авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 8 |

«СОДЕРЖАНИЕ Валерий Попов. Здравствуй, «Петербург»! Гумер Каримов. Слово к читателям «Невскiй проспектъ» Воображаемая прогулка с Николаем Гоголем Городу и миру. Поэты ...»

-- [ Страница 3 ] --

Когда же искать? Немолодая уже, двадцать три недавно исполнилось. Из нашей группы почти все девчонки давно замуж повыскакивали… Да что за чепуха у меня в голове? Отыскать скорее это распроклятое слово и продолжать перевод!

7.

- Что будете брать? - Подошла официантка.

Я тряхнула головой, как тогда, в Л., сидя над словарем.

- Ну, рассказывай, - попросила я, когда официантка отошла, записав в блокнотик наш заказ. - Ты, говорят, в Петрозаводск перебралс?

- Перевели, - он продолжал меня разглядывать.

- Большим человеком стал?

- Не без того, - Глеб самодовольно усмехнулся.

- Добился, значит… А стихи? Пишешь?

- Случается. - Глеб нахохлился. - Ты о себе расскажи.

- Я еще не всё спросила. Как Нина?

- Нормально. Всё в школе работает. И ты школу не бросила?

- Рвботвю на полставки, работу эту люблю, да и меня любят. Зачем же бросать? Ну, а Нина все так же вокруг тебя суетится?

Он засмеялся:

- А ты все такая же язва!

- А ты все так же на диване полеживаешь да покрикиваешь?

- Не подкусывай меня хоть теперь. Знаешь, как я работаю?

- Нина не меньше тебя вкалывает.

- Но в моем доме усталых мужчин обслуживают любящие женщины.

- А в моем наоборот.

- Ишь ты! Слушай, а ведь Нинка рада будет тебя видеть, вот бы приехала к нам, а?

- Забыла?

- Она на тебя зла не держит. Вы ведь раньше, помнится, даже дружили.

Дружили? Ну, это, пожалуй, слишком. Мы вместе работали. Нина приехала в Л. через год после нас с Глебом. Он как раз получил хорошую комнату на втором, верхнем этаже того дома, где жили мв с Антониной. Накануне первого сентября на педсовете я впервые увиделп Нину и все время украдкой разглядывала ее. Миловидное интеллигентное лица, аккуратная прическа, серые задумчивые глаза. Одета много лучше, чем наши провинциальные учительницы, учителя здесь не одеваются так броско, стараются носить серые и черные депутатские пиджаки или темные платья, непременно с длинными рукавами, а на Нине - светлозеленое платьице с широким вырезом, трехчетвертной рукав, на запяястьях блескучие браслеты. То и дело я перехватывала брошенные в ее сторону осуждающие взгляды - чувствуют учительницы что-то чужеродное.

Выяснилось, что Нину Александровну назначили классным руководителем девятого «а», а этот класс, в прошлом году восьмой, был моим. Директор попросил меня ввести новую учительницу в курс дела. Нина смотрела на меня внимательно и дружелюбно, я рассказывала ей о ребятах. Вдруг поймала себя на том, что стараюсь ей понравиться и волнуюсь, что это не получается.

- Ребята у нас хороште, только к ним надо правильно подойти, - говорила я. - У меня сначала были к ним завышенные требования… Я судила здешних ребят по своим, ленинградским меркам, считала, что они должны знать все то, что знала я, учась в восьмом и девятом классах, хорошо, что вовремя понала свою ошибку.

Однажды мы с прошлогодними десятиклассниками делали грамматические упражнения из учебника. Авторы взяли известный отрывок из «Оливера Твиста» Диккенса - бедный Оливер в работном доме попросил «еще каши». Ребята так вяло жевали фразы, так равнодушно и сбивчиво переводили, что было не до грамматики.

- Это же из «Оливера Твиста», - напомнила я. - Неужели не узнаете?

Ответом было недоуменное молчание.

_ Как же! - Я пришла в негодование. - Это же Диккенс!

- Кто? - переспросили они.

- Как можно не знать Диккенса?

Ведь это был мой любимый писатель, а «Оливера Твиста» я вообще читала в десятилетнем возрасте, как можно добраться до десятого класса и не знать такого замечательного романиста! И тут поднял руку один из лучших учеников класса Женя Сапожников.

- Людмила Андреевна! - начал он застенчиво. - Откуда же мы можем такого писателя знать? У нас в городе, наверно, и книг-то таких нету!

А ведь правда, подумала я с раскаянием. Что это я к ним привязалась? Где они могли Диккенса прочитать?

- Я вам расскажу о Диккенсе, ребята, - объявила я. - Садись, Женя. Слушайте.

Так на урок к нам пришел великий английский гуманист Чарльз Диккенс. Грамматика была забыта, зато мы узнали о трудном детстве мальчика Чарли в туманном Лондоне и о детстве его героя, Оливера Твиста. Никогда не бывало в этом классе такой заинтересованной тишины, никогда эти ребята, многие из которых были всего на три-четыре года моложе меня, не слушали меня так внимательно… - Я знала, что грамматику мы потом наверстали, - объяснила я Нине, а она пристально разглядывала меня своими серыми глазами. - Вот если бы я сразу сообразила, что никак они не могут этого знать… Из школы мы вышли вместе с Ниной.

- Мы ведь в одном доме живем? - полувопросительно сказала она. - Мне Глеб про тебя рассказывал. - И впервые улыбнулась мне, вполне искренне и тепло. - Он жаловался, что никак не может тебя в гости заманить.

Я действительно ни разу не пришла к нему. Он к нам раза два заходил, но разговора не получалось, всегда при этом были другие, или только Антонина, или кто-то из заглянувших к нам ее учеников, или еще кто-нибудь. Глеб, посидев несколько минут, упорно отказывался от чаю и шел к себе, неизменно бросив:

- Приходи ко мне.

Но я все не шла, зная, что досужие кумушки начнут липкой паутиной плести вокруг нас сплетни. Теперь другое дело. Глеб больше не один, у него семья. Теперь я непременно пойду в гости - и к нему, и к Нине.

Я поднялась на второй этаж в тот же вечер. Все мне были рады: и хозяйка, и хозяин, и маленький Сережка.

Мальчика скоро уложили спать - его кроватка была удобно загорожена шкафом, и он отправился туда, взяв с меня слово, что завтра я опять «тут буду».

Но поговорить с Ниной почти не удалось. Уложив сына, она отправилась на кухню и долго возилась там со стряпней. Иногда входила в комнату, брала нужные ей кастрюльку, ножик или луковицу и снова исчезала, едва взглянув на нас с Глебом.

Я сидела на табуретке, а Глеб лежал на диване. Мне казалось это странным: у нас дома в Ленинграде никто никогда не лежал в присутствии гостей. Но я, конечно, старалась не показывать виду. Говорили о стихах. Давно уже хотелось почитать друг другу, все никак не удавалось. Мне понравились его стихи, в них заметна была своеобразная свежесть, яркость. Подкупало именно то, чего не хватало мне самой: энергия, уверенности в себе.

Зато каким он оказался профаном в очевидных для меня вопросах теории! Иногда он уважительно выслушивал мои квалифиципрванные суждения, а иной раз отшучивался:

- Вы, филологи, всё норовите по полочкам разложить! А это ты на какую полку засунешь?

Стихи он читал громко. Когда я в тревоге покосилась на шкаф, за которым мирно спал Сережка, Глеб коротко успокоил меня:

- Не проснется. Привык.

Порой Глеб неожиданно прерывал нашу «умственную» беседу и взывал:

- Ниночка!

Она тут же появлялась, раскрасневшаяся от плиты, озабоченная, он обращался к ней, продолжая смотреть на меня:

- Подай пепельницу!

Или:

- Дай прикурить!

Или:

- Налей чаю!

И та покорно подавала пепельницу, или вытряхивала ее, переполненную, в ведро и подноситла к его лицу зажженную спичку, и наполняла стакан из неизвестно откуда взявшегося только что закипевшего чайника. Однажды он даже потребовал плаксиво:

- Есть хочу!

И тотчас же она протянула ему на тарелочке только что поджаренную котлету.

Я неловко вертелась на табуретке, поддерживала разговор и с трудом верила тому, что происходит. Я знала множество молодых семей, но в них всегда царило студенческое равноправие. У мужа экзамен завтра, у жены послезавтра. Муж бежит в магазин, жена заваривает чай. Сегодня в ясли за ребенком идет мать, завтра - отец. А такого, как сегодня, мне никогда не приходилось видеть. Ведь у нас в школе был очень тяжелый день, Нина тоже вправе была б отдохнуть на диване. Что же это за феодализм такой? Но, как ни странно, неприязнь во мне поднималась не столько против Глеба, сколько по отношению к Нине. «Наверно, каждый человек заслуживает именно такого обращения, какое имеет», - думала я, молча глядя на озабоченно суетящуюся Нину. Есди бы я оказалась на ее месте - да ни за что на свете не стала бы бегать вокруг него. Нет, пускай бы он сам и пепельницу вытряхивал, и чаю налил бы себе. Я почему-то чувствовала, что он так бы и вел себя, будь я его женой.

Его женой? Да о чем же это я думаю? Его сын спит за перегородкой, а я… - Как ты сказал? - перебила я его как можно язвительнее. - По-твоему, сонет в наше время устарел?

- Надо же понимать, - он улыбнулся мне ласково, как будто бы и не спорил вовсе, а соглашался. - Это когда-то там в средние века требовалась такая усложненная искусственная форма. Да почему же надо загнать все содержание стихотворения именно в четырнадцать строк?

- Серость какая! - возмутилась я. - Будто все дело в количестве строчек… Хотя, почему бы и нет? Это дисциплинирует мысль. Почему ты так уверен, что современные поэты не должны уметь четко мыслить? Что за чушь ты несешь о средневековье?

- Да ну тебя, - он, кажется, начинал уже злиться по-настоящему. - Хочешь доказать, что ты умнее меня?

- Да какое имсет значение, кто из нас умнее! - Я вскочила. - Я, знаешь ли, лишена этой твоей дурацкой амбиции.

Мне важна истина. Установим ее, когда ты будешь в другом настроении. Спокойной ночи.

Когда я проходила мимо раскрытой кухонной двери, мне внезапно сделалось неловко - что Нина должна подумать о неожиданной нашей размолвке? Сидели, сидели, говорили о чем-то наедине - и вдруг я вскинулась и пошла к двери.

