авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 8 |

«СОДЕРЖАНИЕ Валерий Попов. Здравствуй, «Петербург»! Гумер Каримов. Слово к читателям «Невскiй проспектъ» Воображаемая прогулка с Николаем Гоголем Городу и миру. Поэты ...»

-- [ Страница 4 ] --

В марте из Петрозаводска пришел нам с Глебом вызов на республиканскую конференцию молодых авторов. Мы радовались: лито у нас самое недавнее и самое малочисленное, а в Петрозаводск поедут целых два представителя!

Но директор школы не разделял моей радости:

- Нет, Людмила Андреевна. Идет решающая четверть, вы должны быть на месте.

Напрасно я объясняла, что старшеклассники у меня хорошо подготовлены к экзамену и три-четыре дня прекрасно обойдутся без моих уроков. А если бы я заболела?

- Но вы не заболели, - отпарировал директор.

- Поймите, Николай Николаевич, как важно мне быть на этой конференции!

- Да, конечно, - холодно ответил он. - Вы стихи сочиняете, вам это важно. А школе ни к чему. Конференция ваше личное дело, а по личному делу я отпустить не могу в такое ответственное время.

Бюрократ проклятый, думала я, разглядывая его пустые неумолимые глаза за стеклами очков и его безукоризненный черный костюм. Что он, не понимает, что ли - ведь если я вырасту в прославленную поэтессу, всей его школе будет почет, и ему самому перепадет часть моей славы! Ну что же, значит, войти ему в историю как притеснителю юных талантов!

Вечером, в полном отчаянии, я поднялась к Жарковским.

- Я готов, - радостно сообщил Глеб. - Выпьем чаю перед дорогой? Нина!

- Нет же, я не еду, - я досадливо махнула рукой.

- Как - не едешь?

- Директор не отпускает, так что поезжай один.

- Не отпускает? Да он что, спятил? - Глеб в сердцах захлопнуд книгу, которую держал в руках, и со стуком швырнул ее на стол. Из-за шкафа высунулась Нина:

- Ты что - разбудишь! Только ребенок заснул… - Ниночка, - Глеб смутился. - Выйди-ка к нам сюда.

Он в задумчивости затеребил свой лохматый чуб, потом произнес решителоьно:

- Ладно, жена, проводы на сегодня отменяются. Слезы и поцелуи попрошу приберечь до завтра - пригодятся.

Я ничего не понимала. Он заглянул мне в глаза:

- Нет, Людмила Андреевна, вы меня еще не знаете. Один я не поеду.

- Как, никто из нашего района не будет на конференции? - Я ушам своим не поверила. - Нет уж, поезжай хоть ты!

- Поеду, - Глеб улыбнулся незнакомой жесткой улыбкой. - Но только вместе с тобой. Ясно? Завтра с утра как раз заседание горисполкома, я с завроно потолкую - пусть вашему директору популярно объяснит, что тебе необходимо поехать на конференцию, что это не дичная прихоть, а большое государственное дело. Вместе поедем завтра.

- А вдруг не поймет, не отпустит и завтра? - спросила Нина.

- Тогда и я не поеду, - отрезал Глеб с той же незнакомой жесткостью. - Должен директор школы такие вещи понимать.

- Завтра выезжать поздно, - напомнила я. - Поезд только в одиннадцать утра приходит, а начало послезавтра в девять. Да еще устроиться, осмотреться… - Ерунла, - махнул рукой Глеб. - Ну, чуть пропустим. А чаю все-таки выпьем, - вспомнил он. - Нина, налей нам!

Не знаю уж, что Глеб наговорил завроно и что она потом наговорила директору. Но на большой перемене он меня вызвал.

- Людмила Андреевна, у вас с собой вызов в Петрозаводск?

Он долго изучал машинописный текст, как будто пытался извлечь из него какой-то скрытый смысл - или разоблачить меня в том, что письмо подложное? Потом вздохнул и сказал с таким видом, будто принимает решение по своему собственному разумению:

- Ну что ж, Людмила Андреевна. Я думаю, вам можно поехать.

- Спасибо, Николай Николаевич!

Спасибо тебе, Глеб, спасибо! Милый, милый мой Глеб - да ты, оказывается, настотящий друг! Вот это выручил!

Нина попросила соседку переночевать у них в комнате, чтобы не оставлять Сережку одного, и поехала с нами на вокзал. Мы втроем сидели на длинной скамье в зале ожидания. Вокруг ворковали едущие за покупками кумушки (ведь в Л. нельзя было купить ни продуктов, ни одежды!), весело шумели солдаты-отпускники - или отслужившие срок.

Некоторые пассажиры спали на лавках, похрапывая под весь этот вокзальный гам. А Нина неожиданно скучным голосом давала мужу наставления:

- Смотри, в театр или в кино там без меня не ходи. И в загул не пускайся - понял? Ты уж, Люда, присмотри за ним, чтобы хорошо себя вел, - вдруг добавила она, и я не могла понять, шутит она или говорит серьезно.

- Ладно тебе, мать, - добродушно отбивался Глеб. - Не за этим ведь еду.

- Не за этим, да ведь я тебя знаю! - Нина погрозила ему наманикюренным пальчиком и снова повернулась ко мне:

Присмотришь, Людочка?

- Ладно, так и быть, - неловко засмеялась я, пытаясь обратить всё это в шутку. - Буду его повсюду сопровождать, не волнуйся!

Смех получился нервный, искусственный, какой-то дурацкий. Плохо удалось скрыть за ним смущение и раздражение.

И чего она говорит? Будто не догадывается, что вовсе не я должна за ним присматривать, а от меня его охранять надо… Ведь я видела, что она прекрасно все понимает и чего-то боится. Зачем тогда так говорить? Неужели жалко ей, что муж без нее в театр один разочек сходит?

А Глеб неожидпнно грубо оборвал наш нервный диалог:

- По нужде-то ты разрешаешь мне без Людмилы ходить? Или велишь ей и туда за мной бегать?

- Чего злишься? - испугалась Нина. - Мы же шутим!

- Шути, да знай меру, - хмуро буркнул Глеб, обращаясь только к жене - значит, понял, что это не «мы» шутим. Слава богу, вот и поезд, - заметил он. - Надоели твои разговорчики.

Раньше я никогда не замечала у него такого раздражения против Нины.

В купе он сразу сделался совсем другой. Заботливо помог мне расположиться. Несмотря на поздний час, выпросил у проводницы горячего чаю. В купе мы оказались вдвоем. Правда, на следующей станции дверь отворилась, пропуская пожилого толстяка с увесистым чемоданом, но новый пассажир, едва взглянув на нас, испуганно попятился:

- Ах, простите, ради бога! Я вам помешал.

- Да что вы! - Глеб смутился еще больше, а обо мне и говорить не приходится. - Если здесь ваше место заходите, располагайтесь!

- Нет, нет, что вы! - Толстяк продолжал пятиться к двери, с трудом придерживая на весу чемодан. - Ничего, в вагоне, кажется, есть свободные места, договорюсь с проводником. Зачем же вас стеснять?

Он тщательно задвинул за собой дверь купе. Мы с Глебом тут же забыли о нем. Вообще мы, кажется, обо всем забыли. Во всем мире остался только неудобный качающийся вагонный столик, застеленный аккуратно накрахмаленной салфеткой с жирным железнодорожным штампом на самом видном месте, да мы друг против друга за этим столиком. И ничего не разделяло нас, кроме этого шаткого вагонного столика. Мы помешивали черный чай в стаканах, вставленных в массивные подстаканники с изображением московского Кремля. Позвякивали блестящие ложечки, подрагивали стаканы с обжигающей жидкостью. Интимно звучали наши голоса - и куда-то далеко-далеко незаметно отступило все остальное.

Мы ни единым словом не вспоминали Нину и ее странные разговоры. Мы всё говорили и говрили - и никак не могли наговориться. О последней книжке Вадима Шефнера, о недавно виденном в нашем клубе итальянском фильме, об общи знакомых по университету, о «впередовской» литературной странице. Читали друг другу свои последние стихи… Глеб немало удивил меня: он адруг прочел несколько своих новых коротеньких стишков на современные газетные политические темы. Никогда раньше у него таких не было.

- Зачем ты сочиняешь эти злободневные насмешки? - спросила я.

- Так могут пригодиться, - объяснил он. - В Петрозаводске могут взять в какую-нибудь газету. А то и в журнал.

Мне было с ним так необыкновенно хорошо, что я скоро забыла об этих стишатах-однодневках и о его глупом желании во что бы то ни стало напечататься в солидной петрозаводской прессе… И только совсем под утро, когда мы, наконец, собрались немного поспать, Глеб взглянул на меня, проникая глубоко-глубоко, как он один умел, и сказал ласково:

- Глупая ты. Девчонка ты еще.

- А ты умный, да? - обиделась я.

- Я-то? Да я, по крайней мере, взрослый, - он усмехнудся как-то непонятно горько.

Долго я не могла заснуть: всё думала, почему он мне такое сказал и что бы это значило. Ведь он старше меня всего на два года… Так я ничего и не поняла.

16.

Поначалу всё склвдывалось прекрасно, на душе у меня было радостно. Мы обосновались в одноместных номерах гостиницы «Северная», на расстоянии трех дверей друг от друга, и отправились на пленарное заседание. Встретили нас приветливо, обрадовались, что мы все-таки появились, хотя и с небольшим опозданием. Когда объявили обеденный перерыв, мы с Глебом отделились от остальных и вдвоем ушли в тихое окраинное кафе.

- Всё, как тогда, - едва слышно заметил Глеб, выбрав угловой столик у окна. - Помнишь? Когда я тебя в первый раз увидел, - добавил он, потому что я молчала, потрясенная. Неужели он помнит? Неужели … скажет?

- Нет, - поспешно отрезала я.. - Теперь все не так. Ничего никогда не повторяется, Глеб. Теперь все не то.

Казалось, что с тех пор, с того столовского столика и нашего первого знакомства, я прожила большую-большую жизнь. И двух лет не прошло - а я ведь совсем не та. О Глебе я тогда ничего не знала, он мне представлялся совсем другим. Даже не сказал, что у него есть Нина и Сережка. Я мысленно увидела его - их с Ниной - комнату под розовым абажуром и повторила отчужденно:

- Ничего не повторяется.

- Может, ты и права, - в его голосе звучало сомнение. - Но ты сейчас такая же красивая, как тогда. Даже еще лучше. И всё теперь будет лучше. У нас с тобой.

Он так тихо произнес последние слова - я даже подумала, что ослышалась.

- Люся, - сказал он с отчаянием. - Люська. Ты разве еще не поняла, что я не люблю ее?

