авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 8 |

«СОДЕРЖАНИЕ Валерий Попов. Здравствуй, «Петербург»! Гумер Каримов. Слово к читателям «Невскiй проспектъ» Воображаемая прогулка с Николаем Гоголем Городу и миру. Поэты ...»

-- [ Страница 5 ] --

- А номер ты все-таки запиши, - он внезапно повеселел.

Он отчетливо продиктовал номер и первый повесил трубку. Записывать я, разумеется, ничего не стала. Я просто с ходу запомнила номер. И воспользовалась им на следующий же день.

Не то чтобы я так уж возжаждала увидеться с Глебом. Просто в результате некоторых размышлений я поняла, что именно мне нужно, чтобы избавитсья от гипноза этого человека. Нужно еще раз с ним повидаться в спокойной обстановке - и всё развеется. Он мне больше не опасен. Я поняла это так же ясно, как после случайной встречи на Невском поняла обратное, а именно: что мне не надо его видеть. Вчера я думала об этом всю дорогу домой, мерно покачиваясь в троллейбусе, в который Глеб так заботливо посадил меня. Я боялась его обещания позвонить.

И потому так яростно ждала звонка, что понимала: его не будет. Теперь я рассуждала иначе. Я излечилась от него. У меня своя жизнь, я пишу, занимаюсь, преподаю. А Глеб - это просто осколок моего прошлого. Избегать его не следует, иначе я снова начну его идеализировать. Нет, наоборот, просто необходимо увидеть его еще раз, чтобы убедиться, что он мне теперь совершенно не нужен.

Я решила это еще в школе. С трудом дождалась конца уроков, пообедала в школьной столовой. Часы показывали три, а он говорил, что приходит с занятий в четыре. Медленно пошла домой пешком, чтобы не оказаться у телефона слишком рано.

Ответил женский голос - мама, наверное.

- Попросите, пожалуйств, Глеба Николаевича.

- Сейчас. А это не Людочка?

Но я ни разу в жизни не видела маму Глеба! Откуда она меня знает? Что мог ей рассказать Глеб?

- Да, это я.

- Сейчас. Глеб, Глеб! Тебе Людочка звонит! Ты где? Подойди же! - Как будто она давно мечтала, чтобы я позвонила ее сыну!

- Я слушаю! - Я как будто увидела, как Глеб обрадованно выхватывает у матери трубку.

- Глеб, я все-таки решила захотеть тебя увидеть.

- Сейчас выезжаю, только добреюсь.

- Ты бреешься? В такое странное время?

- Не могу же я ехать к тебе небритый!

- Но ты же не знал, что я тебя сегодня приглашу.

- Конечно, знал. Какой ты ребенок!

Ну вот, опять ребенок… Он приехал ко мне чисто выбритый и безукоризненно одетый, преподнес «нордовский» торт и пакет с апельсинами.

«Будто жених на смотрины прибыл», - горько подумала я и тут же оборвала себя - ну и что? Мне же теперь все безразлично. Познакомила Глеба с моими родными и увела в свою комнату.

- Прочти что-нибудь новое, - попросила я. И глазам своим не поверила, когда он достал из кармана записную книжечку и начал листать ее, выбирая, что бы прочесть. А когда настала моя очередь, я взяла с полки несколько папок, в которых аккуратно были рассортированы мои стихи. Он улыбнулся при виде папок, но ничего не сказал.

Однако атмосфера сразу потеплела.

Глеб засиделся. Все уже давно легли спать, а мы всё говорили и говорили. И вдруг в какой-то момент оба умолкли, посмотрели друг другу в глаза, - и я поняла, что ничего не переменилось, что я все так же люблю его, что тот кошмарный сон в петразоводской гостинице «Северная» был каким-то идиотским недоразумением. И все-таки - тот длинный гостиничный коридор с бесконечными дверями по обе стороны, тот номер, где почти до утра мы сидели с ним, наш первый поцелуй, такой горький и безрадостный, - всё это было. Была и тоненькая девушка, которая вышла утром из его номера.

Он вдруг нежно, как бывало, взял мою руку и долго держал, не произнося ни слова.

- Глеб, а почему тогда, в гостинице… - Молчи! - прервал он. - Я виноват, прости.

25.

Официантка получила с нас. Мы вышли на улицу. Ленинградский осенний день подходил к концу. Мириады люднй шли и ехали с работы. Час пик.

Николай уже привел Андрюшку. Опять, небось, пуговицы ему расстегивал. И Оля пришла после продленки.

- Ты торопишься? - Глеб заметил, что я взглянула на часы.

