авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |

«ФЕДЕРАЛЬНОЕ АГЕНТСТВО ПО ОБРАЗОВАНИЮ ГОУ ВПО «Иркутский государственный университет» Институт социальных наук О. А. Кармадонов, В. В. Кобжицкий ...»

-- [ Страница 3 ] --

N. Y. : McGraw-Hill Book Company, 1978. P. 77).

ни чем иным, как феноменом символического порядка, соответ ственно, и анализироваться во всех аспектах своего функциони рования и трансформации должна на адекватных основаниях. Ес тественно, что применение моделей, созданных для объяснения феноменов другого порядка (технологического, экономического и т. д.), и не должно было принести действительно серьезные пло ды. В этой ситуации, строго говоря, виноваты отчасти и сами «аде кватные подходы», фокусирующиеся на знаково-символическом содержании социального мира, – такие, как символический инте ракционизм, феноменологическая социология, этнометодология, историческая антропология, когнитивная социология, – посколь ку, как это не удивительно, но трансформационная проблематика либо не ставилась в данных подходах вообще, либо ставилась, но не развивалась дальше констатации изменяемости символов и большого значения этого факта. В то же время есть серьезные исключения, к которым относятся, по нашему мнению, прежде всего, работы израильского социолога Шмуэля Эйзенштадта, американского философа Дэвида Расмуссена и антрополога Зди слава Маха. Эйзенштадт при рассмотрении логики и характера социальных трансформаций, определяет в качестве наиболее эв ристичного, по его мнению, подхода – теоретическую «конвер генцию символических и институциональных характеристик со циальной организации»1, предпринимая, таким образом, попытку синтеза структуралистских, интеракционистских и функционали стских трактовок социального изменения. Расмуссен рассматри вал символ в качестве «лингвистического агента для социально политической трансформации», основным условием которой он считал, прежде всего, трансформацию сознания, отводил символу в этом процессе центральную роль и формулировал четыре ос новных праксиологических измерения символической обуслов ленности трансформаций: 1) символ, как определяющий движе ние от технической к диалектической рациональности, 2) симво лизм утопических спекуляций, 3) значение символа для форми рования социальной группы, и 4) символ, как структурная моти вация социальных трансформаций2. Мах, в рамках подхода, обо Эйзенштадт Ш. Революция и преобразование обществ: Сравнительное изуче ние цивилизаций. М. : Аспект Пресс, 1999. С. 67.

Rasmussen D. M. Symbol and Interpretation. The Hague : Martinus Nijhoff, 1974. P. 80.

значенного им как «политическая антропология», признавая, что символические структуры имеют репутацию консервативных факторов и есть много примеров того, как они не изменяются од новременно с другими аспектами социальной жизни, несмотря на трансформацию политической или экономической систем, и кон статируя, что само понятие традиции, являющееся сущностью обычая, ритуалов, или религии, подразумевает скорее продол женность, нежели радикальную смену, доказывал, тем не менее, что «когда внутри системы происходят изменения, группа, обос новывающая и осуществляющая их, использует именно символи ческие формы для того, чтобы оправдать введение новых норм и ценностей, трансформацию баланса власти и легитимировать но вый социальный порядок»1.

В отечественной социальной науке, однако, более известной стала концепция П. Штомпки – упоминавшаяся уже выше теория «культурной травмы». С точки зрения Штомпки, культура выра жает мир коллективно разделяемых смыслов и символов, распа даясь на две основные категории: 1) нормативные (аксиологиче ские) компоненты: ценности, нормы, правила, роли, стили, вку сы;

и 2) когнитивные компоненты: верования, убеждения, док трины, теоретические построения, парадигмы. «Вследствие стре мительного, радикального социального изменения, – утверждает польский мыслитель, – “двойственность культуры” проявляется своеобразно: травматические события, сами по себе несущие оп ределенный смысл, наделяются смыслом членами коллектива, нарушая мир смыслов, неся культурную травму. Если происходит нарушение порядка, символы обретают значения, отличные от обычно означаемых. Ценности теряют ценность, требуют неосу ществимых целей, нормы предписывают непригодное поведение, жесты и слова обозначают нечто, отличное от прежних значений.

Верования отвергаются, вера подрывается, доверие исчезает, ха ризма терпит крах, идолы рушатся»2. Тем самым, одной из ос новных сфер применения концепции социокультурной травмы является исследование негативных, дисфункциональных послед Mach Z. Symbols, Conflict, and Identity: Essays in Political Anthropology. Albany :

State University of New York Press, 1993. P. 50.

Штомпка П. Социальное изменение как травма // Социологические исследо вания. 2001. № 1. С. 11.

ствий, возможных в результате серьезного социального измене ния. Отметим сразу, что, с нашей точки зрения, подход Штомпки, несмотря на его достаточно очевидную теоретическую основа тельность и вполне адекватные аналитические посылки, страдает все же одним, но весьма существенным недостатком – польский исследователь не может устоять перед соблазном рационализа ции как самой культурной травмы, которой он дает даже подроб ную таксономию, так и способам адаптации или «совладания» с нею1, которые он (вслед за Р. Мертоном и Э. Гидденсом) класси фицирует на активные (инновация, бунт) и пассивные (ритуа лизм, ретритизм). Примерно так же подходит к проблеме куль турной травмы в аспекте социальной памяти и британская иссле довательница Барбара Миштэл, согласно которой, «когда живая память сходит на нет, а общее прошлое становится скорее чем-то, что обязаны помнить, нежели действительными воспоминания ми, прошлые страдания могут быть превращены в икону иден тичности и средство духовного обновления сообщества. Травма, рассматриваемая в качестве коллективного феномена, память о котором разделяется членами определенной группы, приобретает внешнее оформление через выражающие её средства культуры.

Поскольку память о травме требует определенных нарративных форм, мы становимся свидетелями растущего значения культур ной памяти, которая помогает конструированию центральной ро ли травмы и виктимизации через культурные средства и культур ные формы»2. То есть, опять же, предполагается некий критиче ский, рефлексивный дискурс индивида, группы. Однако и актуа лизация культурной травмы, и виктимизация, как предваритель ные условия духовного возрождения сообщества и реактивации идентичности предполагают наличие некоего жизненного ресур са социума, желание осознавать, понимать и сопротивляться.

На наш взгляд, главная трагедия российского общества се годня заключается не в самих по себе социальных бедствиях, ис пытываемых им, а именно в дефиците этого самого «жизненного запаса» или, если угодно, известной пассионарности сообщества.

По мнению А. А. Возьмителя, – перекликающегося здесь с под Штомпка П. Социальное изменение как травма. С. 9, 14– Misztal B. A. The Sacralization of Memory // European Journal of Social Theory.

2004. Vol. 7, N 1. P. 75.

ходом И. А. Гундарова, – «не алкоголь, не курение, не гиподина мия, а резкое длительное ухудшение социальной ситуации, обу словившее общее истощение жизненных сил нации, играет тут определяющую роль. В ходе неестественного социального отбора выбивается ее наиболее сильное звено. На экономическую обо чину, на грань выживания, а то и на дно общества выталкиваются люди с нравственным стержнем, способные отказаться от личной выгоды, если она ущербна социуму в целом. Но зато создаются все условия для процветания лиц с социокультурной патологией, во все времена и во всех странах называющих себя цивилизован ными, находящихся под неусыпным контролем правоохранитель ных структур»1. Такой отечественный мыслитель, как А. С. Пана рин, усматривает истоки этой моральной и ценностной дегенера ции в глобальном «проекте» социального реванша капитала, о котором мы кратко сказали выше. Согласно данному подходу, общество фактически обезоруживается перед лицом корпораций, использующих для легитимации и облагораживания своих коры стных целей одежды доктрины постмодернизма. На уровне ин теллектуалов оно обезоруживается за счет перенаправления мыс лительной активности в сторону апологетики дурной относи тельности и абсолютной мозаичности – когда «всё, что угодно может произойти из всего, что угодно», сам поиск истины стано вится занятием, как минимум, бессмысленным. На уровне обыва телей общество лишается возможности к сопротивлению за счет виртуализации всех социальных связей и деструкции заклеймен ных постмодернизмом метанарративов – идентичности, идеоло гии, гражданства. Возникают, по выражению Панарина, так на зываемые дезертиры социума, «отказывающиеся нести бремя социальной дисциплины и долга во всех его проявлениях. Эти дезертиры по-своему сотрудничают в деле деконструкции нацио нального государства, армии, промышленности, то есть помогают глобалистам устранять преграды на пути глобализации. Они – тоже индивидуалисты, но их индивидуализм, в отличие от инди видуализма приватизаторов, носит инфантильно-беспомощный, саморазоружающий характер»2. «Постмодернизм, – утверждает Возьмитель А. А. Глобализирующаяся Россия. С. 34.

Панарин А. С. Постмодернизм и глобализация: проект освобождения собствен ников от социальных и национальных обязательств // Вопросы философии. 2003.

№ 6. C. 27.

Панарин, – придал частнособственническим, индивидуалистиче ским мотивам старого буржуазного типа «новую форму индиви дуалистического отвоевания социально безответственной “сво боды”, чурающейся всякого долга, всяких норм, всего, попахи вающего “коллективной жертвенностью”. Так, более или менее невольным соратником и попутчиком новых приватизаторов стал массовый “постмодернистский” тип декадентского склада, во площающий социальное безволие и склонность к разного рода дезертирству (от дезертиров промышленности до дезертиров се мьи, школы и армии)»1. Именно неспособность и/или нежелание людей нести «бремя социальной дисциплины и долга» и усугуб ляет, на наш взгляд, и без того драматичную ситуацию социе тального бедствия, переживаемого российским обществом.