- Кого? - спросила я в панике, и почувствовала, как краска залила мне лицо - ведь я прекрасно поняла, кого.

- Свою жену, - почти прошептал он.

Я молчала, потрясенная.

- Люська, - он накрыл мою лежащую на столике руку своей широкой ладонью, я окончательно растерялась, не понимая, что же мне делать и говорить. Тут официантка очень кстати сунула между нашими головами поднос с пламенеющими борщами. Глеб отпустил мою руку и начал озабоченно сгружать с подноса тарелки. Официантка отошла с пустым подносом, мы всецело погрузились каждый в свой борщ. Потом я положила ложку, вытерла жирные губы бумажной салфеткой и напряженно спросила:

- Глеб?

- А? - с готовностью откликнулся он.

- Скажи тогда, зачем ты женился?

Я сама удивилоась, уловив в своем вопросе жесткие нотки. Глеб поспешно проголотил кусок хлеба.

- Люсенька, ты же еще совсем маленькая девочка.

Что это он меня все в девочки записываеи? Мне, слава богу, почти двадцать пять. Давным-давно учительница.

- Понимаешь, - сказал он, - я был в юности влюблен в одну девушку. Ну, даже в детстве еще, в пионерском лагере. У меня это потом переросло в настоящее взрослое чувство. А у нее не переросло. Она другого полюбила.

Бывает такое. Мне было так тяжко. И тут я познакомиолся с Ниной. Она приехала в Ленинград поступать в институт и поселилась у родителей моего школьного друга Димки Жукова. Года два были просто знакомы. И вот как-то Димка отмечал день рождения. Родители куда-то за город уехали, чтобы не мешать. Ну, как водится, выпили. Я остался ночевать. Что и как было - не помню. Но проснулся наутро в одной постели с ней, с Ниной. Совершенно не помню, как это вышло.

Он рассказывал глухим голосом, глядя куда-то в сторону. Мне становилось от этого голоса жутко и невозможно жалко его. Не Нину, а именно Глеба.

- Нинка была вроде неплохая левчонка, - продолжпл он так же глухо. - А мне было тяжко. Нинка после этой ночи в меня влюбилась, ей тоже было плохо. Вот и решили пожениться. Мне ведь, Люсенька, было тогда всё едино. А тут еще Сережка родился. Разве я знал, что… Официантка так же бесцеремонно просунула между нами поднос со вторым.

- Она оказалась совершенно не тем человеком, - горько вздохнул Глеб, как только официантка отошла. - Не ее я хочу видеть рядом. Она совершенно ничего не понимает в стихах. Более того, она их терпеть не может. И не хочет, чтобы я писал стихи и изучал поэзию, потому что не видит в них толку для семьи. Стихи меня, видишь ли, отгораживают от семьи.

В эту минуту я совсем не думала о той Нине, которая заботдиво суетитлась вокруг Глеба, которая кормила его котлетами и поила чаем, поднося ему все это прямо на диван. Нет, мне сразу вспомнилось, как Нина сидит за столом, углубившись в свои занятия, отдельно от мужа. Как это ужасно, когда два совершенно разных человека вынуждены жить общей жизнью под одной крышей. Как сварливо Нина сказала ан вокзале, провожая нас: «Смотри, в театр там без меня не ходи». До боли жалко было Глеба.

- Сережка, - произнес он, отставляя тарелку, где громоздилась, по крайней мере, половина гарнира. - Сережка вот единственное, что нас соединяет. Я не могу от нее уйти, понимаешь? Тогда у меня Сережку отнимут. А я без него не могу.

И тут в первый раз во время нашего нелегкого разговора он поглядел мне прямо в глаза исстрадавшимся взглядом.

Как мне хотелось в ту минуту взять на себя его боль! Но об этом даже упоминать было бы глупо, - и я молчала. И опять Глеб представился мне каким-то иным.

17.

- Хорошая тогда у нас была конференция, - проговорил Глеб. - И всё-всё впереди.

Не мог же он забыть наш разговор в пустынном окраинном кафе, ту свою сокроовеннную боль, которую внезапно обрушил тогда на меня... А может, он и прав. Вероятно, надо помнить только хорошее.

Первый день конференции походил на светлый сон. Мы упоенно знакомились с другими молодыми поэтами и прозаиками, радостно пожимали руки известным и неизвестным литераторам, секретарям петрозаводского союза писателей, редакционным деятелям. К вечеру тяжелый осадок от обеденного разговора окончательно испарился.

Осталась только легкость, предчувствие неясной радости - главное, что Глеб меня любит, хотя он этих слов и не произнес вслух.

Вечером участников конференции пригласили на спектакль в драматический театр. Мы с Глебом, разумеется, попросили дать нам места рядом, никто из нас даже и не вспомнил, что Нина наказывала ему не ходить в театр без нее, а мне велела проследить за его поведением.

В антракте к нам подошла группа местных поэтов.

-Какая у вас делегация неразлучная - водой не разольешь! - заметил один из них, длинный и лохматый.

- А вот мы их сейчас разобьем! - Немолодой невысокий человечек шутливо протиснулся между мной и Глебом.

- Не стоит, - мне вдруг стало очень весело. - Мне жена этого деятеля завещала всячески охранять его и беречеь.

- Ах вот как? - Человечек приподнял седые лохматые брови и отступил на шаг. - В таком случае, прошу прощения.

Не знал, не знал! - Он многозначительно подмигнул мне.

- Вы незнакомы? Это ведь ваши земляки, Борис Павлович, ленинградцы - почтительно обратился к нему один из местных поэтов. - Вы, ребята, конечно, знаете стихи Бориса Вольского?

Я почувствовала нечто вроде легкого шока. Как, этот невзрачнй человечек и есть знаменитый Борис Вольский, стихами которого увлекались все ребята из нашего университетского лито? Была среди нас распространена даже песня на его слова - музыку, впрочем, мы сами к ней подобрали, из известной в то время песни. И мы с Глебом просто зачитывались его стихами у него в розовой комнате. Глеб заметно смутился, но быстро оправился и все оставшееся от антракта время непринужденно беседовал с Вольским - вроде бы на равных. После спектакля Глеб пригласил его к себе в номер.

- Бутылочка у меня там припасена, - скромно сообщил он.

- Ну, раз бутылочка, - развел руками Вольский.

В гостиницу с нами увязались два молодых петрозаводских дарования - Иван Сергеев и Сергей Иванов, как нарочно подобрались. За весь вечер я так и не поняла, который из них кто, видимо, это было не так уж важно.

Сначала мы проходили по гостиничному коридору мимо моего номера, я начала было вставлять в скважину ключ, желая всей компании приятно провести остаток вечера, но Глеб мягко положил руку мне на плечо:

- Нет уж, не отлынивай, без тебя ничего не получится.

- Поздно уже, - заколебалась я.

- Мы же ненадолго, - вставил не то Иван Сергеев, не то Сергей Иванов.

- Действительно, будет крайне прискорбно, если наша единственная дама нас покинет, - галантно произнес Вольский.

Я собиралась добавить, что я вовсе не дама, а молодой поэт, но не решилась. А Глеб вдруг спросил:

- Ребенок ты, что ли?

Пришлось пойти с ними. Посидели в номере у Глеба и в самом деле недолго. Почитали друг другу стихи, выпили по две рюмки и начали расходиться. Сергей Иванов и Иван Сергеев пошли провожать Вольского до его номера на другом этаже. Так как я сидела в самом углу, зажатая столиком, у двери я оказалась последняя, а Глеб, пока я подошла, уже кричал им в глубину коридора:

- Спокойной ночи!

И вдруг с громким щелчком захлопнул дверь прямо у меня перед носом. Я оказалась в западне, точно мышь. Я не могла понять, что это означает, и взмолилась с неясной еще тревогой:

- Ну, выпусти меня! Ну, пожалуйста!

- Выпустить? А зачем? - Он молниеносно повернул ключ в замке и загородил дверь могучей спиной.

- Глеб! Да ты что!

Смеясь, я начала отталкивать его от двери, - и сама не поняля, как получилось, что его сильные руки обняли меня, а его губы приблизились к моим.

- Глеб! Зачем ты… - Затем!

Что-то незнакомое, непредполагаемое в нем, жесткое и властное искривило его усмешку - и мне это не понравилось.Но усмешка быстро растаяла, и вот уже передо мной опять новый Глеб, этот мне гораздо ближе, роднее. Он опять такой нежный, и к тому же, растерянный.

- Люська! - шепнул он хрипло. - Разве ты ничего не поняла? Я же так больше не могу!

Наверно, глупо, но я ждала от него еще каких-то слов. Если бы он сказал еще хоть что-нибудь… - Глеб, - я старалась говорить строго. - Так же нельзя.

Он вдруг непонятно для меня озлился. Разжал руки.

- Ах, нельзя? - С издевкой переспросил он. - Папа с мамой заругаются, да? А что, сначала обязательно в загс надо сходить? Чтобы все, как полагается? - И опять эта чужая усмешка.

Я пришла в полное отчаяние - он же ничего, ничего не понимает! Разве мне бумажка из загса нужна? И причем тут папа с мамой? Просто не так, совсем не так представляла я себе наше первое любовное свидание. Разве же возможно, чтобы при такой духовной близости два человека могли настолько не понимать друг друга? Почему же в его розовой комнате в Л., в присутствии Нины, мы бывали горпздо ближе друг к другу, чем теперь, наедине, после первого нашего поцелуя?

И вдруг все опять переменилось. Глеб сделался таким несчастным и подавленным, что до самого сердца пронзила жалость к нему. И я просто не смогла в эту минуту уйти от него, хотя он перестал загораживать дверь. А Глеб нежно-нежно взял меня за обе руки.

- Не уходи, - попросил он жалобно, точно ребенок. - Пожалуйста, посиди со мной еще немножко. Честное слово, я не буду приставать, мы просто посидим рядышком. Я все понял. Я больше не буду.

И мы сели рядом на гостиничной койке, прижавшись друг к другу. Он продолжал самым нежням образом держать мои руки.

- Ты знаешь, я ведь решил, - сказал он. - Я не могу больше так. Ухожу от Нины. Все, отрезано. Приеду в Л. - и в гостиницу. Мне там койка всегда найдется.

- И я так больше не могу, - решилась откликнуться я. - Мы ведь все друг другу лжем.

- Больше не будем, - спокойно и уверенно пообещал он. - Все теперь изменится. Я обещаю тебе, Люська. И нам с тобой будет очень хорошо.

- И долго? - спросила я.

- Пока ты меня не прогонишь.

