авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 9 |

«CrimeStudy - сайт о социологии преступности (криминологии) - Яковлев А.М. Теория криминологии и социальная практика Раздел : Социология преступности Опубликовано Andriy ...»

-- [ Страница 3 ] --

Американский криминолог У. Бромберг в книге «Преступление и разум, очерк психиатрической криминологии» — утверждает, что каждый человек одержим подсознательными преступными импульсами. Он постулирует наличие антисоциальных импульсов, которые скрыты в глубине психики каждого. Мы воздерживаемся от действий на основе этих импульсов вследствие наличия «могущественных сил внутри нас — совести и в равной мере могущественных институтов нашей социальной структуры: морали, религии, закона и таких установок, как „чувство приличия"». «Преступник же — это, человек, у которого контролирующие силы никогда не находились в собственном распоряжении либо потому, что бессознательные импульсы были слишком сильны, либо его совесть (супер-эго) была слишком слаба...» "' Американский психиатр К. Меннингер утверждает, что преступники — это люди, страдающие душевным заболеванием. Последнее столетие психотиков (душевнобольных) изучали и лечили, а преступников наказывали. Однако и место преступников — не в тюрьме, а в больнице. Он отрицает в этой связи концепцию отправления правосудия, которая должна составлять существо юридической деятельности. Меннингер задал вопрос, повторяемый с тех пор многими психиатрами Америки: «Должны ли юристы все еще продолжать http://crimestudy.ru 20/02/2011 6:27:07 / Page торжественно применять средневековые бессмыслицы (глупости — stupidities) во имя „установленных прецедентов", „публичной политики" и других словесных архаизмов?». Он писал: «Психиатр ни в малейшей степени не заинтересован в правосудии и, возможно, даже сомневается в его существовании».

Психиатр из США П. Роуч пишет: «Все люди начинают жизнь в качестве существ, наделенных антисоциальными инстинктами и инстинктами самозащиты.

Наше воспитание детей преследует цель модифицировать инстинкты для достижения цели группового конформизма и обеспечения взаимной безопасности... Явления преступности или душевного заболевания представляют собой доказательства либо несовершенства, либо слома внутреннего контроля... И преступность, и душевное заболевание могут с полным основанием рассматриваться в качестве результатов в основе своей совпадающих конфликтов, не разрешенных в пределах, очерченных групповыми нормами». Для Роуча и преступление, и душевная болезнь — процессы, отражающие разлад психического контроля и «высвобождение скрытых антисоциальных влечений, присущих всем людям». Его статья, где он излагает эти взгляды, так и называется — «Преступность и душевные заболевания — две стороны одной медали».

П. Роуч пишет, что «многие преступники принуждены повторять свои преступные действия для того, чтобы сохранить свой разум, и многие послушные закону граждане сходят с ума потому, что избегали совершения преступления».

Американские криминологи М. Гуттмахер и Х. Вейхо фен утверждают, что «в будущем, когда значительное число преступников будет тщательно изучено психиатрами», многие рецидивисты, совершающие не столь тяжкие преступления,— такие, как кражи со взломом и автомобильные кражи, «окажутся, без сомнения, жертвами патологических импульсов».

Если точка зрения этих авторов когда-либо будет воспринята практикой, то общее число деяний, которые из разряда преступлений придется перевести в разряд действий, совершенных душевнобольными и невменяемыми лицами, будет достаточно серьезным, если учесть, что, согласно данным американской уголовной статистики, примерно полтора миллиона ненасильственных преступлений ежегодно в США совершаются рецидивистами. К их числу относятся кражи со взломом (бэрглэри), кражи на сумму 50 долл. и более кражи автомашин. Они составляют около 85% всех серьезных преступлений.

Если к их числу присоединить грабежи, то в таком случае доля рецидивистов, совершающих подобные преступления (одержимых неодолимым импульсом), поднимается до 90%.

До полной замены судьи врачом-психиатром, процесса установления вины и судебного приговора — "врачебным освидетельствованием и актом психиатрической экспертизы, правда, еще далеко.

Однако следующие данные, касающиеся практики органов уголовной юстиции округа Колумбия (США), показывают весьма любопытную тенденцию. Начиная с июля 1955 г. те, кто оправдан судом в связи с их невменяемостью, автоматически и в обязательном порядке направляются для помещения в закрытое учреждение для душевнобольных (госпиталь Святой Елизаветы).

Согласно введенному в уголовный процесс правилу в случае, если либо защитой, либо обвинением были представлены какие-либо доказательства того, http://crimestudy.ru 20/02/2011 6:27:07 / Page что подсудимый страдает душевным заболеванием или имеет умственные дефекты, и на судебном заседании эти данные не были опровергнуты и не было доказано, что подсудимый умственно здоров, то выносится оправдательный приговор, содержащий указание о помещении подсудимого в госпиталь без определения срока действия этого приговора. Это создает реальную угрозу нарушения гарантий прав личности. В заявлении, сделанном на заседании комиссии конгресса по конституционным правам юристами, практикующими в округе Колумбия, говорится, что применение этого правила на практике приводит к тому, что «в случае, когда индивидуум оправдан как действовавший в состоянии невменяемости, отсутствует исследование того, является ли он к настоящему времени невменяемым или страдающим душевным заболеванием. Не исследуется, является ли он в настоящее время социально опасным. Не исследуется, нуждается ли он в помещении в закрытое учреждение;

его оправдание в связи с невменяемостью не основывается на убедительных данных о наличии душевного заболевания во время совершения преступления».

Характерны следующие данные. До принятия в 1954 г. так называемого правила Дурхэма менее 1% лиц, судимых в округе Колумбия, были оправданы вследствие невменяемости. В 1957 г. их уже было 1,5%, а в 1959 г.

невменяемыми были признаны 6,7, а в 1960 г.— 8,7% подсудимых. Однако уже за первые шесть месяцев 1961 г. этот процент вырос до 14,2, а к февралю этого года достиг 25. Четвертая часть всех лиц, представших перед судом, были призваны невиновными вследствие их невменяемости.

Важно отметить при этом, что принудительное помещение таких лиц в закрытое лечебное учреждение вовсе не зависит от степени тяжести совершенного ими общественно опасного деяния.

В 1925 г. Д. Стифен, 16-летний подросток, совершил кражу в лавке сладостей на сумму 5 долл. Приговор суда — 10 лет лишения свободы (защитника Стифен, как несовершеннолетний, на суде не имел). Отбывая наказание, он в результате, как выразился журнал «Тайм», опубликовавший историю Стифена, трагической ошибки был признан умственно отсталым, а к концу срока заключения — душевнобольным с преступными наклонностями. На основании этого решения Стифена продержали в заключении еще 24 года.

В 1960 г. он вышел на свободу, а затем предъявил иск о возмещении ему вреда, причиненного незаконным лишением свободы. Стифен, пробывший в изоляции от общества 35 лет, выиграл это дело. Судья, удовлетворивший иск Стифена, заявил: «Общество наклеило на него ярлык неполноценного человека, поместило в клетку с действительно неполноценными людьми, довело до умственного расстройства, а затем использовало это расстройство в качестве одного из оснований, чтобы содержать его неопределенное время в учреждении, где мало или вообще нет средств для настоящего лечения душевных заболеваний».

Упоминавшиеся юристы округа Колумбия, комментируя дело «Линча против Оверхолстера», свидетельствуют, что «в округе Колумбия существует уникальная для всей нации ситуация. Защита на базе констатации душевного заболевания может быть навязана противящемуся этому и сознающему происходящее подсудимому. Роли сторон (по делу Линча) изменились, и роль защитника, так же как и роль обвинителя, обратилась в свою противоположность, что выглядело почти как сцена из «Алисы в Стране http://crimestudy.ru 20/02/2011 6:27:07 / Page чудес». Доказательства того, что подсудимый невиновен вследствие невменяемости, представлял не сам подсудимый, а обвинитель. На основе, этих данных суд вынес оправдательный приговор в связи с невменяемостью подсудимого и приказал направить его в госпиталь душевнобольных для содержания в нем подсудимого либо вплоть до его удостоверенного выздоровления, либо при отсутствии в будущем опасности такого лица для общества или для самого себя».

Дело Линча (обвиненного в том, что он присвоил 100 долл. в банке, где он работал, и не смог вернуть их в течение 5 дней) показательно в одном, очень важном отношении..В силу судебного прецедента этот случай уполномочивает органы государственного обвинения на применение — вопреки воле подсудимого, полностью способного решать свои дела,— защиты на базе констатации его невменяемости независимо от характера предъявленного обвинения. По мнению юристов округа Колумбия, пожизненное заключение угрожает гражданину, попавшему в суд за правонарушение, не более опасное, чем нарушение правил движения. Применение судом правила Дурхэма означает, что такое решение может быть принято судом не только при наличии психоза (психического заболевания, связанного с серьезным расстройством высшей нервной деятельности), но и при наличии любого рода умственной недостаточности. Можно представить себе ситуацию, говорится далее в докладе юристов округа Колумбия, когда «честный психиатр» предоставит суду доказательства того, что нарушение правил уличного движения есть результат «стресса, связанного с душевной неуравновешенностью», поддающейся установлению средствами психоанализа. Кто из нас, спрашивают эти юристы, смог бы благополучно пройти такое исследование и не угодить в госпиталь?

