авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 |

«ФЕДЕРАЛЬНОЕ АГЕНТСТВО ПО ОБРАЗОВАНИЮ ГОУ ВПО «Иркутский государственный университет» Институт социальных наук О. А. Кармадонов, В. В. Кобжицкий ...»

-- [ Страница 4 ] --

А. С. Ахиезер, на основе твердо отстаиваемой им ценности либерально-модернистской идеи для России, доказывает, что специфичность российской цивилизации заключается, прежде всего, в том, что «в ее динамике не произошел исторический пе реход в некоторую относительно завершенную, устойчивую ста дию развития государственности, не сложилась сбалансирован ная система ценностей групп, власти и народа, открывающая путь к интенсивному диалогу между ними. Не сложились доста точно глубокие почвенные формы перехода к новым ценностям, перехода к цивилизации с господством достижительных ценно стей»1. Соответственно, главной проблемой выступает изначаль ный раскол общества на стремящуюся к монологизации общест венных отношений власть, что в пределе ведет к авторитаризму, Ахиезер А. С. Специфика российской цивилизации // Цивилизации. 2004. № 6.

С. 239.

и стремящиеся к диалогу низы, что в пределе ведет к смуте.

В свою очередь, раскол всё время провоцирует дезорганизацию общества, пасующего перед усложнившимися структурами со временного мира, когда на авансцену общественной жизни и вы ходит, – по Ахиезеру, – архаизация, как результат следования субъекта «культурным программам, которые исторически сложи лись в пластах культуры, сформировавшихся в более простых условиях и не отвечающих сегодня возрастающей сложности ми ра, характеру и масштабам опасностей. Архаизация выступает как форма регресса, в которой программы деятельности носят специфический для догосударственного общества характер, свя занный с доосевой культурой, с господством чисто локальных миров, где отношения основаны на эмоциях людей, чей кругозор ограничивался лично знакомыми членами локального сообщест ва, не знавшими развития как культурной ценности»1.

В. Д. Соловей прямо описывает ситуацию в сегодняшней России в дефинициях разрушения, определяя её в качестве «со циоантропологической деградации»: «Даже сыграв на противо поставлении фундаментального экономического и промышлен ного спада (падение производства больше, чем в годы Великой Отечественной войны;

нынешний ВНП России составляет около 20 % ВНП СССР 1990 года) технологическому прогрессу в быто вой стороне российской жизни (мобильные телефоны, персо нальные компьютеры, Интернет, западные автомобили и т. д.), нельзя отрицать очевидное – беспрецедентную социоантрополо гическую деградацию России, в конце XX века явившей миру уникальный случай грандиозного регресса невоюющей страны»2.

Тем не менее, – говорит Соловей, – в массе своей люди не пере стают жить, рожать и воспитывать детей, надеяться и верить.

И это значит, – по его мнению, – что состояние аномии – чувство безнадежности и тревожности, ощущение бессмысленности и ненормальности жизни – не приняло всеобщего характера, что ему существует альтернатива, «якорь», удерживающий от полно го психологического крушения. В каком-то смысле мы имеем Ахиезер А. С. Архаизация в российском обществе как методологическая про блема // Общественные науки и современность. 2001. № 2. С. 89.

Соловей В. Д. Варвары на развалинах Третьего Рима // Политический класс.

2005. № 2. С. 17.

дело с фундаментальным парадоксом современного российского бытия – способностью общества жить в условиях, которые еще двадцать лет назад могли быть сформулированы только в злове щей социальной антиутопии, воспринимать эти условия как нор мальные, “само собой разумеющиеся”, быть довольными ими и даже по-своему счастливыми»1. Несмотря на это, по мнению данного исследователя, состояние культуры и общественных от ношений сегодняшнего российского социума лучше всего харак теризуется термином «варваризация». По его словам, с которыми, на наш взгляд, трудно не согласиться, – «варваризации ценност ной структуры отечественного общества соответствует варвари зация социальных связей и идентичностей, которые архаизиру ются, упрощаются и опускаются на локальный уровень»2.

Известный отечественный социальный философ В. Г. Федо това рассматривает состояние современного российского обще ства в контексте её интереса к процессам модернизации и модер низационным теориям. Исследователь приходит к выводу о том, что традиционная структура, база российской ментальности под вергались неоднократному разрушению, как в советское время, так и в годы последних глобальных «реформ», которые она назы вает также «усиленной рекультуризацией». «Радикализм такой культурной политики привел к культурной демодернизации и подъему архаики, преодоленной в прошлом. Аномия в массовом масштабе была признана многими»3. Федотова говорит о том, что в обществе в ходе такой рекультуризации неизбежно возникает определенного рода анархическое состояние, определяемое по негативному признаку: «Анархический, негативно-свободный индивид не может быть автономным, является зависимым, огра ничен в своей инструментальной рациональности, поскольку действует в море хаоса и персонально дезинтегрирован. Особен но напряженно складываются отношения самопомогающего себе негативно свободного индивида с другими. При всей российской склонности к коллективизму и стихийно возникающей коопера ции “другой” все более представляется источником опасности, а Соловей В. Д. Указ. соч. С. 18.

Там же. С. 20.

Федотова В. Г. Когда нет протестантской этики // Вопросы философии. 2001.

№ 10. С. 44.

потому автономия мыслится не как самостоятельное целеполага ние, а как изолированность. Анархия, – делает очень важный вы вод ученый, – как тип порядка не способствовала формированию иных идентичностей и интересов, кроме адаптации (выживания или обогащения)»1.

Не менее известный отечественный исследователь О. Н. Яниц кий анализирует российскую ситуацию с точки зрения традици онных для него тем социальной экологии и социально экологических рисков. Определение России как «общества рис ка» связано, по его мнению, прежде всего, с деградацией струк турных компонентов социума и с неспособностью культуры справиться со всем комплексом рисков и угроз, с которыми стал кивается общество, когда «в условиях нарастающей скорости пе ремен культура просто не успевает дать ответ на вызовы, порож даемые все новыми рисками. И тогда культура отступает, “санк ционируя” архаичные ценности и силовые практики»2. Яницкий так же ведет речь о процессах демодернизации российского об щества риска, которая, по его мнению, может быть результатом как сознательно разрушающих действий, так и самораспада неко торой организации (института) вследствие резкого изменения условий ее существования. «Во всех случаях на начальном этапе выживают архаические социальные структуры. В самом деле, в ходе реформ первыми в России деградировали структуры “все общего труда” – наука и высокие технологии. За ними последо вала индустрия – городская и сельская. Затем – городские и иные социальные и социотехнические структуры. Однако слой клано во-корпоративных структур, прежде всего тех, кто владел источ никами сырья или имел к ним доступ, не только сохранился, но значительно расширился. Демодернизация так же рискогенна, как и форсированная модернизация»3.

Яницкий говорит об архаизации общества, так же, фактиче ски, в адаптационном ключе (как Штомпка и Федотова), допол няя это понятие концепцией «негативной стабилизации», под ко Федотова В. Г. Апатия на Западе и в России // Вопросы философии. 2005. № 3.

С. 13.

Яницкий О. Н. Россия как общество риска: методология анализа и контуры концепции // Общественные науки и современность. 2004. № 2. С. 7.

Там же. С. 9.

торой им понимается «разновидность политики, имеющей целью сохранение целостности общества путем перехода на более низ кий уровень социальной организации. В России негативная ста билизация общества была способом уменьшения эмиссии энер гии распада путем традиционной, а чаще архаичной самооргани зации отдельных ячеек общества. Вместе с тем привыкание к жизни в экстремальных условиях, – отмечает исследователь, – каждодневная борьба за выживание создают чрезвычайно высо кий уровень социально-приемлемого риска: люди становятся все менее чувствительны к критическому состоянию общества в це лом»1, в чем его мнение перекликается со взглядами Соловья, изложенными выше.

Наконец, достаточно тревожную картину представляет в своих работах В. Э. Шляпентох, рассматривающий российское общество в контексте катастрофизации массового сознания. Со гласно его мнению, история есть постоянное формирование куль турных пластов. «Даже если кажется, что эти пласты утрачены, впечатление может оказаться ложным. Чаще раз найденное со храняется под новыми напластованиями и в моменты кризисов обнаруживает способность вновь выходить на поверхность. На пример, таков обычный путь проникновения архаики вверх по капиллярам культуры. В современных обществах, несмотря на релятивизацию образов прошлого, накопленный опыт, тем не ме нее, сохраняется, как это было и прежде. Сохраняется и эмоцио нально-мифологическое наследие, в том числе архаическая ком понента страхов перед катастрофами, и мифологические пред ставления о времени, и христианское финалистское видение ис тории с его страхом перед Апокалипсисом»2. По-видимому, – го ворит Шляпентох, – имеются количественные и содержательные различия в культурной памяти различного типа обществ. Эти различия оказывают влияния на соотносительный вес эмоцио нальной и рациональной составляющей массового сознания. Они Яницкий О. Н. Указ. соч. С. 11.

Шляпентох В. Э. Страх перед будущим в современном мире: теоретические аспекты // Катастрофическое сознание в современном мире в конце XX века (по материалам международных исследований) / ред. В. Э. Шляпентох, В. Н. Шуб кин, В. А. Ядов. М. : МОНФ, 1999. С. 67.