- Не очень. Ведь дети сегодня с отцом.

- Тогда давай пройдемся напоследок?

- Давай. Погода, вроде, наладилась.

Мы шли по шумной улице, взявшись за руки, точно дети. Никогда раньше мы так не ходили. Да, мы теперь другие. У каждого своя судьба. Мы сами так выбрали, мы оба. И расстались навсегда десять лет назад. И все же - что-то осталось в нас прежнее, и оно ожило во время этой короткой встречи и заставило нас взяться за руки, не стесняясь, на виду у сотен людей. Наверно, мало кто в нашем возрсте способен расхаживать по улице, так открыто, по-детски, взявшись за руки. Как мне хотелось идти с ним так десять лет тому назад и как старательно я подчеркивала свою мнимую независимость, засунув руки глубоко в карманы! А теперь я иду с ним по улице именно так, как давно мечталось, и это, наверно, хорошо.

- Как поживает Анна Петровна? - спросила я..

- Мама? Ничего, в порядке, спасибо. - Ой, до чего вежливый стал за эти десять лет! - Болеет помалерньку.

Сестру к себе выписала, чтобы не жить одной. К себе взять не могу, ты же знаешь.

Да, я знала, что Анна Петровна не ладит с Ниной. Старушка болезненно переживала свое одиночество. Не о таком мечтала, когда одна воспитывала сына. Правда, вышла второй раз замуж, но муж довольно быстро скончался от какой-то болезни. В ту памятную весну десять лет назад мне часто доводилось беседовать с ней по телефону:

- Людочка, это вы? Я Глебку в аптеку послала. Что-то сердце прихватило. Придет - обязательно позвонит вам, я непременно передам.

Я всего два раза ее видела. Первый - когда, доведенная до отчаяния его внезапной холодностью, я зашла к Глебу в то время, в какое он обычно приходил домой обедать, - под предлогом, что хочу немедленно получить назад свои книжки, которые давала ему почитать. Глеб просто взъярился, а его мама растерянно засуетилась, предлагая одновременно и стул, и чашку чаю, и тарелку щей. Я гордо взяла свои книжки и ушла, сама не понимая, на что рассчитывала, предпринимая столь отчаянный шаг. В другой раз, дня через два после первого, я встретила Анну Петровну на трамвайной остановке недалеко от их дома. Я испугалась, что она спросит, что я делаю здесь, и быстро приготовила ответ, что неподалеку живет моя школьная подруга, но она заговорила со мной участливо:

- Людочка, не сердитесь на Глеба, прошу вас. Мучается он. Все ведь в жизни не так просто. Сделал в юности ошибку, а теперь расплачивается. Вот вы давеча к нам зашли, а он, чем пригласить да студ подвинуть, прямо волком на вас рыкнул. Не со зла он, поверьте мне, матери, я его хорошо знаю. Тяжело ему. Может, тяжелее, чем вам.

Когда мы расстались с Глебом навсегда и он уехал, я не звонила старухе. Не хотела растравлять свежие раны.

Потом началась новая жизнь: муж, дети, хозяйственныен заботы. И теперь я чувствовала себя виноватой перед этой доброй одинокой женщиной.

- Привет от меня передай, - сказала я. - Не забудь.

- Не забуду, - пообещал Глеб. - Ты бы звонила хоть изредка, ей было бы приятно. Почитать тебе стихи? - спросил он без всякого перехода.

Читать друг другу стихи на ходу было для нас привычно. Вообще и читать, и слушать мы могли в любой обстановке.

Но даже его подкупающая манера чтения сегодня не могла скрыть оть меня качества того, чем он со мной делился.

Казалось, что он читает свои старые-старые стихи, времен той петрозаводской конференции. Куда что девалось?

Как много мы с ним всегда спорили, советовали друг другу. И после той, нашей весны, как ни тяжко мне было, я чувствовала, что многому научилась, что стала писать совсем по-другому, - и была благодарна Глебу за это. Что же с ним такое нынче? Возможно, если бы мы все-таки оказались вместе, в нем разгорелась бы такая же искра, как во мне. А так - всё как-то погасло. Он почему-то ни разу не попросил меня прочесть что-нибудь из моего нового.

Неужели бояяся убедиться в том, насколько я его обогнала? Или его талант заранее был обречен на увядание?

Каким простым, каким безоблачным сделалось всё после нашего объяснения в моей крошечной комнатке, когда он впервые пришел ко мне! Мы любим друг друга - что же еще?

- Я хочу видеться с тобой часто, - шепнула я, запуская руку в его густые волосы.