Но она ровным голосом простилась со мной, не поднимая головы от дымящейся сковородки. А в школе на следующий день Нина, как только я вошла утром в учительскую, к моему удивлению, дружески улыбнулась мне и сказала:

- Ты приходи к нам почаще!

Можно было подумать, что накануне мы с ней провели вечер в ожиаленной светской беседе, доставившей ей несказанное удовольствие. Нет, я решительно ничего не понимала в этом семействе.

8.

- Значит, Нина на меня зла не держит? - переспросила я недоверчиво.

- Ты никакого зла ей не сделала, - твердо произнес Глеб. Он плеснул себе водки из запотевшего графинчика и добавил с горькой усмешкой:

- Ей со мной всегда тяжко приходилось, сама знаешь!

Да, я это знала. Более того, я понимала, что и мне пришлось бы нелегко, если бы судьба и мы сами не распорядились несколько по-иному. Как хорошо, что я не с ним, а с Николаем!

После того вечера я бывала у Жарковских довольно часто. Двойственное ощущение я испытывала в этой аккуратной семейной комнате с розовым абажуром. Вроде бы мне все тут бывали рады. Сколько бы часов я ни провела все на той же табуретке, никто никогда не давал мне понять, что пора уходить, а, когда я сама поднималась, звали приходить еще. Литературные споры нам с Глебом были необходимы, как свежий воздух. Но, сидя рядом с Глебом, я чувствовала, что какая-то незримая ниточка нас с ним все крепче соединяет, а Нина отдаляется от нас все сильнее. Я ощущала себя чуть ли не преступницей. А ведь ничего предосудительного мы с Глебом вовсе не делали и даже не говорили, только читали друг другу стихи, свои и чужие, да спорили о них. Но я испытывала какую-то вину перед Ниной : я себе спокойно сижу с ее мужем, а она без устали крутится между комнатой и кухней, между тем, в углу за шкафом в детской кроватке мирно спит их ребенок, которому я как будто причиняю какое-то зло.

«Глупо как, ну в чем я виновата?» - думала я под ровный аккомпанемент голоса Глеба. Нина не любит слушать стихи, да и некогда ей. Ничего я вовсе не отнимаю у них, а тем более, у Сережки. Не приди я к ним сегодня, Нина все равно возилась бы на кухне, а Сережка спал бы за шкафом. Но ощущение непонятной вины продолжало грызть меня, словео больной зуб.

Когда Нине удавалось освободиться от стряпни пораньше, она устраивалась в комнате, но к нам никогда не присоединялась и в наших беседах не участвовала. Чаще всего она садилась за письменный стол в противоположном углу, зажигала неяркую настольнгую лампу, раскладывала тетрадки и готовилась к завтрашним урокам. Реже просто читала какую-нибудь книгу, не глядя на нас. Будто находилась в другой комнате, за плотной стенкой.

Такие вечера тяготили меня еще сильнее. Мне все мерещилось, что она каким-то шестым чувством ощущает невидимую ниточку, которая крепнет с каждым днем, и злится на меня, и хочет, чтобы я скорее ушла. А что изменится, если я уйду, рахмышляляа я. Глеб, развалясь на диване, все так же будет читать Кедрина, Слуцкого и Сергея Смирнова, а Нина под настольной лампой будет строчить планы уроков.

И снова я попадала под обаяние пьяняще-ласкового взгляда этого человека, он так прочно обволакивал меня чем-то, что оно оставалось со мной и после, когда я спускалась на первый этаж в свою комнату, где давно спала сладким сном Антинина. Его взгляд словно бы охранял меня во сне, и мне грезились светлые сновидения. Властная сила этого взгляда оставалась со мной и утром, когда я легко вставала, ожидая неведомой радости от нового дня, и когда я шла на работу. Этот взгляд продолжал греть меня, когда я входила в класс, вызывала кого-то из учеников к доске, читала им новый английский текст, объясняла грамматику. Бывало, что меня грозно вызывал к себе директор и «давал втык» за то, что на очередном уроке в восьмом «б» у меня в классе стоял шум, - а меня ничуть не задевал его недовольный тон, потому что я была, точно надежной броней, защищена ласковым взглядом Глеба: ведь вчера он целый вечер не сводил с меня глаз, а сегодня это повторится снова, и воркотня директора меня ничуть не задевала. Я вообще-то побаивалась Николая Николаевича. Он ругал меня частенько. То и дело я ловила на себе его испытующий напряженный взгляд. Он постоянно старался поймать меня на каком-то упущении: не заполнила вовремя классный журнал, не «закрыла»

двойку Шурке Огольцову, не объяснила на комсомольском собрании важность посева кукурузы в Карелии. И тщетны были все мои попытки оправдаться: журнал я собиралась заполнить после уроков, он ведь сам же унес все журналы к себе в директорский кабинет;

что к Шурке я прикрепила отличницу Аню Голубеву и спрошу его только тогда, когда девочка скажет мне, что он готов;

что на собрании мы были заняты другими вопросами и на кукурузу не хватило времени. Николай Николаевич смотрел на меня, точно удав на кролика,, и спокойно, не повышая голоса, доказывал, словно гвозди вбивал мне в голову, что журнал учитель обязан вести во время урока, а не после;

что не может одноклассница, пусть даже и самая лучшая, судить о готовности ученика;

а все двойки в журнале необходимо немедленно «закрыть», а то нагрянет комиссия, и мне мало не будет за Огольцова. А уж насчет кукурузы Николай Николаевич целый час долдонил, что ничего на свете не может быть важнее, чем государственная политика, ведь по прямому указанию Никиты Сергеевича мы будем весной сажать эту самую кукурузу.

Однажды, еще в первый год мой в этой школе (и в первый год учительской работы) Николай Николаевич решил преподать мне урок, как нужно разговаривать с трудными учениками. Я во время своего «окна» проверяла в учительской тетради. Директор увидел меня через раскрытую дверь и захотел провести беседу с вызванным с урока детдомовцем Локтевым не у себя в кабинете, а в учительской, чтобы я поняла, как разговаривать с трудными подростками. Произнося гладкие правильные слова, адресованные детдомовцу, Николай Николаевич торжествующе косился на меня: мол, учись. Локтев слушал его довольно беззлобно. И вдруг во время затянувшейся паузы мальчишка негромко, но довольно отчетливо произнес:

- А-а, пошел ты… Резко повернулся и выбежал вон.

Лицо у директора так и пошло красными пятнами, он украдкой бросил взгляд на меня, а я поспешила уткнуться в тетради.

Вообще-то Николай Николаевич был, наверное, неплохим педагогом. Ребята моего воспитательского класса, где он преподавал историю, любили его. Он даже вел у них кружок по изучению биографии Сталина. Просто с Локтевым он несколько пережал, движимый желанием дать мне, новичку, хороший урок - как надо обращаться с грубиянами. Он любил поучать меня и даже имел обыкновение делать мне замечания в той области, в которой мало что смыслил - в методике преподавания иностранных языков. Он любил читать мне нотации по поводу того, что я, после моего успеха с Диккенсом, охотно отвлекалась на историю, геогрфию и литературу Англии и США, справедливо считая, что это возбуждает у ребят интерес к языку. Иной раз Николаю Николаевичу удавалось так меня расстроить, что я ночами не спала. Но его сентенции в адрес Локтева ничуть меня не тронули, я весело думала про себя: «Мели, Емеля, твоя неделя» и, если честно, вполне сочувствовала детдомовцу.

Ощущение радости жизни не рассеивалось даже тогда, когда я видела в учительской Нину. «Ну и что?» - думала я.

«Ничего я у тебя вовсе не отнимаю. У тебя - свои с Глебом отношщения, у меня - свои, совсем другие». А она по-прежнему улыбалась мне дружески, ничем не напоминая, что вчера у них в комнате была такая демонстративно озабоченная и отчужденная, когда я беседовала с ее мужем. Она-то ведь все равно не могла бы рассуждать с ним о стихах Заболоцкого. «Ну и что?» - упрямо думала я, улыбалась ей в ответ.

В школе вовсе не обязательно было упоминать о вчерашнем вечере под розовым абажуром. Здесь нас с Ниной многое соединяло и делало союзницами. Мы дружески перешептывались в углу учительской и вместе высмеивали глупость нашей ботанички, жаловались друг другу на придирчивость завуча, который опять заставил меня переписывать весь классный журнал. Обсуждали дела наших параллельных девятых, сговаривались, как лучше провести родительские собрания. На педсоветах мы с Ниной садились рядом и часто понимающе переглядывались. Например, после напоминания директора о том, что еще не все классные руководители «посетили учеников на дому». Недавно всех воспитателей официально обязали непременно обойти квартиры всех учеников подопечного класса, чтобы познакомиться с родителями и с условиями жизни каждого. Установление, конечно, в принципе правильное и полезное. Но в Л. - ской школе, как и во многих других, эту обязанность учителей возвели в абсолют и на деле превратили в пустую формальность. Послушные учительницы делали из этих посещений очередную кампанию, стараясь выполнять их как можно быстрее, чтобы не донимала администрация. Дождавшись момента, когда в учительской присутствовали и директор, и завуч, ботаничка гордо заявлала во всеуслышание:

- Вчера я целых двенадцать учеников на дому посетила! Теперь только восемь осталось.

Вряд ли, конечно, стоило устраивать такие гонки по квартирам только ради отчета о полном охвате. Твк вот, однажды мы с Ниной чуть не прыснули на всю учительскую, когда директор сурово упрекнул:

- Вон, Хрущов с Булганиным уже всю Индию посетить успели, а наша Фаина Павловна до сих пор не нашла времени, чтобы посетить учеников на дому! Наверное, бедная, больше занята, чем Хрущов и Булганин!

Долго после этого высказывания мы с Ниной не могли успокоиться.

На педсовете по итогам четверти мы многозначительно переглядывались, когда директор давил на какую-нибудь несчастную учительницу, вынуждая поставить очередному лентяю тройку вместо двойки, это называлось - «три пишем, два в уме». В школе мы с ней понимали друг друга больше, чем мог бы нас понять кто-то третий.

Домой мы часто шли вместе.

- Пойдем-ка быстрее, - поспешно поглядывала она на часы. - У Глебки уже обеденный перерыв начался.