Учитывая особенности и спектр проблем, с которыми столк нулась Россия, мы полагаем необходимым обратить внимание также на то, что ситуация кризиса, бедствия приняла здесь за тяжной характер. Соответственно, затяжной, хронический харак тер приобретает и стресс, переживаемый нашими людьми. Как отмечают американские исследователи Р. Лазарус и С. Фолкмэн, ситуации, предъявляющие к людям требования, которые превы шают их обычный адаптивный потенциал, описываются в разных терминах: жизненные трудности, критические ситуации, нега тивные жизненные события, стрессовые жизненные события, травматические события, нежелательные события, жизненные кризисы, экономическая депривация, бедствия, катастрофы. «Ка ждая из этих ситуаций таит в себе либо вызов, либо угрозу жиз недеятельности человека, а то и вызывает невосполнимые потери.

Каждая из этих ситуаций ограничивает активность индивида, предъявляет ему требования, зачастую превышающие его спо собности, моральные и материальные ресурсы»2. То есть объеди няющим эти ситуации является то, что все они выступают в каче стве стрессоров или факторов, вызывающих стресс. Понятие стресс обозначает, таким образом, комплекс ответных реакций человека при столкновении с ситуацией, подвергающей опасно Панарин А. С. Постмодернизм и глобализация: проект освобождения собствен ников от социальных и национальных обязательств. С. 21.

Lasarus R. S., Folkman S. Stress, Appraisal and Coping. N. Y. : Springer Publishing Company, 1984. P. 19.

сти его благополучие. Такого рода реакции могут реализовывать ся на физиологическом, когнитивном, эмоциональном и поведен ческом уровнях. Именно в затяжном характере как российского кризиса, так, соответственно, и стресса заключается главная при чина, почему концепция культурной травмы Штомпки не может, на наш взгляд, быть полноценно применена для анализа россий ской ситуации. Польский ученый рассматривает травму как нечто краткое по времени, даже резкое. Стресс же российского социума тянется неопределенно долгое время. Вместе с тем, у Штомпки есть весьма ценное, на наш взгляд, замечание о том, что «коре нится ли травма в реальных травматических событиях или нет, состояние травмы имеет общую характеристику – нарушение нормальности. Вероятно, в природе человека есть что-то тяго теющее к порядку, привычке, повторяемости, продолжительно сти, стандартизации, предсказуемости, само собой разумеюще муся. Этим удовлетворяется наше стремление к экзистенциаль ной безопасности. Травма появляется, когда происходит раскол, смещение, дезорганизация в упорядоченном, само собой разу меющемся мире. Влияние травмы на коллектив зависит от отно сительного уровня раскола с предшествующим порядком или с ожиданиями его сохранения»1. Этот тезис Штомпки согласуется с мыслями многих авторов относительно начал символизирования и классификации – то есть – «упорядочивания мира».

Люди ис пытывают потребность в ориентации, которая является одной из базовых, согласно Э. Фромму. «То, что человек обладает разумом и фантазией, – пишет Фромм, – ведет не только к тому, что он должен иметь чувство собственной идентичности, но также и к необходимости ориентироваться в мире интеллектуально. Он, таким образом, испытывает потребность анализировать, прежде всего – мир, в котором он живет, для того, чтобы сделать его ос мысленным и поместить в некий контекст»2. Состояние деструк ции, неудовлетворенности, когнитивного диссонанса не может переживаться человеком, группой, сообществом длительное вре мя, рано или поздно обязательно начнется поиск средств избав ления. Как писали, рассуждая о религиозных «когнитивных кар Штомпка П. Социальное изменение как травма. С. 9–10.

Цит. по: Israel J. Alienation: From Marx to Modern Sociology. A Macrosociologi cal Analysis. Boston : Allyn and Bacon, Inc., 1971. P. 159–160.

тах» Эрвин Ласло, Алан Комбс и другие: «Кажется вероятным, что учение Христа являлось картографированием трансформиро ванного Римского мира посредством языка иудейской традиции.

Вероятно, наиболее фундаментальной потребностью, к которой были адресованы его идеи, было чувство бесцельности и отчуж дения, столь типичные для эллинистической эпохи»1. Т. Парсонс и Н. Элиас также, как известно, рассматривали императивы сим волизирования, как реализацию едва ли не физиологической по требности человеческого существа2. Другие исследователи под ходили к данной проблеме схожим образом. Кеннет Бёрк, напри мер, говорил о том, что символ, «благодаря своему функциони рованию в качестве имени и определения, придает простоту и порядок сложности, которая без этого была бы неясной и запу танной. Он предоставляет терминологию мыслей, действий, эмо ций, представлений, кодифицируя образцы опыта»3. Стивен Тай лер, в свою очередь, доказывает, что «мы классифицируем, пото му что жизнь в мире, где бы ничего не повторялось, была бы не выносимой. Именно благодаря наименованию и классификации, весь богатый мир бесконечной вариабельности сокращается до управляемых размеров и становится терпимым»4. Символ, таким образом, уникален и парадоксален в своей постоянной амбива лентности. «Всякий раз вновь создаваемое концептуальное про странственное представление выглядит, – по словам О. Шпенгле ра, – актом самообороны, попыткой заклясть силою понятия му чительную внутреннюю загадку… Всякая символика означает защиту. Она есть выражение глубокой пугливости в старом двоя ком смысле слова: язык ее форм говорит одновременно о враж дебности и благоговении»5. Таким образом, именно «отчаянная жажда ясности, зов которой раздается в глубинах человеческой души», по выражению А. Камю6, детерминирует в итоге и такие Changing Visions. Human Cognitive Maps: Past, Present, and Future / E. Laszlo, A. Combs, R. Artigiani, V. Csanyi. Westport : Adamantine Press, 1996. P. 76.

Подробный анализ взглядов Парсонса и Элиаса см.: Кармадонов О. А. Социо логия символа. М. : Academia, 2004.

Burke K. On Symbols and Society. Chicago : The University of Chicago Press, 1989. P. 110.

Tyler S. A. Cognitive Anthropology. N. Y. : Holt, Rinehart and Winston, Inc., 1969. P. 7.

Шпенглер О. Закат Европы. Т. 1. М. : Мысль, 1993. С. 279, 329.

Камю А. Миф о Сизифе // Избранные произведения. М. : Фабр, 1993. С. 483.

социальные феномены, как общественное устройство, мировоз зренческая система, нормативно-ценностный комплекс, являю щиеся, по сути, эмпирической проекцией, моделью предполагае мой и желаемой космической упорядоченности и целостности.

Именно поэтому нарушение этих образований превращается в нарушение желаемого порядка, то есть – угрозу безопасности, вызывая соответствующие реакции и эмоции.

Вместе с тем, из приведенных тезисов, так или иначе, следу ет вывод о том, что наиболее интенсивно травма переживается теми поколениями, которым доступно сравнение с «предшест вующим порядком», то есть – средним и старшим. Получается, что преимущественно именно эти поколения и живут в состоянии постоянного и нескончаемого стресса. Младшие поколения жи вут в данном состоянии общества, так сказать, «естественно», воспринимая его как само собой разумеющееся, уже потому только, что их сознанию недоступен референт – они не видели и не знают другого состояния общества, поэтому, как не парадок сально это прозвучит, для молодежи состояние социетального бедствия, переживаемое их страной, выступает в качестве нормы.

Если использовать для иллюстрации этого положения язык мета форы, то можно представить себе огромный терпящий бедствие корабль, который тонет неумолимо, но достаточно длительное время. Настолько длительное, что на корабле успевают родиться дети, большинство из которых были зачаты ещё до того, как ста ло известно о происшедшей катастрофе. Эти дети растут, обща ются, социализируются, создают символический тезаурус поко ления, и им пока не ведом весь трагизм ситуации, глубину кото рого осознают (кто – больше, кто – меньше) только среднее (ро дители) и старшее (деды) поколения. Потому эти поколения и впадают в нервозы, потому растет количество сердечно сосудистых заболеваний и болезней пищеварительных органов (обязательных спутников стресса, по мнению медиков), само убийств и психических расстройств. Потому естественный куль турный лаг между поколениями не перекрывается их онтологиче скими паттернами, экзистенциальным опытом – младшее поко ление не воспринимает крики и суету старших как что-то достой ное интернализации, а старшее не может сформулировать свои мысли и интенции на понятном для молодежи языке – находя щееся в своего рода экзистенциальной панике и мировоззренче ском хаосе, оно способно передать молодым только те же самые панику и хаос. А молодежь не желает паниковать, она желает жить и получать от этого процесса максимум удовольствия, не омраченного, по возможности, никакими обязательствами соци альной ответственности и долга. Н. Е. Покровский сформулиро вал близкую мысль следующим образом: «Молодежь демонстри рует полное забвение прошлого и нежелание его ворошить. Что и когда в России пошло “не так”, ее мало заботит. Ретроспективная глубина ее исторического мышления предельно сократилась. Да же советская эпоха представляет для нее, в известном смысле, terra incognita. В этом контексте новый бог молодежи – не ста бильность исторической ретроспективы, не связь веков и поколе ний, а состояние постоянного изменения. И то, что для старших поколений представляет сущую муку, для молодых – самооче видный modus vivendi»1. Единственное, с чем бы мы не согласи лись в этом тезисе – это обожествление молодежью «изменения».