Такая перспектива была для меня неожиданной. Глеб не замедлил воспользоваться моим замешательством: снова бурно обнял меня, и опять в его лице появилсоь что-то властное и неожиданное… - Нет! - Почти закричала я.

- Да тише ты, всю гостиницу всполошишь! - прошипел он зло. - Ну ладно, не буду приставать. Я тебе обещал, значит, не буду.

- От пусти меня, Глебушка, - взмолилась я. Я давно уже мысленно называла его так, а теперь впервые произнесла вслух. - Я спать хочу. И ты тоже ложись и спи.

- Я не усну, - произнес он оскорбленно.

- А ты постарайся. Надо выспаться. И поздно уже, - я вспомнила, что об этом уже говорила много раньше. Поговорим завтра. Вечером, после заседания. Или в обед. Хорошо?

- Хорошо, - покорно согласился он, но продолжал держать меня за обе руки.

- Ну, отпусти же!

Он отпустил. Я взъерошиола ему волосы - как дввно хотелось это сделать! - и пошла к двери. На пороге обернулась:

- Спокойной ночи!

- Спокойной ночи, - он продолжал понуро сидть на кровати.

- До завтра, - тихо добавила я уже из коридора.

- До завтра.

Стояла глубокая ночь. Полуосвещенный коридор был пуст, никто не мог видеть, как я счастлива.

Завтра мы поговорим как следует.

Завтра!

18.

Сон пятый Я иду по бесконечному гостиничному коридору. По обе стороны - двери, двери, двери… И всё не те. Я ищу свой номер. Кажется здесь. Открываю дверь - нет, не здесь. В комнате сидят какие-то чужие люди, я не различаю их лиц, не слышу голосов, но знаю, что они чужие. Поспешно выхожу и пытаюсь вернуться назад, к Глебу. Но и того номера теперь не найти. Коридор неожиданно поворачивает, я оказываюсь в школе. По обе стороны - двери, двери, но это не номера, а классы. Глеба нет. Дверь с крупной табличкой «9б» неожиданно отворяется, выходит заспанная Нина.

- А, это ты, - говорит она равнодушно. Ничуть не удивилась, что я здесь. - Главное, ты с ним в театр не ходи.

И он пусть не идет - без меня.

Как же от нее скрыть, что мы уже были в театре? Молча киваю, боясь интонацией вылать себя, шагаю дальше по коридору. Он неожиданно заканчивается вокзалом. Откуда-то появляется Вольский, галантно кланяется мне:

- Единственная лама в нашем обществе… Шучу, шучу. Будешь ты поэтом, я вижу. У меня глаз наметанный.

- Борис Павлович, а где Жарковский? - спрашиваю я.

- Это кто? - удивляется он. - А ты будешь, я знаю.

И вдруг я вижу, что это вовсе не Вольский, а наша математичка, карелка Анна Васильевна.

- Будут тебя слушаться, - убежденно говорит она. - Вот увидишь.

Дальше - продолжение коридора, и опять двери, лвери, двери… - Завтра поговорим, - провожает меня чей-то голос. - Завтра… 19.

…Завтра наступило.

Задремать удалосьтолько под утро. И вскоре, будто кто меня толкнул, я раскрыла глаза и села на кровати.

Глеб!

Посмотрела на часы - пора идти на заседание.

Глеб! Он же наверно, сейчас за мной зайдет.

Умывальник тут же. В номере. Я умылась, оделась, тщательно причесалась.

Глеб! Почему же он не стучится ко мне? Наверное, спит. А говорил - не усну. Как будто я в чем-то перед ним провинилась…Пора будить, мы же опоздаем! Мы –да, теперь, после вчерашнего - уже не я, а мы! Присела к столу, сняла телефонную трубку, назвала номер.

- Номер не отвечает, - безучастно отозвалась телефонистка. Она ведь не знает, что это Я Глебу звоню! Может, он так крепко спит, что не слышит звонка?

Я вышла в коридор, тихонько постучала в дверь его номера. Он не ответил. Постучала погромче - то же самое. Я заперла свой номер, сдала ключ дежурной по этажу, покосилась на доску над столом. Ключ от номера Глеба спокойно висел на крючке. Как он мог уйти без меня после всего, что было ночью? Уж не случилось ли с ним чего?

С некоторой тревогой я вошла в зал - Глеб уже сидел там в окружении тех эе Ивана Сергеева, Сергея Иванова и иже с ними. Болтает с ними с таким видом, будто они все знакомы ему уже лет десять.Увидел меня, приветливо помахал рукой:

- А-а, пришла!

И только-то? Я подошла, меня никто не пригласил присесть вместе с ними, я сделала вид, будто просто прохожу мимо в поисках свободного места. Не удержалась и упрекнула:

- Я думала, ты сегодня за мной зайджешь.

- Я так и хотел, - он ничуть не смутился. - Но меня, понимаешь, ребята ждали, - он кивнул в сторону не то Ивана Сергеева, не то Сергея Иванова. - Мы вчера с ними условились.

Я промолчала, хотя что-то не заметила, чтобы они о чем-то уславливались вчера. А если и так - разве нельзя было стукнуть в мою дверь по пути?

Меня несколько удивило, что в докладе одного из ведущих поэтов Карелии мое имя было упомянуто в числе наиболее подающих надежды молодых. Вообще обо мне почему-то говорили больше, чем о Глебе. Я-то привыкла видеть в нем человека большего дарования, чем мое, да и сам он был в себе уверен, часто мне говорил:

- Вот ты столько книжек прочитала на своем филфаке, если бы я так - ух, цены бы мне не было!

Такая неожиданность меня смутила, я робко отыскала глазами Глеба - нет, он не удивился, махнул мне рукой и дружески подмигнул издалека - молодец, мол, знай наших!

В перерыве я подошла к нему, надеясь, что мы с ним отколемся от остальных, как вчера, но мы пошли в ресторан целой кодлой, разумеется, не обошлось без Сергея Иванова и Ивана Сергеева. «Ничего, впереди еще вечер», грустно подумала я.

После вечернего заседания Глеб задержался в зале, беседуя с каким-то важным товарищем из редакции местного журнала. В мою сторону он и не смотрел, глупо было бы маячить у всех на виду и дожидаться его. Я побрела в гостиницу. Придет, обязательно придет. Куда он денется? Как нежно он ночью держал меня за руки, как искренне обещал, что больше мы все не станем лгать друг другу… Но нет, он все не шел. Я открыла какую-то книгу, но на середине второй страницы вдруг спохватилсь, что совершенно не помню, что за события произошли на первой. Села поближе к окну и долго глядела на вечерний город, вздрагивая при каждом звуке шагов в коридоре. Наконец, в дверь постучвали - и я удивилась, потому что перед этим никаких шагов не слышала.

- Да, да! - Я радостно вскочила.

Но это был не Глеб. Это пришел Вольский.

- Можно, Людочка? Не прогоните старика?

- Что вы, я рада. - На самом деле я растерялась. А если Глеб именно сейчас придет? Неловко получится.

Борис Павлович удобно расположился в кресле. Разговаривать с ним было очень интересно, но я все продолжала прислушиваться к шагам в коридоре.

Вольский почитал мне свои стихи, попросил меня тоже почитать. Я попыталась сосредоточиться на стихах.

Я проснулась вместе с рассветом И никак понять не м огла, Почему мне на свете этом Не хватает ласки, тепла.

Почему уплыли печали?

Почему на душе легко?

Что за сны меня волновали?

Ты по-прежнему далеко, Только мне приснилось, что рядом, Захочу - и тебя коснусь, Только мне приснилось, что взглядом Ты навеял нежность и грксть.

И кому теперь растолкуешь, Как светло и радостно мне?

Счастье - знать, что ты существуешь, Счастье - видеть тебя во сне.

Мы оба помолчали. Потом он посмотрел мне прямо в глаза, напомнив мне Глеба. И сказал:

- Только не растеряйте эту свою непосредственность. Постарайтесь ее сохранить.

Я не совсем поняла его. А он подумал и сказал, гася сигарету:

- А знаете что, Людочка? Пойдемте-ка мы с вами гулять! Такой чудесный вечер.

- Где же чудесный? - усомнилась я, глядя в окно. - Как раз дождь начинается.

Дождь был по-весеннему холодный и мрачный.

- Вот, так и пойдем, - обрадовался чему-то Борис Павлович. - В дождь, в дождь, в дождь…Отбивая ритм, он произнес это не менее выразительно, чем киплинговское «Пыль, пыль, пыль» - в переводе Оношкович-Яцыны.

Я сослалась на усталость, хотя уже понимала, что вряд ли Глеб сегодня придет. Вольский печально откланялся и пошел бродить по городу в одиночестве. Мне стало грустно, когда он закрыл за собой дверь. С каким удовольствием при других обстоятельствах я провела бы время в его обществе… -Помнишь Вольского? - спросил вдруг теперешний Глеб.

Я вздрогнула - какое совпадение мыслей!

- В последний день конференции мы с ним так надрались, - вдруг обрадовался Глеб. - Тебя не было, ты почему-то раньше в Л. удрала. А мы с ним и с ребятами здорово гульнули. Я так надеялся, что он мне после поможет, а он ничуть. Зря мои поллитры пропали.

- Ты знаешь, что он умер в прошлом году? - напомнила я. Неужели он не понял, почему я тогда «раньше удрала»?

- Слыхал. Ладно, о покойниках плохо не говорят. - Глеб помрачнел, наполнил рюмки. - Давай, за его светлую память.

Одно и тот же мы помним по-разному. А помнит ли он, как в тот вечер прошел мимо моего номера, где я так ждала его? Я слышала его голос в коридоре, он смеялся и болтал с остальными. Все направлялись в его номер, откуда вчера ночью ушла я - как он мог забыть об этом?

Я быстро разобрала постель и легла под одеяло. Пусть попробует постучать - я его просто не пущу. Но он так и не пришел. Мне все мерещилось, будто сквозь дрему я слышу веселый шум в его комнате.

- У меня в Петрозаводске теперь квартира, три комнаты, - задумчиво сообщил Глеб, - Слушай, прочти мне те твои стихи!

- Какие?

- Сама знаешь.

- Ну, это же просто детство! Я их и не помню давно.

- А я помню.

Я хочу быть самостоятельной, Чтоб сама себе голова, Не рассеянной, не мечтательной, Не роняющей зря слова.

Чтобы выглядеть мне решительной, Чтоб пускать папиросный дым, Чтобы стало всем удивительно, Чтобы завидно стало им.

Чтоб ходить походкой уверенной, Чтобы всем говорил мой вид:

Ничего отнюдь не потеряно, Ничего во мне не болит.