- Ну так что? - удивлялась я.

- Хорошо тебе, бессемейной, - посмеивалась она снисходительно. - А мне Глеба надо кормить.

- Он что же, младенец, как Сережка? - не без яду поддразнивала я. - Сам пообедать не может?

- Ни за что! - счастливым голосом радовалась чему-то Нина. - Ни за что без меня есть не станет. Проверено.

Один раз я вот так опоздала после совещания, перерыв у него кончился. И всё ведь на плите стоит, так он даже ни одной крышки не поднял. Подождал, подождал меня - да так и ушел голодный.

Гордые нотки в ее голосе неприятно резанули меня. Как может раб так кичиться своим рабством? Пленник хвастаться своей неволей? Наверно, приятно заботиться о любимом человеке, но так растворяться в его прихотях, так жертвовать своей личностью ради его капризов… Нина, несомненно, яркая личность: вон как ученики ей в рот смотрят. Неужели она должна бросать все свои дела и сломя голову мчаться домой из-за того, что взрослый мужчина не желает сам открывать кастрюльки и съедать приготовлленный для него обед в одиночестве? И снова я невольно примеряла ситуацию к себе: нет, никогда я бы не стала потакать ему, да и он бы, наверно… Что-то подсказывало мне, что и он бы не стал требовать от меня подобного услужения. Если бы я ему обед сварила, уж он бы, наверное, как-нибудь крышку приподнял бы. Но Нине я, понятно, ничего этого не говорила. У нее были свои убеждения насчет того, как надо ухаживать за мужем. Ну и пусть презирает меня за то, что я не замужем, пусть считает себя более полноценным человеком только из-за того, что ей есть кого кормить обедом и перед кем раболепствовать.

Не замечая моего внутреннего протеста, Нина оживленно рассказывала, как внимателен к ней Глеб, как любит ее, как ревнует ко всем мужчинам, как обожает сына, как упорно добивался, чтобы ее перевели из Ленинградской области на освободившееся у нас в школе место учителя физики. Пусть радуется, снисходительно думала я. Пусть наслаждается его ревностью. А мне остаются уютные вечерние разговоры, когда я сижу на колченогой табуретке возле дивана, где лежит он… Так вот мы с Ниной дружили. Но она никогда не могла скрыть от меня свою внутреннюю настороженность, готовность в любую минуту ощетиниться в защиту благполучной семьи в отсвете розового абажура - а я ведь вовсе не собиралась этому благополучию угрожать. Мне было только смешно, когда я, как на стену, натыкалась на эту готовность ощетиниться, я ничуть ее не боялась, я презирала Нину за нее не меньше, чем за суету вокруг Глеба.

Иной раз мне приходило в голову - а если бы не Глеб, если бы кто-то другой был ее мужем, возможно для нас было бы стать подругами? Ведь у нас столько общего… Да, если это можно назвать дружбой, - мы дружили… 9.

- А как там моя Антонина поживает? - спросила я.

- Тоня-то? - Глеб усмехнулся. - Которая «неожиданно и странно ночью сына родила»?

- Да уж не более странно, чем твоя жена, - обиделась я за Тоню.

- Вообще конечно, - поспешно согласиляся Глеб. - Ничего, живет.

Казалось бы, для близости с Тоней оснований у меня было меньше, чем для дружбы с Ниной. Но при всей разнице наших с Анониной характеров, воспитания и привычного образа жизни, сочетались мы с ней в нашей восемнадцатиметровой комнате на удивление согласованно. Мы не были мелочны и во всем уступали друг другу.

Никогда не считали, кто сколько денег потратил на наше общее хозяйство. Кому по дороге попались подходящие продукты, тот и купил. Когда учительница, жившая в соседней квартире, начала нам советовать, что мы должны завести специальную коробку и складывать в нее деньги на общее хозяйство, чтобы каждая тратила в точности поровну, мы над этим только смеялись. Главная трудность была в другом.

Я выросла и привыкла жить в кабинетной рабочей обстановке. Меня раздражала Тонина кровать, украшенная белым пикейным покрывалом, накидками, подзорами и горой подушек. Даже не верилось, что эта нарядная кровать была найдена на чердаке нашего дома, так же как и хромоногий стол, служивший нам обеденныма. Никогда я ни слова не говорила ей о кровати - пусть живет, как привыкла. Купила себе в мебельном простенький диванчик и окружила себя привычными рабочими атрибутами: книгами, толстенными словарями, блокнотами, они свешивались с диванных подушек, небрежно валялись на стульях, были разложены на диване и даже на полу. Одна комната делилась как бы на две, абсолютно разные: нарядная девичья светелка и аскетический рабочий кабинет научного работника. Вот разве только наш стол молчаливо отражал следы борьбы наших с Антониной жизненных привычек и ценностей.

Кроме обеденного стола, мы обладали еще черным учительским, его выдал мне «на первое обзавеление» завхоз нашей школы. Естественно, я считала этот стол письменным и постоянно раскладывала на нем книги и тетради, не говоря о рукописях стихотворных и прозаических сочинений. С детства меня приучили уважать неприкосновенность рабосего места, которое у нас в семье считалось священным. Оно всегда должно ждать хозяина в полной готовности, никто посторонний не смеет сметать с рабочего стола пыль или - боже сохрани! - дотрагиваться до бумаг. Тем более, при трехсменной работе в школе у меня не оставалось времени, чтобы всякий раз раскладывать все заново.

Прибежала домой на час - полтора между первой и второй сменой, наскоро что-нибудь проглотила - и скорей за работу. При любых условиях я непременно выполняола свой жесткий график занятий.

Антонина тоже много занималась дома - готовилась к урокам, как всякий учитель, да еще одолевала программу заочного учительского института. Но ее представления о порядке не согласовывались с моими. Она считала состояние стола идеальным только тогда, если на нем не лежит ни один предмет и он радует глаз ровной пустой поверхностью - точно поле, на котором не торчит ни кустика. Я поняла Антонину только тогда, когда много лет спустя мне довелось гостить в ее семье на железнодорожной станции под Петрозаводском, где глава семьи работал путевым обходчиком. Этот дом, хотя его совсем недавно купили, считался родным для всех восьми братьев и сестер, хотя большинство из них жили и работали или учились совсем в других местах и приезжали к родителям только в отпуска да на каникулы. Действительно, если бы каждый из них после своих занятий что-то оставлял неубранным на единственном в доме столе, не осталось бы никакой возможости для других этим столом пользоваться.

Интересно, что за всю нашу долгую совместную жизнь мы с Тоней по поводу уборки стола не сказали друг другу ни слова. Позанимавшись, я каждый раз оставляла на столе все свои принадлежности - в полном, с моей точки зрения, порядке. Вернувшись из школы после второй смены или после очередного совещания, я еще с порога видела стол, аккуратно покрытый чистой простыней вместо белой скатерти, который сиял мне навстречу ослепительной пустотой.

Я испытывала при этом то же ощущение, какое возникает у нас, когда наш добрый приятель неожиданно удаляет себе пять-шесть передних зубов и, забывшись, широко улыбается нам навстречу. Все свои тетрадки, блокноты и книжки я находила сложенными в аккуратную стопочку прямо на полу в углу комнаты. Позднее Тонин ученик прибил у нас над диваном грубую фанерную полку - и тогда книжки ждали меня там. Я поспешно хватала все, что мне нужно было для работы, садилась за книжки и рукописи, потом оставляла их аккуратно сложенными на краешке стола и уходила на занятия вечерней школы. И, вернувшись домой, заставала ту же картину: книжки перекочевали на пол, а стол застелен белой простыней… Круговорт завершился.

Если не считать этой молчаливой, но упорной борьбы из-за стола, никаких разногласий у нас не возникало. Жили дружно и весело, ни в чем друг другу не меша ли, напротив, старались по мере возможности помочь. Иногда Антонина искренне прыталась, как ей казалось, мне на пользу, развлечь меня.

- Ну что ты все сидишь? - ворчала она. - Совсем уже зеленая, и горб скоро начнет расти. Пойдем в воскресенье в клуб на танцы?

Я была непреклонна. Еще прогуляться полчасика порой соглашалась, да иной раз снисходила до того, чтобы сходить в кино.

Наши рабочие будни часто скрашивались выдумками и шутками, чаще всего моего изобретения. Я, например, придумала оформлять ежедневные обеденные меню в высоком торжественном стиле, принятом в захудалых обществен столовках, где администрация пытается пышными словесами замаскировать убожество блюд, а для этого ставят прилагательное на конец: «Суп из кильки консервированной», «Кисель из концентрата клюквенного», и т.п. А однажды я придумала вывесить над обеденным столом надпись, пародирующую школьную предэкзаменационную: «До зарплаты осталось —— дней» - над черточкой и под ней были сделаны прорези, куда следовало вкладывать цифру. А однажды Антонина вывесила над диваном аккуратно написанный тушью плакатик: «Святое место не бывает пусто».

Если мне случалось взяться за тряпку, чтобы вымыть пол, Антонина ворчливо приказывала:

- Да садись ты на диван, я сама подотру. Толку-то от тебя… Ты вот лучше книжку мне пока вслух почитай. Ноги только подбери, чтобы мне не мешали.

Что я с полным моим удовольствием и делала.

А бывало - вечерком, устав от дневных трудов, мы усаживались рядышком на диван и дуэтом затягивали какую-нибудь песню. Однажды, помнится, когда внезапно погасло электричество (а это иногда случалось!) я развлекала Тоню тем, что на хорошо известный мотив лирической песенки тут же, на ходу, сочиняла свои слова:

Полчаса в темноте мы сидим, Разговоры ведем беспредметные.

Есть и пить уж давно мы хотим, Но не греется плитка заветная.

Видно, парень-монтер загрустил, Что она не пришла на свидание, И рубильник включить позабыл, От любовной тоски и страдания.

Сколько можно терпеть эту тьму?

Сколько долгого, нудного времени?

Подойти бы к монтеру тому И ударить его бы по темени!

И каков же был наш восторг, когда именно на этой строчке вспыхнул свет! Как мы весело хохотали в своей радости!

Я часто помогала Тоне управиться с заочными контрольными и готовиться к урокам, разъясняя ей непонятные места в учебнике седьмого класса (а таких для нее было немало!), но и она мне во многом помогала.