Для такого рода сакрализации необходим высокий уровень реф лексии, подкрепленный, опять же, данным в сознании поколения референтом – то есть другим, «не изменяющимся» состоянием общества. Молодежь, по нашему убеждению, лишена этого и воспринимает изменение не в качестве сверхценности, а, пара доксальным образом, в качестве «стабильности» или нормы.

Между тем, катастрофичность отражается, естественно, пре жде всего – на уровне защищенности, безопасности людей. Иссле дователями отмечен тот факт, что российское общество стало не безопасным для своих же граждан. Как говорит А. А. Возьмитель:

«парадоксально, но факт: столь желанная и, казалось бы, уже об ретенная свобода обернулась новой антиутопией насилия и кор рупции, поразившими все сферы жизни общества. Россия вплот ную подошла к черте (возможно уже перешла ее), где исчезает понятие безопасности. Наше общество становится опасным для своих граждан, граждане и общество — для государства, а госу Покровский Н. Е. Роль поколений в процессе глобализации современной Рос сии // Россия в глобальном контексте : сб. тр. / под ред. Г. В. Осипова. М. : РИЦ ИСПИ РАН, 2002. С. 93.

дарство для других государств»1. В исследованиях по социологии молодежи отмечается, что внешний мир «воспринимается подро стками как некая агрессивная среда»2, как своего рода некульти вированные джунгли, где и вести себя следует соответствующим образом. Тем самым, сложившиеся в сегодняшнем российском социуме общественные отношения индивид/группа – социальная среда характеризуются значительной степенью угроз и рисков для контрагентов. Уместно, на наш взгляд, привести определение подобной ситуации, данное И. П. Павловым: «Ситуации реальной витальной угрозы характеризуются, – по мнению знаменитого физиолога, – тем, что готовых, эволюционно закрепившихся про грамм адаптации к ним не существует. Внезапное шокирующее воздействие жизнеопасных стрессоров, необычных по силе и со держанию впечатлений вызывает резкий диссонанс с прежним жизненным опытом личности. Деятельность организма протекает при полной мобилизации функционального резерва. Защитный ответ реализуется по древним биологическим механизмам – ан тиноцицептивным (происходящим неосознанно, часто остаю щимся незамеченным – О. К., В. К.) и инстинктивным. Повыша ется порог болевой чувствительности, усиливаются насторожен ность и готовность к принятию решений. Вслед за короткой ката болической3 фазой происходит торможение корковых клеток, предохраняющее их от деструкции и содействующее процессам восстановительного метаболизма. Аффектогенное сужение поля сознания ограничивает приток травмирующей информации, уп рощает её когнитивную оценку. Возможна и более глубокая его дезинтеграция (помрачение). Торможение часто распространяет ся на экстрапирамидную систему, вызывая общую гипокинезию, скованность, повышение порога болевой чувствительности, вплоть до развития конверсионных расстройств или полного обездвижения. Раньше всего от торможения освобождаются под Возьмитель А. А. Диверсификация образа жизни (Способы и стили жизни в постсоветском социальном пространстве) // Мир России: социология, этнология, культурология. 2002. № 1. С. 38.

Журавлев В. С. Почему агрессивны подростки? // Социологические исследова ния. 2001. № 2. С. 135.

Процесс реакций обмена веществ, заключающийся в распаде сложных органи ческих соединений.

корковые области, позднее – новая кора. Подкорковая деятель ность получает преобладание над корковой, непосредственная неречевая деятельность – над речевым мышлением. Элементар ный, “внеличностный” характер острых стрессовых реакций, рез ко повышенная аффективность, мучительно яркое, образное пе реживание тягостных воспоминаний – всё это находит объясне ние в подобном преобладании»1. Другими словами, стрессовая ситуация, напрямую угрожающая здоровью и жизни, характери зуется шоковым состоянием, преобразующим затем реакции ор ганизма в разряд защитных, в ходе чего в человеке пробуждаются древние оборонительные инстинкты, которые, в свою очередь, активизируют, прежде всего, органы чувств, работу же мозга (об ласти коры) редуцируют до задач, связанных с анализом непо средственной обстановки, в которой находится индивид, причем в максимально схематизированном виде («есть угроза – нет угро зы», «черное – белое», «свой – чужой»). Такие реакции характер ны для состояний, называемым в психиатрии «боевой психиче ской патологией». По данным нейропсихиатрических исследова ний, интенсивная и длительная психическая травма часто приво дит к глубоким изменениям личности, вызывает органические процессы в центральной нервной системе и во внутренних орга нах. Кроме того, психическую травму (буквально – психическое повреждение) могут причинять не только доступные чувственно му переживанию внешние воздействия, но и многие другие, скрытые от непосредственной когнитивной оценки или игнори руемые личностью экологические влияния. Как говорит профес сор Е. В. Снедков, «экзогенные факторы действуют на человека опосредованно, через его биологические приспособительные ме ханизмы. Новые внутренние структуры психики формируются путём усвоения структур внешней деятельности;

внешняя причи на (causa externa) становится внутренней (causa interna). Сущ ность реактивных психобиологических трансформаций в боевой обстановке заключается в повышении специфической устойчиво сти организма к воздействию боевых стрессоров, закреплению памятного следа поведенческих навыков, имеющих первостепен Павлов И. П. Полное собрание трудов [Электронный ресурс] // Библиотека кафедры психиатрии и наркологии СПбГМА им. Мечникова. URL: http:// psychiatry.spsma.spb.ru/lib (дата обращения: 18.04.2009).

ное значение для сохранения жизни и выполнения поставленных задач. Совершенство специфической адаптированности к стрессорным влияниям боевой обстановки возрастает с увели чением продолжительности пребывания в этих условиях»1 (здесь и ниже курсив наш – О. К., В. К.). То есть личность, адаптируясь к экстремальной среде, начинает воспринимать её в качестве своеобразной «нормы» или «естественного состояния», к которо му выработаны соответствующие приспособительные механиз мы. Попадая в другую среду, личность должна в таком случае испытать обратный (вторичный) стресс, или, по крайней мере, сильный дискомфорт2. Снедков указывает и на то, что «более ус тойчивыми, специализированными становятся следующие при способительные проявления:

1) восприятие окружающей среды как враждебной;

2) гиперактивизация внимания, тревожная настороженность, автоматизация навыков;

3) готовность к импульсивному защитному отреагирова нию на угрожающий стимул в виде укрытия, бегства либо агрес сии и физического уничтожения источника угрозы;

4) сужение эмоционального диапазона, стремление к “ухо ду” от реальности и от оценки ряда нравственных проблем;

5) эффективное межличностное взаимодействие в микро группе, включающее способность к коллективной индукции;

6) способность к моментальной полной мобилизации сил с последующей быстрой релаксацией;

7) соответствующее экстремальному режиму психического функционирования нейровегетативное обеспечение»3.

Обратим внимание, что, по крайней мере, четыре (п. 1, 3, 4, 5) из приведенных семи приспособительных проявлений могут, на наш взгляд, быть обнаружены и при рассмотрении «обычной»

(не «боевой») окружающей социальной среды, характеризую Снедков Е. В. Патогенез и нозография боевой психической патологии // Про блемы реабилитации. 2001. № 1. С. 46.

Возможно, с этой особенностью связан известный феномен «тоски» и «скуки»

русских людей за границей, которые объясняют своё состояние зачастую тем, что «У них там ничего не происходит, всё идет по накатанному, жизнь – пред сказуема», и т. д.

Снедков Е. В. Указ. соч. С. 47.

щейся, вместе с тем, высокой степенью стрессогенности. Показа тельна и роль примордиальных групп (п. 5), давно фиксируемая социологами в качестве одной из важнейших в процессах адапта ции и идентификации в условиях кризисного социума. Самое же главное, что восприятие окружающей среды в качестве враждеб ной, угрожающей вызывает соответствующие приспособитель ные реакции индивида, носящие, как правило, разрушительный, брутальный характер, это – агрессия и/или бегство. Эрих Фромм, как известно, выделял именно такие реакции в качестве адекват ных адаптационных практик в условиях витальных угроз. «Соб ственно говоря, для всех ситуаций, провоцирующих, возбуж дающих агрессивное поведение, характерна одна общая черта:

они представляют угрозу витальным интересам. Поэтому моби лизация агрессии в соответствующих зонах мозга происходит во имя жизни, как реакция на угрозу жизни индивида и вида;

это означает, что филогенетически заложенная агрессия, встречаю щаяся у людей и животных, есть не что иное, как приспособи тельная, защитная реакция. …Животное на угрозу своему суще ствованию реагирует либо яростью и нападением, либо проявле нием страха и бегством»1.

Социум, ставший опасным для своих членов, социальная среда, отличающаяся враждебностью и исполненная угрозами и рисками – эти характеристики современного российского общества являются, к сожалению, реальностью, а не гиперболой. При кризисном со стоянии общественных отношений резко увеличивается и количе ство факторов, вызывающих стресс, связанных с резко возросшей уязвимостью членов данного общества в когнитивном, социопси хологическом, социокультурном и социоэкономическом измере ниях социума, общественных отношений, что вынуждает индиви дов и группы корректировать свои приспособительные реакции к социальной среде, характеризующейся новыми, расширившимися и увеличившимися угрозами и рисками. Другими словами, напа дение и бегство являются естественными реакциями индивидов на внешнюю угрожающую среду. Брутальность кристаллизуется в качестве адекватной приспособительной реакции так же совер шенно логично и естественно – она вызвана страхом – иррацио Фромм Э. Анатомия человеческой деструктивности. М. : Республика, 1994. С. 93.