«Мы указываем со всей решительностью,— заключают они,— что если доктрина дела Линча возобладает в силу законодательного закрепления, то принудительная госпитализация бросит зловещую тень на свободу граждан Америки». Фрейдизм разрушил грань, отделявшую норму от патологии в оценке душевного состояния людей. В работе «Концепции современной психиатрии» Х.

Салливен пишет, что понятие душевного расстройства «включает в себя безграничное море людских расстройств и тревог». Он определяет понятие душевного расстройства как состояние человека, у которого либо нарушены отношения с другими людьми, либо они являются неадекватными. Согласно его концепции душевное расстройство включает в себя как случаи внезапного забвения имени человека, которого вы должны представить другим, так и случаи хронических психических расстройств. По мнению Ф. Хартунга, эта концепция означает наличие в такой стране, как США, «мириадов» людей с умственными расстройствами'". Для Б. Холлингсхеда и Ф. Редлиха «душевное заболевание— понятие социальное;

иными словами, то, что лечит психиатр или сможет лечить, должно рассматриваться в качестве душевного заболевания».

Эти авторы подчеркивают, что «обычные концептуальные схемы заболеваний не применимы к душевным заболеваниям».

Затем они излагают свою концепцию. Они констатируют, что практически применение психиатрических методов связано с классовым положением (статусом) лица, к которому эти методы применяются. Они рассматривают социальный, классовый статус лица в качестве независимой переменной, а диагноз психического заболевания и предписываемые психиатром методы — в качестве зависимой, производной переменной. С этим заявлением стоит http://crimestudy.ru 20/02/2011 6:27:07 / Page сопоставить тот факт, что американские психиатры, по свидетельству Ф.

Хартунга, обнаруживают «непропорционально большое число душевнобольных в низших классах и весьма малое — в высшем классе». Припомним далее, что социологическое определение умственного расстройства основывается на констатировании нарушений нормы во взаимодействии человека с окружающими.

И сопоставим с этим положением тот факт, что именно психиатр — человек, в условиях сегодняшней Америки, как правило, полностью разделяющий нормы господствующих классов,— призван решать, нарушена ли в поведении того или иного лица норма. Нетрудно заключить отсюда, что за отклонения от нормы в такой ситуации будет принято все то, что противоречит господствующим социальным нормам и стандартам.

Иными словами, в условиях отсутствия научно обоснованного понятия нормального поведения то, что выдается за всеобщую норму, оказывается не более чем проекцией нормативов той социальной группы, слоя, класса, в рамки которых включено лицо, призванное оценивать поведение, делить его на нормальное и отклоняющееся от нормы. И здесь дело, конечно, не в каком-то сознательном злодействе или желании услужить. Чаще всего выступающий в такой роли психиатр может быть искренен в своих убеждениях. Все дело в том, что содержание устанавливаемого им в подобных случаях диагноза (при столь произвольных, размытых границах между нормой и патологией) зависит не только (или даже не столько) от социально-классового статуса исследуемого лица, сколько от статуса самого психиатра. Не требуется особых пояснений для характеристики той тенденции, к которой ведет подобного рода практика в обществе классовых антагонизмов.

По мнению американского психиатра Т. Заза, «концепция психических заболеваний выполняет в современном мире ту же социальную функцию, что и концепция колдовства в средние века», причем «вера в психические заболевания и социальные действия, к которым она ведет, имеют то же моральное значение и вызывают те же социальные последствия, что и вера в колдовство и социальные последствия, вызванные этой верой».

Между тем, как констатирует Ф. Хартунг, «нет ни эмпирической, ни логической почвы для вывода о том, что психология современного уголовного закона должна быть заменена психиатрией, признающей, что она не в состоянии установить душевные заболевания, служащие причиной преступности, что она не знает, как вылечить душевнобольного, и в условиях, при которых психиатры не желают принять на себя ответственность, решать, когда „душевнобольного" следует освободить из заключения. Эти именно вопросы имеют решающее значение, поскольку от них зависит жизнь, свобода и собственность несчетного числа людей».

Для оценки психоанализа, получившего широкое распространение в капиталистических странах и чрезвычайно широко применяемого в отношении правонарушителей, следует учесть, что отрицание психоаналитического подхода не означает, что сама проблема объяснения иррациональных элементов в поведении перестает существовать и нет реальной необходимости ее научного решения.

Проблема бессознательного в психике человека, роль бессознательных душевных процессов в поведении — серьезное и актуально направление в современной психологии и психиатрии. «Проблем „бессознательного" входит сегодня в контекст общего учения о мозге», а учет функций бессознательного http://crimestudy.ru 20/02/2011 6:27:07 / Page важен потому, что без этого «мы ни одного по существу приспособительного акта понять до конца не можем». И если в теории психоанализа эта проблема решается идеалистически, то это, во-первых не значит, что проблема надуманна или сама по себе порочна. Дело заключается в диалектико-материалистической ее разработке. В этом направлении лежит перспектива подлинно научного исследования роли бессознательных процессов в поведении человека, тем более что за многие прошедшие годы подобного рода разработка не велась.

Неверно было бы отождествлять учение о бессознательных процессах человеческой психики только лишь с учением З. Фрейда о психоанализе.

Существование бессознательных элементов психики отмечалось еще философами Древней Греции и Индии. Свое научное признание она получила в трудах Лейбница, Фейхнера, Гумбольдта и других.

Советский психолог Ф. В. Бассин дает подробный анализ развития идей бессознательного немецким психологом Вунтом. Ф. В. Бассин отмечает, что Фрейду удалось существенно углубить представление о бессознательном и сформулировать чрезвычайно важное определение реально существующего феномена отщепления (психической диссоциации).

Так, в системе психоаналитической терапии принципиальное значение придается осознанию лицом определенного переживания, вытесненного из сферы сознания в бессознательную область. Такого рода вытеснение, происходящее независимо от воли лица, превращает это неосознаваемое переживание в патогенное. Цель психотерапии — перевести это подавленное переживание в сферу сознания, помочь лицу осознать его и тем самым достичь психотерапевтического эффекта. Ценность этого положения теории психоанализа отмечалась еще И. П. Павловым.

Ф. В. Бассин подчеркивает, что феномен отщепления можно наблюдать при так называемых импульсивных поступках. В этом случае субъект помнит, что он их совершил, но вместе с тем эти действия недостаточно хорошо соотносятся субъектом (в момент их совершения) с ожидаемыми последствиями.

В случаях же более крайних («патологический аффект») субьект совершает действия, почти или вовсе не отражающиеся в его сознании.

Как отмечает этот автор, «даже наиболее строгие критики психоаналитической концепции никогда не отрицали, что привлечение этой концепцией … к трудно вообразимой сложности аффективной, жизни человека, к проблеме отчетливо переживаемых и скрытых влечений, к конфликтам, возникающим между различными мотивами, к трагическим подчас противоречиям между сферой „желаемого" и „должного" является сильной стороной и заслугой фрейдизма».

Вместе с тем современная материалистическая психология с полным основанием и весьма доказательно опровергает ту сторону фрейдизма, которая предопределила его современное вырождение в разновидность реакционной социальной философии. К числу подобного рода положений относится, в частности, постулат фрейдизма о якобы вечном и абсолютном антагонизме между сознанием и сферой подсознательного, связанный с присущими человеку атавистическими инстинктами, неосознаваемыми примитивными влечениями, слегка прикрытыми тонким налетом цивилизации.

Такое одностороннее представление явно противоречит всем объективным исследованиям высшей нервной деятельности. Экспериментально доказано http://crimestudy.ru 20/02/2011 6:27:07 / Page существование между сознанием и бессознательным взаимодействий, «носящих характер как функционального антагонизма, так и функциональной синергии».

Однако именно возведение в абсолют одной из сторон отмеченного взаимодействия способствовало трансформации фрейдизма в реакционную, аморальную социологическую догму.

Этому также способствовали определенные социально-экономические факторы. В конце XIX — начале ХХ в. возникает «общество массового потребления» с его культом материального успеха, с возведением гедонистского принципа «наслаждение прежде всего и во что бы то ни стало»

в ранг основных жизненных устремлений господствующих классов буржуазного общества. По мнению американского психиатра Г. Элленбергера, теория психоанализа была приспособлена для того, чтобы «снабдить философией потребительское общество».

Пророческие слова И. П. Павлова о том, что «Фрейд может только с большим или меньшим блеском и интуицией гадать о внутренних состояниях человека. Он может, пожалуй, сам стать основателем новой религии», оправдались полностью.