- Савенков-то Колька у тебя учится? - неождиданно интересовалась она. - Твк ты его по понедельникам не вызыввай, у них отец в выходные пьянствтует, ребятам уроки прямо невозможно учить.

- А ты откуда знаешь?

- У меня Юрка их в шестом «б». Я уж знаю - его в понедельник спрашивать бесполезно. А к Третьякову Валерке ты будь поласковее: у них отец то уходит из семьи, то опять возвращается, всех уж извел.

Для меня такие сведения обладали неимоверной ценностью. Ведь в университете никто не объяснял мне, что одного ученика не нужно спрашивать по понедельникам, а другого следует строго наказывать за малейшую провинность, на проступки третьего, напротив, не обращать внимания, зато всячески расхваливать его за самый мизерный успех, чтобы у ребенка появилась вера в себя. А Тоня все это каким-то образом знала и ориентировалась в ребячьих характерах и привычках, как рыба в знакомых водах. Но она ни минуты не сомневалась, что я одолею все пока что тайные для меня педадгогические премудрости, и всё у меня скоро будет в полном порядке.

- Ты ведь так хорощо английский знаешь! - вздыхала она не без зависти.

Не одна Антонина верила в мои педагогические способности. В то время как наш молодой директор, неукоснительный борец за строгий порядок в школе, частенько вызывал меня к себе «на ковер», за то, что девятый «б» в очередной раз «сорвал» мой урок, и я пребывала в недоумении - почему Николай Николаевич не наказывает девятиклассников, а пропесочивает меня, - пожилая учительница математики, карелка Анна Васильевна, участливо следила за развитием моих отношений с ребятами. Однажды на моем уроке Колька Вихров забавлялся игрушечным пистолетиком.

сурово предложила ему подойти к столу и положить пистолетик. Мальчишка только огрызнулся и не подумал послушаться. Класс с напряжением следил за нашим поединком, симпатии, понятно, были отнюдь не на моей стороне.

Только звонок на перемену избавил меня от позорного поражения - вышла ничья. Я отпустила ребят на перемену, а Кольку задержала в классе, решив во что бы то ни стало добиться полной победы. Колька нехотя подошел к моему столу и стоял набычившись, придерживая пистолет рукой, засунутой глубоко в карман брюк, переминался с ноги на ногу и тупо повторял, уставившись в окно:

- Не отдам.

Так бы я ничего и не добилась, если бы не вошла Анна Васильевна, кототрой надо было заранее подготовить доску к уроку. Она сразу оценила ситуацию и уверенно скомандовала:

- Вихров, положи на стол, что у тебя там!

Колька что-то невнятно буркнул и со стуком выложил пистолетик. Анна Васильевна отправила мальчишку в коридор и подошла к доске.

- Анна Васильевна! - взмолилась я. - Я не понимаю. Ведь вы ничего особенного ему не сказали, я до вас то же самое говорила. Никакого такого петушиного слова вы не произносили. Но меня он никак не хочел прслушаться, а вас - с первого взгляда. Почему?

- Объяснить не могу, - она засмеялась. - Какой-то тут секрет, это точно. Но и у тебя скоро начнет получаться, учитель ты. Я вижу, у меня глаз наметанный.

И я почему-то верила ей, а не Николаю Николаевичу, который не раз советовал мне сменить профессию.

10. Сон четвертый Я лезу, лезу на кручу, цепляюсь за камни, за извивающиеся на поверхности сосновые корни, хватаюсь руками за прочные стволы. Как высоко! Оглядываюсь вниз на город. Улицы смотрятся между соснами, точно картины в причудливых рамах Как они далеко! Какой крутой склон привел меня сюда - даже не верится, что я карабкалась с самого низа. Слышу заботливый голос:

- Голова не кружится?

- Глеб! - радуюсь я. - Я ведь так давно тебя знаю!

- И я тебя.

- Ты нарочно взял сюда распределение?

- Нарочно.

- И нарочно тогда спрыгнул с поезда?

- Нарочно.

- Глеб!

- Да?

- Скажи, зачем ты женился?

- Я пить хочу, - отвечает он. - Нина, налей чаю!

- Глеб, зачем ты женился? Глеб!

Мы уже сидим в комнате. Я поднимаю глаза к розовому абажуру, он темнеет и становится зловеще красным.

- Пойдем отсюда, - говорю я. - Влезем лучше на нашу сопку.

- Я есть хочу, - отвечает Глеб.

11.

- За тебя, - Глеб поднял рюмку. - А ты что же?

Я чуть прихлебнула и поставила рюмку на место.

- А ты? - спросил он снова. Теперь вопрос относился не к рюмке, из которой почти ничего не убыло, а действительно ко мне.

- Я хорошо, Глебушка, - ответила я. - С Николаем мы большие друзья.

- Я это почувствовал, - ответил он не без зависти.

Но ведь это не все, Глеб, - мысленно добавила я. Ведь между мной и Колей нет чего-то очень важного, что могло быть только с тобой. Да, порой он меня понимает даже лучше, чем я сама в состоянии понять себя. Но ведь он не поэт, Глебущка, он просто не вмешивается в эту область моей жизни - и слава богу. Но бывает, что так хочется поддержки именно в этом! Недавно, когда со мной говорили грубо в редакции «Костра», я попыталась поделиться с Николаем, а он вдруг нахмурился и перебил меня:

- Не знаю, по-моему, ты преуввеличиваешь. Просто не надо ходить туда, где тебя не желают принимать, а ты это постоянно делаешь - вот и напоролась опять.

А куда идти, если я детские стихи написала? Даже не знаю, что меня больше огорчило - холодный прием в редакции или прямолинейное суждение Николая… Но все-таки хорошо, что я не с тобой, Глеб, я теперь счастлива, и тебе это должно быть ясно, все остальное - нюансы… - А дети у тебя какие? - спросил Глеб. - Фотографии захватила?

- А как же, - я полезла в сумочку. - Говорят, неплохие. Дети, конечно. Впрочем, и фотографии тоже удались.

Сначала Глеб долго изучал обоих, приложил одну карточку к другой, потом отдельно разглядывал Олю, потом Андрюшу. Снова приложил краточки одну к другой.

- Неужели Люська уже мама? - спросил он тихо. - Двое детей! Даже не верится!

Почему же не верится? Неужели я для него все та же наивная девочка? Ведь не такие юные мои годы теперь, чтобы трулно было поверить в мое материнство. Дети у меня уже тогда могли быть - с ним, с Глебом… - Девочка очень похожа на тебя, - заключил он так же тихо. - Поразительно похожа.

Я-то знала, что Оля - копия Николая. Но Глеб искал в ней сходства именно со мной - вот и нашел.

- Да, - я не стала спорить. - Похожа. А как твой - уже в десятом? Карточки у тебя нет?

- Нет. То есть, карточки нет. А Сергей - да, в десятом.

Глеб вдруг помрачнел.

- Хороший вырос парень? Ты с ним дружишь?

- Парень хороший. - Глеб поднял свою пустую рюмку и разглядывал ее. - А дружит пусть с одноклассниками. Зачем мне с ним дружить? Я ему отец.

Просто удивительно, до чего он сразу сделался мне чужим! Только что мыслили и чувствовали вроде бы на одних и тнх же волнах… Я начала оживленно рассказывать, как много возится с детьми Николай, какой у него с ними идеальный контакт.

- Часами с ними занимаются. То читают, то рисуют, то что-то клеят. И в ванне детей вымоет, и ужином накормит.

Когда отец дома, я могу совершенно спокойно работать или уходить по делам: мое вмешательство не требуется.

Понимают друг друга буквально с полуслова. Андрюшка иной раз раскапризничается, мне его никак не угомонить, а отцу достаточно слово сказать - и полный порядок. Удивительный у них контакт, прямо флюиды какие-то!

Из-под лохматых бровей скользнул на меня снисходительный взгляд знакомых темных глаз - и снова уткнулся в пустую рюмку. Губы у Глеба дернулись в легкой усмешке.

- Я, знаешь ли, не сторонник всяких там контактов, - зло объявил он. - Не бывает от них ничего хорошего.

- Как - не бывает? - Я опешила. - Что ты такое говоришь?

- Знаешь, сколько я прокурором оттрубил до нынешней должности? Повидал всякого. Мне хорошо известно, сколько преступлений подростки совершают. А всё начинается с попустителлства родителей. У наших петрозаводских друзей сын на год старше Сережки. Тоже гордились: ах, у нас с ним контакт! И до чего дошло? Притащил в квартиру девицу, поселил у себя в комнате: я, говорит, пока с ней так поживу, а понравится, так запишемся. Ну, родители на это всё и любуются. Вот он, контакт!

- Так это не такой какой-то контакт!

Я никак не могла оправиться от потрясения. В таком знакомом, прежнем, моем Глебе вдруг проступило что-то новое, такое чужое и неприятное, что я перепугалась. Ведь через мои руки тоже прошло немало неблагополучных подростков. Я как раз считала, что все беды происходят от отсутствия контакта детей и родителей… Невольно вспомнились слова Николая. Как-то, еще до нашей свадьбы, я ему рассказала о своем романе с Глебом. Не только для того, чтобы поделиться своим прошлым с человеком, который стал самым близким, но и потому, что мне самой многое оставалось непонятным. Хотелось с помощью Николая кое-что прояснить. Он сказал:

- Самое страшное во всей этой истории: по-моему, у этого человека душа начала обрастать копытом. Говоришь, он следователем работает? Опасна ему такая работа. На этом месте должен быть сильный и душевно богатый человек. А Глеб, по всему видно, человек слабый.

Я тогда промолчала, подумала про себя - ревнует Коля, хочет Глеба в моих глазах унизить. А ведь прав оказался!

- Сергей меня боится, - не без самодовольства продолжал Глеб. - Нет уж, никаких контактов! В прошлом году жил он на даче с моей матерью. Собрались соседские ребята на велосипедах на дальнее озеро, километров за двадцать, а бабка Сергея не пустила. Ну, Сережка, конечно, ее не слушается и в грош не ставит, готовился без ее разрешения намылиться с ребятами, да вдруг передумал. «Нет, - говорит, - лучше не поеду, а то ты еще отцу нажалуешься.» - Глеб довольно захохотал. - Ишь, как меня боится - даже на расстоянии! А вот еще в прошлом году случай был. Отпустил я его на Первое Мая погулять с ребятами. Через два часа, велел, чтобы был дома. Придешь без опоздания - посмотрю, может, я тебя еще на два часа отпущу. Явился тютелька в тютельку: молодец, говорю. А ну, дыхни. Чувствую - водка. Ах ты, поганец, я тебе доверял, а ты выпил! Теперь больше не пущу. Сиди дома, раз не оправдал доверия. Вот у меня какая система воспитания!