являются глубокой основой того, что в одних случаях архаическая культурная память гнездится на локальном уровне, в ограничен ных группах, у отдельных личностей, в маргинальных слоях куль туры. В других случаях она занимает более прочные позиции и более важное место в культуре, в сознании населения, что, в ча стности, не может не находить выход и в политической жизни того или иного сообщества (курсив наш – О. К., В. К.). От этих соотношений зависит и содержание, и уровень катастрофизма как яркой эмоциональной составляющей культурной памяти»1.

Взгляды Шляпентоха на архаизацию, сопровождаемую мифоло гизацией, перекликаются с взглядами Ахиезера, так же выска завшего соображения о том, что «Снижение уровня дезорганиза ции в большом обществе возможно лишь в процессе оттеснения мифологии на задний план. Но это, как и формирование соответ ствующих институтов, возможно лишь на основе массового раз вития критики исторического опыта, прежде всего критики огра ниченности культуры, мифологии, господствующих нравствен ных идеалов, инверсии. Только в процессе рационализации гос подствующей культуры, развития и массового освоения абст рактного мышления возможно развитие и укрепление государст венности»2. Обнаруженная учеными связь архаизации общест венных отношений и мифологизации далеко не случайна, разуме ется, поскольку само понятие архаизации предполагает референ цию, отнесение к глубинным культурно-историческим пластам, располагающимся на тех горизонтах, на которых когда-то безраз дельно господствовала мифологическая форма мышления.

Известное согласие присутствует и в перспективах архаиза ции и демодернизации российского общества, с точки зрения представителей данного подхода. Так, Соловей полагает, что «попытавшись экстраполировать в будущее доминантные для современной России социокультурные тенденции и ценностные сдвиги, мы окажемся в социал-дарвинистской антиутопии: ие рархическое общество с неравным распределением социальных Шляпентох В. Э. Страх перед будущим в современном мире: теоретические аспекты. С. 68.

Ахиезер А. С. Архаизация в российском обществе как методологическая про блема. С. 98.

ролей, ресурсов и знания, где основные социальные связи и иден тичности носят локальный (групповой, племенной и клановый) характер;

общество, где стремление верхних слоев ограничить вертикальную мобильность в целях преимущественного распо ряжения ключевыми ресурсами сталкивается с набегами с “ниж них этажей” социальной иерархии и в то же время на каждом из социальных “этажей” идет постоянная война локальных группи ровок»1. В свою очередь, Яницкий глубоко убежден в том, что пока в России никакой, даже “догоняющей” или “рецидивирую щей”, модернизации нет. Нет, по его словам, «даже проекта такой модернизации, не говоря уже о ее идеологии. Есть очевидные ре зультаты по стабилизации текущей ситуации, но за счет продол жения демодернизации, традиционализации и восстановления политических структур, весьма напоминающих советские време на. В итоге ключевой характеристикой общества всеобщего риска является опасный сдвиг к “перемене знака”: производство рисков угрожает нивелировать производство общественного богатства, будь то здоровье общества или его интеллектуальный потенци ал»2. Приблизительно так же трактуют перспективы архаизации и другие упомянутые авторы.

Отечественный философ В. С. Библер писал в 1997 г., что «в результате “цивилизационного сжатия” могут происходить: пре вращение разума в рассудок, в здравый смысл, “усыхание” нрав ственности, а также выбросы культурно-варварской аннигиляции, бегство в “спокойное крепостное прошлое”, в имперскую мечту»3, увязывая, тем самым, цивилизационный кризис российского обще ства с реактивизацией его архаичных институтов, прежде всего – в массовой психологии и сознании. Можно сказать, что российское общество находится сегодня в крайне неустойчивом состоянии ба лансирования между постоянной угрозой скатиться в окончатель ную архаику и некоторой возможностью реактивации здоровых сил Соловей В. Д. Варвары на развалинах Третьего Рима // Политический класс.

2005. № 2. С. 21.

Яницкий О. Н. Россия как общество риска... С. 14.

Библер В. С. На гранях логики культуры. М. : Рус. феноменол. общ-во, 1997.

С. 295, 297.

общества, что является и условием культурно-цивилизационной определенности и социокультурной преемственности.

Таким образом, нами выделены описания культурно цивилизационного профиля сегодняшнего российского общества в двух основных теоретических плоскостях: 1) с точки зрения осторожно оптимистичной конструктивности, выраженной кон цепцией модернизации, определяемой в терминах «отложенного действия» и, по большому счету, игнорирующей очевидные при знаки социетальной деструкции, под воздействием очарования возможной перспективой превращения России в общество «совре менного» типа;

и 2) с точки зрения сдержанно-пессимистической деструктивности, выраженной концепцией архаизации, опреде ляемой в терминах негативных эффектов и, по большому счету, игнорирующей очевидные признаки институционализации струк тур современности, под воздействием удрученности возможной перспективой превращения России в варваризованное социал дарвинистское общество.

Строго говоря, присутствует в российской социальной науке и направление, которое можно было бы назвать третьей трактов кой, если б не его методологическая размытость и эклектизм.

К такому направлению можно отнести работы, акцентирующие внимание на множественности культурно-исторических основа ний российской цивилизационной реальности. Так, по мнению В. Н. Поруса, «особенность нашей культурной истории – она дви жется одновременно в разных эпохах, в немыслимом переплете нии архаики, традиционного общества, модерна и постмодерна.

Культурные “каркасы” не сменяются, а срастаются, образуя хи мерические сочетания. Мы привыкли жить в культуре, духовные основания которой противоречивы»1. Порус видит в плюрализме российской культурной составляющей преимущество, возмож ность духовного возрождения. С другой стороны, такие, напри мер, исследователи, как М. Н. Кузьмин и О. И. Артеменко, отме чая также полифоничность российской культуры, оценивают та ковую неоднозначно. «Многообразие культур, – по их мнению, – Порус В. Н. Обжить катастрофу. Своевременные заметки о духовной культуре России // Вопросы философии. 2005. № 11. С. 33.

означает, с одной стороны, неодинаковость потенциалов этих культур, а с другой, многообразие представляемых ими (и дейст вующих в обществе) ценностных систем. Но единство условий одной страны и одного времени диктует и единство воспитатель ного идеала, который должен формироваться единой российской системой образования применительно к общим реалиям и целям данного этапа модернизации»1. То есть указанные авторы, кон статируя полифонию российского общества, отмечают проблема тичность единого знаменателя, к которому неизбежно должны сводиться социальные (культурные, политические, экономиче ские, и пр.) практики российского общества. Именно этот момент в данной, условно говоря, трактовке представляется нам наиболее эвристически важным и перспективным при формулировке наше го собственного подхода.

Прежде всего, отметим, что культурно-цивилизационные реалии российского социума действительно амбивалентны, плю ралистичны, и, соответственно, та или иная трактовка формули руется при акцентировании внимания исследователями на той или иной группе факторов, обусловленной парадигмами модер низации или архаизации. Последняя же трактовка (плюралистич ность), можно сказать, представлена авторами, не определивши мися – какую все-таки парадигму следует считать наиболее отве чающей реальности. На наш взгляд, культурно-цивилизационный профиль сегодняшнего российского общества в контексте анти номий традиционное–современное наиболее адекватно описыва ется именно в бинарных оппозициях, с расширенной трактовкой последних на основе некоторых посылок семиотики культуры и принципа дополнительности. Мы выделяем следующие наиболее, на наш взгляд, очевидные культурно-цивилизационные оппози ции в сегодняшнем российском обществе:

Кузьмин М. Н., Артеменко О. И. Человек гражданского общества как цель образования в условиях полиэтничного российского социума // Вопросы фило софии. 2006. № 6. С. 50.

внешняя «традиционность» внешняя «современность»

общественных отношений, общественных отношений, выражающаяся, прежде все- выражающаяся в индиффе го, в тенденции к их персона- рентности и принятии «друго лизации, деформализации го» и, фактически, представ даже там, где они формали- ляющая собой тотальную без зованы изначально (во всех ответственность, помноженную vs.

сферах – от отношений кли- на столь же тотальное взаимное ента и покупателя, подчинен- неуважение (во всех сферах – ного и начальника, до поли- от отношений клиента и поку тических отношений), с фак- пателя, подчиненного и на тической целью приобрете- чальника, до отношений на ния выгод неформальными дороге и политических отно способами шений) «традиционность» преиму- «современность» преимуще щественно «книжного» и ственно технологического и морфологического типа, с морфологического типа – в околоакадемической аполо- сфере промышленного произ гетикой невиданной русской водства по определению (при vs.

«духовности» и «соборно- чем – точечно, в наиболее раз сти», признаки и даже корре- витых отраслях), и в остальных ляты которых в реальной по- сферах по принципу мимикрии вседневности обнаруживают- – подражания без изменения ся с трудом содержания парадоксальность россий- парадоксальность российско ского социума, выражаю- го социума, выражающаяся в щаяся в том, что мы являемся том, что рефлексия остается носителями черт традицион- уделом узких академических ного общества, которые кругов, не приобретая действи vs.

в состоянии это тельно социальный характер и отрефлектировать и проана- не оказывая никакого воздей лизировать, что является уже ствия на власть и лиц, признаками носителей черт принимающих ответственные общества современного решения разрушенная традицион- не обретенная современность, vs.