- Я тоже, - согласился он. - Давай будем видеться часто. Только… только ты пойми, что я ничего не могу тебе обещать.

- Я знаю. Не бойся, что я буду претендовать на что-то.

- Я ведь ничего не знаю, - Глеб вдргуг посмотрел на меня нежным и совсем беспомощным взглядом. - Я ведь говорил, я не люблю Нину. Мне трудно с ней. Может, я не вернусь к ней больше. Но я не уверен… Я остановила его:

- Не надо! - Мне было так страшно потерять его снова. Лучше не вырывать никаких преждевременных признаний, лишь бы быть вместе. Пусть недолго. Но вместе, как сейчас, в эту минуту. Пусть это будет одна-единственная весна моей жизни. Кончится она, - и я снова прогоню Глеба к Нине, и всё для меня окончательно погаснет. Не совсем всё, конечно. Останутся работа, наука, поэзия. Более, чем достаточно. А сейчас - пусть будет весна. И я позволила бешеному течению подхватить и понести меня.

Но и это оказалось не так просто. Мы встречались почти каждый день, часами бродили по городу. Мы были вместе и отдельно.

Мы с тобой не друзья, не приятели, Не любовникеи, не враги.

Кто же ты мне - и кто же я тебе?

Разобраться мне помоги Друг от друга в разные стороны Уходили мв столько лет, Но бывают чувства, с которыми, Как ни бейся, а сладу нет..

Удивительные явления Совершаются под луной:

Были разными направления, А пришли мы к точке одной Мы по городу бродим вечернему И болтаем о том, о сем… Без тебя проживу я, наверное, Только лучше - с тобой вдвоем.

Мы с тобой не друзья, не приятели, Не любовники, не враги… Кто же ты мне - и кто же я тебе?

Разобраться мне помоги!

Начались школьные весенние каникулы. Я рассчитывала, что мы с Глебом станем видеться немного побольше, но он вдруг сухо сообщил мне, что к нему из Сортавалы на три дня приезжают Нина с Сережкой. Эти дни мы не будем перезваниваться. Дни тянулись и тянулись. Мне никак было не дождаться, когда оговоренные три дня кончатся. Я не выдерживала, набирала номер и слушала длинные гудки. Мне так хотелось услышать хотя бы голос Глеба по телеофону, он укрепил бы надежду на встречу и восстановил бы силы для ожидания. Но трубку снимал Сережка.

- Алё, алё! - надрывался мальчик. - Кто это? Вам бабушку Аню?

Так уж вышло - моя дорога Где-то рядом с твоей прошла… Я молчала. Что я могла сказать ему? А потом звонила снова - и снова Глеб не брал трубку сам… Оговоренные три дня, наконец, истекли. Я напряженно ждала звонка - телефон молчал. Или спрашивлали кого угодно из домашних, только не меня. Или кто-то не туда попадал по ошибке. Бывало, что звонили все-таки мне, но это оказывался кто-нибудь, совершенно не нужный в данный момент. А в меня словно бес вселился - теперь я ни за что не хотела звонить Глебу первая. Сам обещал - сам пусть и звонит. На работу ходить в каникулы было не нужно, с утра я слонялась по пустой квартире и ждала, ждала… С трудом сдерживалась, чтобы не грохнуть телефонный аппарат о стену. Наконец, назло Глкбу решила уехать в Москву к родственникам на оставшиеся от каникул несколько дней.

Когда я вернулась, мне сообщили:

- Тут тебе твой знакомый весь телефон оборвал! Все звонит и звонит целыми днями, да еще возмущается: куда это она девалась?

И тут телефон яростно зазвонил - будто нарочно, чтобы подтвердить это сообщение.

- Ты что выдумала? - возмущался Глеб. - Зачем вдруг уехала? Я жду, жду, чуть с ума не сошел. Предупреждал же, что при Нине мы общаться не будем. Ну, она еще на три дня задержалась, я же не виноват.

- Да, но ты мог об этом сообщить мне по телефону, - я старалась, чтобы мой голос звучал сухо и отчужденно, чтобы моя радость не выплеснулась в трубку.

- Как это я мог сообщить, если она не отходила от меня ни на минуту? - Взорвался Глеб. - Только в уборную я и ходил один, а там телефона нет! Ты сегодня вечером свободна? Так подъезжай к нашему киоску.

На этот раз он явился без опоздания. Как всегда, мы бродили по вечернему городу и болтали о пустяках, но какая-то интуиция мне подсказывала: сегодня Глеб не такой, как обычно. Я не могла понять, в чем эта перемена, к лучшему она или к худшему. Внезапно он остановился возле серого пятиэтажного дома с кариатидами и как-то неловко попросил:

- Люсь, ты тут меня пожалуйста подожди, я быстро!