- Неважная, по-моему, система, - не выдержала я.

- Что? Понимала бы ты! Система и-де-аль-на-я! - отчеканил Глеб. - Девяносто восемь преступлений подростков из ста совершается в состоянии опьянения, поняла? Сергей же этот урок на всю жизнь запомнит и никогда пить не станет.

- А я считаю - как раз станет, - не сдавалась я. - Только потихоньку, чтоб ты не узнал.

- Как это? Ты что? - Он, кажется всерьез рассердилч.

А я вспомнила Сережку - таким, каким его знала, двухлетним малышом со светлой челочкой на гладко остриженной «под машинку» голове. Какой же он теперь? Небось, длинный, нескладный, как все подростки, волосы густые, как у отца (может, длинные патлы отрастил, как теперь многие мальчишки? Хотя вряд ли Глеб позволит). Нет у него, бедного, «контактов», некому дома рассказать, что он делал на той праздничной прогулке, с кем гулял, куда ходили, о чем говорили. Глебу это неинтсресно. Его одно волнует: чтобы сын не вольничал, боялся бы его, строгого отца, не поступал по-своему. А мать тоже боится слово сказать мужу поперек. Я мысленно представила себе долговязого подростка, понуро сидящего на стуле почему-то посреди комнаты, виноввато опустившего голову с буйной шевелюрой, старательно избегаюзего колючего взгляда отца, отказывающего выдать ему следующую двухчасовую порцию праздничной свободы, - и мне сделалось страшно. Да тот ли это Глеб, который с блаженным видом носил Сережку на руках и учил его у нас во дворе играть в футбол?

- Не будет он пить! - Упрямо повторил Глеб, снова наливая себе из пузатого графинчика.

- А ты будешь? Тебе, значит, можно?

- Я? - Он горько усмехнулся, опрокидывая рюмку. - Я, Люська, пропащий человек. Ты же всё знаешь, ты умная. Я же без отца рос, велик ли я был в тридцать седьмом?

Да, я знала об этом. Как-то в порыве особой откровенности Глеб мне рассказывал, что его отца, военного, в тридцать седьмом арестовали. Глеб тогда только пошел в первый класс и отца помнил смутно. Отца увели ночью.

Глеб умудрился проспать всю процедуру ареста и обыска: отец пожалел будить ребенка и ушел навсегда, даже не простившись. Мальчик запомнил только раскиданные повсюду в сырой рассветной комнате вещи, перевернутые ящики письменного стола, выдернутые из своих привычных мест, перевернули и фанерный ящик с детскими игрушками, стоявший в углу. Глеб первым делом кинулся к этому ящику, чтобы убедиться, цела ли любимая им заводная машинка, а после уж заметил покрасневшие глаза и распухшее лицо матери. После исчезновения отца мать стала часто оставлять Глеба на попечение соседа по квартире, пожилого холостяка дяди Пети, а сама где-то пропадала, порой до самой ночи, - возможно, ходила по всяким учреждениям и пыталась узнать хоть что-то о муже. Жилось трудно, не было родственников, которые могли бы помочь. После седьмого класса Глеб бросил школу - шла война, и в школе никого насильно не держали Правда, мать любой ценой готова была тянуть его, но от ее возражений он отбился и поступил в первый попавшийся техникум, чтобы скорее получить специальность и начать зарабатывать.

Учиться на самом деле очень хотелось, но он уже понимал, что лучше уж не мечтать о высшем образовании. Выручил второй брак матери - отчим охотно усыновил Глеба. Я поначалу думала, что Глеб взял фамилию отчима и отчество соответственно сменил - оказалось, ничего подобного. И фамилия, и отчество остались в память о родном отце.

- Как же так? - недоумевала я. - Выходит, ты вовсе не скрывал, кто твой настоящий отец?

- Это же неважно, - пробовал втолковывать мне Глеб. - В анкетах-то я отчима указывал! И не имеет значения, где этот Николай Жарковский, раз в анкетах числится другой отец.

Но я все равно не понимала. Ведь репрессированный Николай Жарковский не перестанет быть Глебу отцом, несмотря на то, что в анкетах будет фигурировать полковник Дробышев! Вот если бы сын Жарковского замаскировался, скрылся бы под фамилией Дробышев, - в этом была бы ясная логика. Но он не перестал числиться сыном репрессированного, так что же изменилось? Но, как бы то ни было, университет Глеб окончил… - Не дам я Сережке пропасть! - продолжал Глеб. - Ты знаешь, я для него… Я ведь к тебе тогда не ушел из-за него!

Он порывисто схватил мое запястье и сжал. Да, мы с Глебом тогда по-хорошему договорились, что нельзя калечить парню жизнь. И слава богу, снова подумала я. Слава богу, что я теперь не с ним, а с Николаем. Глеб даже неспособен понять, для чего человеку отец. И причина вовсе не в том, что он сам рос без отца - он так любит об этом напоминать… У моего Николая отец с войны не вернулся, а мать он схоронил, когда ему едва семнадцать исполнилось, - и ничего, не пропал. Жил самостоятельно, институт закончил, прирабатывал к стипендии и никому не жаловался. А этот - только и повторяет, что рос без отца… Я мысленно представила себе Николая, он объяснял Андрюшке, почему нельзя без спросу таскать конфеты. После того разговора можно было без всякой опаски оставлять любые сласти на нижней полке и не запирать буфет.

12.

И еще мне вспоминлся Сашка, младший брат Антонины, смешной лопоухий второклассник. Ему иной раз случалось потихоньку таскать у нас сладенькое, а то и деньги из сумочек, не делая разницы между мною и родной сестрой, но мы с Антониной справилисть с ним без особых строгостей, только как следует разъяснили кое-что.

Когда мы с Тоней собирались начиеать свой второй учебный год в Л., родители написали ей, что Катя и Саша, ее младшие брат и сестра, школьники, нынче не хотят жить в железнодорожном интернате, как в прошлом году, а на той станции, где теперь работает отец, нет школы. Ребят к себе в Петрозаводск решила взять самая старшая сестра, Валентина.

- Как жк Валя управится? - заволновалась Антонина, прочитав письмо из дому. - Ведь своих двое!

Целый день она была молчалива и все о чем-то думала, а вечером робко поделилась со мной:

- Слушай, Люсь, я вот что надумала. А что если один из них к нам бы сюда приехал? Ты как, ничего, не против?

Я, разумеется, была «чего». Ведь мне по-прежнему предстояла работа в три смены. Не существовало тогда никаких правил и законов, которые защищали бы интересы и права молодых специалистов. Да еще острая нехватка кадров. В нашей школе, например, только я одна из учителей иностранного языка имела законченное высшее образование, почему меня так и эксплоатировали. Чуть только начну жаловаться начальству на перегрузку, в ответ слышала одно:

- А где нам взять специалистов, чтобы вас разгрузить? Другим мы не имеем права дать старшие классы, у них обрахзования нет.

А мне еще хотелось и писать стихи, и изучать французский и немецкий, и к аспирантуре готовиться. На счету была буквально каждая секунда. Мне иногда бывало в тягость даже присутствие в комнате Антинины, при том, что она старалась мне не мешать, будучи чуткой и внимательной. А тут какие-то дети… _-Какого они хоть возраста?

- Катерина в девятый пойдет, Сашка - во второй. Вот давай, которого ты решишь, того и возьмем. А?

- Чудачка, - засмеялась я. - Как я могу решить? Я же их совсем не знаю. Нет уж, ркшай сама!

- Значит, согласна? - Антонина чуть ли не в пляс пустилась от радости. - Вот спасибо-то! Ну, я пойду на почту, позвоню Валентине, ладно?

- Конечно, позвони.

Втихомолку я все еще надеялась: может, никто из ребят ехать не захочет, может, Валентина будет против? Но Тоне ничего не сказала. И что я могла сказать? Разумеется, я могла объяснить Антонине, почему мне еще один жилец в нашей комнате будет мешать, она бы поняла, не стала бы обижаться. Но не повернулся у меня язык объяснять. Я подумала: вон как мы дружно живем и хорошо ладим. Ну, откажу я ей сейчас - так я же права, каждому ясно. Я вообще на отдельную комнату имею право как молодой специалист. Глеб уже не раз мне разъяснял, что я должна идти и требовать себе жилье, на таких-то простодушных все и ездят. Но я вовсе не считала себя незаменимым специалистом. Я ведь только начинала учиться практической жизни. Столько людей в этом городе живут в тесноте, чем я лучше других? Университетским дипломом, который мне так легко достался? Нет, просить отдельную комнату я не собиралась, хотя и не очень хотелось получить дополнительного соседа, да еще не взрослого.

Но не могла я сказать об этом Антинине. Я ведь хорошо понимала: понадобилось бы мне вдруг поселить в этой комнате всю мою большую ленинградскую семью, ни слова бы мне Тоня не сказала, а постаралась бы разместить всех поудобнее.

Антонина вернулась с почты веселая.

- Валя спрашивает: «Кого же присылать?» Не знаю, говорю, нам все едино. Катя уже большая, по хозяйству поможет, приучена. А Сашка такой малыш забавный.

Про себя я отметила это «нам», стало теплее на душе. В рассказах о своей многочисленной семье, Тоня всегда употребляла слова «мы», «наши», «у нас». И теперь она словно бы причисляла и меня к своему семейному клану.

Радостно предложила мне:

- Давай картошки, что ли, отварим? Да сиди ты со своими книжками, я сама начищу!

Неоднократно потом Глеб пилил меня за то, что я согласилась «поселить у себя каких-то чужих детей». А я слушала его вполуха, представляя себе радостное Тонино лицо, ее готовность помочь мне, не отрывать меня от занятий. Объяснить это Глебу было невозможно… Через день Тоня стала собираться на станцию встречать.