По мнению многих объективных исследователей фрейдизма, эта теория в ее нынешнем виде лишена научного характера. Знаменательным, в частности, является тот факт, что научные открытия, сделанные в области физики, химии, биологии в одно время с по- явлением психоанализа, вошли органически в состав соответствующих наук. Между тем до настоящего времени даже в западных странах подавляющее большинство представителей экспериментальной психологии отказываются признать научную значимость теорий Фрейда. Научные дисциплины отличаются своей специфической методологией и своим ясно очерченным предметом. Между тем психоанализ вторгается и в философию, социологию, историю и т. д.

Важнейшим признаком научной теории, далее, является ее объективный характер, т. е. ее методы могут быть применены независимо от индивидуальных свойств личности исследователя. Между тем, как об этом сообщает Г. Элленбергер, сам Фрейд утверждал, что только «основатель психоанализа может определить, что является и что не является психоанализом». (Трудно, однако, было бы представить себе, например, Пастера, заявляющего, что только он в состоянии определить, что относится к бактериологии, а что — нет.) Школа психоаналитиков в настоящее время выродилась в замкнутую касту со своей доктриной, иерархией, своими мифами и легендами.

Вместе с тем. следует, безусловно, учитывать тот факт, что «Фрейд был не только выразителем ненаучных идеологических представлений. Он являлся исследователем психической реальности, впервые обратив внимание на некоторые из ее граней, хотя эта реальность и преломлялась у него в неадекватных формах».

Человек — более широкое понятие, чем личность, Это не только личность, но и биосоциальная структура. И в решении вопроса о желаемом (для лица) и должном (для общества) социальном поведении, в реакции на конфликт между желанием личности и нормами поведения, предписываемыми обществом, воплощается весь человек. Нельзя также отвлечься от того обстоятельства, http://crimestudy.ru 20/02/2011 6:27:07 / Page что «для индивидуалиста нормы — рамки, есть всегда нечто стесняющее, внешнее, чуждое, навязанное извне, противостоящее ему как личности. Такое положение, например, находит своеобразное выражение во фрейдизме, который, хотя и в мистифицированной форме, угадал в известной мере внутреннюю структуру буржуазной личности.

Здесь важны следующие положения:

1. В регулировке индивидуального поведения принимает участие весь человек во всей сложности его биосоциальной структуры.

2. Важнейшим элементом поведения человека в обществе. является решение им вопроса о координации, о сочетании индивидуальных желаний, устремлений, преследующих цель удовлетворения личных потребностей, с коллективными нормами поведения.

3. На особенности решения этого вопроса решающее влияние оказывает социальная структура среды, окружающей человека.

4. Будучи восприняты человеком, нормы поведения становятся элементом его личности, и вследствие этого конфликт между желанием лица и нормами, предписываемыми обществом, может принять форму душевного конфликта, заключающегося в противоборстве в психике человека несовместимых тенденций. Как отмечает венгерский психолог Л. Гараи, «наличие несовместимых друг с другом компонентов и тенденций в сфере потребностей приводит к тому, что один из противоречивых компонентов (тенденций), проявляясь, вытесняет несовместимый с ним компонент (тенденцию).

Вытесненная же тенденция может пробиваться окольным путем, осознаваясь только в своем результате: в иррациональном акте, т. е. в действии, которое не приближает человека ни к его индивидуальным целям, ни к целям других людей или общества, но дает чувство удовлетворения потребности в постановке и выполнении цели». Насколько близкое отношение к проблеме преступного поведения имеет это положение, можно судить по словам Л. Гараи о том, что «такое фиктивное удовлетворение может иметь место, например, при разрушении предмета вместо целесообразного преобразования того предмета, на который направлена существенная для субъекта, для другого человека или для общества деятельность». При этом «разрушенному предмету приписываются такие черты, которые оправдывают его разрушение».

По мнению этого психолога, иррациональное выражение вытесненных тенденций может происходить, в частности, и путями, которые описал Фрейд (символизация, замещение и т. п.). Важно, однако (и тут мы подходим к ключевому моменту в оценке психоаналитического подхода к проблеме преступного поведения), что «принципиальное отличие нашей трактовки от фрейдистской заключается не в описании некоторых механизмов, а в истолковании динамики явлений потребностной сферы: при нашей концепции не антисоциальное, антицивилизационное вытесняется запретами цивилизованного общества, а одна из противоречивых тенденций сферы гуманизированных потребностей вытесняется другой, несовместимой с ней тенденцией той же самой гуманизированной потребностной сферы в силу антагонистических противоречий общества. Наш подход лишает иррациональные явления человеческой психики того рокового характера, который они приобретают у Фрейда: не социализация, как неизбежная судьба каждого человека в цивилизованном обществе, а антагонизм классового общества является их источником».

http://crimestudy.ru 20/02/2011 6:27:07 / Page Соглашаясь с изложенным, мы можем сформулировать два принципиальных положения.

1. Психологический механизм некоторых видов человеческой деятельности, в том числе определенных видов преступного поведения (по преимуществу импульсивного, агрессивного характера), в ряде случаев включает в себя элементы иррациональности, и сами по себе психологические механизмы, используемые теорией психоанализа, могут быть приложимы к конкретным видам указанного поведения.

Следует согласиться с социологом И. С. Коном, писавшим о психоаналитической теории Фрейда: «Его общая концепция бессознательного представляется мне, как и многим другим, теоретически ошибочной. Но это не отменяет того, что Фрейд поставил ряд важных проблем и сделал немало ценных наблюдений. К числу таких рациональных моментов я отношу и учение о защитных механизмах, которое используют сегодня психологи и психиатры самых различных направлений, в том числе и те, кто в общем отрицательно относится к фрейдизму».

2. Все дело заключается, однако, в том, что в психологических антагонизмах, в иррациональном начале деятельности отдельных лиц проявляется не борьба биологического- (животного) начала с социальным (человеческим) началом, а борьба противоречивых тенденций в сфере чисто человеческих потребностей. Их источник — социальная среда, ее структура;

ее противоречия. И по мере развития человеческого общества, по мере его социального совершенствования, по мере его перехода к более высокой социальной, структуре, по мере замены иррационального начала, пронизывающего социальную структуру антагонистического общества, началами рационального, научного характера будет меняться (и уже меняется) тот трагический разрыв между интересами, желаниями личности и нормами, который может лежать в основе. преступного акта.

Не только (или не столько) сам по себе психоанализ, а главным образом истолкование психологических коллизий в духе вечной борьбы биологического с социальным к человеке, возведение этих коллизий в ранг общественной движущей силы — коренной порок фрейдизма, глубокий исторический пессимизм этой концепции;

ее в конечном итоге обреченный характер.

Не конфликт извечных сил психике человека, а исторически обусловленные социальные конфликты, которые воплощаются в противоречиях потребностей сферы личности,— такова движущая сила иррациональных элементов противоправного поведения.

Наличие элементов психотерапии в психоанализе не должно заслонять главное, а именно реакционную, антинаучную направленность общих положений философского и даже политического характера учения о психоанализе. «На долю фрейдизма в защите буржуазного общества приходится попытка отвлечь внимание народных масс от разрешения действительных противоречий современного капиталистического общества и перенести его на поиски внутренних причин, заложенных будто бы в самом человеке, личной неустроенности в жизни, болезненных состояний человека. Вечная борьба с врожденными темными силами, присущими человеку с рождения,— таков удел любого человека. И помощником его в деле освобождения от всевозможных коллизий является будто бы психоаналитик. Вместо классовой борьбы, единственно способной трудящимся массам помочь покончить с существованием http://crimestudy.ru 20/02/2011 6:27:07 / Page эксплуататорского общества, калечащего личность человека, ему предлагают душеспасительные беседы с психоаналитиком».

В 1963 г., в разгар борьбы негров за свои гражданские права, молодой негритянский активист был направлен одним из судей южного штата США в психиатрическую клинику для наблюдения, оценки его душевного состояния и для выявления у него возможных преступных и социопатических тенденций.

Вот что он рассказал: «У них там своя система. Мы протестуем против невозможности принимать участие в выборах, посещать кинотеатры или рестораны, которыми пользуются все остальные, а они называют нас сумасшедшими и отправляют под надзор психиатров, и психологов, и социальных работников, и всех прочих...

Исследовавший меня человек сказал, что он доктор — психиатр, и я его спросил, почему его не интересует, что я сделал и по какой причине я действовал таким образом. Но он ответил, что «эти штучки» ему известны. Он сказал, что должен проверить мой разум и мою «мотивацию». И он продолжал спрашивать, чувствую ли я гнев по отношению к тому или иному человеку, и если у меня буйный нрав, то как я справляюсь с нервным напряжением;

вызывают ли во мне люди, наделенные властью, «беспокойство»;

нет ли у меня неприятностей в связи с необходимостью «контролировать» себя...