нальным чувством, свойственным периодам неопределенности, когда весь мир представляет собой одну сплошную угрозу, напол няется демонами и сверхъестественными безжалостными силами.

Вообще, страх уже выделен учеными в качестве полноправ ного и самостоятельного объекта внимания в социальном анали зе. Современный немецкий исследователь Рудольф Штихве рас сматривает страх в качестве одной из основных причин институ ционализированного конфликта между нормативными ожида ниями и структурными возможностями их реализации: «неиз бежная ограниченность ресурсов почти всякого общества прину ждает к стратегически расчетливому, враждебно окрашенному обращению со всеми, кто не принадлежит к тесному семейному кругу»1.

Венгерский социолог Элемер Ханкисс доказывает, что страх перед неизвестным лежит в основе всей цивилизации – ко гда общество утрачивает такие универсальные объяснительные механизмы, как символы, оно остается беззащитным перед лицом непознанного, – «потеряв защиту своих миров ценностей и сим волов, они утрачивают и свою человечность, и лишаются всех защитных аксессуаров человеческой жизни, которые питали ил люзию безопасности и создавали комфорт»2. Страх, по мнению Ханкисса, является «главной мотивирующей силой в создании символических структур цивилизации, поскольку человечество живет в мире, угрожающем его благополучию и даже самому су ществованию»3. В отечественной социальной науке осуществле ны и масштабные эмпирические исследования, посвященные страхам и тревожности. В ходе опросов, проводившихся на про тяжении последних десяти лет как в России, так и за рубежом, исследователи делают выводы о том, что видение социальной реальности в крайне пессимистическом свете «служит для мно гих социальных слоев психологическим механизмом своего рода “негативной адаптации” к изменившимся социальным условиям:

ответственность за собственное неудовлетворительное социаль ное положение перекладывается на внешние обстоятельства, в частности на власть, не контролирующую ситуацию. От власти в Штихве Р. Амбивалентность, индифферентность и социология чужого // Жур нал социологии и социальной антропологии. 1998. Т. 1, № 1. С. 35.

Hankiss E. Fears and Symbols: An Introduction to the Study of Western Civiliza tion. Budapest : CEU Press, 2001. P. 65.

Ibid. P. 66.

лице государства, по мнению участников опроса, требуется, пре жде всего, защита граждан. Государство, во-первых, должно обе регать граждан от внешней угрозы, во-вторых, обеспечивать их безопасность в будничных, повседневных условиях (защита от криминалитета, юридическая защита в рамках гражданского пра ва и т. п.). Сохраняющийся на протяжении нескольких лет высо кий уровень страха перед социальным хаосом, отсутствием физи ческой безопасности свидетельствует о высокой степени недове рия населения к институтам, призванным обеспечивать необхо димый уровень социальной защищенности – армии, суду, проку ратуре, милиции»1. Страх рассматривается российскими автора ми в одном, наиболее известном случае также в контексте фено мена «катастрофического сознания». По мнению этих исследова телей, страх, и индивидуальный, и массовый, является постоян ной составляющей социальной жизни. Важная тенденция «за ключается в развитии социализированных страхов, в их динамике со страхами “сырыми” или несоциализированными. Аномические ситуации, временами складывающиеся в обществе, разрушают социализированные формы страха, одновременно возбуждаются несоциализированные его формы, что ведет к примитивизации и даже архаизации культуры и социальных отношений (курсив наш – О. К., В. К.). Другой важной тенденцией в развитии страхов является их смещение в сторону от непосредственных страхов к страхам символическим, что составляет важную сторону станов ления “взрослой” личности (в Кантовском смысле). Страхи моти вируют поведение, вызывая ряд реакций как активных, так и пас сивных. Действие, совершаемое под влиянием страха, может ока заться как конструктивным, помогая людям избежать опасности, так и разрушительным, зачастую бессмысленно-иррациональным, как это случается иногда в случае массовой паники. Агрессия под влиянием страха — не менее редкий тип реагирования на страхи, чем бегство из зоны опасности. Пассивное поведение, с другой стороны, почти всегда проигрышная стратегия»2.

Иванова В. А., Шубкин В. Н. Массовая тревожность россиян как препятствие интеграции общества // Социологические исследования. 2005. № 2. С. 25–26.

Катастрофическое сознание в современном мире в конце XX века (по материалам международных исследований) / ред. В. Э. Шляпентох, В. Н. Шубкин, В. А. Ядов.

М. : МОНФ, 1999. С. 35.

Таким образом, признана и подтверждена эмпирически зна чимость страха для содержания и характера общественных отно шений в социуме. В случае значительных социальных потрясе ний, на наш взгляд, включаются и активизируются целые ком плексы страхов – как экзистенциального характера – страх за свою жизнь и жизни и здоровье своих близких, так и когнитивно го – страх перед миром, ставшим вдруг совершенно непонятным и необъяснимым. Естественным образом набор реакций на эти страхи включает и брутальные стратегии. Брутальность – это, фактически, своего рода оскал загнанного в угол зверя, постоян ная упреждающая демонстрация готовности к агрессии, символи ческий комплекс, выполняющий свою изначальную древнюю функцию – обороны и защиты. Социальное значение страха и следующей за ним брутальности может быть описано в терминах известной «теоремы Томаса», согласно которой мы должны оп ределять ситуацию как реальную, если она реальна по своим следствиям. Фактически «угрозы» может и не быть, но постоян ная потенциальная и актуальная реакция на неё делает её «реаль ной по своим последствиям». Брутализация общественных отно шений возникает в кризисном социуме, актуализирует проблему социальной адаптации и в значительной степени определяет формы последней. С нашей точки зрения, можно выделить два основных типа брутальной адаптации: экстернальный и интер нальный («нападение» и «бегство», по Фромму). К первому мы относим насилие и агрессию. Ко второму – ресентимент и эска пизм. Первые разрушительны по отношению к социальному ок ружению, вторые – по отношению к самой личности.

Насилие рассматривается нами как ситуация в обществе, ха рактеризующаяся преобладанием неправовых практик в различ ных сферах жизнедеятельности социума вкупе с легитимацией деструктивности, дестигматизацией откровенной преступности и идеализацией полу- или откровенно криминального образа жизни.

Агрессия понимается в данной работе в качестве действий, на носящих как физический, так и психологический ущерб, урон дру гой личности, имеющих как полурефлекторный, так и полностью осознанный характер (обладающих садизмическими признаками).

Может быть направлена также против материальных объектов.

Ресентиментом мы (вслед за М. Шелером1) называем бо лезненные психотические реакции индивида, связанные с ущемлен ными и угнетенными самолюбием, самооценкой, самоидентифика цией, разрушенной «статусной кристаллизацией» (Г. Ленски2).

Эскапизм (ретритизм, оцепенение) – уход от сложностей среды и её постоянных вызовов, неприятие как культурных целей данного общества, так и институциональных средств их дости жения (Р. Мертон). Может принимать формы как простого «огра ничения реакций» на внешние раздражители, так и более разру шительные – алкоголизм, наркомания, психические заболевания, соматические заболевания3.

Агрессия и насилие суть логичные жизненные стратегии личности в обществе, где «всегда есть место подвигу». Бросать вызов где угодно и кому угодно – кредо именно такой личности.

Они не могут «просто» жить, они хотят жить с максимальным переживанием этого процесса. В свою очередь, ресентимент и эскапизм представляют собой стратегии личности, отказываю щейся как бросать бесконечные вызовы, так и постоянно отвечать на них. Оба типа брутальной адаптации, – и экстернальный и ин тернальный, – деструктивны по определению. Вместе с тем, пре имущественное внимание в данной работе будет уделено именно первому типу – экстернальному, поскольку насилие и агрессия, на наш взгляд, являясь феноменами широкого экзистенциального порядка, могут, в принципе, исчерпать собой описание негатив ного адаптационного поведения, в то время как эскапизм и ресен тимент являются, по сути, видовыми проявлениями родового фе номена агрессии. В этой связи, с учетом выделенных нами в пер вой главе типов адаптационных стратегий, мы расширяем данную схему за счет включения следующей симптоматики брутализации.

См.: Шелер М. Ресентимент в структуре моралей. СПб. : Наука, 1999. 231 с.

См.: Ленски Г. Статусная кристаллизация: невертикальное измерение социаль ного статуса // Социологический журнал. 2003. № 4. С. 126–140.

Особенно, как говорилось выше, это относится к сердечно-сосудистым и желу дочным заболеваниям, связь которых с состоянием стресса уже не подвергается сомнению специалистами (см., напр.: Sutherland V., Cooper C. L. Understanding Stress: Psychological Perspective for Health Professionals. London : Chapman and Hall, 1990).

1. Когнитивная адаптация, симптомы брутальности: де прессивная дефиниция окружающего, отказ от активной познава тельной практики (аутизм), утрата интереса к миру и жизни, убе жденность в непознаваемости, непредсказуемости и отчужденно сти мира, убежденность в общей негативной доминанте всего происходящего и в бессмысленности существования (синдром «вселенского пессимизма»).

2. Социально-психологическая адаптация, симптомы брутальности: релятивизация порока, дестигматизация девиант ных практик, возросшая степень деструктивности реакций на ок ружающий мир (в том числе – эскапизм и ретритизм), возникно вение синдрома «боевой обстановки», закрепление «структурно го следа» агрессивных реакций.