- Интересно, кто приедет - Катерина или Сашка? - гадала она - Сашка-то у нас занятный парень, с ним не заскучаешь, а Катя зато пол когда помоет, в магазин сбегает… Она уехала на последнем автобусе, чтобы дождаться петрозаводского поезда на вокзале, а я улеглась спать. И еще досматривала сладкий утренний сон, когда они все трое с радостным шумом ворвались в него.


- Вот, оба прибыли! - Смущенно смеялась Тоня.

- Мы отдельно не хотим, - тоненьким голоском объяснила Катя точно пропела.

- Нам вместе потому что веселее, - смело продолжил Сашка, блеснув на меня из-под огрномной кепки темными, как у сестры, глазищами.

И я подтвердила, окончательно просыпаясь:

- Конечно, веселее, какой может быть разговор!

Ни разу я после не пожалела, что Антонина взяла ребят, даже когда они действительно мне мешали. Но ведь кто-то или что-то всегда мешает нам уединяться с заветным листом бумаги или блокнотом. Зато эти помехи и питают нас изнутри: не может творить человек, который не живет полнокровной жизнью. Перед Новым годом, когда Катя и Сашка уехали на каникулы к родителям, а Тоня - в Петрозаводск, сдавать зимнюю сессию в институте, я поначалу радовалась: вот поработаю в полном покое! Но так сиротливо и пусто сделалось в комнате, что-то во мне вдруг погасло: в одиночестве не работалось.

В феврале приехал провести у нас студенческие каникулы мой брат Юрий - и ему нашлось место в нашей дружной семье. Однажды утром, уходя на работу, я предупредила Юру, что приду поздно, пусть потерпит, зато потом мы с ним пойдем обедать в столовую. Но удалось освободиться ненадолго между уроками и бууквально на минутку забежать домой, проведать, как там мой Юрка.

Дома Антонина деятельно хлопотала над электрической плиткой, в кастрюльке уже что-то бурно кипело и булькало.

Маленький Сашка и длинный Юрий ходили кругами, вытянув шеи и раздув ноздри.

- Ты дома? - удивилась я. - Я думала, что тебе надо сегодня задержаться в школе.

- Мне там делать нечего, - Тоня локтем отодаинула волосы со лба - Чего это ты вдруг с обедом завелась?

- Как - чего? Покормить надо человека.

- Так мы с Юрой договорились в столовую пойти. Вот только мне еще два урока осталось во второй смене, а после пойдем. И Сашу с собой бы прихватили.

На разгоряченном от пара лице сердито сверкнули огромные черные глаза:

- Еще чего удумала! К ней брат приехал, а она его решила по столовым таскать! Будто дома нельзя приготовить!

Я уже выходила в коридор, а она все ворчала мне вслед:

- Еще чего! Выдумала! В столовую! Будто рук нету самой сварить!

После я пыталась ей растолковать, что ни я, ни мой брат вовсе не считаем зазорным приглашение пообедать в столовой, если так всем удобнее. Да, конечно, дома всегда вкуснее, но ведь у меня уроки были. Но Антонина даже слушать меня не захотела - мы чуть было не поссорились. Что поделаешь, это оказался один из тех пунктов, по которым нам невозможно было договориться - как и насчет стола. Я особенно с Тоней и не спорила. Тем более, что тот учебный год был для нее тяжелым и напряженным. В августе, еще до приезда ребят, Антонину вызвало в роно.

Вернулась она красная и заплаканная.

- Ну что ты скажешь, - мрачно объявила она, - опять требуют, чтобы я в Березовку перебиралась!

- Как? - поразилась я. - А как же Парамонова?

- В ней-то все и дело, - не снимая аккуратного белого плащика-пыльника, Тоня устало опустилась на стул. Парамонова-то нынче сюда, в Л. намерена перебраться, так ей мое место опять понабодилось.

Я так и ахеула:

- Так ведь это же прямо издевательство!

- Я им так и сказала. Так они к сознательности взывают. Но я-то один раз уже сознательность проявила: бросила привычнчое насиженное место, перевелась сюда. А завроно говорит: вам же нравилось в Березовке, что же вы упрямитесь? Парамонов, понимаешь, повышение получил, в районный центр переводят его, так надо жене место обеспечить. А меня - побоку! Я ведь в этой-то школе работу наладила, дети ко мне привыкли… Да и от тебя не хочу уезжать! - Она неожиданно улыбнулась.

Начальство изобрело компромиссное решение. Антонину перевели в Л.-ской семилетке на должность библиотекаря, оставив за ней несколько часов английсеого, а основную нагрузку дали Парамоновой Тоне приходилось тяяжело:

ведь школьная библиотека работает до шести часов, а тут еще к урокам готовься, институтские контрольные выполняй, да еще за братом и сестрой приглядывай. И все-таки - она нашла время вырваться с работы и приготовить обед для моего брата, а я не удосужилась!

Катя оказалась молчаливой и застенчивой. Это пришлось кстати, потому что в школе она попала в мой воспитательский класс, а при таком ее характере я могла не бояться, что девочка станет сплетничать обо мне с подружками, - она и с ними держалась так же молчаливо. Сашка, напротив, оказался живым и любопытным. Как-то выяснилось, что он, как и я, не пьет иолока.

- Только от своей коровы пью, - объяснил он солидно. - А вы, Людмила Андреевна? Тоже только от своей пьете?

- Нет, - покачала я головой. - У меня же нет своей коровы.

- Как нет? А дома, в Ленинграде? Не держите?

Трудно было ему растолковать, что преподаватели столичных вузов как-то не привыкли пасти и доить коров, что если бы кто-то и захотел завести корову в Ленинграде, никаких условий там для этого нет: не станет же корова кормиться жалкими ошметками травы, выбившейся из-под асфальта, а сена не купишь. Да и на третий этаж корову не уговоришь подняться, а сарая нет. Сашка серьезно выслушал все мои оправдательные аргументы, а затем убежденно и не без презрения заключил:

- Ну, уж кур-то вы бы могли держать!

Видимо, излишняя Сашкина бойкость понуждала его в наше отсутствие произвести небольшой обыск и вытащить из не особенно потайных мест коробку хороших конфет, привезенных мною из Ленинграда и предназначавшихся к празднику, десять рублей, принадлежажвших его сестре и двадцать пять - моих. Всё это быстро было обнаружено у него в школьном портефле, а после небольшой воспитательной работы он обещал никогда больше так не поступать.

Однажды я сидела за столом и правила свои стихи, отпечатанные на машиеке. Я вычеркивала целые строки и заменяла их новыми, записывая их и сбоку на полях, и сверху, и снизу листа. Сашка аглянул мне через плечо и завопил так, что я перепугалась:

- Ой-ей-ей, что вы наделали! Вот попадет-то теперь!

- Что случилось? Кому попадет?

Да-а, так красиво напечатано было, а вы все-все испортили!

Целая жизнь прошла с тех пор, а я все еще улыбаюсь, вспоминая Сашку и его искренний ужас, когда он увидел, как я правлю свою рукопись. Эх, Сашка! Если бы ты только знал, сколько красиво отпечатанных листочков я за эти годы «испортила»! Такая уж работа.

13.

- Людмила Андреевна!

Кто это мне так обрадовался? К нашему столику подошла высокая стройная девушка в длинной юбке. Я так погрузилась в воспоминания с помощью сидящего напротив Глеба, что не сразу узнала Наташу Гросс.

- Извините, - она покосилась на Глеба, видимо, поняв, что разговор у нас не совсем обычный. - Я только хотела вас поблагодарить.

- За что, Наташенька?

- Как - за что? Вы такую рецензию написали на мои стихи, столько добрых слов! Просто захотелось прийти домой и встать в позу памятника самой себе. Спасибо вам!

- Что вы, Наташенька, какие там слова! Я просто написала то, что думала. Печататься вам действительно пора.

- Все равно - спасибо! - Горячо поблагодарила Наташа. - За внимание, за чуткость. Еще раз извините, если помешала.

- Кто такая? - поинтересовался Глеб, глядя всдед Наташе.

- Наташа Гросс, молодая поэтесса.

- А что за рецензия?

-Я недавно порекомендовала подборку ее стихов в молодежный журнал, - ответила я скромно.

- Ты? - Глеб посмотрел на меня с интересом.

- Я. А что, нельзя?

Мы засмеялись - совсем по-старому.

- Выходит, ты теперь большой человек? - Он все удивлялся.

- Растем, - ответила я с достоинством. - Стараемся.

- А кто тебя вырастил? - Он самодовольно выпрямился и расправил плечи.

- Сама выросла. Как травка в поле.

- Ну уж! А кто тебя растил в нашем славном впередовском лито?

- Ты растил, великий поэт города Л. Глеб Жарковский! Хотя, я тебя тоже растила. И неплохо, вроде, получалось.

- Не забыла еще наше лито? - спросил он с плохо скрытой грустью.

Как я могла забыть те давние вечера! Мы собирались в кабинете главного редактора районной газеты, носившей гордое название «Вперед». Приходило немного - пять-семь человек. Кроме меня и Глеба на каждом занятии непременно бывал сотрудник газеты Ваня Самохин, мечтавший стать знаменитым поэтом, да еще руководитель авиамодельного кружка дома пионеров Петр Васильевич - он в большом количестве приносил свои стихи для детей.

Остальной состав был текучий. На роль руководителя сначала прочили меня, учитывая мое фиолологическое образование, но я была слишком робка и не уверена в себе. С меня вполне хватало классного руководства.

Литобъединениями обычно руководят известные поэты, я к этому привыкла в Ленинграде, а я такая же начинающая, как другие, какой из меня руководитель? Но в городе Л. известные поэты почему-то до сих пор не поселились, и главную роль в нашем товариществе взял на себя Глеб, как самый активный из нвс. Ваня Самохин и Петр Васильевич на занятия ходили с большим энтузиазмом, они жаждали научиться всему тому, чему их могут тут научить. Вели они себя куда скромнее и порядочнее, чем многие участники столичных литобъединений, для которых самое важное напечататься любой ценой. Разумеется, все мы в глубине души мечтали о славе и даже о гонорарах. Но главным для нас были наши беседы и споры, наши еженедельные встречи. Мне после Л. пришлось пройти еще через несколько литобъединений, которыми руководили действительно известные литераторы, но впередовского я никогда не забуду.