Постоянное одиночество – Это сильных натур удел… Только мне почему-то хочется… - Хватит! - смеясь, перебила я, но он продолжал:

Чтобы кто-то рядом сидел, Говорил бы свои задорные, Нежность значащие слова… Я была бы, как воск, покорная, Не сама себе голова!

- Нет, ты не можешь быть покорная. Ты поперечная, - сказал Глеб.

В тот вечер в Петрозаводске, когда я так ждала Глеба в своем гостиничном номере, а вместо него вдруг пришел Вольский, - я читала ему в числе других и эти стихи. И теперь мне стало неимоверно жаль чего-то утраченного.

Не прошлого, нет, я себя самой, безвозвратно затерянной в том прошлом. Всё у меня хорошо, всё сложилось, как надо. Но в себе я что-то утратила. То, что было в этом позерском и поверхностном стихотворении. То, что понравилось Борису Вольскому и заставило его сказать: «Постарайтесь сохранить в себе эту непосредственность».

То, что заставило меня утром в Союзе писателей отвернуться от Глеба с таким трудом и болью. А сейчас, в этом кафе, я смотрела на него, самоуверенного и преуспевающего, и думала - теперь я не отвернулась бы так прямолинейно и однозначно. Не сохранила, значит, ту непосредственность. Что-то с годами приобретается, зато безвозвратно теряется другое. И не всегда понимаешь, какую невосполнимую ценность утратил.

20.

В то памятное утро я еще не поняла, что это ценность. Ничего я не знала, кроме своей боли и одиночества. Мне бы ценить то утро, наслаждаться своим успехом на конференции, быть довольной, что меня заметил такой известный поэт как Борис Вольский, радоваться бы молодости и здоровью. Предстояло пойти на семинар, где впервые в жизни будут всерьез обсуждать мои стихи. И Борис Вольский непременно скажет о них добрые слова. И моим стихам, возможно, выдадут пропуск куда-нибудь в большую печать. Но я ничуть не радовалась, я вся сосредоточилась на внутренней боли, позволяя ей раздавить себя. Я почти забыла, что на семинаре будет Вольский, я думала только о Глебе - и не хотела его видеть. Рвз он мог так легко забыть всё, что наговорил мне…Я-то это всерьез приняла.

Мне теперь стало безразлично, кто и что скахет о моих стихах, я только не хотела, чтобы это было сказано при Глебе, который так шумно веселилося вчера в гостиничном номере вместе с компанией - неважно, кто там собрался.

Пусть Сергей Иванов, пусть Иван Сергеев, пусть кто угодно. Важно было только то, что я так ждала его весь вечер, а он прошел мимо моей двери, даже не стукнув в нее.

Как же быть, как же быть? - долбило в голове, пока я одевалась и умывалась. И как избежать встречи с ним?

Придумала! Порылась в чемодане и рвзыскала рукопись рассказа о молодой учительницк, который недавно написала.

С собой взяла просто на всякий случай, а вот он и пригодился. Запишусь-ка я в прозаический семинар, там Глеба не будет. И прекрасно.

Совсем успокоилась и вышла в коридор. Есть не хотелось - пойду прямо в союз писателей. Поворачиавя ключ в двери, услышала, как открывается дверь за три номера от моего, я отлично услышала, что именно там. Не надо, не надо поворачиваться! - предостерег меня голос разума. Но я не послушала - и обернулась. И увидела. Из того номера выходила тоненькая девушка в сильно расклешенной юбке, которая вздернулась волной от движения воздуха возле открывающейся двери. Всем своим существом она была устремлена внутрь покинутой ею комнаты, поэтому меня не заметила. Следом в дверном проеме показался Глкб. Он-то меня увидел, глаза его встретились с моими. Он что-то тихо сказал своей девушке, сделал шаг назад и снова увлек ее в комнату. В ту самую комнату, где недавно… Так он и этой говорил, что уходит от Нины? И будет с ней, пока она его не прогонит? Нет, нет, немедленно забыть его слова, его жесты, его улыбку, его поцелуи… Ведь не ранним же утром она пришла к нему в гости? Оказалась, небось, сговорчивее меня… Точно в тяжком густом тумане, добралась я до здания союза писатедей Карелии. До начала семинаров оставалось полчаса, но народ уже начал прибывать. На лестнице ко мне подошел то ли Сергей Иванов, то ли Иван Сергеев (я так и не научилась их различать!) - и произнес полувопросом:

- Вас, конечно, записать к Вольскому?

А ведь он, разумеется, был вчера у Глеба и видел ту девушку. Может, он даже ее привел… Нет, забыть, забыть, не думать… - Нет, - мне даже удалось дружелюбно улыбнуться. - Запишите меня, пожалуйста, к прозаикам. Прозаик я совсем начинающий, всего один рассказик написала, - мне полезно будет послушать, что о нем скажут опытные люди.

Я вытащила из сумки приготовленную рукопись и помахала перед носом у Сергея Иванова - или Ивана Сергеева?

- Хорошо! - неожиданно обрадовался он. - А то молодые все больше стихи пишут, прозаиков только один семинар набрался, да и то самый маленький!

Мы разговаривали на площадке резной деревянной лестницы. Я услышала внизу шаги и увидела черный по-мадьчитшески взлохмаченный затылок Я изо всех сил снова улыбынулась Сергею - или Ивану? Затылок приближался, уэе возникли тусклые виноватые глаза, хмурое дицо поравнялось со мной.

- Ну, здравствуй! - очень тихо произнес Глеб.

А я медленно повернулась к нему спиной.

Я одна знала, чего мне это стоило. Позвоночник вдруг налился изнутри чугуном. Но я все-таки сдвинула с места этот чугунный столб, тяжелый и неповоротлиавй, и с усилием повернулась вокруг него. Перед носом оказался угол - как в детстве, когда накажут. А за спиной долго-долго проходил Глеб, и в моей ноющей спине отдавалось каждое его движеение, шаги его стучали в каждой моей клеточке. Никогда прежде я не подозревала, что у меня такая чувствительная спина. Продолжалось это бесконечено. И как будто бы даже не я сама, а кто-то другой напряженно ждал. Вот сейчас Глеб остановится, положит руку мне на плечо, повернет лицом к себе. И я не устою. Скорей, скорей бы он прошел! А то придется простить.

Хорошо, что он тогда все-таки прошел мимо, думала я теперь, следя, как Глеб разрезает антрекот у себя на тарелке. Хорошо, что удалось не простить его. Очень я здорово тогда придумала. Молодец я была! Не знаю уж, что подумал обо мне Иван Сергеев - или Сергей Иванов, - кто бы он ни был. Впрочем, он ведь накануне наверняка был у Глеба в номере. Он и позавчера был, когда я там сидела и еще оставалась, когда они все ушли. Наплевать мне было, что бы он ни подумал.

На семинаре у прозаиков было интересно, и боль немного притупилась, хотя мне здорово досталось за мой рассказ.

Участником семинара оказался тот самый парень, который записывал меня на лестнице перед приходом Глеба.

Кстати, выяснилось, что он все-таки Сергей Иванов, а вовсе не Иван Сергеев. Теперь-то я, наконец, сообразила, что Сергей Иванов ниже ростом и приземистее, а Иван Сергеев - высок и худощав. И писали они разное: Иван стихи, а Сергей - прозу. На семинаре он прочел свой рассказ с оригинальным сюжетным ходом и толково выступал с обсуждением других авторов. Меня он раскритиковал в пух и прах - и поделом мне, рассказ был слабенький, хотя я не жалела, что написала его, - ведь он поиог мне сбежать от Глеба. Никакого мне дела не было до того, что, участвуй я в поэтическом семинаре, у меня появился бы шанс напечататься.

После семинара Сергей Иванов проводил меня в гостиницу. Я пригласила его в номер - договорить.

- Миллион раз мы уже читали о таких учительницах, - сказал он, страдальчнски морщась. - Сначала у нее ничего не получается, а в конце ученики на нее чуть ли не молятся.

- Мало ли о чем мы уже читали миллион раз, - возразила я. - Пушкин столько про луну писал, - так что же, прикажете теперь ее с неба снять?

- Нет, зачем же, - рассмеялся Сергей. - Просто стихи у вас лучше получаются.

- Стихи можно писать и в трамвае, - отрезала я. - А проза требует отдельного кабинета, которого у меня пока нет.

- Вот поэтому завтра на заключительном вечере вы и прочитаете нам стихи. Договорились?

На заключительном вечере будет, конечно, читать и Глеб. Я взглянула на часы. До поезда час. Успею.

- Нет, Сережа, - сказала я. - На вечере я выступать не могу. Сегодня мне надо обязательно уехать.

- Как? Сегодня? Почему?

- На работу пора. И так три дня прогуляла.

- Все мы прогуляли.

- Но я-то в школе работаю. Я, Сережа, и есть та самая учительница, у которой пока ничего не получается.

Молиться на меня еще не начали. Так что надо ехать наверстывать упущенное.

- Ну, один-то день еще!

- Каждый день решает, Сережа. Передайте от моего имени - я очень сожалею, но никак, никак нельзя мне больше оставаться.

Я вскочила и закружилась по комнате, торопливо кидая вещи в чемодан. Мыло, зубная щетка, халатик.

- Спасибо, Сережа, что проводили. За хороший разговор спасибо, за правду о моем рассказике. Нет, спасибо, на вокзал провожать не нужно, чемодан легкий. Я с ним обычно в Ленинград езжу. Нарочно такой маленький купила. Не беспокойтесь. Всего вам хорошего!

21.

- Хорошая тогда была конференция, - мечтательно повторил Глеб. - Все-таки кое какие двери нам открыла.

Какие открыла, а какие и закрыла, подумала я. Для Глеба открылись двери петрозаводского журнала «На рубеже». А для меня закрылись двери Жарковских. Это я начала понимать еще в гостинице, двигаясь, точно в лихорадке, по длинному коридору между двумя рядами дверей. Успеть бы до того, как Глеб вернется с семинара!

Я ощущала себя много старше и мудрее, чем была - неужели всего три дня назад я сюда приехала вместе с ним?

Какой тяжелой ценой досталась мне зрелость! Словно что-то сместилось внутри и никак не становится на место.

Снова вагонное купе со свежим постельным бельем, влажным и холодным - таким холодным. Едут еще какие-то пассажиры. Они для меня не существуют, как и я для них. Я одна, одна на этом свете. И долго мне еще мчаться в этом поезде, прорезая скоростью вечную холодную ночь. Соседи не докучали разговорами. Я лежала на спине, уставившись в потолок. Потом перевернулась набок, лицом к белоснежной накрахмаленной салфетке, расстеленной на столике, на ней жирно чернел железнодророжный штамп. Я резко протянула руку, подняла настольную лампу и перевернула салфетку штемпелем в другую сторону, чтоб его не видеть и не вспоминать путь на конференцию.