ность, или Gemeinschaft или Gesellschaft Мы хотели бы обратить внимание на то, что само по себе противопоставление данных антиномий отличается известной парадоксальностью, абсурдностью, имеющей истоки, по нашему убеждению, в сущностной абсурдности общественных отноше ний сегодняшнего российского социума. То есть бинарные оппо зиции объединены в нашем случае по принципу абсурдной до полнительности. Как известно, сам принцип дополнительности Н. Бора пришел на смену принципу единства и борьбы противо положностей как методология описания объекта в принципиаль но различных знаковых системах или на теоретических посылках.

Обращает, однако, на себя внимание то, что какую бы систему мы не избрали для описания объекта, в любом случае мы будем иметь дело с субстанциональной рациональностью, как принци пиальной допустимостью использования двух систем «кодирова ния». Принцип же абсурдной дополнительности, который мы здесь пытаемся обосновать, предполагает взаимодополнение час тей, по сути, исключающих свои антитезы, но не друг друга. На пример, «внешняя современность общественных отношений» па радоксальным образом не исключает «внешнюю традиционность общественных отношений», а существует с ней параллельно и дополняя друг друга.

Принцип абсурдной дополнительности достаточно адекват но можно описать с использованием категорий семиотики куль туры Ю. М. Лотмана. Как известно, в своей работе «Феномен культуры» выдающийся отечественный ученый как раз использо вал основы принципа дополнительности для описания механизма возникновения феномена культуры. «Для возникновения той за кономерной и целесообразной неправильности, которая и состав ляет сущность нового сообщения или нового прочтения старого (что дает толчок возникновению нового языка), необходима как минимум двуязычная структура, – говорит Лотман. – Более того, на всех уровнях мыслящего механизма – от двуполушарной структуры человеческого мозга до культуры на любом из её уровней организации – мы можем обнаружить биполярность как минимальную структуру семиотической организации»1. Для того, Лотман Ю. М. Феномен культуры // Семиосфера. СПб. : Искусство-СПб, 2000.

С. 570.

чтобы система успешно функционировала, эти языки должны быть «взаимопереводимы», доказывает Лотман. «Несмотря на заметную антагонистичность и постоянную борьбу этих двух мо делирующих языков, реальное человеческое переживание струк туры мира строится как постоянная система внутренних перево дов и перемещения текстов в структурном поле напряжения меж ду этими двумя полюсами. …Мыслящая структура, – говорит Лотман, – должна образовывать личность, то есть интегрировать противоположные семиотические структуры в единое целое.

Противоположные тенденции должны сниматься в некотором едином структурном целом»1.

Российское общество в культурно-цивилизационной пер спективе так же представляет собой «двуязычную структуру», смесь «традиции» и «современности», «архаизации» и «модерни зации», результатом внутреннего взаимоперевода которых долж на бы стать некая «целесообразная неправильность», которая да ла бы толчок возникновению нового сообщения или нового про чтения старого сообщения. В связи с этим истолковывать Россию или с точки зрения традиционного содержания её общественных отношений, или с точки зрения её модернизационных успехов означает, фактически, попытку описания сложной, как минимум биполярной системы в одном знаково-символическом коде. Вме сте с тем, как было сказано, этот взаимоперевод должен быть ус пешным, для того, чтобы возникало «единое структурное целое», поскольку если «общение между данными языками оказывается действительно невозможным, наступает распад культурной лич ности данного уровня и она семиотически (а иногда и физически) просто перестает существовать», – говорит Лотман2. Именно та кое сочетание взаимонепереводимых языков структуры мы назы ваем абсурдной дополнительностью, которая, конечно же, далеко не увеличивает жизнеспособность структуры, определяемой в данном случае, так сказать, «нецелесообразной неправильно стью». Однако за счет чего может быть достигнута возможность взаимоперевода, то есть – интеграции системы? Лотман выделяет два вида интеграционных механизмов: «Во-первых, это блок ме Лотман Ю. М. Феномен культуры. С. 571, 573.

Там же. С. 573.

таязыка. Метаязыковые описания являются необходимым эле ментом “интеллектуального целого”. …Они заставляют данный комплекс восприниматься с внешней точки зрения как некоторое единство, приписывать ему определенное единство поведения и рассматривать в более широком культурном контексте как целое.

Такое ожидание, в свою очередь, стимулирует единство самовос приятия и поведения данного комплекса.

Во-вторых, может иметь место далеко идущая креолизация этих языков. Принципы одного из языков оказывают глубокое воздействие на другой, несмотря на совершенно различную при роду грамматик»1.

Таким образом, абсурдная дополнительность – это та, кото рая не подвергается воздействию интеграционных механизмов (например, дополнительность стеклянной колбы и вольфрамовой нити, которая не интегрируется метаописанием электрической лампы, или дополнительность лиц одной национальности, кото рые не интегрируются национальным самосознанием, или допол нительность лиц одного социального класса, которые не интегри руются классовым сознанием, или дополнительность националь ных культур, которые не интегрируются общегосударственной идеологией). То есть механическое соединение может иметь ме сто, но легко нарушается, если не сопровождается интеграцией на основе некоего метанарратива.

На наш взгляд, культурно-цивилизационная специфика се годняшней России определяется именно принципом абсурдной дополнительности – реальность описывается в существующих параллельно и не интегрируемых знаково-символических кодах – традиции и современности, архаизации и модернизации. Инте грации не происходит, в свою очередь, по причине отсутствия метаописания, которое сняло бы противоречия в неком новом структурном единстве, как это имело место, например, в совет ский период, когда коммунистическая идеология описывала ре альность в терминах новой социальной общности, снимая, тем самым, противоречия национального и классового характера, или имеет место в современной Америке, где антиномии интегриру ются за счет сакрализованной демократической модели. Харак Лотман Ю. М. Феномен культуры. С. 574.

терно, что Лотман особо подчеркивает креативный и сознатель ный акт конструирования метаописания, которое «в момент соз дания, как правило, существует как будущее и желательное, но в дальнейшем эволюционном развитии превращается в реальность, становясь нормой для данного семиотического комплекса»1.

Данный угол анализа неизбежно заставляет рассмотреть принцип абсурдной дополнительности в связи с таким явлением отечественной научной мысли, как «кентавристика». В рамках культурологи и теории познания данный термин был введен и использовался Д. С. Даниным, который понимал под ним универ сальный феномен сочетаний несочетаемого – в природе, истории, культуре, и говорил о глубинном смысле метафоры «кентавр», как образном выражении, по меньшей мере, пяти благотворных «К»: компромисс, консенсус, консолидация, конвергенция, ком плементарность. Подчеркивал Данин и собирательность этой ме тафоры, как объединения того, что противостоит бедам еще од ного «К» – конфронтации2. Самыми очевидными примерами кен тавров в культуре Данин считал оксюморон и парадокс, в плане же методологии исследования данного явления, полагал, что вся кий раз следует начинать рассмотрение кентавра с «презумпции несочетаемости» и проделать две операции: 1) показать, в чем состоит несочетаемость разных сторон в кентавре;

и 2) показать ме ханизм толерантности, обеспечивающий взаимную терпимость – сочетание разнородных начал.

В русле социологии кентавристика появилась в виде «кен тавр-проблемы» в работах Ж. Т. Тощенко, помещавшего её в ши рокий контекст социальной причинности и доказывавшего, что она имеет ярко выраженную тенденцию к росту своих проявле ний в период деформации общественных отношений, нарушен ных социальных связей, нестабильности. Кентавр-проблема, – по мнению Тощенко, – в определенной степени является нормой, становясь весьма характерной для сознания и поведения людей в период кардинальных общественных изменений. Тощенко также понимает под кентавром особую форму противоречия, особое проявление парадоксов, «такое состояние сознания (и знания то Лотман Ю. М. Феномен культуры. С. 574.

См.: Данин Д. С. Старт кентавристики // Наука и жизнь. 1996. № 5, 6.

же), которое отражает сочетание несочетаемого, т. е. когда разум не может объяснить одновременное существование двух (или не скольких) взаимоисключающих начал. …В этой ситуации чело век видит нечто объединяющее эти две взаимоисключающие по зиции и дополняет тем, что он считает рациональным, значимым, важным из этих двух разных подходов. Вот на этой основе и по лучается кентавр, хотя в таком случае мы уже можем объяснить его существование и его распространенность, а не просто исклю чительность и парадоксальность. Следовательно, кентавризм в сознании и поведении человека может быть преодолен через по иск некоторых общих (и значительных) характеристик, которые можно рассматривать с точки зрения теории конвергенции как начало в преодолении сочетания несочетаемого. …Кентавр – это метафора компромисса, но компромисса особого рода, когда все участники приходят к единодушному решению»1.

Признавая очевидную эвристичность подходов «кентаври стики» (как и любых вариаций синергетики), мы все же хотели бы провести грань между ними и принципом абсурдной дополни тельности на следующих основаниях. Прежде всего, очевидно, что самым общим качеством «кентавра», как в одном, так в дру гом подходах признается, все-таки, наличие некоего интегри рующего фактора;

другими словами, «кентавр» в любом случае предполагает некий метанарратив, соединяющий два начала в новом единстве, более того, – Даниным это качество постулиру ется в виде едва ли не императива «кентавра» (противостояние конфронтации). Абсурдная дополнительность, как мы старались показать, основана на отсутствии такого интегрирующего начала.