Прежде, чем я успела опомниться, он уже взбегал по лестнице с блестящими резными перилами, звонко постукивая ботинками. Я в недоумении стояла у парадного - с чего бы это он вдруг бросил меня одну и побежал - и зачем?

Дул сырой промозглый ветер, сыпал неуютный мокрый снег. Но действительно очень скоро я услышала сбегающие вниз тороплитвые шаги, Глеб выскочил ко мне и скомандовал:

- Пошли наверх! Да ко мне, ко мне пойдем, - он опять как-то неловко засмеялся. - Ты разве не знаешь - я в этом доме живу? Матери нет, к Нине в Сортавалу уехала, - зачем-то объяснил он, и я уже поняла, почему он это говорит и чем смущен… Глеб открыл дверь своим ключом, перед нами возник полутемный коридор обычной ленинградской коммунальной квартиры. Глеб воровато прошелся взглядом по этому коридору и еле слышно шепнул, указывая на первую дверь направо:

- Давай быстрей!

Разумеется, я предвидела, что рано или поздно это произойдет у нас с Глебом. Но не думала, что все случится так безрадостно. Мы были одни в мире, нечего было опасаться чьего-то внезапного прихода, но мы разговаривали полушепотом, испуганно замирали при звуке шагов или голосов в коридоре. Глеб включил радио, чтобы заглушить наши разговоры. Грустный женский голос пел: «В одном, в одном я только винова-ата, что я любить и ждать тебя уста-ала…» Удачнее ничего не могли они нам спеть в такой момент, опустошенно думала я. Действительно, я так устала любить и ждать его… В ближацйшие несколько дней казалось, что мы теперь гораздо ближе. Глеб стал так нежен и внимателен, что это было совершенно на него не похоже, - и не в отдельные моменты, как это случалось раньше, а стабильно. О будущем мы не говорили, как бы само собой разумелось, что никакого общего будущего у нас и нет. Только как-то раз Глеб вскользь заметил, что хорошо бы поехать летом вместе в Прибалтику. Нине он, разумеется, скажет, что едет один - у них уже так бывало. Но скоро мы опять начали ссориться по пустякам, он стал пропускать обычные свои звонки, я нервничала, напрасно ждала, отказывалась от предложений пойти в кино или в компанию, - а он не проявлял желания видеть меня. Что-то во мне начало его раздражать.Он теперь совершенно не переносил моего юмора, мои шуточки и язвительные замечания, которые когда-то ему так нравились, стали его несказанно злить, даже если я поддевала не его, а кого-то другого. А в меня точно бес вселился, я ничего не могла поделать, чтобы попридержать язык. Я ведь была перед ним совершенно беззащитна, острый язычок являлся моим единственным оружием.

Как-то он почему-то шел по мостовой, а я поднялась на поребрик тротуара и гордо заявила:

- Видишь, я теперь уже выше тебя!

И сама засмеялась своей шутке, а он зло поправил:

- Не выше, а длиннее! Женщина не может быть выше мужчины!

И этой сентенцией заставил меня растерянно умолкнуть. Такого я от него никак не ожидала.

- Ты ведь не женщина, - повторял он полушутя. - Ты литератор. Какая от тебя в доме может быть польза?

А однажды вдруг спросил, неизвестно к чему:

- Помнишь Борисова? Ну, Юрка Борисов. Рыжий такой, судьей у нас в Л. работал. Так он недавно жену с ребенком бросил, сошелся открыто с другой женщиной. Я, говорит, ее люблю. Его, конечно, сразу в должности понизили, а он: ну и наплевать. Никто меня с нелюбимой женой жить не заставит.

- Что ж, - не спеша отозвалась я, - его можно понять. Каждый хочет быть счастливым.

- Работа - тоже счастье, - неожиданно резко возразил Глеб.

- Работа, а не карьера, - поправила я задумчиво. - Ведь никто твоего Борисова работы не лишил.

- Работа и карьера - одно и то же, - мрачно возразил Глеб.

- Не совсем - Смотря как понимать.

Я промолчала. Еще подумает, будто я на него пытаюсь давить в свою пользу. Но я впервые поняля, что быть вместе нам мешает не только существование Сережки.