В Л. поезд прибыл гдубокой ночью. Автобус в это аремя не ходит, мне удалось пристроиться на попутный грузовик вместе с другими приехавшими на ночном поезде.. Кузов здорово потряхивало. Какие-то женщины визгливо вскрикивали, мужчины добродушно посмеивались над ними. Я помалкивала, вцепившись обеими руками в дощатый бор Я ни о чем не думала и ничего не вспоминала.

Грузовик остановился как раз на углу моей улицы. Я игнорировала протянутые ко мне руки и бесстрашно соскочила на землю, разумеется, отбила обе ступни, но мне было наплевать. Жестокий мартовский морозец ущипнул за щеки. Я подхватила свой чемоданчик, подняла голову - и сразу увидела розовое окно на втором этаже своего дома. Оно излучало мягкий спокойный свет в черную свежесть ночи, но мне почудилось в нем что-то зловещее, ядовитое.

До этой минуты я и думать забыла о существовании Нины. Но она там, за розовым окном, ждет Глеба. Мы ведь не знали точно, когда закончится конференция. Нина на всякий случай поднялась в четыре утра и сидит, ждет может, приедет? Завтрак наверняка приготовила. Вот зайти бы сейчас к ней, поговорить… Я намеревалась поспать, часа три еще оставалось до начала уроков. Но уснуть не удалось. Мешал розовый свет наверху - хотя я его и не видела. Все мерещилась мне Нина у подогретого чайника на столе и мальчик со светлой челочкой, разметавшийся в кроватке за шкафом… Не смотри на меня с тревогой Недоверчивого птенца.

Я ведь знаю тебя немного По стихам твоего отца.

И еще - по его рассказам:

Сколько нежности было в них!

Знаю я о твоих проказах, О любимых словах твоих.

Так уж вышло - моя дорога Где-то мимо твоей прошла.

Не смотри на меня так строго, Я тебе не сделаю зла… К утру окончательно созрело решение. Не видеть больше его. Прекратить ходить к Жарковским, встреч в городе избегать - значит, не ходить в редакцию на лито. И поскорее уехать отсюда. Куда угодно. Лучше всего, если отпустят в Ленинград.

Увидев меня в учительской, Нина удивилась:

- А чего это мой не приехал?

- Завтра жди, - кажется мой голос звучал вполне естественно. - Блеснет на заключительном вечере - и явится.

Она, наверно, подумала, что меня в чтение стихов на заключительном вечере не включили из-за моей бездарности.

Ну и пусть себе думает, что хочет.

Мне что-то все было не по себе - видно, из-за того, что ночь не спала. К концу дня сделалось совсем скверно.

Кое-как довела уроки второй смены, от вечерней школы отпросилась и поплелась домой. На следующий день пришлось вызвать врача. С неделю пролежала в постели, при каждом стуке на лестницк вздрагивала, но навестить меня пришли только Тася Рябкова да несколько учеников.

Болезнь все не отпускала, температура держалась, с каждым днем я непонятно слабела, местные врачи не могли разобраться, пришлось ехать в Ленинград долечиваться. Там заключили, что у меня нервное переутомление, обостренное событиями последних дней, - мысленно добавляла я к диагнозу. Но так или иначе, а я была рада своей болезни, чем бы она ни была вызвана. Я заползла в нее, как раненый зверь заползает в берлогу зализывать раны.

Целыми днями я лежала, уставившись в потолок, положив рядом книгу, которую не могла читать, и даже держать ее в руках не было сил, - и тщетно пыталась забыть о конференции.

Немного окрепнув, к концу мая я вернулась в Л. перед самыми эказменами - ничего себе, подготовила учеников! От попреков начальства отбилась медицинскими справками, меня освободили от вечерней школы и от восьмых кдассов второй смены в дневной. Всё это пришлось взять на себя той же Тасе Рябковой. Зачем же, спрашивается, меня так безжалостно впрягли во всё это раньше?

Освободили меня и от весенних работ в колхозе. На посевной окрестные колхозы тоже требовали наших старшеклассников. Прошлой-то весной я ездила с ребятами сажать кукурузу квадратно-гнездовым способом - при помощи двух веревочек, обвязанных на равных промежутках красными тряпочками - на местах этих тряпочек и надо было копать ямки. Осенью я дэже поинтересовалась урожаем, но мне сказали, что ничего так и не выросло, - а мы-то старались, натягивая веревки, копали ямки и зарывали семена.

На лито я перестала ходить, ссылаясь на болезнь. Впрочем, никто и не интересовался, почему я больще не посещаю редакцию газеты «Вперед». Словом, я старалоась жить в возможно более щадящем режиме, в полной изоляции от всех и от всего того, что меня окружало в Л. В редкие свободные часы я бродила по городу. Меня уже согласились отпутстить домой, но все не верилось, что я уезжаю отсюда навсегда, что не жить мне больше возле причудливых фьордов, не бродить по извилистым, ведущим то вниз, то вверх улочкам, не делить комнату с доброй и чуткой, хотя иной раз излишне ворчливой Антониной, не забираться на отвесную стену поросшей соснами сопки, цепляясь за непокорные фигурные корни. Я забредала то в укромные уголки городского парка, почти не тронутые рукой человека, то к каменным фьордам плещущего серыми волнами залива, то в лес, - и прощалась, прощалась. Вдруг выяснилось, что я люблю здешних людей, с которыми свела меня судьба, что и они полюбили меня и сожалеют, что я уезжаю. Неожиданно оказалось, что тут остается целый кусок моей жизни, частица меня самой, что приходится отрывать что-то от себя, чтобы вернуться в Ленинград, о чем я так давно мечтала.

Однажды под вечер я сидела на гладкой каменистой площадке над заливом, покрытой тонким мшистым ковром. Внизу серебрилась ладожская вода, плескаясь в огромной каменной чаше, выдолбленной искусным мастером природой и украшенной шумящей зеленой бахромой. Я почти не двигалась, птицы порой садились совсем близко от меня, на расстоянии вытянутой руки. Мы внимательно разглядывали друг друга с крошечной серенькой трясогузочкой, когда я услышала за спиной шаги.Трясогузка испуганно вспорхнула, а я тревожно обернулась. Подходил Глеб, помахивая белой веточкой черемухи.

- Здравствуй, - поздоровался он. - Вот ты где.

Как будто не случайно сюда забрел, а целый день с этой весенней веточкой в руке разыскивает меня по всему городк.

- Здравствуй, - ответила я, повернувшись к воде.

- На камне сидеть вредно, - насмешливо сказал он.

- Неважно, - я не пошевелилась.

Тогда и он присел - очень близко, но не прикасаясь ко мне.

- Послушай, - сказал он, стараясь заглянуть мне в глаза, - что ты, собственно, на меня дуешься?

- Нисколько, - пожала я плечами.

Мы оба помолчали.

- Я уезжаю, - сказала я. - Погляди, как красиво яхта идет.

- Красиво, - согласился он. - Я слыхал, что скоро уезжаешь. Зашла бы вот к нам.

- Я сильно болела, а ты даже ни разу не навестил, - упрекнула я.

- Я хотел зайти. Пока собирался, ты в Ленинград уехала. Пришел - только Антонину застал. Да еще детей этих глупых. Как ты с ними можешь жить? Тебе же отдельная комната положена.

Я промолчала, разглядывая яхту.

- Послушай, - снова начал он. - Я все-таки не пойму, за что ты сердишься. Ведь я тебе ничего не сделал.

Значит, он это называет - ничего.

- Ничего же не было, - продолжал он меня уверять. - Ну, посидели тогда рядышком в гостинице, поговорили, а ничего ведь и не было.

Что ж, и то правда - ничего ведь тогда не произошло. Просто посидели рядышком - да и все тут. Неважно, что он мне наговорил. Сама виновата - поверила. В другой раз так легко не поверю. Никому.

- Ты прав, - согласилась я безучастно. - Ничего не было.

- А на камне ты все-таки не сиди, - напомнил он.

- Ты же сидишь.

- Ребенок ты! Я мужчина, мне можно.

Конечно, раз мужчина, так все можно. Я и забыла. Я продолжала молчать. Глеб поднялся и подал мне руку. Когда я послушно встала, протянул мне веточку:

- На дружбу!

Домой мы возвращались вместе. Никогда прежде я не думала, что, шагая рядом с Глебом по улицам нашего города, я совершаю нечто предосудительное, что так может подумать каждый, кто нам встретится. А тут, неловко крутя в падьцах цветущую веточку черемухи, я чувствовала, как это неудобно, что мы идем вдвоем, точно влюбленная парочка. А может, мы и есть влюбленная парочка?

- Не понимаю, почему все эти перемены вдруг понадобились, - хмуро заговорил Глеб. - Неизвестно, как теперь всё будет.

- Будет лучше, - убежденно сказала я. Как он не понимает? А ведь я еще не знала тогда, что отец Глеба был среди многих сотен тысяч пострадавших. В те дни впервые громко прозвучало это слово - репрессированные. Но пока для меня оно было чистой абстракцией.

- Ты правда так думаешь? Лучше? А по-моему, вряд ли. Не понимаю, чего было весь народ будоражить. Жили спокойно, любили Сталина, совершали во имя его подвиги.

- Подвиги совершали не ради него, а ради идеи. Он был только символом идеи, - возразила я. - Идея-то осталась.

- Ты что же, ничего не понимаешь? - Глеб рассердился. - Русский народ так устроен, он должен кому-то поклоняться, кого-то слушаться. Он по-другому не может. Вот увидишь, когда бояться будет нечего, все бросят работать. Пропадем.

- Целый народ не может пропасть. А правда еше никогда никому не вредила.

- Ну, тебя не переспоришь, - Глеб неожиданно беззлобно рассмеялся. - Просто я давно с тобой не разговаривал, отвык.

В один из ближайших вечеров Глеб вместе с Ниной спустились ко мне - такого никогда прежде не бывало, объявили, что решили устроить мне отвальную и почти насильно увели к себе.

- Смотри, ненадолго, - бросила вслед Антонина. - Я блины затеяла, тоже ведь хочу проститься.

Ее ребята уже уехали на каникулы, мы опять остались вдвоем. Жалко было бросать ее одну так внезапно, но сопротивляться я не могла.

Всё в комнате у Жарковских было как всегда, только шкаф подвинут к стене, а детская вроватка закинута на антресоли - Сережку отправили на лето к бабушке. И что-то еще сильно отличалось от всех прежних в этой комнате вечеров;

я мучительно пыталась сообразить, что же именно. Наконец, до меня дошло: никогда рвньше мы не сидели здесь за столом так дружно, все трое.