Я записал все его вопросы, какие смог, потому что манера, в которой они задавались, была гораздо обиднее, чем все то, что мне доводилось выслушивать от убогих, невежественных полицейских. У них, по крайней мере, хватало достоинства оскорблять вас прямо и открыто;

вы знали точно, в чем дело, и никто не занимался обманом, а тем более самообманом. Этот же доктор (я сужу об этом потому, что разговаривал с ним больше недели) считал себя куда выше полицейского;

он считал себя внимательным, вдумчивым, сдержанным человеком. Он упомянул о сдержанности два или три раза. Он все время противопоставлял сдержанное поведение импульсивному поведению, а после того как мы стали говорить несколько непринужденнее, он сказал мне, что у некоторых людей имеется потребность — именно так — потребность портить жизнь другим людям и причинять им боль и самому испытывать ее. Не думал и я, спросил он меня, что я человек такого рода?».

Психиатр пришел к выводу о необходимости лечения этого человекам. Он констатировал наличие у активиста — борца за гражданские права негров — так называемого «неодолимого импульса». В этой ситуации психиатрическая концепция неодолимого импульса позволяет достичь важного политического эффекта: из пределов рассмотрения устраняется сам акт, поступок, его реальные социальные причины, все внимание переносится на личность, к которой приклеиваются ярлыки: «параноидный», «агрессивный», «одержимый» и т. д. Суть дела отодвигается на второй план, а то и вовсе затмевается.

Затем психиатрическую наклейку несложно навесить и на группу активистов, а то и, например, на всех участников студенческой демонстрации, как одержимых комплексом Эдипа, обладающих слабым самоконтролем m т. д. Так происходит использование психиатрической терминологии в целях наложения социального клейма. Таким путем легко принизить, а то и подавить sex, кто выступает против господствующих несправедливостей, не, рассматривая по существу их дела, а унижая и порицая их личность. Критерии, оценки и суждения психиатрии возникают не в научном вакууме, а в конкретных условиях конкретного общества. И прежде чем ответить на вопрос о том, что http://crimestudy.ru 20/02/2011 6:27:07 / Page есть отклонение от нормы в поведении людей, не лишне выяснить, а что, собственно, понимается под самой нормой, откуда берутся определения того, что правильно, нормально, кто вырабатывает в ходе социальной практики эти критерии и кто принуждает к их соблюдению? В условиях сегодняшней Америки — это, по свидетельству американского психиатра Р. Колса, рассказавшего о приведенном случае с негритянским активистом, — «отличительная часть этого общества — а именно верхушка его среднего класса». Судебная психиатрия — неотъемлемая часть машины правосудия. И в сегодняшней Америке, по словам Р. Колса, «удобно для судьи и для многих подобных ему иметь под рукой людей, которые могут призвать на помощь весь авторитет медицины и науки лишь для того, чтобы защитить статус-кво, что означает поставить твердо на подходящее место (в госпиталь или клинику) тех, кто избрал путь борьбы против этого статус-кво». Так, выявляется очередная социальная функция модели личности преступника.

Представление о преступниках как о душевнобольных, или о лицах с теми или иными болезненными отклонениями в психике ведет к ряду существенных социально-практических результатов, связанных с самим характером явления, обозначаемого как «психическое заболевание», В настоящее время, как известно, широко распространено убеждение в том, что человек может страдать от болезней двух видов: поражающих его тело, организм, и поражающих его психику, мозг. Предполагается далее, что поскольку в обоих случаях говорится о болезни, то в равной мере имеется в виду некое отклоняющееся от нормы, болезненное состояние, которое:

а) можно объективно выявить, установить методами научной медицины;

б) с разной степенью успеха, но все же излечить, причем излечение это также может быть объективно выявлено и установлено объективными методами в) в обоих случаях социальный и правовой статус больного совпадают.

Есть, однако, серьезные основания для проведения существенных различий между ситуацией, когда речь идет о лечении телесного недуга, и ситуацией, когда говорят о болезни психики,— различий, имеющих прямое отношение к социальной функции модели преступника-душевнобольного.

Д. Розенхан — профессор психологии Стэнфордского университета (США) и семь его коллег (все душевно здоровые) проделали следующий эксперимент.

Они порознь обратились в различные психиатрические лечебницы и сообщили на приеме врачам-психиатрам, что им якобы слышатся неясные голоса, произносящие слова: «пусто», «глухо», «стук». Ни о каких других выдуманных симптомах они не сообщали, ни на что не жаловались и правдиво сообщили о всех фактах своей жизни. Но для врачей двенадцати лечебниц этого было достаточно: они диагностировали наличие «звуковых галлюцинаций, отражающих болезненную озабоченность исследуемых лиц бессмысленностью жизни». Семеро из участников эксперимента, включая профессора Розенхана, получили диагноз— шизофрения;

восьмому был поставлен диагноз — маниакально-депрессивный психоз. На основе этих диагнозов участники эксперимента были помещены в закрытые психиатрические лечебницы на сроки от 7 до 52 дней.

Ни в одном случае первоначальный диагноз не был поставлен под сомнение персоналом лечебниц. Любопытно отметить, что все участники эксперимента вели подробные записи своих наблюдений и 35 «обычных» больных сказали им:

«Вы вовсе не больные. Вы или журналисты, или ученые, проверяющие http://crimestudy.ru 20/02/2011 6:27:07 / Page лечебницу». Но эта здравая мысль не пришла в голову никому из обслуживающего персонала. Ни один из мнимых «больных» не был выписан с заключением «здоров». Во всех случаях в заключении стояло: «Временное улучшение (ремиссия)». В лечебнице они вели себя спокойно, но это никакой роли не сыграло. За время «лечения» им было выдано около 2100 пилюль транквилизаторов (они их выбрасывали, как и многие действительно больные).

В результате Розенхан заключает: «Ясно, что мы не в состоянии в лечебнице отличить психически больного от нормального человека. Сколько же человек в наших лечебницах являются здоровыми людьми, которых мы не признаем в качестве таковых? Как много из них были без необходимости лишены привилегий гражданина? В случае, когда выявляется, что диагноз рака был ошибочен,— это повод для торжества. Но психиатрические диагнозы редко признаются ошибочными. Клеймо наложено, это знак неполноценности навсегда».

После опубликования результатов эксперимента в одной из лечебниц стали утверждать, что рассказы о фальшивых диагнозах — выдумка. Тогда Розенхан пообещал вновь подослать к ним псевдобольных. Последствия были таковы: из 193 больных, вновь поступивших в эту лечебницу, 41 признали псевдобольным, хотя никто из больных не был на самом деле подослан Розенханом. «Если безумие и психическое здоровье сосуществуют, то как различить их?» — спрашивает Розенхан. Отсюда ясно, какую опасность таит в себе отождествление преступника с душевнобольным. Сутью подобного рода социальной практики явилось бы преследование за деяния, признаваемые преступными, без тех гарантий, которые закон предусматривает в рамках обычного уголовного процесса, т. е. развязывание произвола, освящаемого авторитетом медицины.

По свидетельству ряда американских психиатров, некоторые психиатры осознают политические последствия подобной психиатрической практики в США.

Они предупреждают о потенциальной угрозе использования психиатрии в качестве разновидности «преторианской гвардии». Американский психиатр Р.

Д. Ланг настаивал на том, что определенные формы психиатрического лечения точнее всего рассматривать как репрессивные политические действия.

«Психиатрическая активность,— пишет Г. Заз,— является медицинской только по названию. В большинстве случаев психиатры вовлечены в попытки изменить поведение и ценности лиц, групп, институтов, а иногда даже наций, следовательно, психиатрия является формой социальной инженерии. Она должна быть осознана в качестве таковой». По мнению этого автора, психиатрия в США стала агентом социального контроля, который опознает и задерживает лиц с отклоняющимися взглядами во многом так же, как средневековые инквизиторы опознавали и пытали ведьм. В результате «там, где некогда применялась метафора религиозного спасения, теперь применяется медико-психиатрическая метафора».

Стремление понять и объяснить преступление, личность преступника естественно и закономерно. На протяжении веков отношение к преступлению менялось в связи со сменой мировоззрений и идеологий, с развитием науки, с возникновением новых представлений о мире, об обществе, о человеке.

Неизбежно менялось и представление о личности преступника, однако все эти представления сходятся в одном: в признании и выделении существенной, http://crimestudy.ru 20/02/2011 6:27:07 / Page качественной разницы между преступником и непреступником. Иначе как объяснить, что «мы» не совершаем преступлений, а «они» (преступники) их совершают?

Этот контраст был усилен господствующим на протяжении веков представлением о мире как о борьбе между абсолютным добром и абсолютным злом (манихейский миф). В период господства религиозного мировоззрения эта борьба, воплощенная в идее борьбы бога и дьявола, позволяла быстро и легко отличать преступников от добрых людей. Со сменой веков и теорий эта идея резкого контраста, качественного различия неизменно сохраняется, изменяясь в своих внешних проявлениях. На место дьявола встает прирожденный преступник, или эмоционально неустойчивый субъект, или генетически предрасположенный человек. Но сути дела это не меняет. Средневековая идея о том, что совершение преступления (злодейства) является доказательством того, что лицом овладели силы зла, что оно одержимо ими, являлась всеобщей и бесспорной. Она находилась в соответствии с господствовавшим религиозным представлением о движущих силах человеческого поведения.