Мы приходили в редакцию к семи часам. Глеб, спустившись по лестнице со второго этажа, стучался ко мне, я выходила, и мы шли с ним вдвоем. Рабочий день в редакции был уже закончен,, но во всех помещениях толпился народ - заканчивала срочную перепечатку машинистка, долго и надрывно вызывал дальний колхоз по телефону завотделом, вел переговоры с главным заезжий селькор. Наш с Глебом приход воспринимался, как удар набата.


- Как, уже семь? - Испуганно поправляла очки машинистка. - Батюшки, когда же это я сегодня закончу?

И принималась барабанить по клавишам с утроенной энергией.

- «Путь к коммунизму», «Путь к коммунизму»! - отчаяняно надрывался у телефонной трубки завотделом. - Тамара, дай же мне наконец «Путь к коммуеизму»!

Целый час добиваюсь, можешь понять?

Мы проходили дальше, в кабинет главного, где тоже все еще толпился народэ - Ну вот, уэе поэты наши явились! - спохватывался редактор и начинал поспешно рассовывать бумаги и блокноты по ящикам стола. - Сейчас, сейчас, освобождаю место! Только один вопросик закруглю.

« Вопросик» быстренько закругляли и освобождали помещение. На место главного садился, конечно, Глеб. Я устраивалась рядышком - подправить, если его уж слишком начнет заносить. А вообще - просто приятно было посидеть рядом с ним. Ваня Саможин нетерпеливо задавал вопросы, которые накапливал для нас целую неделю.

- Объясните вы мне, почему нынче встречаются на страницах печати такие стихи, где не соблюдаются ни размеры, ни рифмы? Это что же - мода такая, вроде юбок с разрезами?

Неулыбчивый Петр Васильевич хмуро опускался на стул в самом углу и не раскрывал рта весь вечер, но жадно впитывал каждое слово, сказанное на занятии, и старательно записывал все, что говорилось, в большой блокнот, держа его на коленях. Когда же его просили почитать новые стихи, он, не ломаясь, солидно откашливался и невыразительным голосом мрачно декламировал веселые детские стишата, совершенно не гармонировавшие с его хмурой физиономией. Мы с Глебом с улыбкой понимающе переглядывались: в стихах Петра Васильевча была масса огрехов, но звучали они живо и непосредственно, как будто их сочинил десятилетний мальчик, а не почтенный инвалид войны. Замечания присутствующих Петр Васильевич выслушивал молча, изредка кивая лысой головой и старательно занося предлагаемые поправки в свой огромный блокнот.

После занятия мы шли домой взвоем с Глебом - Ваня и Петр Васильевич жили в другой стороне. От редакции до дома было всего два квартала, - но как я ждала их, этих блаженных минут, когда можно было идти рядом и вместе помолчать о чем-то особенно затаенном и близком нам обоим! Много позднее, уже в Ленинграде, когда мы стали близки физически, мы были гораздо дальше друг от друга, чем в эти короткие минуты совместных возвращений домой после занятий лито.

Мы шагали вдоль знаменитой сопки, которая виднелась из любой точки города, мы едва помещались на узкой тропинке, но не расходились и не шли гуськом;

я почти прижималась к Глебу, чтобы не сойти в глубокий снег с протоптанной дорожки, он все-таки не брал меня под руку, а я этого жеста даже боялась. Легче было так - чуть прикасаясь рукавом пальто к его рукаву. Справа от нас высилась, точно могучая белая стена, заснеженная круча, а слева в окнах редких низких домишек кое-где мерцали огоньки. Под ногами похрустывал искрящийся снег, голову кружил крепкий хвойный настой морозного воздуха, сосны светлели в вышине снежными шапками, - не надо было ни о чем говорить, ни о чем думать. У темной трансформаторной будки мы сворачивали на нашу улицу - и вот уже он, розовый свет в окне второго этажа, отрезвляющий меня:Глеба ждет дома жена. Она будет ждать его под этим розовым абажуром, не ляжет спать, как бы поздно он ни пришел, усадит за накрытый заранее стол и будет суетиться, подавая ужин. А в углу за шкафом разметался в детской кроватке Сережка….

Возле моей двери мы останавливались.

- Спокойной тебе ночи! - Глеб протягивал мне руку, я вкладывала в нее свою. Он задерживал мою руку в широкой ладони, прикасаясь к ней нежно, не решаясь сжать или поогладить. Стоял и долго-долго смотрел на меня. Потом резко отпускал мою руку, словно испугавшись чего-то.

Затихали его торопливые шаги на лестнице. У себя в комнате я наскоро хватала что-нибудь со стола и торопливо жевала всухомятку, не зажигая света, чтобы не разбудить ребят и Антонину. Потом лежала на своем верном диванчике с открытыми глазами - мне все казалось, что я сдышу, как над головой у меня шаркают суетливые Нинины шаги, хотя квартира Жарковских вовсе не над нашей комнатолй находилась… 14.

Никто ничего не знал. Даже Антонина не подозревала о потайных силах, бушевавших в моей душе. Мы с ней вообще избегали в разговорах сокровенных тем. Как-то так повелось, что имя Глеба совсем исчезло из наших бесед, разве что в связи с Ниной или с литературной страницей нашей районной газеты мы упомниали его. Как-то попробовала Тоня вспомнить о нашем соседе в качествпе возможного сопровождающего для Сашки при походах мальчика в баню, но тут же осеклась, сообразив, что невозможно просить Глеба вести в баню чужого мальчишку.

А мытье Сашки стало одним из главных затруднений нашей жизни. Дома его невозможно было купать по техническим причинам. Для женской бани он был слишком велик, а в мужскую ни я, ни Тоня, понятно, не ходили. Знакомых мужчин у нас в городе было не так-то много - разве что отцы учеников да мужья коллег-учительниц, нагружать их мытьем Сашки было неловко. Как-то Антонина отправила Сашку в баню вместе с одним из своих учеников, Петей Дубининым. Петя охотно выполнил поручение и даже с готовностью предлолжил:

- Антонина Федоровна, я ведь каждый раз могу за ним заходить, как в баню собираюсь!

Антонину это, разумеется, устроило. Петя стал частенько заходить к нам домой: то за Сашкой, то приводил Сашку из бани. А то и просто так. Придет, сядет у стола на табуретку и молчит. Не совсем, правда, понятно было, зачем он ходит - ведь табуретка у него, наверно, и дома имелась. И молчать там можно было, сколько душе угодно. Петинг отец погиб на фронте, мать умерла, жил он вдвоем с братом Федором, а тот с утра до вечера пропадал на работе. Так что мы немного удиалялись его частым приходам, но не возражали: Петя нам не мешал.

Даже польза от него была, помимо сопровождения Сашки в баню: то что-нибудь приколотит, то электроплитку починит.

Однажды вечером, когда я закончиола свое чтение у настольной лампы и собиралась ложиться спать, последняя из всего нашего сложного семейства, Антонина приподняла голову от подушки и сказала сердито:

- Занавески на ночь как следует задерни! А то Петенька Дубинин мимо нас в школу стал ходить.

- Ну и что? Причем тут занавески?

- А притом. Сегодня к нам заявился. Посидел, помолчал, как всегда, да и говорит: «А я, Антонина Федоровна, сегодня утром видел, как вы вставали». Я сначала не поверила. Так он мне все по порядку описал: сначала вы, говорит, по комнате походили в одной рубашке, а после включили плитку… - Постой, так ему же мимо нас какой крюк надо делать! Он же у фанерного комбината живет!

- Вот я и говорю, - нахмурилась Антонирна, - что занавески надо хорошенько задергивать!

А с Петенькой явно творилось неладное. Изо дня в день он делался все мрачнее, перестал улыбаться моим обычным шуткам. На уроках начал получать двойки - а раньше учился прилично. Антонина решила с ним поговорить откровенно как классный руководитель. Об этой беседе она расказала мне поздно вечером, когда Катя с Сашкой уже спали.

- Петенька-то Дубинин, - шепнула она мне, тревожно оглядываясь на спящего братишку, - совсем ведь парень рехнулся! Оставила я его в классе, как уроки кончились. Он сидит, молчит - ну точно, как всегда. Я ему и говорю: «Что же это ты, Петр, нас подводишь? Смотри-ка, сколько у тебя двоек появилось! Что это случилось с тобой? Может, дома стал тебе кто мешать? Ну скажи, кто тебе мешает!» Помолчлал он, голову опустил, да и говорит: «Вы, Антонина Федоровна!»

Я все еще ничего не понимала. Что за странный такой разговор у них складывался? Лицо у Антонины было какое-то перепуганное - чего она испугалась? Она продолжала:

- Я ему: да что ты говоришь-то? Чем это я тебе помешала? А он: «Антонина Федоровна, вот вы всегда говорите, что, как сядешь за уроки, надо первым делом открыть дневник и посмотреть, что задано. Я и смотрю.» Да чем же это тебе мешает-то? «А там, в дневнике, ваша подпись. Я на нее как гляну, да все гляжу и гляжу, и вы мне представляетесь».

Я так и ахнула:

- Так он что, влюбился в тебя, что ли?

- Ну? А я тебе о чем толкую? Я-то заподозрила с тех пор, как он в школу стал мимо нас ходить.

- Ничего себе! Что ж ты ему ответила?

- Ясное дело, говорю: да что ты Петя, ты это все придумал. Я же взрослая, а ты еще мальчишка, не может такого быть. А он: «Нет, Антонинак Федоровна, я уже не мальчик, мне пятнадцатый пошел, я уже все понимаю». Да ты подумай, говорю, тебе пятнадцатый, а мне двадцать третий - о чем тут можно говорить? «Можно, отвечает, говорить. Бывают такие случаи. Библиотекарша-то из районной библиотеки - взяла да и вышла замуж за парня из училища механизаторов, а он на десять лет ее моложе». И тут вдруг поднял глаза, на меня посмотрел, да как покраснеет. И я чувствую - тоже покраснела. Так ничем разговор и кончился. И за что мне такое? Вон, у тебя в вечерней школе ученики есть и постарше тебя - как же это они в тебя не влюбляются? Как ты так сумела себя поставить?

Действительно - как? Скорее всего, никак я себя не ставила. Просто само собой получилось, что между мною и учениками-вечерниками с самого начала возникло большое расстояние.

Обычно мой рабочий день начинался в восемь утра - с первым уроком первой смены, я преподавала тогда в десятых и девятых Восьмые классы у нас занимались во вторую смену, их тоже учила я. А два раза в неделю за мной были еще девятый и десятый классы вечерней школы.