3. Социокультурная адаптация, симптомы брутальности:

низкая оценка собственной идентичности, маргинализация, раз мытость нормативно-ценностного каркаса, лабильность социо культурных характеристик личности, утрата единого социокуль турного кода в обществе, разрыв преемственности поколений, фрагментация и релятивизация социальной памяти.

4. Социально-экономическая адаптация, симптомы бру тальности: неправовые практики хозяйственной деятельности (захваты предприятий, подкупы, взятки, угрозы физической рас правы и расправа, и т. д.), задействование теневых экономиче ских механизмов, «силовое» предпринимательство, силовой пе редел собственности, неформальные экономические институты и институциональные ловушки, злоупотребление служебным по ложением, практика «откатов» при банкротстве предприятия, не выплаты заработной платы, откровенная криминальная деятель ность (от тяжелых и средней тяжести преступлений до фальси фикации товаров и продуктов, удешевления строительства и др.

технологий и пр.).

Итак, под брутализацией общественных отношений мы по нимаем процесс, в ходе которого в социальных связях всех уров ней под воздействием резко возросшей стрессогенности и риско генности среды начинают доминировать, в общем и целом, де структивные практики, характеризующиеся такими признака ми, как: неправовой характер;

нанесение как психологического, так и физического ущерба другой личности, группе;

ослабление контроля со стороны позитивных социальных норм неформально го типа;

фетишизация агрессивности и силовых способов решения проблем;

фактическое превращение брутальности в адаптацион ный ресурс, как символического, так и прямого действия.

Мы хотели бы подчеркнуть именно адаптационное свойство брутализации. Авторы, так или иначе затрагивавшие данную проблематику (например, упоминавшиеся выше И. А. Гундаров, В. Г. Немировский, В. Д. Соловей), часто упускают из вида этот момент, сосредотачиваясь на негативных аспектах «огрубления»

общественных отношений в отечественном социуме и, – вполне обоснованно! – сожалея о дефиците высоконравственной и духов ной их составляющих. Присутствует такой угол анализа и в соци альной психологии. Так, по мнению А. В. Юревича и Д. В. Ушако ва, имеются все основания вести речь о комплексной и системной морально-нравственной деградации нашего общества. «В школах продаются наркотики. Публичная речь, в том числе на телевиде нии и радио, изобилует матом и блатным жаргоном. Интернет переполнен фильмами, где в деталях показано, как ученики изби вают своих учителей. Пьяные матери выкидывают в окна своих младенцев. Имеет место криминализация всей общественной жизни, включающая обилие кинофильмов про “хороших банди тов”, популярность криминальной лексики (“наезды”, “разборки” и т. п.), ужесточение, “брутализация” этой жизни, широкое рас пространение силовых схем разрешения спорных ситуаций, пре стижность подчеркнуто агрессивного поведения. По уровню хам ства, агрессивности и ненависти к себе подобным мы явно лиди руем, – говорят психологи, – причем наблюдается тенденция к «брутализации», то есть к еще большему ужесточению нашей общественной жизни. “Брутализируется” все – от отношений ме жду супругами, нанимающими киллеров для решения внутрисе мейных вопросов, до способов совершения самоубийств»1.

Российское общество предстает, таким образом, заведомо виновным в том, что как-то внезапно, без всяких видимых при чин, «вдруг» брутализировалось – люди почему-то перестали удовлетворять свои потребности высшего порядка, ценности по Юревич А. В. Ушаков Д. В. Нравственность в современной России [Электрон ный ресурс] // Психологические исследования : электрон. журн. 2009. № 1(3).

URL: http://psystudy.ru (дата обращения: 17.04.2009).

меняли на инстинкты, вопросы материального благополучия с какой-то стати стали доминировать над целями духовного разви тия, а всё их агрессивное поведение, равно как пьянство и нарко мания, является выражением ничего иного, как подсознательного стремления к смерти.

На наш взгляд, необходимо вести речь все-таки об амбива лентном характере брутализации общественных отношений в со временной России – данная адаптационная практика вызвана це лым комплексом стрессоров, с которыми сталкивается человек, и действительно становится сегодня повседневной реальностью, пронизывая собой все уровни социальных интеракций – от объ ективированных до субъективированных модальностей, от поли тического дискурса до поведения на дороге, от рекламы мобиль ных операторов до вандализма, принимающего массовый харак тер. С одной стороны, «нецивилизованный», грубый характер этих интеракций деструктивен в дальней перспективе развития общественных отношений в отечественном социуме, с другой же стороны, брутальность, парадоксальным образом, выступает кон структивным началом, поскольку позволяет индивиду адаптиро ваться к рискогенной среде, что, в свою очередь, результируется в возникновении некоего равновесного состояния общества. Ес тественно, данное состояние отличается неустойчивостью, и дальнейшее развитие может пойти в любом направлении – как самой откровенной и безнадежной демодернизации и архаизации, так и гармонизации общественных отношений на основании в большей степени присущих цивилизованному обществу принци пов. Главная роль в выборе той или иной «ориентации действия»

(Парсонс) принадлежит, по нашему мнению, субъекту принятия решений социетального уровня, то есть – власти. Насколько рос сийская власть будет в состоянии справиться с этой задачей, ска зать сегодня достаточно трудно. Во всяком случае, на настоящий момент ничего, кроме сентенций о своего рода «очищающем», и даже «мотивирующем» эффектах мирового финансового кризиса, российские правители не выдали. Учитывая, что отечественный социум находился в глубоком системном кризисе задолго до того, как к нему добавился ещё и мировой экономический, приходится признать, что стратегии выживания, избираемые нашим населени ем, в ближайшем будущем, по всей видимости, мало изменятся.

Таким образом, кризисное общество в состоянии социеталь ного бедствия задает особую специфику адаптационных практик личности и/или группы. Стресс, переживаемый в результате раз рушения основных витальных сфер социума: биологической, структурной, нормативно-ценностной – подобен по многим па раметрам стрессу, переживаемому личностью в условиях боевой обстановки, с соответствующими же приспособительными ког нитивными, социальными и психологическими реакциями. Уве личившиеся и расширившиеся риски и угрозы, с которыми стал киваются в своих повседневных практиках люди, возросший уро вень социальной тревожности и страхов, восприятие социальной среды как угрожающей и агрессивной, обусловливает и брутали зацию общественных отношений в социуме. Брутальная жизнен ная стратегия деструктивна уже по определению, направлена ли эта деструкция вовне, принимая форму насилия и агрессии, или внутрь, в форме, например, ресентимента и эскапизма. Тем не менее, брутальность становится в кризисном социуме одним из адаптационных ресурсов и вносит свой вклад, как не парадок сально это прозвучит, в известную равновесность российского социума, пусть и крайне неустойчивого характера.

Глава БРУТАЛИЗАЦИЯ В КОНТЕКСТЕ КУЛЬТУРНО-ЦИВИЛИЗАЦИОННОЙ СПЕЦИФИКИ СЕГОДНЯШНЕЙ РОССИИ Итак, брутальность, являющаяся, с одной стороны, призна ком деградации общественных отношений, их примитивизации, с другой стороны, выступает адаптационным ресурсом. Естествен но, что такого рода адаптационные практики должны каким-то образом «встраиваться» в общую институционализированную систему социальных отношений, сложившихся в обществе, и де терминируемых его культурно-цивилизационными особенностями.

Вопрос об универсальности брутальности и брутализации, или, другими словами, о том – насколько это явление специфич но именно для России, – возникает неизбежно. На наш взгляд, брутализация носит в значительной степени универсальный ха рактер. Агрессия и насилие в общественных отношениях присут ствуют в любом социокультурном образовании – в любой, даже высокоразвитой стране сегодняшнего мира1. Однако в одних слу чаях эти явления не покидают рамки социально приемлемого уровня патологии, в других же – переходят эту грань. Степень такого «нарушения» и его разрушительности определяются, по Особенно наглядно проявляется это в искусстве кинематографа. Примечатель ное наблюдение – не все исследователи и даже критики кино обратили внима ние на такой факт очевидной брутализации данного вида творчества, как молча ливое снятие в последние 5–10 лет неписанного запрета на изображение детской смерти. Сегодня на экране в многочисленных триллерах и блокбастерах детей убивают в не меньших количествах и с не меньшей жестокостью, нежели взрос лых. Что-то должно было произойти с обществом, которое, уподобляясь сред невековому социуму (где отсутствовало представление о «ребёнке» в его сего дняшнем понимании, и где возможен был такой ужасный феномен, как детские крестовые походы 1212 г.), перестало выделять детей в особую, «привилегиро ванную» социальную страту. Таким образом, жестокость на экране становится изощренной не только по своему содержанию, но и по своему объекту (равно, как и субъекту – дети-насильники также не столь редкий персонаж современной продукции киноиндустрии, как зарубежной, так и отечественной, вовсю исполь зующей голливудские лекала).

всей видимости, способностью общества и его институтов, как формального, так и неформального типов, контролировать пато логические проявления. В тех случаях, когда социальный кон троль со стороны всех норм, – включая неформальные, – ослабе вает, социальная патология покидает отведенные ей пределы, распространяясь в широком социальном пространстве. Вместе с тем, на способность социальных институтов осуществлять кон троль, – как и на особенности последнего, – оказывают влияние как текущее состояние общества, так и его специфичные куль турно-цивилизационные характеристики.

