18 %) – жестокий (17 %) – угнетает (22 %). Восприятие феномена пре подавателями вуза и студентами отличается большей, так сказать, рациональностью. Никто, условно говоря, «не заблуждается на его счет», но не склонен и демонизировать. Капитализм есть, по мнению данных респондентов, вещь, безусловно жестокая (пре подаватели – 24 %, студенты I курса – 17 % и студенты IV курса – 16 %), относящаяся, главным образом, к деньгам (23 %, 18 % и 22 %, соответственно) и занимающийся, вполне естественно, их зарабатыванием (29 %, 18 % и 19 %, соответственно).


Весьма показательным является восприятие антитезы пре дыдущего феномена – социализма. Учителя и преподаватели жи ли при социализме и живут при, так сказать, капитализме. Сту денты жили и живут только при капитализме. Выяснилось, что с точки зрения абсолютно всех целевых групп, социализм, безус ловно, не имеет никакого отношения к реальности – по мнению большинства учителей и преподавателей вуза, он есть миф (17 % и 35 %, соответственно), по мнению студентов – утопия (первый курс – 18 %, четвертый – 22 %). Однако, с точки зрения учителей, мифу этому более всего подходит прилагательное развитой (19 %) и глагол – заботится (18 %). С точки зрения преподавате лей, социализм является утопическим (18 %), но, вместе с тем, он опекает (29 %).

Примечательный факт – с точки зрения студентов IV курса, социализм является недостижимым (16 %), но справедливым (7 %), в то время как, по мнению студентов I курса он выступает, прежде всего, справедливым (16 %), но недостижимым (10 %).

Функция у социализма в обеих студенческих аудиториях одна и та же – он уравнивает (первый курс – 17 %, четвертый – 19 %).

Характерно, в этой связи, что равенство появляется и как когнитив ный символ социализма в определениях первокурсников (12 %).

Таким образом, группы учителей и преподавателей, несмот ря на явное разочарование в социализме, в качестве его основной функции назвали действия опекающего, заботящегося и обере гающего характера, хотя утверждение его «утопичности» должно было, казалось бы, извлечь на поверхность деятельностные сим волы, относящиеся, может быть, скорее к обману, лжи, заблуж дению и т. п. По всей видимости, когнитивный символ социализ ма – миф носит в ответах респондентов данных групп преимуще ственно сожалеющий, нежели обличающий характер. То, что со циализм, главным образом уравнивает, по мнению опрошенных нами студентов, достаточно логично сочетается с его характери стикой ими же, как справедливого. Какой-то обличительный па фос отсутствует в символических триадах студентов абсолютно.

Куда-то ушел негатив и «сталинских репрессий», и «советского периода», описанных выше, осталась только утопия, мечта, при осуществлении которой им не довелось жить, но которая, судя по всему, была достаточно позитивной и, скорее всего, более справед ливой, чем то, что они наблюдают вокруг себя сейчас.

Итак, бывшие некогда категориями очевидности, демокра тия, капитализм и социализм продолжают до известной степени демонстрировать свою «очевидность», но уже в другой, естест венно, семантической тональности. По крайней мере, в обследо ванных целевых группах, несмотря на определенный зафиксиро ванный разброс мнений, наблюдается и значительное подобие, как минимум – морфологического характера. С точки зрения пре емственности и социокультурной репродукции можно сделать следующие выводы. Демократия в своем когнитивном определе нии (свобода), в целом, повторяется практически во всех группах респондентов, хотя, скорее всего, глубинный смысл, вкладывае мый в это понятие студентами и их старшими коллегами разли чен, что подтверждается резко расходящимися реконструкциями аффективного и деятельностного планов данного феномена. Тем не менее, в целом негативное восприятие демократии является общим для всех групп респондентов, пусть и по несколько отли чающимся основаниям. Наибольшее подобие реконструкций до минирующих символических триад было зафиксировано в отно шении капитализма, где только группа учителей несколько выде ляется своей эмоциональностью, общее же восприятие феномена может быть охарактеризовано как объективно-конструктивное.

Наконец, в отношении социализма символические триады харак теризуются общим позитивным характером, с той вариацией, что в старших группах респондентов данный позитив носит рефлек тивно-ностальгический характер, а в студенческих – так сказать, отстраненно-ностальгический.

Мы констатируем, тем самым, некий, – видимо, только воз никающий, – дискурсивный консенсус, признаки определенной структурной самоорганизации массового сознания. Этот процесс можно назвать, по нашему мнению, ре-категоризацией очевид ностей, при которой в массовом сознании вновь возникают некие устойчивые структуры с ригидным оценочным содержанием, с тенденцией к институционализации.