Рационализм, характерный для XVII и XVIII вв., с его верой в разум, равенство людей, отверг теологические теории причинности человеческого поведения. Это привело философов-просветителей к описанию преступления как результата свободного выбора чело- веком именно данного варианта поведения. В основу при этом было положено предположение о том, что все люди способны к логическому рассуждению и осознают свои интересы. И если, следовательно, человек совершает преступление, то происходит это потому, что он стремится получить таким путем то, что приносит удовлетворение, соответствует его желаниям. Преступление понималось как зло, причиняемое для получения удовлетворения соответствующего желания. Или, иными словами, преступление понималось как зло, совершаемое для получения удовольствия.

Эти теории, связанные с именем итальянского просветителя и криминалиста Ч. Беккариа, оказали решающее влияние на развитие уголовно-правовой доктрины.

Дальнейшее развитие таких наук, как антропология и психология, сказалось и на изменении в объяснении преступного поведения. Одержимость, дьявольское внушение, как мы видели, уступили место рациональному выбору между добром и злом. Это объяснение, в свою очередь, было замещено целой серией новых понятий. Сюда относятся «стигматы» (черты преступной личности) Ч. Ломброзо, его теории прирожденного преступника. Затем отклонения от нормы стали искать в физиологии и психологии преступников.

Однако во всех подобных теориях, ищущих причины преступного поведения в организме или психических функциях человека, продолжает проводиться та же линия, продолжаются упорные попытки вновь, на научной основе, доказать существование качественного различия между преступником и непреступником.

Физиологическая и психологическая предрасположенность к преступлению, по существу, недалеко отстоит от концепции одержимости дьяволом. Древняя идея вечного противоборства абсолютного добра с черным злом также налицо в этих теориях. Повсюду видно стремление выделить преступников из числа остальных людей по признакам качественного характера, доказать, что «они»

(преступники) — по одну сторону, а все остальные (т. е. «мы») — по другую, что «они» совсем иные, не такие, как «мы».

Вот как характеризует такую позицию американский психолог и криминолог http://crimestudy.ru 20/02/2011 6:27:07 / Page В. Рут: «Никто не раскаивается в своих грехах до такой степени, чтобы разделять вину с преступником. Если мы можем локализовать обвинение, возложив всю вину на конкретного индивидуума, мы в состоянии воздать ему с точностью и чувством удовлетворения. Чем более нам удается выставить дело так, что все причины преступности сосредоточены в избранной нами индивидуальной жертве, тем более удовлетворительно наше самочувствие, тем меньше угроза для негативной самооценки. Авторы мелодрам очень хорошо знают это. Для того чтобы дать полное удовлетворение нашему положительному самоощущению, негодяй на сцене должен быть плохим человеком, в то время как все остальные на сцене излучают добро из всех пор своего организма. Он должен быть плох сам по себе, совершенно независимо от нас;

чрезвычайно раздражительно было бы ощущать его одним из нас». Как пытаются провести различие между преступниками и теми, кто не совершает преступлений? Если с этой целью людей делят на грешников и добродетельных людей, мы имеем дело с религиозным мировоззрением;

если — на плохих и хороших людей, то с повседневным, бытовым сознанием;

если — на злодеев и героев, налицо беллетристическое, мелодраматическое восприятие действительности;

если — на жадных (корыстных, лживых, жестоких) и на добрых (честных, отзывчивых), мы пользуемся терминами описательно-психологического характера, близкого к образному, художественному (и неизбежно субъективно-оценочному) мышлению.

Если мы слышим, что преступники — люди с дефектами, физическими или духовными, что это либо душевнобольные, либо генетически неполноценные субъекты, то в этом случае мы имеем дело с биоантропологическими терминами, примененными к области социальных явлений. Все подобные оценки так или иначе связаны с воздействием на общественное сознание могущественного социально-психологического стереотипа «мы» и «они».

Отстраниться, психологически отгородиться от преступника — важный защитный механизм. В условиях острых социальных противоречий он приобретает глубокое значение. В классовом обществе центральную роль играют ценности, мнения, позиции и представления господствующего класса.

Отгородиться от преступника, осудить его, исключить из системы господствующих ценностей – значит укрепить и сохранить эти ценности. В условиях социальных антагонизмов понятия «добро», «норма» и т. д.— это в конечном итоге проекция моральных оценок, господствующих в данном обществе. Всякий, кто нарушает эти нормы и оценки, подвергает их угрозе, — тот плох, ненормален и т. д.

Американский криминолог Ф. Танненбаум так характеризует эту позицию:

«Как раз потому, что мы ценим привычки, обычаи и общественное установления, в рамках которых мы живем, мы склонны поносить и истреблять те виды деятельности и тех индивидуумов, чье поведение является вызовом и отрицанием всего;

чем мы живем. Эти обстоятельства позволяют нам объяснить и криминологические теории. Они приписывают порочную натуру злодею независимо от того, какие постулаты определяют понятие порочной натуры — одержимость дьяволом, умышленное злодейство, физические «стигматы», умственная недоразвитость, эмоциональная нестабильность, плохая наследственность, расстройство желез внутренней секреции. В каждом случае у нас есть хорошее объяснение «анти- социального» поведения индивидуума, и http://crimestudy.ru 20/02/2011 6:27:07 / Page это оставляет незатронутыми наши установившиеся каноны как теоретического, так и практического характера».

Изучение личности преступника во многих случаях сводится к поискам все новых опасных свойств его личности. Кажется, чрезвычайно соблазнительным отыскать (каждый раз с.помощью новейших научных данных) либо специфический вирус преступности, либо специфически преступные черты в анатомии или физиологии человека. Устойчивость такой тенденции заставляет предположить, что создание концепций личности преступника, их постоянная модификация, их неуклонное возрождение после очередного опровержения вызываются к жизни какими-то определенными социальными потребностями и объективно служат социальным целям. Еще на заре человеческой истории, с первыми проблесками общественного сознания в рамках первых сообществ людей появляется и осознание взаимной принадлежности друг другу, объединенности;

т. е;

возникает представление — «мы» (мы — племя, мы — семья, мы – род и т. д.).

Центральным и весьма знаменательным феноменом, связанным с возникновением людских сообществ, явилось, однако, то обстоятельство, что:

субъективное представление «мы» возникало только тогда, когда данное сообщество сталкивалось с другим сообществом и необходимо было обособиться от каких-либо «они». Как подчеркивает Б. Ф. Поршнев, «только ощущение, что есть „они", рождает желание самоопределиться по отношению к „ним", обособиться от „них" в качестве „мы"». Таков кардинальный социально-психологический факт становления человеческих обществ, культур, цивилизаций. Осознание себя группой людей в качестве некоторой общности совершается только через противопоставление данной «своей» общности — той, другой, «чужой» общности или группе. Само понятие «мы» возможно только в связи и по поводу категории «они». Кто, собственно, такие «мы». «Мы»

прежде всего это не «они», а уже затем происходит осознание и выделение содержательных характеристик, присущих данному «мы». «Данный универсальный принцип психологического оформления любых общностей должен с той или иной силой проявляться, чтобы вообще стало возможным складывание в истории и самих детерминированных, глубочайшим образом объективно обусловленных общностей, коллективов, союзов, групп людей», т. е. самого человеческого общества.

Среди многих существенных характеристик социально-психологического феномена «мы и они», лежащего в основе самосознания социальных общностей, можно обнаружить ряд черт, проливающих свет и на формирование представлений о личности преступника.

1. Представление о различии между «мы» и «они» может либо отражать незначительную степень субстанциональности, содержательности, либо усиливаться вплоть до приписывания различию между «мы» и «они»

качественного, сущностного свойства, вплоть до полного, кардинального (полярного) противопоставления «нас» «им», вплоть до убеждения в существовании полного отличия, абсолютной несовместимости категорий «мы» и «они».

2. Это различие может характеризоваться, далее, определенной степенью негативизма по отношению к «ним» — от сравнительно нейтрального до отрицательного и враждебного. «На первых этапах становления человеческих сообществ „мы" — это всегда „люди" в прямом смысле слова, т. е. собственно люди, тогда как „они"— не совсем люди». В этом крайнем случае категории http://crimestudy.ru 20/02/2011 6:27:07 / Page добра и зла поляризуются, причем, как легко догадаться, добро — это «мы», «наше», а зло — это «они», «не наше», «чужое».

3. Поэтому «им» с легкостью приписывается роль источников тех бед и лишений, подлинные причины которых неизвестны или неясны, поэтому, в частности, всякую болезнь, смерть и другие беды австралийцы, например, норовили приписать колдовству людей чужого племени, чужой общине, а охотники из тунгусских родов в дореволюционной сибирской тайге встреченного человека с «чужой» татуировкой убивали и труп бросали на съедение диким... С этим, в свою очередь, связана возможность, очень часто реализуемая, создания вымышленных, нереальных, мнимых «они».