Российское общество в своем описанном в предыдущем разделе состоянии является одновременно естественным и пара доксальным. Естественным – потому что агрессивная среда и должна, как будто, порождать соответствующие приспособи тельные реакции. Парадоксальным, потому что реакции эти всё таки не должны быть свойственны обществу современного типа, с развитой системой общественных отношений, с понятием о ци вилизованности и высокой культуре.

Р. Штихве, развивая свою мысль о страхе и враждебности в общественных отношениях, утверждает: «давлению ограничен ности ресурсов противостоят широко распространенные во всех обществах институционализированные мотивы реципрокности, которые вводят в ранг нормы помощь и гостеприимство по от ношению к бедным и чужим. …Отсутствующая повседневная враждебность, – по мнению немецкого мыслителя, – больше не должна компенсироваться действующими вне повседневных си туаций / в необычных ситуациях / в чрезвычайных ситуациях ин ститутами дарения и гостеприимства. Учитывая эти обстоятель ства, уже нельзя утверждать, что преодоление и переработка чу ждости является основной проблемой современных обществ.


Схематизм «друг/враг» работает лишь в экстремальных ситуаци ях как политический схематизм. Вместо подобного жесткого ме ханизма в будущем речь идет скорее о механизмах, побуждаю щих нас и других перейти от нормальной установки на индиффе рентность к процессам социального взаимодействия»1. Исследо ватели катастрофического сознания, в свою очередь, утверждают:

Штихве Р. Амбивалентность, индифферентность и социология чужого // Жур нал социологии и социальной антропологии. 1998. Т. 1, № 1. С. 35, 37.

«По-видимому, имеются количественные и содержательные раз личия в культурной памяти различного типа обществ. Эти разли чия оказывают влияния на соотносительный вес эмоциональной и рациональной составляющей массового сознания. Они являются глубокой основой того, что в одних случаях архаическая куль турная память гнездится на локальном уровне, в ограниченных группах, у отдельных личностей, в маргинальных слоях культу ры. В других случаях она занимает более прочные позиции и бо лее важное место в культуре, в сознании населения, что, в част ности, не может не находить выход и в политической жизни того или иного сообщества. От этих соотношений зависит и содержа ние, и уровень катастрофизма как яркой эмоциональной состав ляющей культурной памяти»1. Таким образом, на уровень брута лизации общественных отношений в первую очередь влияют куль турно-цивилизационные характеристики социума. Что же пред ставляет собой в этом плане сегодняшнее российское общество?

Прежде всего, очевидным представляется нам тот факт, что в российском обществе установка на индифферентность (Штихве), как равнодушие, уживается с личными, персональны ми отношениями между, в том числе, и совершенно незнакомыми людьми, с брутализацией этих отношений – то, что свойственно в наибольшей мере обществу традиционного, архаичного типа.

Вместе с тем, уровень российской культуры, в широком смысле этого слова, – от его материального, технологического содержа ния до образцов «высокого искусства», – является гораздо более сложным и развитым, чем культура традиционных обществ, что не нуждается в дополнительной аргументации. Означает ли это, что Россия является «современным» обществом? На наш взгляд, российское общество нельзя пока отнести в полной мере к «со временным» или постиндустриальным. Вообще, наша страна, по мнению некоторых исследователей, на протяжении многих деся тилетий демонстрирует странную смесь черт «развивающейся», то есть относящейся фактически к третьему миру, и индустри альной, то есть обладающей известным промышленным потен циалом, причем, все наши многочисленные «перестройки» были, согласно этому подходу, ничем иным, как вынужденной реакци Катастрофическое сознание в современном мире в конце XX века / ред. В. Э. Шля пентох, В. Н. Шубкин, В. А. Ядов. С. 67.

ей на последовательные вызовы Запада – сначала «торгово промышленный», потом «индустриальный» и, наконец, «постин дустриальный», или «информационный»1. Это позволяет наблю дателям делать вывод о том, что Россия является, по-прежнему, во многом «традиционной» страной, где сильны патриархальные установки и четко проявлено деление на «своих» и «чужих».

Применительно к общественным отношениям в системе «лич ность – личность» патриархальность демонстрирует себя, напри мер, в малой степени формальной ролевой дифференциации, не приятии роли анонимного агента той или иной социальной орга низации – от бюрократической до предпринимательской. Други ми словами, россияне склонны персонализировать, делать «лич ными» контакты не только на уровне семьи, – что, в общем, нор мально, как нам кажется, – но и на уровне связей со структурами более сложного порядка. Польский исследователь Ежи Гирус ил люстрирует это, используя понятие «военного танца», рассматри вавшегося Максом Вебером в качестве неизменного атрибута примитивного общества2. «Когда современные представления и практики начали распространяться в периферийных обществах, – говорит Гирус, – реакция на них представляла собой глубокое недоверие, соединенное со страхом и инстинктивным стремлени ем защититься. Пример такой реакции всегда налицо в реальной жизни: молодая девушка, работающая в магазине в Москве или в Вологде, может быть грубой и невежливой к покупателям не по тому, что она сама по себе злобная или плохо воспитанная, а по тому, что она никак не может свыкнуться со своей ролью фор мального и анонимного агента современного коммерческого предприятия. Ее грубость, или даже агрессивность (как неодно кратно отмечавшиеся черты российского сервиса) могут быть ничем иным, как «военным танцем» перед лицом открывшихся См., напр.: д'Анкосс Э. К. Незавершенная Россия / пер. с фр. М. : РОССПЭН, 2005;

Shanin T. Russia as a “Developing Society”. New Haven : Yale University Press, 1986;

Jowitt K. The Leninist Response to National Dependency. Berkeley :

University of California Press, 1976;

Gierus J. Russia's Road to Modernity. War szawa: Instytut Studiw Politycznych PAN, 1998.

«Танец войны, – пишет Вебер, – есть, прежде всего, выражение гнева и страха.

В той мере, в какой он мимически предвосхищает победу и тем самым магиче ски ее гарантирует, – переход к символизму налицо» (Вебер М. Социология религии // Избранное. Образ общества. М. : Юрист, 1994. С. 84).

опасностей, ожидающих ее в процессе исполнения ею своих формальных функций. Она может быть самым приятным и оча ровательным человеком дома, среди своих близких друзей и род ственников, в ситуациях, где нет имперсональных ролей»1. На блюдение, на наш взгляд, очень точное, если вспомнить характер наших контактов во всевозможных сферах и учреждениях – от магазина и регистратуры в поликлинике до авиакассы и отдела кадров или бухгалтерии. Посетителя (покупателя, клиента, пас сажира и т. д.) представители различных учреждений действи тельно склонны рассматривать подчас как личную «угрозу», чу жака, вторгающегося на их «исконную» территорию2, перед ко торым, соответственно, и исполняется очередной «военный та нец». В этом смысле, установка на индифферентность в общест венных отношениях современного российского социума, с одной стороны, является отражением общих постиндустриальных тен денций, как индивидуализация, с другой – постоянно сопровож дается другим процессом – перманентной актуализации традици онной оппозиции «мы – они», не только по-прежнему имеющей влияние в любой системе социальных связей в России, но и зна чительно брутализированной в последние два десятилетия, что, в частности, показывают как хроника преступлений на почве ксе нофобии, так и данные эмпирических исследований, в том числе – авторов данной монографии, приведенные в предыдущих главах.

По мнению Л. Дубина, «если говорить о сегодняшней российской ситуации, то область “общего” в ранге “высокого” задается и принимается тут массой как предельное по масштабам нацио нально-державное “мы”, противопоставленное столь же предель ному “они” (так или иначе, чужаки – этнические, расовые, поли тические, цивилизационные и пр.)»3. Согласно З. Маху, «в про цессе взаимной идентификации в социальных отношениях конст руируются символические образы самости, своей группы и дру Gierus J. Russia's Road to Modernity, P. 97.

Подобно тому, как Русская Православная Церковь резко негативно относится к увеличению числа католических приходов в России, мотивируя это, в частно сти, тем, что Католическая Церковь совершает экспансию на «экуменическую территорию» РПЦ.

Дубин Б. Симулятивная власть и церемониальная политика. О политической культуре современной России // Вестник общественного мнения. 2006. № 1. С. 17.

гих. Эти образы часто принимают характер оппозиций, противо поставления хорошего, цивилизованного, прогрессивного, чисто го, приличного, морального – плохому, примитивному, реакци онному, грязному, вульгарному, аморальному. Каждая группа обладает “лексиконом” символов для описания, определения и идентификации, обусловливающих, в итоге, человеческие дейст вия по отношению к “другим”, и сами паттерны взаимодействия с окружающим»1. Как показывают прикладные исследования авто ров, осуществленные, напомним, в достаточно интеллектуальной и культурной среде института образования, в определениях «своих»

и «чужих» в обследованных нами группах доминировали этниче ская и гражданская составляющие социальной идентификации.

Самым общим признаком российского общества, присутст вующим, так или иначе, в большинстве работ, является, на наш взгляд, его уже упомянутая парадоксальность, одним из показа телей которой и выступает амбивалентность традиционного и современного в России. В этой связи в российском обществове дении сложились два основных подхода, в одном из которых ак цент делается на рассмотрении культурно-цивилизационных ха рактеристик российского социума в терминах модернизации, и в другом – в терминах архаизации. Рассмотрим их последовательно.