Таким образом, в результате ре-категоризации демократия, с учетом полученных результатов, представляет собой, с точки зрения наших респондентов, некую фиктивную и малоэффектив ную конструкцию, навязанную обществу, и весьма проблемную, как с точки зрения сопутствующих ей и часто вызванных ею же негативных явлений, так и с точки зрения совершенства и адекват ности формальных процедур и технологий, ею предполагаемых.

Капитализм представляет собой реальность, к которой нет особого смысла относиться эмоционально, как к неумолимой и повседневной данности. Условия и правила эта данность задает достаточно жесткие, но в них можно и имеет смысл не просто существовать, но и активно действовать, что, помимо прочего, обещает принести и свои плоды вполне материального и осязае мого характера.

Социализм есть неосуществившаяся мечта о всеобщем благе, равенстве, защищенности, уверенности в завтрашнем дне. По пытка реализовать эту мечту закончилась, к сожалению, неуда чей, что не снижает её притягательности, как всякой мечты, вы глядящей ещё более прекрасной на фоне условий, выступающих, по сути, антитезами перечисленных характеристик.

Как было сказано выше, одной из функций социальной па мяти в ходе социализации является определение по возможности четких границ между социальными общностями, идентификация и демаркация «нашего» и «их» доменов (З. Мах). Кто же является и кто – нет, «своим», с точки зрения наших респондентов? Для выяснения этого нами был вновь задействован транссимволиче ский анализ. В полученных результатах обращает на себя внима ние доминирование этнической и гражданской составляющих идентификации. Причем, если среди учителей и преподавателей вуза лидирующие позиции в позитивной идентификации занима ет гражданская идентичность (россияне, граждане России, со отечественники, и т. д.), то в студенческой аудитории в качестве наиболее важной определена именно этническая (русские) иден тичность. Показательно, что ряд групп позитивной идентифика ции в молодежной среде, в отличие от старших наставников, расширен за счет такого примордиального образования, как род ня (семья, родственники, близкие и т. д.). Группы негативных идентификаций представлены полными антитезами – это враги и иностранцы, причем последние включали в себя упоминания как конкретных национальностей (китайцы, американцы), так и «ге нерализованных» выходцев из стран бывшего СССР, определен ных как в квазиправовых формулировках (мигранты, гастар байтеры), так и в менее «парламентских» терминах.

Массовое сознание наших граждан (в обследованных груп пах, по крайней мере) совершенно очевидно переживает процесс архаизации, в ходе которого реанимируются реликтовые оппози ции социальных отношений, более свойственные традиционному, доиндустриальному обществу, нежели современному. Пережива ние данной оппозиции напоминает глухую и угрюмую оборону, в которую ушло общественное сознание, столкнувшееся с жесткой конкуренцией культур и ментальностей и мало, как оказалось, выигравшее от состояния открытости и доступности. Как бы то ни было, границы символической идентичности обозначены в наших целевых аудиториях, и пролегают они, главным образом, по линиям национальной и гражданской идентификаций. Отметим также тот факт, что региональные, национально-культурные, рели гиозные и социально-статусные составляющие идентификации присутствовали в определениях в степени, стремящейся к нулю.

С точки зрения социальной памяти и особенностей иденти фикации, мы можем констатировать, что в институте образования скрытая учебная программа, как один из механизмов социализа ции, носит, по всей видимости, своеобразный редуцированный вид. Преемственность наблюдается, но она не обязательно может быть связана именно с интеракционной системой «преподаватель – студент». Для того, чтобы установить такую связь, потребовалось бы долгосрочное панельное исследование с конкретными учени ками/студентами и конкретными учителями/преподавателями.

Вместе с тем, поскольку мы все-таки констатируем преемствен ность, мы не можем и исключить такой связи. Редуцированный характер скрытой программы, как фактора взаимовлияния на ставника и ученика, связан, на наш взгляд, с теми обстоятельст вами, что, во-первых, педагог сегодня является «значимым дру гим» агентом социализации почти номинально. Восприятие его занятия в качестве престижного основано в большей степени на инерции, нежели на реальности. В обществе, выстроенном на достаточно жестких рыночных принципах, где под социальным успехом разумеется, прежде всего, и главным образом, успех ма териальный, воззрения, идеи, ценности и нормы представителей этих профессий не являются особо авторитетными и даже инте ресными для молодого поколения.

Во-вторых, педагог, будучи сам вовлечен в поток нескон чаемого изменения, не успевающий как следует оглядеться и ра зобраться в том, что происходит, и неспособный, соответственно, выработать некие относительно четкие и устойчивые мировоз зренческие ориентиры для себя самого, не говоря уже о его подо печных, сам находится в состоянии объекта перманентной социа лизации, все время будучи вынужден приспосабливаться к ка лейдоскопически меняющейся реальности.