Ленинградская холодная весна внезапно перешла в жаркое душное лето. Родные озабоченно расспрашивали меня о планах на отпуск, убеждали переехать на дачу, нервничали, а я ничего не могла им объяснить. Я ждала поездки с Глебом на один из курортов Прибалтики после окончания его курсов. А он однажды явился на свидание особенно хмурый и сообщил:

- Не смогу я поехать с тобой. Вчера письмо от жены получил - Сергей меня ждет не дождется. Придет из детского сада - и в календаре вычеркивает следующий квадратик - число, значит, - красным карандашом. Считает, через сколько дней я приеду. Так что в отпуск поеду в Сортавалу. На рыбалку поездим, за грибами походим. А к осени обещают квартиру в Петрозаводске, туда меня переводят. Понимаешь? Не сердишься?

Разве можно было на это сердиться?

Не смотри на меня так строго, Я тебе не сделаю зла… 26.

- Ну хватит гулять, Глеб, - я остановилась возле трамвайной остановки. - Поеду домой. И тебя Анна Петровна ждет.

- Уже? Ну, что ж. Я рад, что повидались.

- Я тоже.

- Может, еще увидимся. Ты к нам приезжай. Ей-богу, Нинка будет рада.

- Спасибо, Глеб, лучше уж ты к нам. С Колей познакомишься, с детьми.

Я взобралась на трамвайную подножку, Глеб стоял и улыбался мне. В последний момент вдруг тоже вскочил на подножку, крепко поцеловал меня на глазах у изумленных пассажиров, потом снова спрыгнул. Так уже было прежде… Шли последние дни повышения Глебовой квалификации, уже начался мой отпуск, я бессмысленно проводила его в городе. Надеялась на последние встречи с Глебом, - а он упорно избегал меня, ничего не объясняя. Мне было понятно - да, его ждет жена, сын вычеркивает красным квадратики в календаре. Он ведь по-честному ничего не обещал мне. Непонятно было другое - почему нельзя не отравлять те последние две недели, когда еще возможзно быть вместе? В чем я перед ним провинилась?«В одном, в одном я только винова-ата, что я любить и ждать тебя уста-ала»… Презрев все условности, я сама звонила ему, искала свиданий. Он их избегал, ни на какие причины, собственно, не ссылаясь, на мои звонки отвечал хмуро, отговаривался, что нет настроения видеть меня. Я злилась, мучилась, не могла ничего понять. А он просто отвыкал от меня, чтобы не было таким болезненным контрастом возвращение домой. Но это я поняла много позже.

Однажды я поджидала его возле того здания, где он занимался на курсах. Наконец, вышел Глеб - в новенькой форме юриста (которую только что ввели, он мне недавно упомянул, что заказал ее в ателье). Я, конечно, сделала вид, будто оказалась здесь совершенно случайно, а вовсе не стояла уже минут сорок.

- А-а, - равнодушно протянул он, увидев меня. Что-то поспешно сказал высокой стройной девушке, которая вышла вместе с ним. Она, кажется, удивилась, но исчезла за углом. - Что, разве я еще не все твои книжки тебе отдал?

- Глеб! - Я съежилась, как от удара. - Причем тут книжки? Да забирай их все себе, если хочешь.

- Мне чужого не надо.

- Разве я тебе уже чужая? - (На самом деле это он был мне чужим в своей официальной фуражке с гербом и с незнакомой презрительной интонацией).

- «Мы с тобой не друзья, не приятели, не любовники, не враги», - насмешливо ответил он цитатой из моего стихотворения.

- «Кто же ты мне, и кто же я тебе, разобраться мне помоги», - продолжила я, питая какую-то смутную надежду на что-то.

- Зачем? - спросил Глеб, хмуро глядя в сторону. - Не люблю я этих объяснгний, женских слез. Надо просто расходиться в разные стороны - и все тут. Ты же умная, неужели не понимаешь?

Да, я понимала. Я понимала все, кроме одного: почему он отказывает мне в ласковом слове, когда я в нем так нуждаюсь? Чем я заслужила его жестокое обращение?

Глеб решительно свернул в какой-то переулочек, и мы неожиданно оказались перед небольшим сквериком. На одной из скамеек сидела та самая девушка, с которой Глеб вышел из здания. Она не смотрела на нас, она читала книгу, но мне стало ясно, что она ждет его.

- Всё, - хмуро бросил мне Глеб. - Видишь, меня ждут. Послезавтра уезжаю. И не звони больше - все равно трубку брошу.

Глаза заплыли каким-то туманом, сквозь него я с трудом видела, как он подошел к девушке, как она подняла голову от книги, а он опустился рядом с ней на скамейку. Мне сейчас было наплевать на эту девушку, но неужели это на самом деле всё? «В одном, в одном я только винова-ата…». Да как же он мог так грубо оттолкнуть меня?