Есть разница и в так сказать гносеологических основаниях кентавристики и абсурдной дополнительности. Строго говоря, в характеристике, например, элементарных частиц (электронов, позитронов) в качестве «частиц» или в качестве «волн» нет ниче го абсурдного. И первое, и второе основаны на субстанциональ ной рациональности, и взятые по отдельности не вызывают ка ких-то противоречий. Абсурдным может выглядеть соединение этих характеристик, однако за счет той же субстанциональности Тощенко Ж. Т. Кентавр-проблема как особый случай парадоксальности обще ственного сознания // Вопросы философии. 2002. № 6. С. 36.

абсурд снимается. В то же время понятие «внешняя современ ность», сопровождающееся понятием «внешняя традиционность»

абсурдны и в своем сочетании, и сами по себе, поскольку, во первых, отрицают действительные современность и традицион ность, и, во-вторых, не предполагают своих «внутренних» рефе рентов. Если снова вернуться к элементарным частицам, – аб сурдными были бы такие определения, как это – «не частица» и «не волна» (хотя и обладает некоторыми элементами таковых).

Наконец, принцип абсурдной дополнительности отрицает парадокс и оксюморон, лежащие в основе кентавристики. Если, к примеру, «умный дурак» является полноправным «кентавром», то характеристика объекта в терминах «не умный» и «не дурак»

кентавром не является, поскольку сочетает элементы, не соеди няя их. Другими словами, в кентавре все равно присутствует не кое конструктивное, созидательное начало, в отличие от абсурд ной дополнительности, деструктивной по своей сути. Кентавр в любом случае конституирует, конструирует некий объект, аб сурдная же дополнительность объект разрушает.

Мы не можем, по нашему убеждению, характеризовать культурно-цивилизационный профиль сегодняшнего российского общества в «кентаврических» дефинициях – как, скажем, одно временно являющееся традиционным и современным, поскольку оно, на наш взгляд, одновременно НЕ является традиционным и современным, то есть доминирующую роль здесь играет опреде ление «не-бытия» чем-то, а не «бытия» чем-то. Именно так, на наш взгляд, и выглядят характеристики культурно-цивилизационного профиля сегодняшнего российского общества. Потому эта до полнительность и абсурдна.

Таким образом, принцип абсурдной дополнительности, оп ределяя повседневную реальность современного российского со циума, усугубляет его дезинтеграцию и атомизацию, оставляя как современность, так и традиционность внешними и не взаимопе реводимыми характеристиками российского общества, внося свой вклад в общую дисфункциональность его социальных прак тик и брутализацию общественных отношений.

Итак, брутализация есть, по сути, признак дичающего обще ства, того характера общественных отношений, при котором со временность остается поверхностной и необязательной, а тради ционность уже утратила свои регуляторные механизмы, при ко тором доминирует право сильного, слабый обречен на вымира ние, и никто (ни сильный, ни слабый) не чувствует себя в безо пасности. По нашему мнению, термины «демодернизация», «примитивизация», «варваризация» и «архаизация», которые встречаются сегодня в определениях состояния российского со циума наших дней, являются эвфемизмами одичания общества.

Мы начали дичать, по сути, разрушив традиционность и не обре тя современность.

С точки зрения дихотомии традиции и современности, рос сийское общество характеризуется, на наш взгляд, внешним ха рактером как того, так и другого. То есть институты современно сти (гражданское общество, рефлексивное участие в политиче ском процессе, выборность, многопартийность, разделение вла стей, и др.) не рутинизированны (П. Бергер, Т. Лукман) в отече ственном социуме, не являются чем-то «само собой разумею щимся», по сути – не обязательны и условны. Институты тради ции (механическая солидарность, неформальное содержание об щественных отношений, ригидная нормативно-ценностная сис тема и др.) сведены к своему, буквально рудиментарному состоя нию, к, так сказать, этнографически-морфологическому типу. Си туация не была бы столь драматичной, если бы эти феномены, объединенные в настоящий момент по принципу абсурдной до полнительности, получили легитимацию через некий метанарра тив, снявший бы в себе противоречия как одного, так и другого, и примиривший бы с текущим состоянием общественных отноше ний массовое сознание и массовую психологию через националь ный проект (в подлинном, а не выхолощенном смысле этого по нятия) будущего российского общества.

Глава НАСИЛИЕ И АГРЕССИЯ КАК ФОРМЫ БРУТАЛЬНОЙ АДАПТАЦИИ Насилие является неизменным спутником человека на про тяжении всей истории его существования. Более того, несмотря на общую гуманизацию человеческого сообщества и известное смягчение нравов, насилие продолжает оставаться одним из час тотных способов межличностного, межгруппового, – и т. д., вплоть до международного уровня, – взаимодействия. Анализ феномена насилия также становится все более утонченным и сложным. Насилию могут быть приписаны некие трансценден тально обусловленные, носящие едва ли не признаки родового проклятия человечества черты, как, например, делает современ ный французский философ Андре Глюксманн, в своей работе «Философия ненависти»1. Такой отечественный философ, как А. А. Гусейнов даёт в известном смысле парадоксальное опреде ление насилию, которое представляет собой, по его мнению, «не вообще принуждение, не вообще ущерб жизни и собственности, а такое принуждение и такой ущерб, которые осуществляются во преки воле того или тех, против кого они направлены. Насилие есть узурпация свободной воли. Оно есть посягательство на сво боду человеческой воли»2. Если следовать этой логике, получает ся, что и противодействие совершающему насилие над кем-то яв ляется посягательством на свободу его воли и, следовательно, – насилием в его худшем, порицаемом варианте. Кроме того, дос таточно сложно, на наш взгляд, представить объект насилия доб ровольно, «по своей воле» принимающий ущерб собственной жизни и собственности.

Насилие также до известной степени «трансцендируется», когда оно характеризуется в терминах некой «гомицидальной»

жестокости, то есть агрессивности, связанной с ненавистью ко всему живому вообще, и к человеку в особенности. При гомици См.: Глюксманн А. Философия ненависти. М. : АСТ, 2006. 284 с.

Гусейнов А. А. Понятия насилия и ненасилия // Вопросы философии. 1994. № 6.

С. 37.

дальном типе самоутверждения, «субъект, – по словам сторонни ка данного видения проблемы В. И. Иванова, – испытывает удовле творение при уничтожении атрибутов психобиологического, психо логического, социокультурного уровней индивидуальности другого человека»1. В этом подходе очевидно игнорирование источника на силия, внешнего по отношению к совершающему акт насилия, да и собственно мотивация такой гомицидальной жестокости остается неясной (даже если она является следствием некой психической па тологии, последняя тоже должна быть как-то объяснена).

В противоположность, условно говоря, «трансценденталь ным» объяснениям насилия и агрессии, существуют и «феноме нальные» трактовки, представленные, преимущественно, работа ми социологов и социальных психологов.

Так, насилие исследуется как гендерная и возрастная про блематика, иногда – в том и другом ракурсе одновременно, и да же с референцией к признакам «традиционного» общества (что, в принципе, можно даже расценивать в качестве аргумента в поль зу теории «подростковости» российского общества). Так, А. Л. Салагаев и А. В. Шашкин, исследуя сегодняшний россий ский социум, говорят о том, что «в традиционных обществах счи тается, что женщина является менее дееспособной, нежели муж чина, а все женское ассоциируется с неудачей или чем-то несу щественным и не достойным внимания. Единственным способом достижения социального престижа для женщины является пре зентация “более мужского” поведения, но даже в этом случае сравниться с мужчинами в легитимной власти для них не пред ставляется возможным. Исходя из этого, к мужчине-неудачнику часто относятся “как к женщине”»2. Сходным образом подходят к проблеме возрастных аспектов насилия и другие социологи. Так, В. С. Журавлев, – совершенно справедливо, на наш взгляд, – го ворит о том, что «Подростковая агрессивность становится сред ством выживания в агрессивной социальной среде, механизмом Иванов В. И. Проблемы формирования и преодоления феномена гомицидаль ной жестокости // Образование и насилие : сб. ст. / под ред. К. С. Пигрова. СПб. :

Изд-во СПбГУ, 2004. С. 159.

Салагаев А. Л., Шашкин А. В. Насилие в молодежных группировках как способ конструирования маскулинности // Журнал социологии и социальной антропо логии. 2002. Т. 5, № 1. С. 155.

самозащиты личности в ответ на насилие, оскорбления со сторо ны окружающих. Агрессия как социальный феномен становится сегодня одним из факторов социализации, позволяющих лично сти усваивать ценности и образцы поведения, необходимые по рой для успешного функционирования в условиях современного российского общества»1. В свою очередь, А. Ю. Дроздов пред принимает попытку классификации мотивов агрессии молодежи и на основе эмпирического исследования приходит к выводу о том, что в большей степени провоцирующими агрессивное пове дение молодежи являются такие мотивации, как «антипатия к человеку (81 % опрошенных), намеренная вербальная агрес сия (столько же) и намеренная физическая агрессия со сторо ны другого человека (73 %)»2. Эти результаты, в общем, под тверждают точку зрения ряда исследователей о том, что люди отвечают агрессией, преимущественно, на намеренную агрессию других лиц, редко реагируя, таким образом, на случайные стиму лы3. О ситуационной обусловленности агрессивного поведения ведет речь и Т. В. Шипунова, по мнению которой, можно в этой связи говорить о факторах, не отражающих некие стабильные установки и ценности индивидов, но способных вызвать прояв ления агрессии и насилия. «Речь идет о ситуативном поступке или агрессивном поведении, обусловленном определенным эмо циональным состоянием агентов социальной интеракции. При этом агрессия и насилие могут исходить не только от актора, но и от респондента, который будет считать свою реакцию лишь отве том на провокацию»4. Вторит этому подходу и Н. А. Коновалова, утверждающая, что именно конкретные социальные обстоятель ства жизни определяют конкретное содержание и степень дест руктивного поведения5.