Первый подход опирается на мнение о, так сказать, «недоз релости» российского общества. Теоретические основы данного подхода были заложены в работах, прежде всего, Эдварда Бэн филда и его последователя Роберта Патнэма, исследовавшим культурные детерминанты общественного развития. Бэнфилд в своей работе «Моральная основа отсталого общества», на основа нии эмпирического исследования, осуществленного им в южной части Италии в середине 50-х гг. прошлого века, приходит к выво ду о существовании специфичного поведенческо-культурного это са, свойственного жителям этой части Аппенинского полуостро ва. «Для крестьян было просто невозможным действовать сооб ща, во имя общего блага, – пишет Бэнфилд, – или, на самом деле, во имя любой цели, выходящей за рамки сиюминутных, матери альных интересов нуклеарной семьи. Это неумение организовать деятельность за пределами конкретной семьи есть выражение Mach Z. Symbols, Conflict, and Identity: Essays in Political Anthropology. P. 42–43.


своеобразного этоса, то есть – “аморальной семейственности” (amoral familism), который является результатом трех факторов, действующих в комбинации – высоким уровнем смертности, оп ределенными условиями владения землей и отсутствием инсти тута расширенной семьи»1. Выводы, сделанные первоначально относительно сельских жителей, американский исследователь распространяет затем на все социальные слои южной части Ита лии, – «похоже, что аморальная семейственность является этосом всего общества, от его высших до низших классов»2. Эти же вы воды повторил затем и Патнэм в своем более известном в россий ской научной среде труде, в котором он уже сравнивает южные и северные сообщества Италии, делая заключение о том, что «юж ная культура», находящаяся под воздействием «аморальной се мейственности», демонстрирует слабую способность к коопера ции, высокий уровень недоверия и неспособность к трансцендиро ванию от узкосемейных интересов. Соответственно, «северная культура» демонстрирует обратные характеристики. Очевидное материальное преуспевание северян и столь же явное бедственное положение жителей юга Патнэм объясняет, прежде всего, именно различием в культурно-поведенческих этосах этих сообществ3.

Акцентирование внимания на культурных детерминантах общественных отношений совершенно оправданно, на наш взгляд, и эвристически многообещающе. Вместе с тем, чаще все го Патнэм, например, критиковался за недостаточное внимание к социальному капиталу «южной культуры» и игнорирование её рациональных, целесообразных элементов4. Это обстоятельство, впрочем, не помешало возникновению в российском обществове дении целого ряда последователей данного подхода, использо вавших его ключевые положения для анализа российской действи тельности. В частности, отечественный исследователь Л. А. Седов, Banfield E. C., Banfield L. F. The Moral Basis of a Backward Society. N. Y. : Free Press, (c 1958), 2002. P. 10.

Ibid. Р. 118.

См.: Патнэм Р. Чтобы демократия сработала: гражданские традиции в совре менной Италии. М. : Ad Marginem, 1996.

См., напр.: Huysseune M. Institutions and Their Impact on Social Capital and Civic Culture: The Case of Italy // Generating Social Capital: Civil Society and Institutions in Comparative Perspective / eds. D. Stolle, M. Hooghe. Palgrave Macmillan, 2003.

рассуждая об особенностях ценностной системы, регулирующей жизнь и поведение людей в России, доказывает, что особенно стью русского типа личности или, другими словами, русского сознания, менталитета, психики является их подростковость.

«В России, – утверждает Седов, – личность большинства людей как бы не «вызревает» до взрослого состояния, остается в подро стковой стадии со всеми присущими этому возрасту положитель ными и отрицательными чертами. «В системе ценностей подро стка ключевое место занимают ценности, связанные с силой (применением насилия), властью, иерархичностью, подчинением более сильному и старшему чином, а не абстрактному принципу (правилу, закону). В этом и состоит уголовный принцип жизни не по закону, а “по понятиям”. Русская социальная система всегда была обществом с гипертрофированной подсистемой власти и атрофированной правовой системой. В то же время подростковая ценностная система подразумевает в какой-то мере противостоя щую иерархичности повышенную групповую солидарность»1.

Коллективность на базе общей веры и ритуала – это свойство всех племенных обществ, однако до стадии мировой цивилиза ции сознание такого типа доросло лишь в Византии, России и исламе, по мнению Седова. Власть же, согласно его подходу, яв ляется в России изначально неким чуждым, навязанным и пороч ным образованием: «историю и механизмы формирования в Рос сии такой “оккупирующей” власти или правящей мафии можно понять с помощью модели подростковой группы. Возьмем лю бую из них, будь то школьный класс, “общество в подворотне” или армейское подразделение, и мы увидим, как в этой среде происходит размежевание двух психологических типов подрост ков – “игроков” и сорвиголов с одной стороны и покорных почи тателей-иждивенцев с другой, и формирование структуры гос подства-подчинения, в которой одна группа диктует свою волю другой методами насилия, террора, разрушения человеческого достоинства подчиненных»2. Время правления В. В. Путина ха рактеризуется, доказывает исследователь, не только усилением ностальгических имперско-державных настроений, но и одно Седов Л. А. Традиционные черты российской политической культуры в их со временном преломлении // Общественные науки и современность. 2006. № 3. C. 67.

Там же. С. 72.

временным ожесточением нравов и падением уровня толерантно сти. «В какой-то мере, – по его мнению, – «это можно объяснить регрессией к традиционному уровню подростковой нетерпимо сти и агрессии (курсив наш – О. К., В. К.). Причем рост нетерпи мости касается сфер как интимных отношений, так и различных аспектов общественной жизни, прежде всего межнациональных отношений»1.

Эта позиция в значительной степени перекликается с подхо дом А. Н. Олейника, доказывающим, что система уголовных, «мафиозных» отношений является вездесущей и доминирующей в современном «недоразвитом» российском социуме, которое напрямую уподобляется им сицилийскому обществу2. В свою очередь, В. И. Пантин и В. В. Лапкин доказывают, что Россия как бы “застряла” между архаичной империей и более современным государством-нацией, не будучи ни тем, ни другим, справедливо, на наш взгляд, полагая, что «особое положение российского со циума (промежуточное между Западом и Востоком, между тра диционным и современным обществом) дополнительно усугуби ло для многих россиян проблему самоидентификации, выработки критериев и признаков государственно-национального устройст ва, с которым они могли бы себя идентифицировать»3. Более то го, по мнению указанных авторов, «специфика России состоит в том, что многие национальные традиции в ней оказались разру шенными еще в советский период, а подлинно современные ин ституты и ценности – не укорененными. Именно это обстоятель ство затрудняет выработку новой национально-цивилизационной идентичности, в которой принадлежность к европейской (в ши роком смысле этого слова) цивилизации сочеталась бы с ярко выраженными национальными особенностями, ценностями и традициями»4.

Седов Л. А. Традиционные черты российской политической культуры в их современном преломлении. С. 72.

См.: Олейник А. Н. Тюремная субкультура в России: от повседневной жизни до государственной власти. М. : ИНФРА-М, 2001. 418 с.

Пантин В. И., Лапкин В. В. Трансформация национально-цивилизационной идентичности современного российского общества: проблемы и перспективы // Общественные науки и современность. 2004. № 1. С. 54.

Там же. С. 60.

В другой работе Лапкин, отмечая факт сосуществования в российском обществе в течение длительного времени двух по лярных и практически не стыкующихся институциональных и ценностных систем, – говорит о том, что «одна из них “офици альная”, носящая имитационный характер и олицетворяемая за имствованными, но по-прежнему слабо укорененными западны ми ценностями либерализма и институтами представительной демократии. Другая – “неофициальная”, регулирующая почти без исключения все сферы практической жизни постсоветского об щества и представляющая собой сложный сплав российско советско-криминальной традиции. Эта институционально ценностная “шизофрения” современной российской жизни раз рушительна и для государства, и для общества»1.

Раздвоенность такого рода проявляется и в противоречиво сти образа жизни российского населения. По мнению Р. В. Рыв киной, на всех поворотах истории страны «ядро» образа жизни, его основные компоненты в той или иной форме сохраняются и воспроизводятся, передаются от одних поколений другим. С дру гой стороны, образ жизни населения весьма динамичен, посколь ку впитывает в себя все перемены, которые происходят в макро системе, – в политической системе страны, в ее экономике и идеологии. Именно поэтому перемены в основных компонентах образа жизни несут в себе информацию не только о характере активности населения, но и о том, куда движется страна. Именно в системе образа жизни кристаллизуется драма «традиции – ин новации»: унаследованные стандарты поведения, девальвирую щиеся под влиянием изменяющихся условий жизни населения, вытесняются новыми, которые рождаются под влиянием этих условий. «Соединение старых и новых моделей поведения, – до казывает Рывкина, – далеко не всегда оказывается гармоничным.

Напротив, оно носит конфликтный характер. Сфера образа жизни оказывается тем социальным театром, на сцене которого разыг рывается человеческая драма. К настоящему времени образ жиз ни населения России еще не приобрел черты устойчивой, целост ной системы поведения. Напротив, в нем представлены модели, Лапкин В. В. Итоги и перспективы социально-политического развития совре менного российского общества. – Итоги 20 лет российских трансформаций // Мировая экономика и международные отношения. 2006. № 1. С. 58.

стандарты и стили поведения, которые унаследованы и (или) за имствованы из разных исторических систем, разных культур, а потому они слабо совместимы между собой. Это позволяет счи тать нынешний образ жизни переходным»1.