Диапазон подобного рода воображаемых «они» практически безграничен. Самый яркий пример, конечно, фантомы религиозного воображения: такова вся религиозная иерархия — от бога и ангелов наверху и до дьявола и бесов внизу. Эти фантомы столетиями образовывали бесчисленные категории мнимых «они», и, как уже отмечалось, господствующее понятие о личности преступника того времени (еретики и ведьмы) заняло свое, низшее, место в подобной структуре.

5. Мнимые «они», завоевывая свое место в общественном сознании, приобретают в соответствующих социальных условиях достаточно реальную силу, здесь фантомы обретают плоть, выполняя предначертанную им социальную роль. «Социальная роль этих фантомов состоит среди прочего как раз в их подстановке там, где недостает действительных „они" для оформления некоторых больших и малых, психических общностей». Не случайно охота на ведьм развернулась во всю силу именно в тот период, когда феодальная структура средневекового общества вступила в эпоху кризиса;


испытывая все более мощные социальные потрясения. В тех условиях, когда социальная общность в ходе развития утрачивает прежние предпосылки для своего существования, когда объективное развитие обостряет внутрисистемные и классовые противоречия, когда прежнее «мы» начинает раскалываться, возрастает тенденция к отысканию мнимых «они» с тем, чтобы вопреки этой объективной тенденции сохранить и укрепить данную общность. «В истории человеческого общества,— подчеркивает Б. Ф. Поршнев,— очень много примеров нагнетания психического ощущения „мы" во имя целей, чуждых подлинным интересам вовлекаемых людей». Свое и не столь малое место в ряду мнимых «они» в подобных социальных условиях может занять и представление о личности преступника.

6. Прямое отношение к выявлению социальной функции представления о личности преступника имеет важная социально-психологическая закономерность, в силу которой общность «мы» формируется «путем взаимного уподобления людей, т. е. действия механизмов подражания и заражения, а „они" — путем имитирования этих механизмов, путем запрета чему-то подражать». Понятие «они» нужно, следовательно, для того, чтобы «мы» не поступали как «они», так как «отличение вовне стимулирует уподобление внутри: негативизм по отношению к „ним" стимулирует контагиозность (уподобление.— А. Я.) среди „нас"». Ясно, какую существенную роль играет здесь занесение преступников в категорию «они».

Значит ли это, что выделение преступников в обособленную категорию «они» естественно и неизбежно? Значит ли это, что человеческие сообщества не могут складываться и обретать единство чувство «мы», понятия добра и http://crimestudy.ru 20/02/2011 6:27:07 / Page зла без того, чтобы постоянно не отделять и не предавать проклятию те или иные категории «они» и только через порицание и осуждение «их», через принесение в жертву ритуального «козла отпущения» могут достигать одобрения.и единства среди «нас»? Ответ зависит прямо и непосредственно от состояния самой общности, а в случае, когда речь идет о понятии личности преступника,— от типа социально-экономической формации, классовой структуры общества, характера его государства и права, его идеологии и политики, состояния правосознания народа. «Охота за ведьмами, продолжавшаяся в христианских странах Западной Европы в течение двух столетий, привела к истреблению свыше ста тысяч ни в чем не повинных людей, в большинстве женщин. Если же учесть родственников и друзей казненных, которые в результате … процессов лишались имущества и своего положения, то число пострадавших следовало бы исчислять миллионами». Под знаком мнимых «они», выделенных по бредовому расовому признаку, фашизм, как известно, всего за 12 лет своего господства истребил миллионы безвинных. Как отмечает Б. Ф. IIopшнев, «политики нередко подстегивали сплочение тех или иных общественных сил слухами или сообщениями о мнимых заговорах и мнимых шпионах, о «происках Коминтерна» и «руке Москвы». К мнимым «они» надо отнести распространяемые расистами и антисемитами вздорные представления о неграх и евреях в целях сплочения национального «мы», когда оно раскалывается реальным антагонизмом и борьбой классов.

Число иллюстраций„— отмечает он,— можно умножать до бесконечности».

В иерархической структуре классово-антагонистического общества с ростом социальных противоречий, с ослаблением базы своего господства те, кто наверху, все больше нуждаются для оправдания своего господства в укреплении и обособлении понятия «мы», в котором воплощаются господствующие, но уже утрачивающие связь с реальностью идеалы и ценности.

Именно здесь растет потребность в вымышленных и обособленных «они» с тем, чтобы через обособление и поношение категорий «они» достигнуть обособления и возвеличивания господствующей категории «мы» и соответственно тех, кто эту категорию олицетворяет.

Поэтому, не случайно также, что «глубочайшую трансформацию пережили все эти социально-психологические механизмы в условиях социалистического общества. Внутри него нет антагонизма, который давал бы объективное, научно осознанное основание для выделения каких-либо противопоставляющих себя другим, особенно сплоченных «мы», а следовательно, и для выделения особо противостоящих «нам» зловещих «они».

Глава II. ПРЕСТУПНОЕ ПОВЕДЕНИЕ: ПРОБЛЕМА СОЦИАЛИЗАЦИИ ИНДИВИДА В сущности интересует нас в жизни только одно: наше психическое содержание.

Однако механизм его был и есть окутан для нас глубоким мраком. Все ресурсы человека — искусство, религия, литература, философия и исторические науки — все это соединяется, чтобы бросить луч света в этот мрак. Но человек располагает еще одним могущественным ресурсом: естественнонаучным изучением с его строго объективными методами.

И. П. Павлов. Из лекции, прочитанной при получении Нобелевской премии Только последняя наука, точная наука о самом человеке — а вернейший подход к ней со стороны всемогущего естествознания — выведет его из http://crimestudy.ru 20/02/2011 6:27:07 / Page теперешнего мрака и очистит его от теперешнего позора в сфере межлюдских отношений.

И. П. Павлов. Введение. Двадцатилетний опыт объективного изучения высшей нервной деятельности (поведения) животных 1. Свободная воля и опасность личности преступника Исторически советская криминология развилась из уголовного права, а представление о личности преступника сложилось в 60-х годах, на определенном этапе развития криминологии, прежде всего на основе того, какой аспект личности преступника доминирует в уголовно-правовой науке.

При всем многообразии видов уголовных правонарушений с позиций уголовного права преступник — это человек, виновно (т. е. сознательно) совершающий преступление. Представление о преступнике как о человеке, сознательно, по собственной воле, по своему решению совершающем преступление, существенно и неизбежно для уголовного права, так как служит субъективным основанием уголовной ответственности. Представление о преступлении как об акте сознательного поведения, как результате выбора лицом противоправного варианта поведения — принципиальная исходная предпосылка уголовно-правовой модели личности преступника. Если свободного выбора варианта поведения у лица не было, если оно (по объективным или субъективным основаниям) не было в состоянии руководить своими действиями, нет уголовной ответственности и наказания. Такого рода представление о личности преступника — неотъемлемая и необходимая предпосылка действия системы уголовной юстиции, принципиальная основа уголовного права.

С позиций уголовного права, далее, преступник — не просто лицо, сознательно принимающее решение, а лицо, сознательно принимающее решение совершить преступление, т.е. посягнуть на охраняемое законом благо, добиться выгоды незаконным путем, либо вообще совершить поступок, исходя из собственных интересов и вопреки интересам других лиц, общества в целом.

Следовательно, в центре уголовно-правового представления о личности преступника лежит определение противоправного акта как результата решения, принятого после взвешивания выгоды, которая может быть получена в результате противоправного варианта поведения, и ее сравнения с риском невыгодных последствий в случае изобличения и наказания.

Уголовно-правовые концепции общего и специального предупреждения — прямое следствие этого рода представления о правонарушителе. Угроза наказанием должна создавать противовес желанию незаконного, завладения охраняемыми благами.

Следовательно, с позиций уголовного права преступление не просто проявление «свободной» воли, но проявление «злой» воли, так как преступление — акт сознательного достижения собственной выгоды путем причинения ущерба, вреда («зла») охраняемым интересам.

Итак, преступник — это, во-первых, лицо, обладающее свободой выбора линии поведения (свободой воли) и, во-вторых, совершающее этот выбор из эгоистических интересов, сознательно принимающее отрицательное решение.

Именно поэтому он и должен быть наказан, и цель наказания — повлиять на сознание человека таким образом, чтобы впредь он принимал только правильные решения, воздерживался от совершения преступлений. Такова http://crimestudy.ru 20/02/2011 6:27:07 / Page основная цель уголовно-правового наказания. И именно на подобного рода предпосылках основывались предложения об изучении личности преступника в науке уголовного права.

В последующем, однако, развитие криминологии все более настоятельно требовало изучение личности преступника с иных — не уголовно-правовых, а криминологических позиций. Это означало необходимость пересмотра исходных принципов такого изучения, его задач. Вместо обоснования ответственности и индивидуализации наказания задачей подобного исследования должно было стать выявление закономерностей, детерминирующих противоправное поведение, с тем чтобы, воздействуя на эти закономерности, можно было бы добиваться предупреждения преступности.