Процесс социализа ции как передачи определенных норм и ценностей, как минимум, требует наличия устойчивой системы таковых. Если же она от сутствует или существует в рудиментарном виде, достаточно проблематично замерять содержательные стороны социализаци онного процесса. Вместе с тем, поскольку имеет место, как ми нимум, социальное взаимодействие двух систем (учителя и уче ника), неизбежен и тот или иной уровень взаимного воздействия, обусловленный, в свою очередь, тем или иным уровнем достиг нутого раппорта. Но что, однако, может передать другой лично сти личность, находящаяся в состоянии онтологического и гно сеологического «беспорядка» или хаоса? Только тот же самый беспорядок или хаос. И в этом смысле преемственность особенно налицо, а скрытая учебная программа, по всей видимости, эффек тивна – отсутствие устойчивости и определенности свойственно всем обследованным нами целевым группам. В общем, при дос таточно весомых различиях, существующих в мнемонической и мировоззренческой перспективах респондентов целевых групп, нами зафиксирован и определенный уровень совпадений, кото рые мы суммируем в следующем виде.

Достаточно разделяемым в обследованных целевых аудито риях учителей, преподавателей вуза, студентов I и IV курсов яв ляется: 1) делегация идентичности последнему интегративному символу российского общества – Победе в Великой Отечествен ной Войне;

2) дисперсность и неопределенность в оценках клю чевых исторических событий нашей страны;

3) стремление к символическому перекрытию исторических разломов обществен ного сознания, восстановлению единой ткани социальной памя ти;

4) критичное восприятие «демократии», как сомнительной категории социального дискурса и проблематичной практики со циальной реальности;

5) рациональное восприятие «капитализ ма», как реальности, данной нам «в повседневных ощущениях», и диктующей свои жесткие правила, следуя которым возможно, тем не менее, преуспеть в жизни;

6) ностальгическое восприятие «социализма», как мечты, полному осуществлению которой нико му не удалось стать свидетелем, остающейся, тем не менее, дос таточно светлой и привлекательной;

7) архаизация массового соз нания, реанимация реликтовых идентификационных оппозиций.

Тем самым, при отсутствии четкой единой ткани социокуль турной преемственности в обследованных группах, мы все-таки можем, до известной степени, говорить о некотором подобии.

Проблема, однако, заключается в том, что подобие это отражает общность неопределенности, или, другими словами – самым раз деляемым среди наших респондентов выступает ощущение хаоса, как мировоззренческого, так и онтологического.

Образование, наряду с государством и религией во все вре мена были основными «символопроизводящими» институтами общества, теми, кто работал на социокультурную интеграцию, оснащал социальную конструкцию символическими скрепами, которые, к добру ли, к худу ли, но держали его в консолидиро ванном, а потому – жизнеспособном виде. Такая функция этих институтов проблематизирована в современном российском со циуме. В этом плане данные институты, пожалуй, даже дисфунк циональны. Попытки власти консолидировать общество на «идейной» основе не выглядят убедительно. В частности, пред принимаемые с самого ельцинского периода (1991–1999 гг.) по туги на создание некой «национальной идеологии», как известно, так и не увенчались успехом. Религиозная практика остается на социальной периферии, церковь (особенно – православная), пе режив «бум крещений» в 90-е гг., привычно заняла отстраненную позицию, без рефлексий, без стратегий согласования экзегезы и социальной реальности и без вменяемых социальных инициатив.

Образование, как известно, всё более артикулированно заявляет о своем нежелании нести бремя воспитательной, социорепродук ционной ответственности, апеллируя к «мировому опыту», со гласно которому образовательная практика всё больше выводится из общественных благ в ряд коммерческих услуг. Тем самым, ос новные институты, отвечающие за социокультурную целостность общественного организма, не могут или не хотят выполнять эту функцию. Причина этому вполне понятна и одна и та же – полная социокультурная прострация. Указанные институты, являясь не отъемлемым элементом социума, в полной мере испытывают на себе воздействие патологической деструкции и точно так же, как и всё общество парализованы ею и порочной релятивизацией как сущего, так и должного. Для того, чтобы добиваться от своих граждан веры во что-либо, власть должна быть сама абсолютно уверена в своей правоте, думать обо всём обществе и знать – куда и как двигаться. То же самое относится к церкви и к образованию.