По сути, в этом же ключе построен и подход американского ученого Ричарда Роуза, определяющего российское общество в качестве «антисовременного» и рассматривающего его с позиций порочности сложившихся здесь социального капитала и социаль ных сетей, являющихся, по мнению Роуза, реакцией людей на неэффективность правительства: «Социальные сети являются не результатом спроса на них, но результатом того, что люди осоз нали свою беспомощность перед чиновничеством всех уровней и пытаются решить проблемы с помощью социальных сетей квази современного режима.

Если посткоммунистическое правительст во хочет, чтобы население меньше полагалось на персональные отношения и традиционную тактику, ему следует реформировать общественный сектор, который сегодня поощряет индивидов ис пользовать социальный капитал вопреки современному положе нию»2. Необходимо, вместе с тем, отметить, что роль социальных сетей достаточно неоднозначна в кризисном социуме. Они, как показано Штомпкой на польском примере, могут выполнять и максимально конструктивную функцию позитивной адаптации:

«Помимо новых форм личного и социального капитала есть тра диционные источники, успешно применяемые в новых условиях.

Прочные дружеские, партнерские связи, сети знакомств унасле дованы из коммунистического периода, когда внутренняя ссылка, Рывкина Р. В. Образ жизни населения России: социальные последствия ре форм 90-х годов // Социологические исследования. 2001. № 4. С. 33.

Роуз Р. Достижение целей в квазисовременном обществе: социальные сети в России // Общественные науки и современность. 2002. № 3. С. 37. (Переводчица данной статьи вежливо перевела термин antimodern («антисовременный») сло вом «квазисовременный» поскольку термин «антисовременное» применим, по её мнению, для общества, в котором заблокированы технические и социальные новации. На наш взгляд, терминологическая осторожность несколько чрезмерна в данном случае. Термин «антисовременное» как нельзя лучше характеризует восприятие сегодняшней России на Западе вообще и в академической сфере, в частности).

уход в приватную жизнь и “аморальная семейственность” были средствами адаптации»1.

Взгляд на Россию как на «отсталое», «недоразвитое» обще ство имеет своим «естественным союзником» подведение рос сийского общества под такие сложившиеся в западной социаль ной науке определения, как «незавершенная модернизация», «до гоняющая модернизация» или «рецидивирующая модернизация».

Такого рода дефиниции присутствуют, в частности, в работах, опять же, Олейника, рассматривающего «незавершенную модер низацию» в качестве одного из наиболее серьезных препятствий на пути демократизации российского общества и институциона лизации здесь реальных правовых практик2, В. А. Ачкасова, по лагающего, что «главным способом проведения российской до гоняющей модернизации можно назвать грандиозную “имита цию”. Создается лишь видимость полной вовлеченности социума в процессы реформ, всегда инициируемых сверху, в то время как общество в целом ни по своей структуре, ни по доминирующим настроениям не готово к навязываемым радикальным переменам.

Схема обычного “ответа” российского социума на модернизаци онные импульсы, идущие сверху, тоже вполне традиционна – не приятие, пассивное сопротивление новациям, медленное накопле ние противоречий и потенциала недовольства, кризис самоиден тификации, а затем мощный взрыв архаики (смута)»3. Э. Л. Паин, в свою очередь, рассматривает «незавершенную модернизацию» и культурную маргинальность в качестве факторов политического экстремизма и доказывает, что эти явления имеют место, прежде всего, «в обществах, вступивших на путь трансформаций, и кон центрируются в маргинальных слоях социума, характеризую щихся причудливым сочетанием традиционных и новых черт культуры, неполным изменением статуса и условий жизни. На персональном уровне предпосылки этнического и религиозного экстремизма в форме роста этнической неприязни, агрессии, страха перед чужими вызываются любыми изменениями соци Штомпка П. Культурная травма в посткоммунистическом обществе (статья вторая) // Социологические исследования. 2001. № 2. С. 11.

См.: Олейник А. Н. Указ. соч.

Ачкасов В. А. Россия как разрушающееся традиционное общество // Политиче ские исследования. 2001. № 3. С. 84.

ального статуса – в сторону как понижения, так и повышения, – если они увеличивают разрыв между притязаниями личности и возможностью их удовлетворения. На уровне социума, этниче ских и религиозных общностей проявления экстремизма нарас тают в периоды начавшихся, но не завершенных исторических перемен, модернизаций. В таких условиях почти неизбежен так называемый кризис идентичности, связанный с трудностями со циального и культурного самоопределения личности. «Стремле ние к преодолению этого кризиса, – по мнению Паина, – порож дает ряд следствий, которые могут выступать предпосылками политического экстремизма, а именно: возрождается интерес лю дей к консолидации в примордиальных общностях (этнических и конфессиональных);

усиливаются проявления ксенофобии;

воз растает влияние идеологии традиционализма, перерастающей зачастую в фундаментализм (идея “очищения от нововведений и возврата к истокам”)»1.

Наконец, Н. Ф. Наумова рассматривает особенности созна ния и поведения человека в контексте рецидивирующей, перио дически возвращающейся модернизации «вдогонку» с ее тяже лыми социальными последствиями, и обосновывает гипотезу о «вечно догоняющем развитии» как исторической альтернативе, а не просто отставании2.

Безусловно, определенные резоны в трактовке России как «подросткового», «невызревшего», «отсталого», «антисовремен ного» и т. п. общества, обреченного на вечную вторичную мо дернизацию, нацеленную на самоутверждение во внешнем мире, имеются. Если развить метафору подростковости, очевидно, что широко известная агрессивность подростков, проявляющаяся в моменты их коллективных акций, представляет собой, по сути, все то же стремление к самоутверждению. Более того, мы все са моутверждаемся, ежедневно и ежечасно, а поскольку превосход ство можно испытывать только по отношению к тому, кто в со стоянии это осознать, утверждаемся мы в среде именно равных, или принадлежащих к тому же классу, или к той же профессио Паин Э. Л. Социальная природа экстремизма и терроризма // Общественные науки и современность. 2002. № 4. С. 114–115.

См.: Наумова Н. Ф. Рецидивирующая модернизация в России: беда, вина или ресурс человечества? М. : Едиториал УРСС, 1999. 176 с.

нальной группе, или к той же возрастной когорте. Последнее – са мое простое условие самоутверждения, и подростки, которым еще не доступен определенный уровень профессионализма, утвержда ются в глазах друг друга и своих собственных – через агрессию.

Получается, что и авторитарность русского человека также отсюда – от подростковости. Уважение перед силой, вера в лиде ра, стайные инстинкты, примат общего над частным – в принци пе, черты авторитарной личности со склонностью к садомазохиз му, выделенные, например, Э. Фроммом1, весьма корреспонди руют с подростковой культурой. Подростки – все, в определен ном смысле, культурологические садомазохисты, находящиеся в поисках авторитета, достойного подражания. Может, поэтому и российское общество вечно, как «юноша, обдумывающий жи тьё», всё время в поисках – «с кого делать жизнь». В нашем слу чае – с Запада, Востока или каким-то образом, все-таки, с самих себя, «уникальных и самобытных».

В таком случае получается, что брутальность адаптацион ных стратегий есть, прежде всего, признак все-таки «традицион ного» общества, поэтому подростковость российской культуры, включающая неизменный атрибут авторитарности, неизбежным образом обусловила именно такие адаптационные формы. В свою очередь, очевидное разрушение традиционного уклада, «премо дерновость» российского общества в соединении с чертами заим ствованной, но не усвоенной «современности» определяют и спе цифику брутальной адаптации, принимающей формы физической и психологической агрессии, криминализации, ресентимента и социального эскапизма.

Э. Фромм и М. Маккоби следующим образом описывали признаки мазохизма:

«такая личность имеет с другими отношения, однако теряет или никогда не об ретает собственную независимость;

она избегает опасности одиночества, стано вясь частью другой личности, или “проглотив” ее, или будучи “проглоченной” ею. Мазохизм – это попытка избавиться от индивидуальной самости, убежать от свободы, и обрести безопасность через присоединение к другой личности. В то же время, импульс к “поглощению” является активной формой садизма и про является во всех формах рационализации, таких как: любовь, сверхзащищен ность, “обоснованное” доминирование, “обоснованная” месть и т. д.» (см.:

Fromm E., Maccoby M. Social Character in a Mexican Village. New Brunswick and London : Transaction Publishers, 1996. P. 73–74).

Наряду с этим, по нашему убеждению, проанализированные выше подходы отличаются, с одной стороны, избыточной рацио нализацией процессов, носящих во многом иррациональный ха рактер, и с другой стороны – известной апологетикой европоцен тристской стратегии общественного развития. Главное, что, на наш взгляд, упускается отечественными последователями Бэн филда и Патнэма, применяющими их концепции к анализу со временной российской действительности – Россия – это не про сто и не столько «отсталое», «патриархальное», «квази», – или «антисовременное» общество, а общество, переживающее социе тальное бедствие. Россия сегодня – не страна модернизации «вдогонку», а дичающая в условиях пролонгированной катастро фы страна. Дичающее общество, находящееся в состоянии бое вой психической патологии и избирающее для приспособления к ней соответствующие – брутальные – средства.

В этой связи нам все-таки ближе теоретико-методологические подходы, уделяющие преимущественное внимание стрессоген ной и рискогенной составляющим функционирования современ ного российского социума, к которым относятся, прежде всего, ра боты таких отечественных и бывших отечественных исследовате лей, как А. С. Ахиезер, В. Д. Соловей, В. Г. Федотова, О. Н. Яниц кий, В. Э. Шляпентох.



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.