А над столом висел большой портрет Сталина во весь рост. То есть, он у них тут всегда висел, просто я к нему присмотрелась и не замечала. Иосиф Виссарионович стоял в своих мягких кавказских сапогах, придерживал рукой любимую трубку и смотрел на нас троих добрым и мудрым взглядом.

- Что, ты думаешь - полагается теперь снять? - Нина поняла мое внимание к портрету по-своему. - А мы вот не сняли! - сказала она не без вызова. - У нас дома, у моих папы с мамой, всегда висел портрет Сталина, и я привыкла. И Сережка у нас знает - это дядя Сталин. Что, думаешь - теперь сажать начнут за этот портрет? А у нас будет висеть!

- Ну и пусть висит, на здоровье, - великодушно разрешила я. - Кто будет за это сажать, что за бред? Нравится вам - и пожалуйста!

Я вспомнила две истории с портретами в знаменательных местах моей боиграфии и решила их рассказать.

- Понимаете, ребята, я пошла в первый класс в 1939 году. И первые слова, которые я услышала от своей учительницы, были следующие: «Дети, поднимите руку, у кого из вас букварь не новый, а прошлогодний. Теперь откройте букварь на первой странице. У кого издание прошлого, 1938 года, - вы видите на первой странице портрет наркома Ежова? Так вот, когда придете домой, возьмите ножницы и аккуратненько вырежьте этот портрет, порвите на мелкие кусочки и выбросьте. Он оказался не нашим вождем, а врагом народа. Притворился, замаскировался, поняли?» Вот каков был первый монолог моей первой учительницы.

- Ну и что? - мрачно спросил Глеб.

- А то. Так начиналось мое образование. Оно и закончилось в том же духе. Летом 1953 года, когда я перешла на пятый курс университета, мой отец, подписчик Большой Советской Энциклопедии, получил по почте пакет, а в нем вкладыш с иллюстрациями и письмо: «Уважаемый товарищ подписчик! Просим вас в полученном ранее пятом томе БСЭ вырезать вкладку-иллюстрацию с портретом Л. П. Берия и вклеить взамен предлагаемую.»

Глеб хмыкнул.

- Смешно, да? - Я тоже улыбнулась. - А ведь, если подумать, вовсе не смешно. Вот так нам давали образование в промежутках между вырезанием и переклеиванием портретов любимых вождей. Я считаю, всё сейчас делается правильно. И пусть всё скорее встанет на свои места! - Я подняла рюмку.

Как всегда, я засиделась у Жарковских допоздна. Даже не вспомнила, что Тоня просила вернуться пораньше. Как всегда, мы с Глебом наперебой читали друг другу свои стихи, а Нина на этот раз не пропадала на кухне, а сидела с нами и делала вид, будто внимательно слушает, а на самом деле было заметно, что ей вовсе не интересно, но нам было на это плевать. Я во время чтения заглядывала в маленькую записную книжечку: я всегда писала в таких черновики своих стихов, это очень удобно, вель маленькую книжечку всегда можно носить с собой в сумке или даже в кармане. А Глеб достал с полки несколько картонных папок, долго рылся в них, находя экземпляры новых стихов среди многих напечатанных на машинке листков. Он давно уже пытался меня убедить, что рукописи нужно хранить именно в папках - очень удобно отвести отдельную папку для тех стихов, которые еще нуждаются в доработке.

«Надо такие папки тоже завести», - подумала я.

Глеб захотел непременно проводить меня до дверей моей комнаты. Нина вдруг тоже поднялась:

- Конечно, проводим! А то она с перепою еще с лестницы свалится!

Особого перепою, впрочем, не наблюдалось, и вовсе не было ни малейшей необходимости меня провожать, тем более, обоим сразу. Было яснее ясного, что Глебу хочется проститься со мной наедине, а Нина решила ни за что этого не допускать. С лестницы, разумеется, никто и не думал падать, хотя лампочка, как это часто случалось, не горела.

Но на нижней стууреньке кто-то из нас вдруг споткнулся - я так и не поняла, кто. Просто стукнула чья-то нога о ступеньку. Мы все трое пошатнулись и ухватились друг за друга. Я вспомнила своего любимого Диккенса: «Кто-то споткнулся. Кто-то сказал: ‘Это Копеерфильд’» Но Копперфильда в той сцене окончания попойки не обнимали. А я почувствовала у себя на плечах большие сильные мужские руки. И ощутила их доброту и нежность.

22.

Прошоло два года. Снова вагон громыхает по той же дороге, мимо Л., хотя я еду теперь в Петрозаводск, куда поезда ходят и более прямым путем. Но на те поезда оказалось труднее взять билет. Я не расстраивалась: добрым предзнаменованием казалось, что я еду «в своем» поезде, как когда-то. В редакции журнала, куда меня вызвали по поводу обсуждения на редколлегии моей повести о школьной жизни, наверняка ждет успех - иначе не попросили бы приехать. Расписание теперь изменилось: поезд прибывает на мою бывшую станцию не в полночь, а в десять утра. Я стояла в тамбуре и разглядывала могучие деревья. Настоящая тайга. Леса нашей ленинградской курортной зоны, которые я так любила прежде, после Карелии показались мне заплеванным городским парком.

Пронзенный запасными колеями железной дороги, лес поредел. Мимо проплывали деревянные домишки. Поезд остановился. Я отстранилась, пропуская входящих пассажиров, и ничуть не удивилась, когда увидела, что к моему вагону подходит Антонина с чемоданом, а за ней несет закутанного в одеяло младенца наша бывшая соседка Лида, одна из соседок-медсестер. Конечно, так и должно было случиться. Именно в этом вагоне надо было Тоне уезжать в отпуск с полугодовалым сынишкой. О его появлении на свет мне было известно, я даже подарки ему посылала. Так что и наличие младенца меня не удивило. И Антонина восприняла как совершенно естественное явление то, что я еду именно в этом вагоне, в который ей дали билет. Кто бы ей помог в дороге с ребенком, если бы я ехала из Ленинграда в другом поезде или в другой день? Она улыбнулась мне радостно, как будто мы заранее с ней договорились, что она подсядет ко мне по дороге. Она спокойно бросила чемодан на подножку, взяла у Лиды малыша и передала его мне, распорядившись:

- Держи-ка Лёню!

У меня еще не было ни малейшей сноровки управлятяься с грудными младенцами, я не без страха подхватила плотно спеленутый сверток и неловко держала его обеими руками, точно пакет с хрустальлными фужерами. Тут только Лида, избавившись от ноши, подняла на меня глаза:

- Да никак Людмила!

Поезд тронулся. Мы вошли в мое купе: Антонина с чемоданом, а я с младенцем. Видя столь странное приобретение, дорожные соседи вытаращили на меня глаза.

- Сестру повстречала, - объяснила им я. - С племянником.

- Надо же, до чего друг на друга похожи! - умилилась одна из соседок. - Сразу видно, что одна семья!

И я вспомнила, что еще в Л., если я шла куда-нибудь с Сашкой, я представляла его встречным знакомым как своего сына, чтобы не вдаваться в долгие объяснения, и все верили, находя бесспорным семейное сходство.

Я разглядывала моего черноглазого «племянника» и вспоминала непростую историю его появления на свет. Перед самым моим окончательным отъездом в Ленинград к нашей соседке по дому приехал отслуживший в армии племянник.

Л. ждала его невеста. И вдруг Антонина написала мне в Ленинград: «А я Леонида Сорокина у Вальки отбила, так что скоро свадьба». Хвасталась она преждевременно. До свадьбы дело так и не дошло. Антонина, как водится у молоденьких девушек, желаемое приняла за действительное и попала в беду.

Леонид, как преданный кавалер, приходил к ней каждый вечер, перечинил в доме все, что требовало прилежных мужских рук. Часто приглащал Антинину на танцы, в кино, в парк. Это после ее одиноких хождений в клуб, когда даже я отказывалась ее сопровождать. Одним словом, Антонина пребывала в полной уверенности, что у нее с ним все решено. И насчет Вальки, прежней невесты, он все убедительно объяснил. Просто были знакомы с детства, жили в одном доме, в одну школу ходили. Когда он ушел в армию, они переписывались, а Валька вообразилак себе невесть что, начала направо и налево хвастаться, что они сыграют свадьбу, как только Леонид из армии вернется.

И письма его подругам показывала. А он ей вовсе ничего не обещал. А вот о такой, как Тоня, он всегда мечтал.

Не виноват же он, что раньше ее не было в городе. И всё получалось вполне убедительно.

Время шло. Леонид ухаживал по всем правилам, но о женитьбе не заговаривал. Антонина ждала решительного разговора, нервничала. Наконец, поняла, что у нее будет ребенок. Все ждала подходящей минуты сказать ему может, тогда поторопится со свадьбой. Условились в отпуск ехать вместе к тетке Леонида в Новгородскую область, а тут как раз у них вышла пустяковая размолвка. Несколько дней они не разговаривали. Тоня ждала, что Леонид придет мириться и все будет, как задумали. Видимо, колебался:то ли ехать в отпуск одному, то ли ждать, когда у Антонины кончится учебный год, чтобы ехать с ней вместе.

Эти подробности я случайно узнала от одной учительницы из Л., которую случайно встретила в Ленинграде. Сама Тоня мне об этом не писала, просто прекратила приглашать на грядущую свадьбу. Потом из ее очередного письма выпала любительская фотография голенького младенца с надписью на обороте: «Это мой сын Лёрнечка. Он уже большой, четыре месяца. Умеет есть манную кашу, кисель и кефир».

А теперь мы с Антониной и с маленьким Ленечкой едем в Петразоводск. Я смотрю на крошечное личико, на котором блестят огромные черные глаза, и спрашиваю:

- Неужели отец так ни разу его и не видел?

- Нет, - нахмурилась Антонина. - Женился ведь он там, в Новгородской. А нам его и не надо, да, Леня?

Лёнины черные глаза сморил сон, а Тоня, под мерный стук колес, тихонько, чтобы не привлечь внимание соседей, рассказывала мне продолжение своей истории. Так и не дождавшись примирения, она уехала в Петрозаводск - отпуск ведь пропадал. Недели две прожила у сестры Валентины, призналась ей во всем. Валентина посоветовала вернуться в Л. и помириться с Леонидом:

- Не о себе думать надо, о ребенке!

Тоня послушала. Спрыгнула с вагонной подногжки - и сразу увидела Леонида. Неужели он встречает? Откуда же узнал, что она едет? Но тут Антонина заметила у него в руке билет. Уезжает, только в другую сторону - к Ленинграду.