Этой цели, однако, не соответствует представление о личности преступника, сформулированное в теории уголовного права (субъект преступления). Верно отмечается, что «состав преступления является юридической основой важнейших криминологических понятий, в том числе и личности преступника, которая не существует без состава преступления, поскольку признаки последнего, относящиеся к субъекту, являются обязательной частью личности преступника».

Вместе с тем положения уголовного права, относящиеся к субъекту преступления, исчерпываются указанием на необходимость учета для уголовной ответственности факта вменяемости субъекта, т. е. его способности к сознательному, волевому акту. Именно решение совершить преступление, сознательно принятое лицом, составляет субъективное основание его ответственности.


Криминология не может удовлетвориться такого рода представлением о личности преступника. По существу криминологическое изучение личности преступника может быть начато только с того момента, когда исследователь поставит задачу выявления тех объективных факторов, которые вызвали к жизни, детерминировали преступное намерение.

Уголовно-правовая модель личности преступника (т. е. указание на принятое преступником решение совершить преступление как на внутреннюю причину преступления) имеет, однако, определенное распространение и в криминологии.

Отчасти это объясняется исторически, т. е. тем обстоятельством, что наиболее очевидным описанием механизма преступного действия было именно описание преступления, содержащееся в уголовном законе, где его движущими силами являются предвидение последствий преступного акта, желание (или сознательное допущение) их наступления, т. е. воля и сознание.

«Индивид стоит перед выбором между желаемым и должным», и преступление будет совершено в случае, если «в борьбе этих двух начал (должного и желаемого) перевес окажется на стороне последнего». Преступник сознательно, умышленно «игнорирует общественный интерес, предпочитая ему партикулярно-личностную потребность и решаясь на антиобщественный поступок». Исходил из подобных же взглядов и автор настоящей работы, писавший, что преступник «свободно, по своей воле» 'выбирает преступный вариант поведения.

Такой подход к объяснению преступного поведения устойчиво проявляется в криминологической литературе. Кажется очевидным, что конкретное преступление выражает волю, стремления, взгляды преступника, его http://crimestudy.ru 20/02/2011 6:27:07 / Page психологическую установку на совершение преступления.

Но принимать эту кажущуюся очевидность за объективную реальность, объясняющую механизм преступного поведения — значит пока что не очень далеко продвинуться по пути его научного объяснения.

Желание во что бы то ни стало соединить исходный принцип уголовного права (свободная воля) с детерминистическим объяснением преступного поведения приводит иногда к явным недоразумениям. Так, в ряде случаев цитируются следующие слова Ф: Энгельса: «Человек только в том случае несет полную ответственность за свои поступки, если он совершил их, обладая полной свободой воли». Такая цитата может создать впечатление, что Ф.

Энгельс разделял концепцию «полной свободы воли». Это впечатление, впрочем, быстро рассеивается, если цитату из работы Ф. Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства» привести полностью, без сокращения. Выше Ф. Энгельс говорит, что капиталистическое производство уничтожило все исконные, сохранившиеся от прошлого отношения;

на место унаследованных обычаев, исторического права оно поставило куплю и продажу, «свободный» договор. Слово «свободный» поставлено Ф. Энгельсом в кавычки не случайно. Далее Ф. Энгельс пишет: «Но заключать договоры могут люди, которые в состоянии свободно располагать своей личностью, поступками и имуществом и равноправны по отношению друг к другу. Создание таких „свободных" и „равных" людей именно и было одним из главнейших дел капиталистического производства». Здесь вновь не случайны кавычки. И вот полностью цитата, о которой идет речь. «Хотя это вначале происходило еще только полусознательно и вдобавок облекалось в религиозную оболочку, все же со времени лютеранской и кальвинистской реформации было твердо установлено положение, что человек только в том случае несет полную ответственность за свои поступки, если он совершил их, обладая полной свободой воли, и что нравственным долгом является сопротивление всякому принуждению к безнравственному поступку». Из этих слов Ф. Энгельса вытекает, что «полная свобода воли» — это сознательное, или полусознательное, облеченное в религиозную оболочку представление о человеке, прямо связанное с экономически детерминированной конструкцией «свободы договора» в капиталистическом обществе, это продукт и содержание протестантской этики. Но это уж никак не собственное представление Ф.

Энгельса о сущности человеческой личности.

Очень важно, далее, учитывать тот контекст работы Ф. Энгельса «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии», в рамках которого содержатся также часто цитируемые слова Ф. Энгельса о том, что «в истории общества действуют люди, одаренные сознанием, поступающие обдуманно или под влиянием страсти, стремящиеся к определенным целям. Здесь ничего не делается без сознательного намерения, без желаемой цели». Обычно цитата здесь обрывается. Между тем следующая же фраза имеет принципиальный характер. «Но как ни важно это различие для исторического исследования,— особенно отдельных эпох и событий,— пишет Ф. Энгельс,— оно нисколько не изменяет того факта, что ход истории подчиняется внутренним общим законам». И далее следуют известные положения исторического материализма о взаимном столкновении индивидуальных стремлений, выглядящем случайным, произвольным. «Но где на поверхности происходит игра случая, там сама эта случайность всегда оказывается подчиненной внутренним, скрытым законам.

http://crimestudy.ru 20/02/2011 6:27:07 / Page Все дело лишь в том, чтобы открыть эти законы». Весь пафос слов Ф.

Энгельса в том, чтобы показать, как за «намерением», «желанием», «целью»

отдельных людей скрываются «исторические причины, которые в головах действующих людей принимают форму данных побуждений», Он отмечает далее, что «в исторической области старый материализм изменяет самому себе, считая действующие там идеальные побудительные силы последними причинами событий;

вместо того, чтобы исследовать, что за ними кроется, каковы побудительные силы этих побудительных сил».

Иными словами, задача научного исследования того, что представляется в качестве «идеальных побудительных сил» (сознание, воля, стремление),— это задача установления детерминирующих эти силы объективных закономерностей.

И наконец, еще один пример важности учета контекста, в рамках которого содержатся те или иные высказывания основоположников марксизма-ленинизма о проблеме детерминизма и свободы воли. Так, иногда цитируются слова Ф.

Энгельса о том, что все побудительные силы, вызывающие действие человека, «неизбежно должны пройти через его голову, должны превратиться в побуждения его воли». Важно, однако, и здесь привести соответствующее положение целиком. «Итак, несомненно, что, по крайней мере в новейшей истории, государство, политический строй, является подчиненным, а гражданское общество, царство экономических отношений,— решающим элементом. По старому взгляду на государство, разделявшемуся и Гегелем, оно считалось, наоборот, определяющим, а гражданское общество — определяемым элементом. Видимость этому соответствует,— писал Ф. Энгельс.— Подобно тому, как у отдельного человека, для того чтобы он стал действовать, все побудительные силы, вызывающие его. действия, неизбежно должны пройти через его голову, должны превратиться в побуждения его воли, точно так же и все потребности гражданского общества — независимо от того, какой класс в данное время господствует,— неизбежно проходят через волю государства, чтобы в форме законов получить всеобщее значение. Это — формальная сторона дела, которая сама собой разумеется.. Но, спрашивается,— говорит далее Ф. Энгельс,— каково же содержание этой … формальной воли,— все равно, отдельного лица или целого государства, откуда это содержание берется и почему желают именно этого, а не чего-либо другого?» Затем Ф. Энгельс обосновывает принципиальное положение о том, что «государственная воля» определяется «потребностями гражданского общества, господством того или другого класса, а в последнем счете — развитием производительных сил и отношений обмена».

Говоря о «побуждениях воли отдельного человека», важно не упускать из виду, что эти побуждения (воля, намерение) лишь «по видимости» выступают «определяющим элементом». Это всего лишь «формальная сторона дела». И отнюдь не из нее самой (не из воли) можно вывести представление о реальных побудительных силах поведения. И на вопрос «почему желают именно этого, а не чего-либо другого» криминологи могут ответить, лишь обратившись к той объективной социальной реальности, которая единственно лишь и наполняет реальным содержанием волю и намерение лица.

Не случайно исследование реальных процессов, детерминирующих поведение, применительно к проблемам криминологии все чаще заставляет приходить к http://crimestudy.ru 20/02/2011 6:27:07 / Page выводу, что «с точки зрения организации эффективной борьбы с преступностью мало указать, что лицо „захотело" совершить преступление, надо выяснить, почему оно „захотело" и почему именно этот вариант поведения оказался предпочтительным» ". В. Н. Кудрявцев отмечает, что «конечно, можно условиться считать решимость совершить то или иное действие непосредственной (ближайшей) причиной соответствующего поступка. Однако это ничего не дает ни для теории криминологии, ни для практики».