Журавлев В. С. Почему агрессивны подростки? // Социологические исследова ния. 2001. № 2. С. 136.

Дроздов А. Ю. Агрессивное поведение молодежи в контексте социальной си туации // Социологические исследования. 2003. № 4. С. 98.

См.: Бэрон Р., Ричардсон Д. Агрессия. СПб. : Питер, 2001. 328 с.

Шипунова Т. В. Агрессия и насилие как элементы социокультурной реальности // Социологические исследования. 2002. № 5. С. 76.

Коновалова Н. А. Особенности психологической конфликтности в подростко вом возрасте // Философские исследования. 2005. № 2. С. 70.

На наш взгляд, социальная причинность, разумеется, являет ся основной в реализации агрессии и насилия в практиках повсе дневности. Вместе с тем, ситуация, провоцирующая агрессивную реакцию, как правило – конечна и краткосрочна. Мы, однако, хо тели бы повторить свой тезис о пролонгированности кризисной (провоцирующей) ситуации в сегодняшнем российском общест ве, которая делает агрессивные реакции если и не бесконечными, то, по крайней мере, сверхчастотными. Самым очевидным след ствием этого является феномен рутинизации насилия, превраще ния его из чего-то из ряда вон выходящего в нечто обыденное и само собой разумеющееся. В пределе эта трансформация может закончиться тем (если уже не закончилась), что насилие, агрессия как брутальные формы адаптационного поведения, превратятся в самую настоящую ценность, с соответствующим мотивационным содержанием. В этом случае, уже нельзя будет вести речь о про блематизированных социализационных возможностях общества, поскольку социализация, как таковая, будет иметь место, однако направленность её будет значительно скорректирована с учетом новых – брутальных – ценностей-целей и ценностей-средств.

Другими словами, в условиях социетального бедствия агрессия принимает также социетальный характер.

По выражению Ахиезера, «насилие, связанное с архаизаци ей, неотделимо от хаотизации, дезорганизации общества. Всеоб щая распространенность насилия создает в определенных груп пах представление о его самоценности, что превращает насилие в повседневный элемент образа жизни»1. Ему вторит Порус: «Наша жизнь перенасыщена насилием. Насилие стало привычным. В страхе перед одними формами насилия люди взывают к другим, видя в них средство спасения. Но главная причина того, что на силие торжествует – деградация духовности»2.

Одним из подвидов агрессии и насилия является феномен криминализации, который будет нас интересовать здесь в его, прежде всего, культурологическом смысле – как принятие опре деленных (неправовых) практик в качестве не только допусти мых, но и наиболее адекватных, и реабилитация преступного об Ахиезер А. С. Архаизация в российском обществе... С. 96.

Порус В. Н. Обжить катастрофу. С. 26.

раза жизни как такового. Мы в этом плане солидаризируемся здесь с мнением В. В. Кривошеева о том, что «криминализация общества – это такая форма аномии, когда стирается сама воз можность различения социально позитивного и негативного по ведения, действия. Преступный социальный мир уже не находит ся на социальной обочине, он – на авансцене общественной жиз ни, оказывает существенное воздействие на все ее грани»1.

Разница, однако, заключается в том, что родовой феномен агрессии носит часто ситуативный эксплозивный, а значит – ир рациональный характер, в то время как видовое явление крими нализации выступает долговременной стратегией, которая носит часто сознательный, то есть рациональный характер. Данный те зис наиболее убедительно проявлен в обилии появившихся в по следние два десятилетия криминологических исследований, ис пользующих в качестве теоретико-методологической базы тео рию рационального выбора. При этом подходе правонарушитель предстает в качестве «рассуждающего преступника», совершаю щего свое деяние с высокой степенью рефлексивности, предпола гающей, в том числе и наличие некоего первоначального «проек та» преступления2. О преимущественной рациональности право нарушителя говорит и «теория обыденного действия» (“routine activity theory”), согласно которой для преступления достаточно трех факторов: мотивированного индивида, подходящей цели и отсутствия препятствий (как в виде позитивной социализации, так и в виде отсутствия охранника)3. Разумеется, рациональный выбор имеет мало отношения к импульсивным, ситуативно обу словленным преступным деяниям, где большим объяснительным потенциалом обладает как раз акцент на родовом, «иррациональ ном» феномене агрессии.

Как бы то ни было, криминализация, в любом случае, явля ется сущностным выражением насилия, то есть допущения воз можности и непосредственного причинения вреда, как физиче Кривошеев В. В. Особенности аномии в современном российском обществе // Социологические исследования. 2004. № 3. С. 96.

См.: Simpson B. “Rational Choice Theories”. In: Blackwell Encyclopedia of Sociol ogy. N. Y. : Blackwell, 2006.

См.: Burke R. H. An Introduction to Criminological Theory. Devon, UK : Willan Pub., 2005. 340 p.

ского, так и психического, – другому. Проблема в том и заключа ется, что, точно так же, как агрессия и насилие вообще, крими нальное содержание не только становится нормой повседневно сти в любой сфере социальной активности, но и перестает вос приниматься как нечто однозначно порочное и неблаговидное, что находит свое выражение и дальнейшую структурацию и в сфере художественного творчества и в повседневных интеракци ях. Как было отмечено одним из авторов данной монографии в одной из предыдущих работ, «Разбойники» Шиллера, Робин Гуд из Шервудского леса, «Дубровский» А. С. Пушкина давно не одиноки в художественном пространстве. Все эти персонажи есть никто иные, как романтизированные преступники, ступившие, к тому же, на этот путь в силу непреодолимых социальных обстоя тельств. Своеобразной квинтэссенцией позиционирования (если не реабилитации) преступности на сегодня является, пожалуй, роман Марио Пьюзо «Крестный отец». Одноименный фильм с прекрасным музыкальным сопровождением создают вполне за конченный экзистенциальный облик мафии (убийц, насильников, грабителей и воров) – драматичный, с онтологическим трагиз мом, надломом, мужественностью, романтикой и любовью. Ко роче – со всем тем, что должно присутствовать в облике настоя щего «культурного героя»1. Менее художественные и профессио нальные, однако, более доходчивые для отечественного потреби теля фильмы «Брат», «Бумер», «Бригада» и прочие успешно про должают романтизацию криминалитета в массовом сознании рос сийских граждан.

Американский исследователь Джеймс Уилсон еще в году предупреждал: «дестигматизировать преступность означало бы снять с нее груз морального осуждения и превратить преступ ность в обычный род деятельности, вознаграждаемый обществом менее (или более), нежели другие занятия»2. Понятно, что ситуа ция, сложившаяся в стране, вынуждает людей защищаться, усло вия боевой психической патологии вызывают соответствующие приспособительные реакции, и человек ведет себя так, как по его представлениям, вести себя сегодня наиболее адекватно. Если Кармадонов О. А. Социальная девиация как фактическая ценностно нормативная модель // Социально-гуманитарные знания. 2001. № 6. С. 149.

Wilson J. Q. Thinking about Crime. N. Y. : Vintage Books, 1975. P. 230.

тебя не защищает государство, защищайся сам, а значит – посто янно демонстрируй собственную агрессивность. Тем самым аг рессивное поведение всегда взаимообусловлено, и строится по правилам социальной коммуникации, в которой всегда есть от правитель и получатель, адресант и референт, обменивающиеся соответствующими наборами символов. «Если есть, – по словам Дж. Г. Мида, – истина в старой аксиоме о том, что задира всегда трус, тогда это обосновывается фактом, что кто-то вызывает в самом себе эту готовность к страху, которую его задирающая ус тановка вызывает в другом, так, что в конкретной ситуации, в которой он начинает блефовать, его собственная установка ока зывается установкой других. Если ваша готовность уступить за дирающей установке других как раз и вызывает последнюю, вы в такой же степени вызываете задирающую установку в себе самом.

…Механизм заключается в том, что индивид, вызывающий в себе отклик, такой же, какой вызван им в другом, в результате придает этим откликам больший вес, чем другим, и постепенно выстраива ет эти наборы откликов в доминирующее целое. Это может быть сделано и неосознанно»1. Эти «наборы откликов» получили впо следствии в контексте нейропсихиатрии наименование «структур ного следа», когда, – как доказывает Е. В. Снедков, – приобретён ные «в боевой обстановке компенсаторно-приспособительные психобиологические изменения становятся устойчивым эмо ционально-поведенческим стереотипом. За пределами прежней стрессовой ситуации такая адаптация рассматривается как пато логическая. Её структурный след можно расценивать как форми рование pathos'а, готовности к развитию боевой психической па тологии. Начинают преобладать ситуационно-импульсивные мотивы поведения, нередко сопровождаемые брутальными эксплозивными вспышками и асоциальным поведением. Ин тенсивные аффекты страха, гнева, агрессивные реакции самоза щиты могут сочетаться со смутными аффективными сдвигами, близко стоящими к интероцептивным (на уровне внутренних ор ганов – О. К., В. К.) ощущениям;

усиление инстинкта самосохра нения – со злоупотреблением психоактивными веществами, суи Mead G. H. Mind, Self, and Society. From the Standpoint of a Social Behaviorist.