Таким образом, ситуация в системе ценностно-нормативных предписаний, символических комплексов современного россий ского общества характеризуется, на наш взгляд, состоянием глу бокого системного кризиса, выраженного, прежде всего, такими явлениями, как фактически состоявшийся разрыв социокультур ной преемственности, дискретность поколенческих опытов и практик, утрата единого культурного кода социума, релятивиза ция и проблематизация метанарративов социальной (культурной, гражданской, этнической, и пр.) идентичности, идеологии, мора ли, традиций, дисфункциональность институтов, ответственных за социокультурную консолидацию общества. Все эти факторы в комплексе говорят о социокультурной дезинтеграции, прини мающей угрожающие размеры. Российское общество всё больше превращается в подобие социокультурного идиота – не помняще го своего прошлого, не понимающего настоящего и не угады вающего будущего. Проблематизация ценностной системы, в свою очередь, проблематизирует и характер общественных от ношений в сегодняшнем российском социуме.

Подведем некоторые итоги. Итак, с точки зрения системы биологического выживания, российское общество переживает сегодня, без преувеличения и драматизации – настоящую демо графическую катастрофу, обусловленную низкой рождаемостью и сверхсмертностью, одним из прогнозируемых результатов ко торой будет уменьшение населения вдвое через два десятилетия (т. е., со 146 млн человек в настоящее время до 73 млн в 2026 г.).

Процесс обвальной депопуляции России (и, прежде всего – русского народа) обусловлен как факторами экономического, так и духовного характера, удручающей нравственной атмосферой и общим нега тивным эмоциональным состоянием российского социума.

С точки зрения системы социального порядка мы констати руем неустойчивость и размытость социальной структуры;

по рочную инструментальную консолидированность власти в про тивовес дезинтегрированному обществу;

патологическое отчуж дение правящей группы от общества, принимающее характер реификации;

низкое качество власти с точки зрения степени её субъектности в социально-экономической модернизации общест ва;

осложненную вертикальную социальную мобильность и от сутствие в обществе выраженного субъекта диалога с властью.

С точки зрения состояния ценностной системы мы отмечаем процессы социокультурной дезинтеграции, выражающейся в раз рыве социокультурной преемственности, дискретности поколен ческих опытов, утрате единого культурного кода социума, про блематизации социальной идентичности, идеологии, морали, тра диций, дисфункциональности институтов, напрямую ответствен ных за социокультурную консолидацию общества.

Тем самым, тезис о том, что российское общество пережива ет сегодня настоящее социетальное бедствие, представляется нам в достаточной степени обоснованным и подтвержденным. Сле дующий вопрос – что же представляет собой терпящее бедствие общество, и как справляются с этим состоянием его граждане.

Глава ОСОБЕННОСТИ СОЦИАЛЬНОЙ АДАПТАЦИИ В КРИЗИСНОМ ОБЩЕСТВЕ: БРУТАЛИЗАЦИЯ КАК ЖИЗНЕННАЯ СТРАТЕГИЯ Обращает на себя внимание то обстоятельство, что процессы духовной дезинтеграции и нормативно-ценностной релятивиза ции общественных отношений российского социума с известным трудом находят объяснение со стороны исследователей. Оказа лось, что ни многочисленные теоретические парадигмы социаль ного изменения (модернизация, развитие, трансформация, эво люция и др.), ни концепции социокультурных инноваций, озабо ченные (и очарованные), в основном (действительно удивитель ным) феноменом символической комбинаторики, но мало уде ляющие внимание сермяжной реальности социальных потрясе ний1, не обладают достаточным эвристическим потенциалом для объяснения столь обвального и катастрофического крушения нормативно-ценностного консенсуса, которое имело место в по следней четверти XX века в нашей стране. На наш взгляд, данное обстоятельство обусловлено, прежде всего, и исключительно, спецификой объекта. Нормативно-ценностная система является Согласно американскому исследователю Лесли Уайту, культура является «символическим, продолжающимся, кумулятивным и прогрессивным процессом»

(White L. The Science of Culture. N. Y. : Farrar, Straus & Giroux, 1949. P. 140). Ро берт Лойер говорит о том, что «развитие культуры является самоподдерживаю щимся процессом, причем появление инновации не зависит от отдельных лич ностей, включая тех, кого мы считаем «творческими» (Lauer R. H. Perspectives on Social Change. Boston : Allyn and Bacon, 1991. P. 136). По мнению Герхарда и Джин Ленски, «среди всех факторов, воздействующих на инновационный про цесс, вероятно, наиболее важным является объем существующего у популяции запаса технологической информации. Причина заключается в том, что изобре тение является одним из основных видов инноваций, и всякие изобретения есть, по своей сути, комбинации существующих элементов культуры. Отсюда следу ет, что изобретательский потенциал общества представляет собой простую ма тематическую функцию числа элементов, доступных для комбинации» (Lenski G., Lenski J. Human Societies: An Introduction to Macrosociology.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 5 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.