Или не было у него никакой любви? А что же было?

Зеленого сквера ограда.

Как трудно, как горько любить!

Не надо, не надо, не надо, Не надо сейчас уходить!

Тревожно сутулятся плечи, И прячется в сумерках взгляд.

А будет ли новая встреча – Об этом не говорят.

А сердце не знает пощады, Натянется тонкая нить… Не надо, не надо, не надо, Не надо еще уходить!

Постой, повернись, подойди же, Ты должен вернуться другим.

Мы станем, как прежде… Нет, ближе!

Теплу остыть не дадим.

Ни горечь, ни боль, ни досада Не смогут любовь заслонить.

Не надо, не надо, не надо, Не надо тебе уходить!

Не помню, куда я все шла и шла - только чтобы не возвращаться домой. Внезапно очнулась возле знакомого газетного киоска - стою и разглядываю журналы.

- Что вам угодно? - галантно, как всегда, спросил старичок-киоскер И сообщил таинственно:

- Свежий «Искатель»

получили.

- Спасибо, - мне стало легче от его участия. - Не нужен мне «Искатель».

Бесцельно и потерянно шла я по Невскому, не в силах вернуться сейчас домой, не в состоянии выдержать разговора о том, какой суп я должна разогреть себе на обед. Какой может быть суп, какой обед? Жизнь кончена, совсем, навсегда… - Люда! - Окликнули меня из толпы.

Среди чужих, равнодушных, бесцельно снующих по Нескому лиц обнаружилось одно дружелюбное - Таня Орлова, моя однокурсница с отделения журналистики. С самого выпуска ни разу не виделись. Кажется, она работает на радио.

Или, может быть, на телевидении. Вообще-то мы никогда не были близко знакомы - так, в лицо друг друга знали.

- Ты куда идешь? - спросила она как-то особенно приветливо.

- Я7 - Я не знала, что ей ответить. - А ты?

- Хочу где-нибудь пообндать. Идем со мной!

- А что! - Я даже вспомнила, что голодна. - Пойдем!

Татьяна подхватила меня под руку и уверенно потащила сквозь толпу. Через несколько лет, во время такой же случайной встречи, она призналась мне, что в тот день мое лицо, точно выхваченное из толпы широкоугольным объективом, поразило ее каким-то необычным выражением.

- Я сразу поняла, что с тобой что-то случилось. Мне было очевидно, что человек с таким лицом может всё, что угодно, сделать над собой. Броситься под машину, с моста в реку - да мало ли еще куда. Потому-то я тебя и окликнула. Почувствовала вдруг, что тебя надо увести от себя самой - куда угодно.

Но это Татьяна мне объяснила много спустя. А тогда - просто подхватила под руку и повела, а я покорно пошла за ней, не думая, только инстинктивно чувствуя, что надо идти с Таней, что она должна меня вывести из того тумана, в котором я оказалась.

Татьяна привела меня в «Норд» - так уж мы с детства привыкли называть это прекрасное кафе, которое во времена нашего студенчества, непримиримо борясь с космополитизмом, и с преклонением перед Западом, стыдливо переименовали в «Север». Но ведь как произнесешь, как пригласишь: «давай, пообедаем в «Севере»? Или, может быть - «На Севере»?

- Давай, пообедаем в «Норде», - попросту предложила Татьяна.

Мы позволили себе всё самое дорогое, фирменное и лучшее, знакомое и любимое здесь давно, от блинчатого пирога до кофе с пирожными. Покутили наславу. Заказали даже по рюмке коньяка. Наверное, всё это в тот момент мне и было нужно.

Татьяна меня ни о чем не расспрашивала, только озабоченно вглядывалась в мое лицо. Кофе с коньяком блаженно струился по телу, согревая изнутри. И я заговорила, не дожидаясь вопросов. Нет, вовсе я не исповедывалась Татьяне в деталях, просто сказала, что вот - личная жизнь дала трещину. И вообще кончилась. Тупик.

- Какая ерунда! - сказала она. - Как ты можешь так говорить? Ведь ты же пишешь, ты счастливица! Слушай, неужели ты и правда не понимаешь, какой ты счастливый человек?

Я покачала головой:

- Какое в том счастье, в писании моем! Скорее уж наоборот.