В эту западню я угодила так. Приехав в Л. с официальным назначением, я была тотчас назначена учителем восьмых - десятых классов детской школы. Через несколько дней вдруг прибыла еще одна «англичанка» - ее перевели из Кеми на юг республики по состоянию здоровья. Она-то и должна была работать в вечерней школе, но предъявила справку от врача, что ей противопоказана вечерняя работа. Тогда меня срочно вызвали в роно, и заведующая начала объяснять, что, якобы, произошла ошибка:

- Мы ведь на вас подавали заявку в ШРМ, а Рябкова приехала в детскую школу.

Мне-то хотелось работать именно с детьми, я даже побаивалась учить взрослых. Тогда у нас, молодых специалистов, никаких прав не было, но я бородась, не давая взять себя «на пушку»:

-Нет, я подписывала назначение именно в детскую школу, ШРМ мне вовсе не предлагали, иначе я не поехала бы в ваш город, выбрала бы себе другие место.

Завроно поняла, что голыми руками меня не возьмешь. Она ловко подготоваила целую кампанию. Меня еще раз вызвали в роно. Я с удивлением увидела там, кроме самой заведующей, директоров обеих школ, детской и вечерней, присутствовала и Таисия Григорьевна Рябкова, из-за которой разгорелся весь этот сыр-бор. Я твердо стояла на своем: не имеете права заставить человека работать там, где он не хочет. А главное - я вовсе не подписывала туда назначения. Но моих противников было вчетверо больше, и каждый из них был опытным демагогом. Меня всячески стыдили, напоминали о комсомольской совести, о сознательности, о гражданском долге, называли меня не советским человеком - и это не могло меня не подавлять, хотя я отолично знала, что уж долг-то выполняю честно.

Я чувствовала себя еще более подавленной и из-за Тониной истории, которую я не могла не вспоминать. Я просто пришла в отчаяние: неужели дожмут?

- Мы даже не имеем формального права дать Рябковой старшие классы вечерников, - нашла последний аргумент завроно. - Ведь она заочница, у нее еще и диплома-то нет!

Но при этом ей все-таки собирались дать старшие классы дневной школы после того, как заставят меня от них отказатся!

Наверно, я поотбивалась бы еще, если бы не посмотрела на часы и не заметила бы, что с момента великой битвы прошло уже больше двух часов, а главное - что неумолимо приближается время прохождения через нашу станцию единственного в сутки поезда «Петрозаводск - Ленинград», а я ведь уже заранее получила разрешение от всех своих начальников еще раз съездить на два дня к родным, пока еще не начадся учебный год. И я уступила согласилась на девятый и десятый классы вечерней школы. Дожали-таки!

Тася Рябкова оказалась молодой женщиной с большими странностями. Твердо настояв на том, чтобы ее из-за болезни нервов освободили от девятого и десятого классов вечерней школы, она преспокойно взяла на себя все оставшиеся, да еще два восьмых дневной. Какой был в этом смысл? Но ее такое решение почему-то устраивало, и она потом не проявляла ко мне ни малейшей враждебности в течение всей моей жизни в Л. Даже набивалась на жительство к нам с Антониной в комнату третьей компаньонкой, в чем мы ей сразу решительно отказали. А я, соглагшаясь под давлением взять часы в ШРМ, не знала еще, что восьмиклассники дневной школы учатся во вторую смену. Таким образом, в первый же год мне досталась трехсменная работа.

Это бы еще само по себе ничего, но ведь я хотела писать стихи и прозу, изучать новые для себя иностранные языки, готовиться к поступлению в аспирантуру. Меня в какой-то степени устраивало преподавание в школе, но только как временное занятие. Я испытывала ощущение, что всех обманыываю. Преподавая иностранный язык в средней школе, невозможно было реализовать то высокое образование, которое мне дали в университете. Я мечтала о занятии своим любимым литературоведением, хотела писать стихи, переводить английских поэтов, где-то печататься. А для основных для себя, как я считала, занятий, оставались только крошечные промежутки между уроками.

К тому же, в вечерней школе мои уроки непременно ставили самыми последними. А ведь мой рабочий день начинался в восемь утра! Я пробовала поговорить с завучем ШРМ насчет своего расписания, но она живо осадила меня:

- Что же, русский или математику прикажете ставить последними? Невозможно: ведь ученики уже ничего соображать не будут!

Предполагалось, стало быть, что на уроках английского никому соображать не обязательно: ни ребятам, ни мне.

Последний урок начинался в одиннадцать вечера. Я входила в класс, неимоверно вымотанная долгим рабочим днем, шумом на уроках дневных смен, внеклассными мероприятиями и попытками сосредоточиться на собственных занятиях.

Голова кружилась, к горлу подступала дурнота. Меня встречали идеальной тишиной: ведь вечерники тоже за день уставали к такому позднему времени. При моем появлении почтительно вставали из-за парт человек десять офицеров местного гарнизона, да еще три-четыре девушки с фанерного комбината. Стоя еа негнущихся от усталости ногах, я ощущала легкое парение в некой невесомости. Говорила я с вечерниками сухо и строго. Разрешала всем сесть и вызывала кого-то читать учебный текст. Сама усаживалась на стул - и забывалась в блаженном покое. Никто в классе не хохочет, не лезет к соседу и не скрипит стулом… Внезапно меня приводила в себя какая-то слишком уж почтительная тишина. Я поднимала глаза на вызванного мною молоденького лейтенанта, который молча и как-то испуганно смотрел на меня.

- Что же вы? - спрашивала я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более ядовито. - Читайте же текст!

- А-а… так я уже прочел! - Он испуганно встряхивал головой.

- Ну, тогда переводите! - распоряжалась я находчиво, успешно скрывая собственное смущение.

- А-а… так я уже перевел.

Почтительный страх поселялся в воздуже;

я понимала, что им неловко: что за учительница такая, вроде бы уснула на собственном уроке! Но они и сами спать хотят, не осуждают меня. И я уверенно произносила:

- Ах, да, я не то хотела сказать. Я имела в вилу: садитесь. Ставлю вам «три».

Я не боялась ошибиться в оценке: еще на самом первом занятии я определила, что никто из этих десятиклассников выше тройки не заслуживает за свое английское чтение. Оценку возможно было только завысить, но никак не занизить, и ответившего она вполне устраивала. А я с той же уверенностью говорилв:

- Продолжает товарищ Петров.

Какая уж тут могла быть влюбленность в таких условиях, хотя все ученики мужского пола и были старше меня!

- Да, Антонина, попала ты, кажется, в переплет, - посочувствовала я.

- Ничего, - ответила она задумчиво. - Выкручусь. А знаешь, что тут хуже всего? - спохватилась Тоня.

- Что?

- Сашке опять не с кем в баню ходить, - она поправила одеяло на спящем братишке. - Не могу я теперь Петьку просить.

- Придется через районную газету объявить конкурс на лучшего сашкомойщика, - усмехнулась я.

Предложение неожиданно развеселило ее:

- Как, как? Сашкомойщика? Ну, и скажешь! Надо же такое придумать - сашкомойщик!

Днем к нам Петя Дубинин ходить перестал, а в школу все-таки продолжал путешествовать мимо нашего окна.

В самом большом помещении нашей трехкомнатной квартиры было общежитие санитарок и медсестер, работавших в городской больнице, там жили шестеро веселых и шумных девушек, они любили принимать у себя солдатиков, морячков и рабочих с фанерного комбината, веселье часто продолжалось у них до самого утра, так что мы, случалось, стучали им в стену и требовали гулять потише, потому что нам рано вставать на работу. Однажды они даже обвинили меня в том, что я уже стара для гуляний и застолий (мне было двадцать три года!), а потому делаю им замечания из чистой зависти.

К одной из медсестричек, Шурочке, стал захаживать высокий черноволосый парень, лицо его смутно кого-то напоминало.

- Это же Федор, моего Петеньки брат, - узнала как-то Антонина.

Во время вечеринок девушки, бывало, выходили в коридор - миловаться со своими кавалерами. Мы с Антониной заметили, что против нашей двери часто стоят в обнимку Шурочка с Федором Дубининым. Было бы, разумеется, не совсем уместно говорить с Федей об успеваемости его брата в подобной ситуации. И Антонина махнула на Петю рукой. Она стала с ним строга, даже сурова. Старалась в классе делать ему замечания поехиднее, не упускала ни малейшей мелочи, даже слишком занудно придиралась к нему. И мальчик стал реагировать на ее придирки, как обычный семиклассник. Предмет первой мальчишеской любви легко превратился в надоедливую зануду-учительницу.

Даже повернуться на уроке не дает - какая тут может быть любовь?

А тут еще Федор женился на Шурочке, и она переехала к нему.

- Сразу видно - мальчишка стал ухоженный, - одобрила Антонина.

На родительские собрания Шурочка ходила аккуратно, а в дневнике у Пети расписывалась круглым детским почерком:

«Александра Дубинина». И плохие отметки в этом дневнвике почти исчезли.

15.

- А нашу конференцию помнишь? - глухо спросил Глеб.

Сколько конференций молодых писателей с тех пор прошло, но та… Я даже слишком хорощо ее помню. Она проходила весной - той самой весной ХХ съезда. У нас в школе, как и в других организациях, на закрытых партийных собраниях читали письмто Ленина о его истинном отношении к Сталину. Мы, беспартийные, возмущались: подумаешь, скрыть, что ли, от нас хотят? Теперь-то мы все равно уже всё знаем.

Не могу сказать, чтобы меня особенно потрясло «разоблачение культа личности», как выражались тогда. Я, пожалуй, к событиям была подготовлена. Тем самым моим детским удивлением: почему же он не протестует, не запрезает все эти славословия, не прекращает публикацию перечня подарков, не распорядится звкрыть пышный музей в здании, предназначенном совсем для другого? Значит, это все ему нравится? Так кем же это нужно быть? И не шла из памяти ироническая улыбка отца: «Просят меня эту книгу написать, я бы и написал, да как подумаю, что придется опять отца и учителя без конца цитипровать…» Оказалось - да, ему это все нравится, он это сам поощрял и даже добивался. И теперь всё как-то встало на свои места: теперь жизнь будет продолжаться по-иному, по правде!



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.