Chicago & London : The University of Chicago Press, 1934. P. 66.

цидальными и другими саморазрушающими тенденциями. Разви тию диссоциативных состояний с высвобождением древних аф фектов и инстинктов могут способствовать не только обстоятель ства, сходные с боевым опытом, но и любые дополнительно асте низирующие (провоцирующие физическую и нервно-психическую слабость – О. К., В. К.) вредности»1.


Этими «вредностями», прежде всего, выступают соответст вующие условия существования индивида. Социальная среда, представляющая собой одну сплошную угрозу (в степени реаль ной или мнимой) заставляет человека примитивизировать свои приспособительные реакции к ней. Что характерно, содержатель ное определение среды, как «угрожающей» может закрепиться и на институциональном уровне, то есть, фактически, получить ле гитимацию со стороны соответствующих формальных институ тов. По словам О. Н. Яницкого, «крайней формой устанавливае мого порядка в обществе риска является критический социаль ный порядок как полное разрушение “нормального” образа жиз ни и регулирующих его легальных практик. Критический поря док есть совокупность силовым образом приватизированных со циальных порядков. Слабость легитимных социальных институ тов, всеобщий страх и недоверие, превращение непосредственной среды жизни в опасную и враждебную – главные детерминанты данного порядка. Критический социальный порядок также двой ственен: порождая страх и апатию, он одновременно представля ет собой почву для накопления разрушительного потенциала.

Раздвоение социального порядка на светлый и теневой, мирный и чрезвычайный, легальный и “по понятиям” постепенно размыва ет различие между нормой и патологией. Из среды, им созданной, этот порядок проникает внутрь личности, поражая ее сознание и дезорганизуя поведение. “Беспорядок”, проникший в ценностное ядро личности, ведет к ее освобождению от моральных ориентиров и этических ограничений. Если учесть, что в обществе риска поря док поддерживается негативными социально-психологическими факторами – правовым нигилизмом, страхом, усталостью, недо верием, то дальнейшая приватизация и “силовизация” этого по Снедков Е. В. Патогенез и нозография боевой психической патологии // Про блемы реабилитации. 2001. № 1. С. 48.

рядка выглядит весьма реальной»1. То есть брутальность может стать жизненной стратегией не только личности или группы, но и феноменом институционального порядка, практикой государства, например. Строго говоря, по крайней мере, на уровне лингвисти ческом это уже состоявшийся факт. Депутаты Государственной Думы РФ, активно использующие в своем дискурсе лексикон уголовного мира, и первые лица государства, то обещающие «мочить», то призывающие «не кошмарить» – достаточно на глядные свидетельства брутализации сегодняшнего российского государства. Что касается дискурса российских СМИ, то их роль в огрублении и примитивизации коммуникативных аспектов рос сийского социума трудно переоценить, на наш взгляд. Такие тер минологические «изыски», как «тусовка», «братва», «менты», «шухер», «лох», «развести» и пр. употребляются в российской прессе частотно и практически без кавычек. Учитывая всю гиб кость и сложность такого феномена, как язык, такого рода слово употребление все же не представляется чем-то безобидным. Язык всегда отражает тот или иной характер общественных отношений в социуме, что давно стало предметом рассмотрения в социаль ной науке. Так, Альфред Шютц отмечал тот факт, что в процессе передачи социально одобренного знания освоение родного языка имеет особенно важную функцию. Родной язык, согласно Шют цу, можно определить как набор референций, который, в соответ ствии с относительно естественной картиной мира, одобренной лингвистическим сообществом, предопределяет какие именно черты, характеристики мира стоят того, чтобы быть выраженны ми, какие качества этих характеристик и какие отношения между ними заслуживают внимания, и какого рода типизации, концеп туализации, абстракции, обобщения и идеализации уместны для достижения типичных результатов типичными средствами. «Не только вокабуляр, но также и морфология, и синтаксис любого языка отражает социально одобренную систему релевантностей данной языковой группы», – говорит Шютц2, и такой, общий для многих теоретиков интерпретативного направления в социологии подход, отражает понимание феномена, наиболее отчетливо и Яницкий О. Н. Россия как общество риска... С. 10.

Schutz A. Symbol, Reality, and Society // Collected Papers. V. I. The Problem of Social Reality. Dordrecht : Kluwer Academic Publishers, 1962. P. 349.

убедительно сформулированное, на наш взгляд, в гипотезе язы ковой относительности Сэпира-Уорфа1. Таким образом, Шютцем еще раз признается и подтверждается то, что: 1) язык является социальным продуктом;

2) структура языка всегда отражает ми ровосприятие данной лингвистической группы;

и 3) взаимоотно шения языка и его носителей строятся по принципу соревнова тельной дихотомии, когда первое обусловливает второе и, в свою очередь, обусловливается вторым. То есть – язык «создает» опре деленную картину мира для носителей, и носители, на основании этой картины, поддерживают и пересоздают язык а, значит, пере создают или «предопределяют» социальную реальность. Норберт Элиас, в свою очередь, особо подчеркивал роль правящей группы в формировании того или иного социального дискурса в общест ве. По его убеждению, уровень знания, или, другими словами, опытов, доступный в обществе и символически репрезентирован ный его языком, который охватывает все явные или скрытые формы коммуникации, постоянно ограничивается структурой данного общества и, в особенности – характером его властных отношений. Последние, по мнению Элиаса, играют значитель ную, и часто – решающую роль не только в том, что стандартизи руется как символические средства коммуникации в данном об ществе, но также и в эмоциональных, оценочных оттенках отно сительно многих лингвистических символов и самого способа стандартизации вообще2. Тем самым Элиас говорит о роли сим волических форм в сфере отношений господства и подчинения, указывая на то, что символы доступны сознательному формиро ванию со стороны доминирующих в данном обществе социаль ных групп.

Естественно, таким образом, что словоупотребление лиц, облеченных верховной властью, средств массовой информации, Эдвард Сэпир, хотя и вспоминается, как правило, в связи с его исследованиями в области языкознания, интересовался также культурным бихевиоризмом и раз витием личности. Сэпир рассматривал язык в качестве вербального символа человеческих отношений и настаивал на том, что язык оформляет наше воспри ятие. Понимание культурной практики, по его мнению, невозможно, если не прослежено должным образом ее языковое развитие. См.: Sapir E. Selected Writ ings in Language, Culture and Personality. University of California Press, 1986.

Elias N. The Symbol Theory. London : Sage Publications, 1991. P. 49.

считающих, что они «говорят с народом на одном языке», и само го народа, считающего, что эталоном правильного словоупотреб ления является то, «как написано в газете», находится в процессе постоянной взаимной обусловленности и в своем комплексном виде отражает в целом характер общественных отношений в со циуме. Брутализация последних не может, соответственно, не результироваться в брутализации языковой реальности, поэтому лингвистическая агрессивность власти, СМИ и «обычных людей»

является совершенно логичной и вполне естественно принимает формы не только жаргона, но и частотных инвектив (то есть – мата, встречающегося сегодня буквально повсюду в российском обществе)1.

Такой отечественный исследователь, как Н. Р. Акопян, сво дит большую часть социальной патологии, проявляющейся в кри зисном обществе к понятию маргинальности. По его мнению, «не принимая новые ценности и нормы, желая только потреблять, люмпенизированный и выбравший девиантный путь маргинал психологически готов к агрессивным, деструктивным, антиобще ственным действиям. В условиях маргинализации общества при меняется психологический защитный механизм агрессии, кото рый часто приобретает патологический характер. При этом агрес сивное поведение проявляется не только явно, но и в скрытых, замаскированных или измененных формах»2. Отметим, что, на наш взгляд, такое поведение не есть признак исключительно Брутализация дискурса присутствует, на самом деле, в любой сфере сегодняш него российского общества – от рекламы до повседневных интеракций. Напри мер, рекламные ролики оператора мобильной связи Теле 2 изначально выстрое ны на крайней агрессивности и физическом насилии: отказывающегося «сме нить дорогого оператора» мафиози постоянно избивают его «коллеги». Тариф «Нокаут» был предложен данным оператором под Новый Год (2007), и в соот ветствующем ролике избивался уже Санта Клаус. Характерно, в этой связи, смысловое содержание стикеров (наклеек с текстом), которыми облеплены из нутри наши «маршрутки». Вот лишь несколько образчиков этого «творчества» в выстраивании взаимоотношений между водителем и его пассажирами: «Хлоп нешь дверью – умрешь от монтировки!», «Остановка “где-нибудь здесь” будет “где-нибудь там”», «Тише скажешь – дальше выйдешь», «Напитки, орехи и конфеты употреблять вместе с бутылками, шелухой и обертками!», «Здесь му сорят только они! (изображение свиньи)».

Акопян Н. Р. Социально-психологический портрет маргинальности в преобра зующемся обществе // Регионология. 2004. № 2. С. 242.