- Нет, ты сама не понимаешь! - Горячо воскликнула Татьяна. Достала из сумочки пачку сигарет и изящную зажигалку. - Ты еще не куришь? Молодец, а меня на работе наши мужики приучили. Дымят как паровозы, ну и я начала… - Щелкнула зажигалкой, жадно затянулась. - Ну слушай, я тебе расскажу. Есть одна восточная легенда. В горах жил один очень искусный мастер, он умел выделывать из камня красивые вазы. Однажды к нему издалека пришел путник - полюбоваться на его работу. Мастер охотно показал вазы своего изделия и рассказал историю своей жизни - очень печальной и полной трагических событий. Путник внимательно выслушал мастера и посоветовал:

«А теперь сделай из этого вазу».

- Красивая легенда, - согласилась я, разглядывая дым от ее сигареты.

- Слушай, Людка, ты в самом деле не поняла или притворяешься? Ты ведь поэтесса настоящая, я тебя читала. Без дураков. Ты можешь действивтельно сделать из этого вазу, что бы там с тобой ни случилось. Я, например, не могу, а ты можешь. Так сделай из этого вазу!

- Хорошая идея, - сообразила наконец я. - Может, что-то из этого и в самом деле получится.

Со временем. А пока - все еще слишком болит, кровоточит, до свежей раны больно дотрогнуться. Ни о какой вазе и думать не приходится. Но кажется, я после этого обеда в «Норде» уже в состоянии вернуться домой. И жить дальше.

Всю ночь я ворочалась с боку на бок, не в силах уснуть, и думала, как же теперь жить дальше. Перед глазами стояло хмурое неприветливое лицо Глеба. Как вернуть образ другого Глеба, которого я так любила, как запомнить навсегда того Глеба, а не этого, чужого и официального в своей новенькой форме, и забыть этого, жестокого и чужого? Под утро я всё поняла - и сразу успокоенно уснула.

Я позвонила ему, когда он вернулся с курсов.

- Глебушка, только не бросай трубку, - сказала я решительно. - Выслушай меня. - Он не ответил, но трубку не бросил. Это воодушевило меня, и я продолжала (только бы успеть сказать то, что обдумывала ночью!) - Вчера мы с тобой расстались плохо, недостойно, слышишь? Так нельзя. Надо, чтобы наше последнее прощание было хорошее, чтобы все по-человечески.

С минуту он молчал, размышляя.

- Давай, - неожиданно легко согласился он. - Давай встретимся еще раз сегодня вечером. И чтобы все по-хорошему.

Это был очень светлый и счастливый вечер, хотя и прощальный. Глеб догадался прийти не в официальном костюме юриста, а в той самой светлой ковбоечке, в которой был в день нашего сближения и которую я любила на нем. Мы сидели в шашлычной на Загородном и вспоминали нащи лучшие минуты, читали друг другу новые стихи.

Ты, как погода, переменчив, Непостоянен, как прилипв.

Ты то развязен, то застенчив, Ты то учтив, то молчалив.

Но в каждом повороте новом Тебя привычно узнаю, И я благословить готова Судьбу нелегкую свою.

Так рыбаки благословляют Поверхность прихотливых вод, Которая порой карает И к верной гибели ведет… Я подарила ему для Сережки нарядную книжку Маршака «Сказки, песни, загадки» с иллюстрациями Конашевича. Глеб почти до слез растрогался, наградив меня ласковым взглядом:

- Вот спасибо! Я этого век не забуду. А ты еще будешь счастлива, ты должна быть счастливее меня. Просто я тебе не подхожу. У тебя обязательно будут муж и дети.

Нину мы не вспоминали, будто ее вовсе никогда не существовало. Но я все время думала, что плохо, наверное, ребенку расти в семье, где родители лгут друг другу, хотя вслух этого не произносила, чтобы Глебу не показалось, будто я надеюсь его развести.

Мы просидели до самого закрытия шашлычной. Потом Глеб пошел провожать меня на остановку троллейбуса. Хлынул дождь, а у нас, естественно, не было на двоих ни одного плаща и ни одного зонтика. Глеб увлек меня в подворотню, и мы простояли там обнявшись, пока не подошел мой троллейбус. Глеб заботливо подсадил меня, потом неожиданно вскочил рядом со мной на высокую подножку, крепко поцеловал меня и успел соскочить на мостовую, прежде чем троллейбус захлопнул двери. Долго еще я сквозь полосы дождя видела в заднее стекло, как он бежит следом и машет мне рукой. И много лет спустя, проходя или проезжая мимо этой остановки, я искала глазами ту подворотню, где мы тогда спасались от дождя, и вспоминала улыбающееся лицо Глеба. Здорово все-таки я тогда придумала - переделать наше прощание по-своему.

27.

Прошло несколько лет после прощания с Глебом на троллейбумной остановке. Жизнь шла своим чередом. Появилась у меня семья, дети, как он и предсказывал. Работа, дом, поэзия, да еще и аспираетура - все это полностью поглощало меня, не давая ни малейшей возможности поддерживать старые связи. О Глебе я ничего не знала.