- Тоня! - растерялся Леонид. - Ты приехала?

- Нет, - сурово отрезала она, - в Петрозаводске осталась! - А сердце так и заколотилось.

- Тоня, - протянул Леонид, - я ведь билет могу сдать.

- Зачем? Поезжай, раз собрался!

Пассажиры, спешившие с вещами на посадку, оглядывались на них. Проводница, недоумевая, спросила:

- Так что, гражданин, поедем? Или сдаете билет? Решайте, уже отправление дают!

Он посмотрел на Антонину, а она молча повернулась к нему спиной - как я когда-то на лестнице в Союзе Писателей Карелии… Сквозь грызущую, ноющую боль она двинулась прочь от поезда. Как ждала она, что Леонид кинется за ней, схватит за плечи и снимет невероятную тяжесть! Не кинулся… В маленьком городке вести расходятся быстро. Через месяц заговорили, что Леонид вернулся из отпуска, да не один, а с молодой женой: тетка сосватала. Антонина была в отчаянии: она никак такого не ждала. Она ждала Леонида, надеялась помириться. Она кинулвсь в соседнюю парадную, в квартиру, где Леонид жил у своей другой тетки.

- Леня! - закричала она в отчаяними. - Я ведь тебя ждала!

Она не сразу заметила Наташу, а та сделалась белее бумаги: она и не подозревала о существовании Антонины.

Когда у Антонины начал обозначаться живот, молодые навсегда уехали в Новгородскую область.

- Правильно сделали, - вполголоса говорила Тоня. - Чем дальше, тем лучше… Вообще эти мужики… Ты Глеба-то Жарковского помнишь? - неожиданно спросила она, и я почувствовала, как жаркая кровь заливает мне лицо, но Тоня, кажется, не заметила. - Ну, Нины Александровны муж, коллеги твоей. Наверху жили. Вспоминила?

- Вспомнила, - согласилась я.

- Стихи еще вы с ним все читали, в редакцию ходили. Так вот, Глеб-то от жены чуть не ушел, слыхала?

- Да откуда бы мне слыхать?

- После твоего отъезда они в отпуск уехали, а вернулся он один - у Нины-то отпуск длинный, учительский. Да завел роман с Маргаритой из госбанка. Нина-то с ребенком позднее приехала. Так ей, конечно, соседи все и доложили. То ли она собиралась после того от Глеба уйти, то ли он ее хотел бросить. После помирились. Уехали они из Л., - добавила она, помолчав. - В Сортавале живут. Глеба-то повысили, он большую должность там занимает.

Я молчала, пристально разглядывая проносившиеся за окном елки, боясь выдать себя. Маргариту из госбанка я знала, она училась у меня в девятом классе вечерней школы: кокетливая дурочка-хохотушка, всем офицерам строила глазки. Значит, он связался с такой пустышкой? Ну, это несерьезно. А я что - серьезно? Вспомнилось, как я шла с ним рядом, помахивая преподнесенной им «на дружбу» веточкой черемухи, а он говорил: «Теперь все как-то по-другому будет. Неизвестно, как повернется.» Значит, разобрался. Дали ему повышение. А он, подумать только, ради пустышки Маргариты готов был бросить Нину и Сережку! Сделать то, на что не решался ради меня. Неужели эта глупая хохотушка значила для него больше, чем я? Как это могло получиться?

Антонина не замечала моего состояния. Она начала уговаривать меня погостить у ее родителей хотя бы несколько дней:

- Они ведь переехали нынче, - оживленно сообщила она. - Папу перевели на другую станцию, всего час езды от Петрозаводска, так они там дом купили. Не хочется им младших ребят в интернат отдавать, жалко, а на этой станции есть школа. Ты с редакцией-то договорись приехать к ним попозже, а у нас погостишь. Всех наших увидишь, а? Поехали! Со станции в Петрозаводск позвонить можно.

Я решила попробовать. И согласилась.

Солнце красным закатным шаром повисло над лесом, когда мы сошли на станции, ставшей теперь для Антонины родной. Кругом было безлюдно. Несколько одиноких пассажиров, сошедших с поезда вместе с нами, куда-то уверенно зашагали, а мы остановились на путях, не зная, куда идти.

- Что ж это наши не встречают? - Антонина растерянно топталась на месте.

Вдруг мы увидлели большую толпу, которая бежала прямо по шпалам. Там были маленькие люди и большие, толстые и тонкие, мужчины, мальчики, женщина, девочки. Тоня заулыбалась:

- Ой, вот же они, наши!

Шумя и ликуя, толпа приблизилась. Скоро я различила в ней своих прежних знакомцев - Катю и Сашку.

- Тоня! - кричали все хором. - Ленечка!

- Чего раньше-то не приехала? - сурово спросила пожилая женщина в темном головном платке, сразу было понятно, что она и есть мать и бабушка этого многочисленного семейства. - Третий день встречаем! Ну, какой он у тебя, Ленечка-то? - Вглядевшись в младенца она сказала с радостным облегчением, как будто бы эта проблема волновала ее больше всего:

- Черноглазенький! В нашу породу!

Мое появление вместе с Тоней никого не удивило и как будто бы даже не заинтересовало. Никто не обращал на меня внимания, в том числе и знакомые мне Катя и Сашка. Ни на минуту не умолкая, вся гвардия подхватила кто чемодан, кто сумку, даже меня от багажа избавили, не спрашивая, кто я такая и надолго ли пожаловала. Леня оказался на руках у одной из своих теток. Два младшие мальчика, которым не досталось никакой ноши, приплясывали вокруг младенца и строили ему умильные рожи:

- Ленечка, Ленечка!

Дом оказался крошечным, некрашеным, деревянная перегородка разделяла его на две половины, не считая миниатюрных сеней. И участок микроскопический: несколько грядок, сарай для коровы (которую в Ленинграде держать нельзя!) и кур (которых вполне можно завести в самом большом городе, было бы желание!). Но этот дом считался родным для восьми детей и четырех внуков, включая и маленького Ленечку. Все они гордились своим домом и семьей, радовались любому случаю съехаться вместе под эту крышу и объединиться возле отца и матери. Антонина была просто счастлива представить мне всю свою родню.

После ужина, состоявшего из румяных блинов и парного молока, стали собираться спать. Для нас с Антониной определили большую деревянную кровать (для нее - как для кормящей матери, для меня - как для почетной гостьи.) Для Ленечки где-то заранее раздобыли старинную деревянную люльку Тут сразу выясниолось, что все остальные каждую ночь располагались, кто где хотел. Своеобразным вечерним ритуалом был выбор места ночлега: важно было решить, лечь ли сегодня на кровати (на какой именно?), на лавке или постелить сенник прямо на полу. Отдельных спальных мест не хватало, а потому важным вопросом оставался еще и выбор сопостельников.

- А я с кем сегодня лягу? - озабоченно спрашивал семилетний Павлик, точно так же как дети спрашивают: а что сегодня на обед?

- Давай со мной! - разрешил его сомнения Сашка - На этой кровати ляжем, да? Мама, можно нам на этой?

- Так ложитесь.

- Да, хитренькие, кровать-то вон какая большая, - включилась и племянница Наташка, внучка глав семьи от старшей дочери Валентины. Мне говорили, что она больше здесь живет, чем с матерью в Петрозаводске. - Чур и я с вами!

- Ты толкаться будешь, - сурово возразил Сашка.

- Я не бу-у-ду! Я же с краешку!

- Да пусть ее ложится, - солидно разрешил Павлик, мальчик-дядя. - Ладно, ложись с краешку.

После того, как все разобрались кто куда, в доме стало, наконец, тихо. И только мать неслышными шагами передвигалась по дому, что-то разбирая, пришивая, готовя. Отец же взял фонарь и отправился в очередной обход по путям. Вернувшись, он улегся на узкой лавке в сенях, чтобы никого не разбудить, когда пойдет в следующий обход - уже глубокой ночью. Для меня так и осталось загадкой, когда же и где спала мать. За те несколько дней, что мне довелось здесь погостить, я ни разу не видела ее отдыхающей, сидящей без дела. Вечером мы засыпали под шорох ее шагов, утром она оказывалась на ногах раньше всех. И целый день хлопотала, однако без лишней суеты.

Спокойно, деловито раздавала поручения:

- Саша, Павлик, картошку надо окучить. Да не в этих брюках-то, переоденьте, какие похуже. Катя, а ты бы за хлебом!

Однажды за Катей увязались в булочную младшие ребятишки, и теплые кирпичики пшеничного хлеба оказались объедены со всех сторон.

-За ужином хлеба не получите, - сурово объявила мать мальчикам. - И за хлебом больше не пойдете.

Наутро после приезда я сходила на станцию и позвонила в Союз Писателей. Мне сказали, что заседание редколлегии откладывается на несколько дней, чему я была очень рада. А они были рады, что я нахожусь на пути к ним и что мне есть где переждать до заседания.

Антонина хотела сделать родителям подарок на новоселье и попросила меня пойти с ней в магазин - помочь советом.

- Мама до сих пор все барахло в сундуки складывает, - объясняла она мне по дороге. - Хочу вот шкафчик купить, да не знаю, есть ли в магазине подходящий. Поглядим.

Подходящего шкафа в магазине не нашлось, были только книжные с узкими застекленными полками.

- А что, - Антонина отодвинула стекло и погладила полочки. - сюда кое-что влезет. Неважно, что книжный, да?

- Будет ли удобно, - уклончиво сказала я. - Вообще-то это полки для книг.

- Ну и что? Пусть себе для книг, а мы белье сложим! Все лучше, чем в сундуках-то. Вот надо только папу позвать, показать.

За папой увязались и младшие ребятишки. Покупку единогласно одобрили и увезли домой на дощатых саночках на колесиках. Мать для виду поворчала:

- Вот выдумала, будто деньги девать некуда. Себе бы чего купила или Ленечке.

- Дв сколько ж ты сундуки свои держать будешь? - подал голос отец. - Давно пора выбросить, еле живы.

Как-то мы вдвоем с Тониной мамой сидели в огороде, - вернее, сидела я, а Капитолина Ивановна вышла туда за делом. Увилев меня, присела рядом на меже, вокруг бестолково сновали куры.

- Кыш, расшумелись!. строго прикрикнула мать, куры мигом притихли, точно нашкодившие Сашка и Павлик. - Вот, Люда, поглядите, у каждой ведь свое имя есть, - она улыбнулась мягкой материнской улыбкой. - Эта Хохлатка, та - Чернушка, а вон - Рябка.