«маргинальности. В этом, возможно, и заключается главное от личие брутальности, как адаптационной стратегии, от «простой»

отрицательной адаптации. Брутальность может быть выбрана и не маргиналом, а индивидом со вполне четкими социально идентификационными характеристиками, может даже – с некой устойчивой моральной и нормативно-ценностной системой. Вме сте с тем, обращает на себя внимание упоминаемое Акопяном «желание потреблять», присущее такому типу людей. По нашему мнению, стремление к потреблению присуще каждому человеку и является, в целом, нормальным явлением. Однако доведенное до гипертрофии данное стремление может приобретать и отчет ливо выраженный деструктивный характер. По П. Сорокину, со циальные потрясения (революции) вызываются, как правило, ущемлением или подавлением (репрессированием) базовых по требностей или инстинктов человека, к которым он относит: пи щеварительный инстинкт/голод, инстинкт собственности, ин стинкт самосохранения, половой инстинкт, инстинкт к свободе, инстинкт самовыражения1. С другой стороны, как нам сегодня известно, потребности могут быть созданы искусственно или «навязаны». Согласно работам К. Левина, «квазипотребность»


или навязанная потребность обладает не меньшей силой, чем по требность «естественная», при этом Левин подчеркивал, что по своему строению и механизмам квазипотребность не отличается от истинных потребностей2. Под потребностью Левин понимал «динамическое состояние (активность), которое возникает у че ловека при осуществлении какого-нибудь намерения, действия.

Обозначение потребности как квазипотребности означало для Левина подчеркивание ее социальной обусловленности, то есть того, что по своей природе она не врожденная и не биологиче ская, подчеркивание ее динамической характеристики. Иными словами, совершение какой-нибудь деятельности означает поро ждение динамической заряженной системы, возникающей в дан ной ситуации в данный момент;

она не носит ни врожденного, ни биологического характера;

она социальна по своему происхожде См.: Сорокин П. А. Социология революции // Человек. Цивилизация. Общест во. М. : Политиздат, 1992.

См.: Левин К. Динамическая психология. М. : Смысл, 2001.

нию»1. Но если закономерности протекания и действия истинных и квазипотребностей одни и те же, значит фрустрирование квази потребности может вызывать не меньший деструктивный эффект.

Навязываются сегодня в общественном масштабе, прежде всего, потребности потребления. В этой связи необходимо отме тить следующий примечательный факт – из общего числа рабо тоспособного населения современной России воспользоваться набором рекламируемых товаров, услуг – то есть предметов по требления, может, по данным социологов, не более 50 %. Напри мер, по результатам исследования О. О. Савельевой: «в нашей стране особенно значительно несовпадение потребителей рекла мы и рекламополучателей, что доказывается на основании расче та доли нецелевой рекламной аудитории в России, определенной с использованием системы показателей уровня жизни населения и данных о социальной стратификации. По расчетам автора, уро вень “свободы потребления” россиянина на начало 2006 г. – око ло 3,5 тыс. руб. в месяц. Именно на эту сумму он может отклик нуться на рекламные призывы за пределами стимула “низкая це на”. Но, естественно, доходы распределяются неравномерно по отдельным группам населения и территориям. Доля целевых рек ламных аудиторий в населении РФ оценивается им в IV квартале 2005 г. равной 47,9 %, в населении Москвы – 51,4 %, в населении Санкт-Петербурга – 46,5 %. Но 2/3 этой аудитории составляет население, обладающее покупательной способностью на уровне, не более чем в 3 раза превышающем минимально необходимый для восстановления жизненных сил. Следует признать, что эта группа может учитывать рекламные стимулы при потребитель ском выборе только по основным товарам массового спроса»2.

О. О. Савельева подробно рассматривает ситуацию в разрезе от дельных регионов РФ и делает вывод о том, что «реклама несет для значительной части населения не консонансную, а диссо нансную информацию. Рекламное воздействие, таким образом, наряду с положительными аспектами, служит очевидным соци Зейгарник Б. В. Понятия квазипотребности и психологического поля в теории К. Левина // Теория личности Курта Левина. М. : Изд-во МГУ, 1981. С. 19.

Савельева О. О. Социология рекламного воздействия : автореф. дис. … д-ра социол. наук : 22.00.08. М., 2006. С. 29–30.

альным конфликтогеном»1. То есть потребность создается у всех, или, по крайней мере, у подавляющего большинства (люди, как правило, испытывают потребность в комфортном жилье, средст вах передвижения, качественной бытовой технике, хорошей оде жде, полноценном и познавательном отдыхе, образовании и здра воохранении высокого качества, вкусной и здоровой пище, нако нец), но реализовать её могут не более половины рекламной ау дитории. Получается, что оставшиеся 50 % потенциальных по требителей находятся в состоянии перманентной фрустрации, угнетения, репрессии своих потребностей (пусть и «квази»). Не удивительно, что ситуация мирового финансово-экономического кризиса, разразившегося в конце 2008 года, и конца-края которо му пока не видно, только усугубила данное положение дел в на шем обществе, когда при проблематичной покупательной воз можности значительных сегментов населения снизился и общий уровень потребительской активности наших соотечественников2.

Это обстоятельство, как нам представляется, не может не усугублять ситуацию социальной неудовлетворенности, напря женности в обществе, внося свой вклад в общую стрессогенность социальных отношений и в их брутализацию. Короче говоря, ес ли может быть навязанная потребность, то может быть и навя занная стратегия её удовлетворения. Создание квазипотребности потребления чего-либо также представляет собой возникновение некой «заряженной системы», которая стремится к своей разряд ке. Не находя её, система переходит в деструктивный, разруши тельный режим функционирования, ещё глубже брутализируя общественные отношения. Стратегии удовлетворения потребно сти, которая «не по силам», известны – зачастую это криминаль ная деятельность, которой наиболее подвержены молодые люди.

Невозможность её удовлетворения социально приемлемым спо Савельева О. О. Указ. соч. С. 29–30.

По данным Росстата, уровень потребительской уверенности россиян в I квар тале 2009 года снизился на 35 % по сравнению с тем же периодом прошлого года, причем с момента начала кризиса его снижение составило 15 %. Анало гичный уровень индекса, который отражает совокупные потребительские ожи дания населения, наблюдался почти 10 лет назад – в IV квартале 1999 года. – Федеральная служба государственной статистики. URL: http://www.gks.ru/bgd/ free/b04_03/Isswww.exe/Stg/d02/57.htm (дата обращения: 19.04. 2009).

собом и неудовлетворение её способом социально неприемлемым (преступным) создает значительный по степени своего напряже ния стрессогенный потенциал – «заряженную динамическую сис тему», которая находит свою разрядку в агрессии и деструкции того или иного вида. Например, феномен вандализма, с такой си лой заявивший о себе в России за последнее десятилетие, до сих пор является загадкой для криминалистов и социологов. На наш взгляд, эта страсть к разрушению, поруганию обусловлена как брутализацией общественных отношений в целом, так и невоз можностью удовлетворения квазипотребностей, создаваемых ежечасно и ежеминутно в информационном поле вокруг молоде жи. Характерно, что сами молодые люди, в случае поимки, за трудняются объяснить мотивы своего поведения. Обвинения в ксенофобии, приписываемой юным вандалам, не выдерживают строгого рассмотрения, после которого становится ясным, что юнцы, громившие еврейское или мусульманское кладбища, с той же легкостью покушались и на монументы Славы и могилы уча стников Великой Отечественной войны. Хроника вандализма (по случайным материалам СМИ) дает, на наш взгляд, достаточно убедительное тому доказательство: география преступлений та кого рода объемлет всю Россию, от Калининграда до Сахалина;

объектами вандалов становятся как кладбища и мемориалы, так и обычные общественные места;

в растерянности все – от органов власти до экспертов и общественности. Нельзя в этой связи не согласиться с В. В. Кривошеевым, доказывающим, что «крими нализация означает появление таких поведенческих актов, кото рые прежде лишь в единичных случаях фиксировались в нашей стране либо не отмечались вовсе. Речь идет, к примеру, о заказ ных убийствах, криминальных взрывах, захвате заложников, от крытом терроре против тех представителей власти, которые не согласны жить по законам преступного социального мира. Кри минализация на поведенческом уровне выражается и в ускорен ной подготовке резерва преступного мира, что связывается нами со все большим вовлечением в антисоциальные действия моло дежи, подростков, разрушением позитивных социализирующих возможностей общества (курсив наш – О. К., В. К.)»1. Таким Кривошеев В. В. Особенности аномии в современном российском обществе. С. 96.

образом, криминализация, как и агрессия вообще обусловлены общим состоянием общественных отношений в сегодняшнем российском социуме, переживающем социетальное бедствие, в том числе и в нормативно-ценностной сфере, как мы выяснили ранее, формы же, которые они подчас принимают, при всей своей внешней «немотивированности», «загадочности» и т. д., всегда несут отпечаток наиболее очевидной характеристики этих отно шений – брутальности.

Так или иначе, но агрессия и насилие являются, по большо му счету, повторим, приспособительными реакциями – адаптаци онными стратегиями, представляющимися их носителями адек ватными и уместными. Нельзя в этой связи не согласиться с Е. К. Краснухиной, которая (вслед за Фроммом) говорит об амби валентности агрессии, которая «конструктивна и деструктивна, танатична и эротична, активна и реактивна по своей сути. Пози тивность оценки агрессивного строится чаще всего на идее ее биологической функциональности, целесообразности, полезно сти. Агрессивное оценивается как созидательное, а не разруши тельное, когда оно отождествляется с самосохранением, с само защитой, с выживаемостью и приспособляемостью. Жизнь агрес сивна и поэтому агрессия жизненна, есть проявление жизнеспо собности»1. Добавим только, что насилие и агрессия, как и всякое производное человеческого существа также поддаются контролю его разума, поэтому даже в самые тяжелые времена, когда посто янный «оскал» кажется наиболее пригодным для повседневной жизни, человек все-таки должен «оставаться человеком», как ни банально это прозвучит. Главное, что необходимо для этого – сознательная воля индивида, группы, общества. Способно ли на это российское общество? Безусловно. Готово ли оно к этому?