Представление об акте принятия решения как о движущей силе поведения воспроизводится в криминологической литературе в виде указания на то;

что «решение о преступном поведении есть относительно устойчивый акт выбора варианта поведения, имеющий для индивида особую значимость... Что же касается решения, то оно занимает центральное место в механизме преступного поведения» ". Показательно, однако, что, по мнению О. Л.

Дубовик, принявший решение о совершении преступления обладает повышенной опасностью по сравнению с индивидом, только формирующим для себя мотивы и цели поведения;

он находится в повышенной готовности к преступлению». Так свободная воля преступника становится опасной, волей, и эта опасность предполагается существующей до совершения преступления. Здесь есть, по-видимому, своя закономерность логико-познавательного характера, которую важно иметь в виду.

Перенесение уголовно-правовой модели личности преступника в криминологию приводит по меньшей мере к трем последствиям: 1) предполагается, что преступник обладает свободной волей;

2) эта воля особого (злого, порочного, опасного) характера;

3) сам преступник поэтому качественно, содержательно отличается от всех остальных людей, это опасная личность. «Ведь преступное поведение,— пишет Н. С. Лейкина,— качественно отличается от поведения подавляющего большинства членов нашего общества.

Преступника характеризует общественная опасность его действий...».

В. Д. Филимонов пишет: «Преступника выделяет из числа других людей совершенное им преступление. Оно является показателем существования определенных отрицательных свойств его личности». Преступники — это «определенный тип людей», причем «основным свойством, определяющим специфику личности преступника, является ее общественная опасность».

А. Б. Сахаров отмечал, что «стойкая антисоциальная установка, проявившаяся в устойчивом антиобщественном поведении, определяет повышенную опасность субъекта». Подобного же взгляда придерживался и автор настоящей работы, утверждавший, что наличие у рецидивистов антисоциальной установки «свидетельствует о степени опасности преступника». Также и в учебнике «Криминология» говорится о совокупности признаков, определяющих «качественное различие между личностью преступника и непреступника».

Что же, однако, конкретно представляет собой это предполагаемое особое качество личности преступника? Что такое «общественная опасность личности»? В. Д. Филимонов пишет, что «общественная опасность личности преступника представляет собой сравнительно устойчивую угрозу совершения лицом преступления».

Б. В. Волженкин исходил из того, что «преступление как общественно опасный акт виновного поведения субъекта является следствием и проявлением антисоциальных качеств личности, ее общественной опасности. Последние выступают как причина, которая во взаимодействии с обстоятельствами, http://crimestudy.ru 20/02/2011 6:27:07 / Page характеризующими конкретную ситуацию, порождает преступление».

Пытаясь, однако, определить понятие «личность преступника» через категорию «общественная опасность», мы впадаем в неразрешимое противоречие. О личности преступника, как это понятно, можно говорить в случае, когда налицо обвинительный приговор суда. Однако если под общественной опасностью понимать «угрозу наступления опасных для общества последствий», то таковая («угроза») всегда должна существовать до совершения преступления (всякая опасность — это всегда потенция, а не реальность, ибо, если опасность реализована, налицо вред, а не опасность причинения. Значит, общественная опасность личности как будто бы должна существовать всегда до акта действия, который есть результат наличия этой опасности (т. е. в этой ситуации — до совершения преступления — есть опасность личности, но нет личности преступника, ибо преступление, еще не совершено). После совершения преступления появляется категория «личности преступника», но зато опасности как состояния, предшествовавшего совершению данного преступления и предопределившего это преступление, уже нет: она воплотилась в данном действии. Иными словами, есть личность преступника, но нет опасности личности — она реализована в акте преступления.

Но, может быть, опасность личности преступника заключается в угрозе совершения повторного преступления? Но тогда получается, что:

а) общественная опасность личности отсутствует перед совершением первого преступления (не совершил — не опасен), но существует перед совершением второго;

б) поскольку для большинства осужденных преступление — единственный эпизод в их жизни, то получается, что личность большинства преступников, поскольку они повторно преступлений не совершают, общественной опасностью не характеризуется.

Об уязвимости концепции «опасность личности преступника»

свидетельствуют и результаты многочисленных попыток создания своего рода «обобщенного портрета» такой личности. Эти попытки всякий раз приводили криминологию к совокупности некоторых специфических характеристик — половозрастных, образовательных и т. п. Такой «обобщенный портрет» более или менее точно указывал, из каких групп или слоев населения чаще всего рекрутируются преступники, но не, раскрывал специфических отличий личности преступника от личности законопослушного гражданина.

Конечно, выявление наиболее «криминогенных» групп населения представляет определенный теоретический и практический интерес. Если, однако, принять во внимание незначительный удельный вес преступников в каждой из таких групп, то придется признать, что имеющиеся «обобщенные портреты» отнюдь не доказывают существования специфической «опасности личности преступника».

Еще большие трудности возникают, когда, исходя из представления об общественной опасности личности преступника как об «объективно существующем явлении», пытаются указать на признаки, по которым можно судить о наличии или отсутствии такого рода явления. В. Д. Филимонов относит к «криминологическим критериям общественной опасности личности преступника» такие, например, как «устные и письменные высказывания лица», совершение лицом в прошлом «дисциплинарных и административных проступков».

http://crimestudy.ru 20/02/2011 6:27:07 / Page По мнению этого автора, опасно лицо, которое «не осознало свою вину, не раскаялось», «выражает одобрительное отношение к антиобщественному поведению других лиц», а также его алкоголизм, наркомания, пристрастие к азартным играм и т. д. Характерно, однако, что все эти критерии характеризуют, как пишет. В. Д. Филимонов, «общественную опасность личности». Именно «личности», личности вообще, а не «личности преступника»

(слово «преступник» им в этом случае опускается). Это и понятно, так как опасность — это состояние до совершения преступления, т. е. преступника в юридическом (единственно возможном) смысле слова еще нет – преступление только возможно, но еще не совершено.

Из изложенного вытекает, что якобы:

а) можно констатировать опасность личности до совершения преступления, т. е. опасность личности того, кто не совершил преступления;

б) высказывания определенного рода, совершение проступков и отсутствие раскаяния в них, а также пьянство и т. д.— показатели подобного рода опасности личности.

По нашему мнению, такие положения малодоказательны. Каких-либо данных о прямой корреляции между высказываниями и реальным поведением (даже преступным) не существует. Большинство тех, кто подвергается наказанию за административные проступки (даже если они и не раскаиваются), так же как и большинство тех, кто злоупотребляет алкоголем, преступниками все же не становятся. Между тем «факт совершения преступления является основанием для качественно новой (весьма существенной) социальной оценки личности как личности преступника».

Но если критерием общественной опасности личности являются тяжесть и характер совершенного лицом преступления, то существуют ли вообще отдельно опасность личности преступника и отдельно опасность преступления? Если опасность личности мыслима помимо преступления, то неясно, в чем она выражается (высказывания и проступки такой роли играть не могут). Если же только в преступлении выражается постулируемая опасность личности, то не придется ли говорить именно и только лишь об опасности преступления? Как ставит вопрос А. Б. Сахаров, только наличие такой структуры «нравственно-психологических свойств и особенностей личности, которая в соответствующей ситуации ориентирует человека на выбор антиобщественного варианта поведения и фактически приводит к такому выбору, характеризуя тем самым его общественную опасность, дает все основания выделить подобную личность как качественно отличную от законопослушных граждан. Без этого учение о личности преступника,— полагает он,— теряет всякий смысл».

Мы попытаемся далее показать, что наличие подобной «структуры» не только не доказано, но и недоказуемо, а потому вполне может оказаться, что, действительно, учение о личности преступника, ориентирующееся на поиски такой структуры, теряет всякий смысл.

Рассмотрение проблемы свободной воли в связи с характеристикой личности преступника позволяет констатировать наличие определенных особенностей познавательного и социально-практического характера, вытекающих из подобной постановки вопроса.

1. Сама по себе констатация наличия у преступника свободной воли практически ничего не прибавляет к объяснению особенностей его личности (строго говоря, сама по себе свобода означает прежде всего отсутствие http://crimestudy.ru 20/02/2011 6:27:07 / Page ограничений, препятствий).

2. В этой связи, как мы видели, возникает конструкция «опасности личности», превращающая свободную волю преступника и опасную волю.

3. Конкретизировать эту опасность явно не удается (отрицательные высказывания и административно наказуемые проступки). Если же показателем опасности личности служит только лишь опасность преступления, то на поверку именно эта последняя (опасность деяния) лишает всякого смысла конструкцию опасности личности.

4. Социально-практическое значение этой конструкции личности преступника проявляется двояко: во-первых, применительно к проблемам уголовного права и, во-вторых, в связи с проблемами криминологического характера. В первом случае речь идет о соотношении уголовно наказуемого деяния и свойств личности преступника при определении оснований и пределов уголовной ответственности. Во втором — о проблемах предупреждения преступлений.

Основополагающим принципом советского уголовного права, важнейшей гарантией законности и справедливости применения уголовного наказания является принцип ответственности лишь за конкретное общественно опасное, противоправное и виновно совершенное деяние — действие или бездействие.



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.