Мне захотелось сказать ей что-нибудь приятное.

- Хорошая у вас дочка. Это я про Тоню.

- Хорошая-то хорошая, - лицо у Капитолины Ивановны посуровело, - хорошая, а вон что натворила.

- Что ж, раз так получилось, - я будто себя оправдывала. - Ребенок же не виноват.

- А кто его, милая, винит? Ясное дело, за Ленечкой никакой вины нету! - В глазах ее загорелись лучистые огоньки, и я сразу поняла - никто в этой семье никогда не даст в обиду Ленечку.

- Беда ведь с Тоней получилась, - продолжала я оправдывать подругу.

- Беда-то беда, а сама виновата, - мать снова посуровела. - Это кто ж ее неволил до свадьбы безобразничать?

- Поверила ему. Ведь вроде жениться хотел.

- Хотел, хотел, - да надо свою голову иметь. Как ей теперь одной, с ребенком-то?

- Трудно, конечно, - согласилась я. - Ничего, вырастит. А найдется хороший человек - возьмет, не посмотрит, что с ребенком.

- Хороший-то конечно возьмет, - помягчела Капитолина Ивановна, - да только Антонина неладно сделала. Так уж мы с отцом переживали - слов нет.

Тут только я поняла, что ее невозмутимый вид - только тщательно напяленная маска. Сколько же душевных сил понадобилось этим людям, чтобы ласково, без малейших попреков встретить блудную дочь!

- Что ж, теперь ничего не исправишь, - вздохнула я. - Парня надо растить. И говорить с ней о ее вине не стоит.

- Говорить? Да кто ж с ней собирается об этом говорить! - Теперь мать напоминала наседку, защищающую от хищника птенца.

В я не могла не порадоваться этой родительской мудрости, врожденному такту и чувству справедливости. Вот когда я поняла истоки Тониной душевности, трезвой разумности, уверенности в жизни.

23.

Сон шестой Я стою возле серого ленинградского дома с кариатидами, у парадной, где живет Глеб. Он должен выйти ко мне, но его все нет. Я стою и жду. Он запретил мне звонить ему по телефону, а я просто стою тут и жду. Он все равно выйдет. Никуда не денется. Мимо идут прохожие, некоторые усмехаются - знают, что я жду его. И вдруг рядом откуда-то появляется моя мама.

- Мы с отцом тебя заждались, - говорит она сурово. - На дачу пора переезжать, отпуск ведь пропадает.

- Пусть пропадает, - говорю я безучастно.

- Ты совсем о нас с отцом не думаешь, - упрекает мама. - У отца гипертония, ему необходим свежий воздух, а ты тут стоишь вместо того, чтобы помочь с переездом. И зачем ты его ждешь, если он вовсе не хочет тебя видеть?

Но он хочет - я знаю. Я вхожу в парадеую. Я не знаю номера квартиры Глеба, я ни разу у него не была. Кажется, на втором этаже. Нажимаю на звонок. Открывкет пожилая женщина с утомленным лицом - может, это и есть его мать, я столько раз говорила с ней по телефону.

- Вам кого?

- Мне Глеба. Глеб здесь живет? - спрашиваю я еле слышно.

- Глеба? - пожилая женщина вдруг удивляется. - Есть у нас Глеб, вот он!

Она отстраняется, за ее спиной открывается широченный коммунальный коридор. Неистово трнзвоня, к нам мчится на трехколесном велосипеде маленький мальчик со светлой челочкой.

- Вот он, Глеб! Вам его, да? Ха-ха-ха! - смеется женщина. И еще другие соседки оказываются рядом с ней, и все они смотрят на меня и хохочут.

- Ха-ха-ха! - звонко подхватывает мальчик со светлой челочкой. И лукаво смотрит на меня живыми глазенками.

- Я ошиблась, - говорю я, отступая к двери. - Извините, я ошиблась этажом.

Поднимаюсь выше, снова звоню. На этот раз открывает мальчик с такой же светлой челочкой, взгляд его серьезен и даже печален.

- Вам бабушку Аню? - спрашивает он.

Это Сережа. Я и не знала, что он приехал. С матерью, наверное, с Ниной. И когда успели? Я не могу сказать ему, что я к его отцу.

Вышло так, что моя дорога Где-то мимо твоей прошла.

Не смотри на меня так строго, Я тебе не сделаю зла… Он смотрит все так же строго и серьезно.

- Кто там, Сергей? - в коридор выглядывает Нина в домашнем халатике. Этого еще не хватало! Нет, нельзя мне сюда входить.

- Извините, я ошиблась, - снова бормочу я, спеша отступить в темноту лестничной площадки, чтобы Нина меня не узнала. - Извините, я ошиблась этажом.

24.

- Я не хотел, - сказал Глеб, разглядывая дно графинчика. - Ты знаешь, я никогда не хотел тебе зла.

- Все вы не хотите, - засмеялась я.

- Не надо так. Я просто боялся связывать тебя собой. Я всегда знал, что ты лучше меня и заслуживаешь лучшего.

- Кто может знать, в чем лучшее? - тихо спросила я.

- И еще Сергей, - он помрачнел. - Ты же знаешь.

Да, десять лет назад мы расстались - из-за Сережки и ради того, чтобы я могла найти себе кого-нибудь получше..

В Ленинграде у меня появилось много новых знакомых, случалось даже кого-то из них заинтересовать, и это бывало приятно, но мне никто всерьез не нравился. Очевидно, другая сторона это чувствовала: интерес ко мне быстро пропадал. А во всем остальном жизнь складывалась вполне благоролучно. Преподавала в школе, поступила в заочную аспирантуру, готовилась к кандидатскому минимуму. Встречала Бориса Павловича Вольского у нас в Доме писателя, он по-прежнему ценил мои стихи и помог в нескольких журнальных публикациях.

В мягкий зимний день я вышла из Публичной библиотеки и не спеша пошла по Невскому. Остановилась перед книжной витриной, почти машинально разглядыввая нарядные переплеты, и вдруг в толпе мелькнуло почти забытое, как мне в тот момент казалось, лицо Глеба - беспечное такое лицо бесцельно прогуливающегося человека. Я вздрогнула.

Сразу сообразила, что ошиблась, - я же уехала от него, а он остался в Л., вместе со всеми событиями моей жизни, которые навсегда ушли в прошлое. Никак не может сейчас Глеб оказаться в Ленинграде - ведь отпуск у него летом, вместе с Ниной. Он собирался обосноваться в Карелии надолго, не раз я от него слышала, что «лучше быть первым парнем на деревне, чем последним в городе». Он бояляся затеряться в Ленинграде среди таких же рядовых юристов, да и со стихами легче продвинуться в маленьком городе, а он стремился именно продвинуться, а не расти. Никакой это не Глеб, просто случайное сходство. Но я не могла отвтести глаза от так странно похожего на него человека, мой взгляд следил за ним: бывает же такое сходство! Но вот он подошел ближе - и оказался все-таки Глебом. Я застыла в непонятном оцепенении, не в силах вымолвить ни слова, крикнуть, махнуть рукой. Я, кажется, совсем забыла, что навсегда рассталась с ним, что не хочу больше видеть его, мне так захотелось, чтобы он заметил меня! Он поравнялся со мной, густой поток прохожих ни на мгновение не заслонил его от меня, Он же выше всех, но он смотрит в другую сторону, так равнодушно-задумчиво, что мне становится обидно: неужели не заметит? Посмотри же, посмотри на меня, ведь это я, ведь три с половиной года не виделись! Но он уже прошел мимо. Все в том же дурацком оцепенении я упорно смотрела ему в затылок. Все та же рыжая меховая шапка, которую он носил в Л. - сколько раз он в ней возвращался вместе со мной с заседания лито и шел рядом мимо трансформаторной будки… Ну оглянмсь, оглянись же! Нет, он не слышит моих молчаливых сигналов. Сейчас навсегда затеряется в толпе. Ну и пусть, так даже к лучшему… И тут он оглянулся.

Множество раз потом мы вспоминали нашу случайную встречу на многолюдном Невском. И радовались, что он все-таки почувствовал мои телепатические сигналы и оглянулся. Глеб всегда говорил:

- Чудачка, хорошо, конечно, что я оглянулся, но это же не имеет никакого значения. Я же все равно позвонил бы тебе. Мы бы все равно увиделись.

Но кто знает, возможно, не будь этой случайной встречи, мне удалось бы отвертеться от него. А после того, как он все-таки меня заметил и поглядел мне прямо в глаза, отвертеться было трудно.

Расталкивая прохожих, Глеб кинулся ко мне, взял мои руки в свои, словно ничего плохого между нами никогда не произошло и я тоже должна радоваться ему.

- Люська!

Он один так меня называл. Я растерялась и начала мямлить что-то нечленораздельное в ответ на его расспросы. Я не была готова к этой встрече и не знала, как вести себя с ним. Он сообщил, что приехал в Ленинград на полугодичные курсы повышения квалификации, что Нина с Сережкой остались в Сортавале, где они теперь живут, потому что в Петрозаводске, куда его переводят, нет квартиры, что здесь, в Лкеменпвдк, он пока живет у матери.

Сережка большой, через год пойдет в школу. Глеб проводил меня до остановки, заботливо посадил в троллейбус и обещал непременно позвонить завтра.

Придя с работы, я принялась ждать звонка. Телефон молчал. То и дело я поднимала трубку, слушала длинный гудок и убеждалась, что линия работает, но аппарат продолжал молчать. Звонок раздался часов в десять, когда я уже начала расхаживать по комнате взад-вперед, точно разъяренный тигр по тесной клетке. Разговор получился какой-то нелепый. Глеб шутовски выламывался, я огрызалась в ответ, раздражаясь на его шутки, точно пятнадцатилетняя школьница. Соизволил, позвонил, когда уже почти ночь на дворе. Воображает, что я до сих пор от него без ума. Что до сих пор не опомнилась от тогдашнего смятения чувств. Да пришла я в себя давным-давно, не удастся вам, Глеб Николаевич, со мной весело провести время, ищите себе для легкомысленных развлечений какую=нибудь другую дурочку. Только много спустя я поняла, что уж кому-кому, а Глебу вовсе не составляет проблемы найти какую-нибудь девицу для времяпрепровождения, так что мне он позвонил не с этой целью. А был он гораздо опытнее меня, поэтому не стал разбираться в моих настроениях. Выслушав несколько моих колкостей, он добродушно пожелал мне спокойной ночи и добавил:

- Если захочешь увидеться - позвони сама. Мой номер… - Не надо, - перебила я. - Вряд ли я захочу тебе звонить, да и времени нет. У меня весной экзамен по философии.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.