Есть серьезные сомнения. В этой связи уместна ещё одна рефе ренция к «подростковости» российского социума. Н. А. Конова лова пишет: «Как показывают исследования, именно в подрост ковом возрасте доминирующую роль начинает играть самооцен ка. Для эмоционального благополучия подростка очень важно, чтобы оценка и самооценка совпадали. Только при этом условии Краснухина Е. К. Агрессия: так называемое добро // Образование и насилие :

сб. ст. / под ред. К.С. Пигрова. СПб. : Изд-во СПбГУ, 2004. С. 55.

они могут выступать как мотивы, действующие в одном направ лении и усиливающие друг друга. В противном случае возникает внутренний, а иногда и внешний конфликт»1. Но начинающаяся «самооценка» – это уже рефлексия, а рефлексия – это уже взрос ление. Российское общество способно к рефлексии, поэтому оп ределять его в качестве сугубо «подросткового» нельзя. Опять приходится говорить о принципе абсурдной дополнительности – российское общество предстает как «взрослый», способный осоз нать своё положение и справиться со всеми своими проблемами самостоятельно (без вмешательства извне). Однако «конкретные социальные обстоятельства» всякий раз мешают ему это сделать, отбрасывая его в архаику – туда, где востребованы не взрослая склонность к рефлексии, а подростковые агрессивность, стай ность и поклонение силе.

Итак, агрессия и насилие являются производными от кон кретных социальных обстоятельств, в которых «застигает себя»

индивид и/или общество. Условия затяжного социального кризи са, как пролонгированной провоцирующей ситуации создают благоприятную обстановку для рутинизации и институционали зации насилия в качестве само собой разумеющейся практики общественных отношений. Брутальность тем самым превращает ся в своего рода ценность, что отражается в сфере социального дискурса на разных уровнях коммуникации и усугубляется кон фликтом созданных в обществе потребностей и ресурсов их удов летворения, что не может в долгосрочной перспективе не вести к дальнейшей социоантропологической деградации общества.

Коновалова Н. А. Особенности психологической конфликтности в подростко вом возрасте. С. 73.

Глава ФЕНОМЕНОЛОГИЯ БРУТАЛИЗАЦИИ Прежде всего, проясним нашу позицию по вопросам мето дологического характера. Вообще, по нашему убеждению, со циология, как таковая, может трактоваться в качестве своеобраз ной претензии гуманитарных наук на некую общественную «по лезность». Несмотря на постоянное желание социальной науки дистанцироваться от своих «прародителей», своим существова нием она всё же обязана достигшему в XIX веке критической рефлексивной массы гуманитарному знанию, осмелившемуся в итоге «заявить», что humaniora, наряду с естественными науками, также могут служить человечеству и прогрессу. Претензия эта была достаточно последовательна – при полном осознании того, что приобретение статуса полноценной «науки» предполагает не только декларацию о существовании таковой, но и развитый ме тодический инструментарий. Последний же обязан был быть строгим, не менее чем инструментарий естественных и точных наук. За время существования социологии был создан внуши тельный массив методического оснащения, призванного макси мально квантифицировать объект данной науки – общество во всей его комплексности, то есть – дать возможность его анализа в качестве некой почти тактильно верифицируемой сущности.

Однако именно «воодушевление методом» с неизбежностью обнаружило однажды расхождение между тем, как мы мыслим наш объект, и тем, как мы его изучаем, что в принципе невоз можно в науках естественного плана. Биолог не конструирует клетку, исследуя её, для социолога же, изучающего тот или иной социальный сегмент, обратное утверждение не является совер шенно безосновательным. Именно в силу этого в социальной науке допустима и, строго говоря, неизбежна множественность парадигм или методологий, существующих не диахронически, как в естественных науках, а параллельно. Социологические кон цептуализации с самого начала не «снимают», а дополняют друг друга, как, по сути, дополняют друг друга макро- и микросоцио логические подходы, разделение которых является весьма услов ным, что следует из внимательного анализа, например, трудов «столпа» макросоциологии Т. Парсонса1.

Как известно, природа осознала себя в человеке. Общество, по идее, должно осознавать себя в социологе. Здесь, однако, вступает в силу то обстоятельство, что противоречивая и не все гда предсказуемая мыслящая сущность по необходимости долж на осознаваться столь же противоречивой и не более предсказуе мой мыслящей сущностью. Последняя всякий раз придаёт первой новые черты, в соответствии с собственными представлениями о сущем и должном. «Всякая философия есть порождение темпе рамента её создателя», по словам Б. Рассела. Не является ли та ким же порождением и «всякая социология»? Если всё же пре тензии социологии на научность сохраняются, тогда ожидание того, что «всякая социология» будет сочетать в себе достаточно непротиворечиво и способ осмысления общества и способ его изучения является вполне обоснованным и логичным. Здесь, од нако, и заключается главная проблема, поскольку такое сочета ние или методологическая консистентность является сегодня не самым распространенным явлением. На наш взгляд, данная про блема не может быть разрешена без участия элемента некой «со циологической веры» или определенной убежденности социолога в том, что общество представляет собой именно то, что оно со бой, на его взгляд, представляет. Релятивизм, на самом деле, не произвел никакой методологии, последняя всегда возникала на основании более или менее ригидных концептуальных систем, позволявших хоть на что-то опереться.

Методология транссимволического анализа, на которой ос нована наша эмпирическая верификация изложенных выше тео ретических пролегоменов, опирается, тем самым, на веру в то, что общество пронизано символами. Символы вне и внутри нас, они создаются и открываются, они наполняют собой живую ткань человеческих отношений, определяя сам характер послед них. Символом является слово, взгляд, любой предмет, любой процесс. И если мы в этом убеждены, мы можем и должны изу чать общество через символы, которыми оно наполнено, структу См.: Кармадонов О. А. Роль и место символа в социологии Толкотта Парсонса // Журнал социологии и социальной антропологии. 2004. Т. 7, № 3.

рировано и сформировано. Данный подход позволяет нам иссле довать агрессию, насилие и криминализацию и на эпистемологи ческом уровне – для актуализации этих стратегий мир первона чально должен быть определен как угрожающий в сознании ин дивидов, а данные стратегии – как приемлемые и адекватные.

В каком же виде существуют в сознании наших соотечест венников данные феномены? Для выяснения этого, нами было осуществлено прикладное исследование, целью которого явля лось изучение специфики отношения наших граждан к закону, криминалу и социальному контролю. Исследование было осуще ствлено в 2006 г. в нескольких городах Иркутской области (Ир кутск, Ангарск, Усолье-Сибирское, Братск). Были использованы методы опроса, как по традиционной процедуре, так и с помо щью тематического апперцептивного теста (ТАТ) Э. Фромма и М. Маккоби1, и транссимволического анализа (ТСА)2. В опросе приняло участие 1314 человек. Из них: 37 % – мужчин (24 % мужчины в возрасте до 30 лет, 13 % мужчины в возрасте после лет), 63 % – женщин (39 % женщины в возрасте до 30 лет, 24 % женщины в возрасте после 30 лет). Выборка – случайная. С помо щью ТСА было опрошено 220 человек в возрасте от 14 до 55 лет.

Анализировались: 1) уровень декларируемой законопослуш ности;

2) восприятие жестких мер социального контроля;

3) от ношение к криминалитету;

4) оценка уровня собственной уязви мости со стороны криминала;

5) восприятие структур института правопорядка. Корреляции делались только по полу и возрасту.

Были получены следующие результаты.

Уровень декларируемой законопослушности Считают, что соблюдение законов – это «святая обязанность каждого гражданина» – 56 % опрошенных, из них 23 % мужчины в возрасте до 30 лет, 12 % мужчины в возрасте после 30 лет, 37 % женщины в возрасте до 30 лет, 28 % женщины в возрасте после 30 лет. Полагают, что законопослушность – это «вынужденная необходимость» – 40 % опрошенных, из них 24 % мужчины в возрасте до 30 лет, 16 % мужчины в возрасте после 30 лет, 41 % См.: Fromm E., Maccoby M. Social Character in a Mexican Village. New Bruns wick and London : Transaction Publishers, 1996.

См.: Кармадонов О. А. «Символ» в эмпирических исследованиях: опыт зару бежных социологов // Социологические исследования. 2004. № 6.

женщины в возрасте до 30 лет, 19 % женщины в возрасте после 30 лет. Предложили свой вариант 4 % опрошенных.

На вопрос о том, можно ли поделить законы на обязатель ные к исполнению и необязательные, 28 % опрошенных ответи ли, что «абсолютно все законы обязательны для исполнения» (из них 22 % мужчины в возрасте до 30 лет, 17 % мужчины в возрас те после 30 лет, 33 % женщины в возрасте до 30 лет, 18 % жен щины в возрасте после 30 лет). Считают, что «возможны вариан ты» – 59 % опрошенных (из них 23 % мужчины в возрасте до лет, 13 % мужчины в возрасте после 30 лет, 42 % женщины в воз расте до 30 лет, 22 % женщины в возрасте после 30 лет). Затруд нились ответить – 13 %.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.