Антонина не писала и не приезжала ко мне, - очевидно, ее захватил какой-то очередной водоворот. Николаю я во всех подробностях рассказывала о своей карельской жизни. Бывало, что видела во сне городок на извилистом берегу Ладоги, снова и снова все тот же поезд привозил меня на затерявшуюся в густой тайге станцию. Но так бывало только во сне… В зимний пушистый вечер в дверь моей квартиры позвонили. Я торопливо сняла с огня кастрюльку с детской кашей и пошла открывать. Вошла Антонина - новая, непривычная для меня Антонина, расплывшаяся из тоненькой девочки в дородную женщину, плотно повязанную пуховым платком. И все же ее легко можно было узнать: осталось в ней что-то от той тоненькой девочки. Наверно, глаза, несмотря на то, что в них сквозило не знакомое прежде печальное выражение..

- И намучилоась же я, пока тебя разыскала! Сначала-то на старую квартиру явилась, а там уж меня сюда направили.

Я поняла, что приехала она неспроста, но вопросов задавать не стала - сама расскажет. Она познакомилась с Николаем, с детьми, отвечала на мои расспросы о Ленечке. Николай увел детей в другую комнату, чтобы дать нам спокойно поговорить. Я пошла было на кухню ставить чайник, но Антонина меня остановила:

- Не надо. Я ведь по делу. Расскажу тебе всё.

Леньке исполнилось три годика, когда Антонина вышла замуж. Володя работам механизатором в воседнем колхозе.

Человек хороший, ее, Антонину, очень любит.

- А Леню? - перебила я.

- И Деню, - горячо подхватила Антонина. - А как же! Играет с ним, занимается. Усыновмл, на свою фамилию записал. Так что мы теперь Мельниковы, - добавила она с гордостью, с какой сообщила бы, что она теперь княгиня или графиня, но тут же загоревшиеся было глаза померкли.

- Так что же случилось? - Я почувствовала недоброе.

После войны остался Володя один сын у матери, пришлось после окончания семилетки пойти работать. А у него голова хорошая, хотелось учиться. Вот и решили они с Тоней, что надо ему продолжать образование. Она помогла ему вспомнить школьные предметы, за два года Володя закончил вечернюю школу. И опять вместе решили, что надо ему поступать в институт. Приняли Володю в ленинградский технологический, на заочное. А в конце учебного года появилась возможзность перевестись на очное.

- Я сама настаивала, чтобы перевелся. На своей ведь шкуре испытада, как трудно заочно учиться. Еще повезло, что ты мне помогала - помнишь? Перевелся Володька, уехал в Ленинград, в общежитие. Конечно, деньги ему приходилось посылать - как не пошлешь, на стипендию-то как жить? Он ведь не просил, я сама, - добавила она поспешно, хотя я ни о чем не спрашивала. - Пускай и книжки какие надо покупает, и в театр в другой раз сходит.

А тебе, конечно, ничего не надо, подумала я. Небось, набрала в школе часов выше головы, а сама себе во всем отказывает.

Занимался Володя много, экзамены сдавал успешно. На каникулы и в праздники приезжал домой, безотказно поиогал по хозяйству. Дома всё устроил - шкафчиков всяких понаделал, полочек.

- И дрова, бывало, все переколет, и картошку выкопает. А уж о Леньке и говорить нечего: как приедет Володя, так парень от него не отходит - все папа да папа. И вдруг нынче на ноябрьские не приехал. Написал заниматься, мол, надо. Обещал на день Конституции навестить нас. И вдруг письмо это пришло. - Антонина словно долго и трудно глотала что-то.

- Что же пишет? - осторожно спросила я. - Опять занят?

- Да письмо-то не мне, - сказала она с досадой. - Матери пишет, чтобы не ждала. Есть у него, будто бы, в Москве знакомая, так к ней поедет, - и в голос ее, совсем по-детски, прорвалась обида. - Пришла ко мне мать-то его, говорит, зря, значит, ты его на праздники поджиданшь, не приедет он.

- А ты сама это письмо видела? - спросила я.

- Письмо-то не видела, но только она определенно говорила: мол, и не собирается к тебе Вовка.

- Может, это она нарочно - поссорить вас хочет.

- Может, и так. Ей ведь сразу не понравилось, что взял Вовка жену с ребенком. «Чужое, говорит, наследство». У нас вроде все ладно было. И вдруг… А директор наш мне и нговорит - знаешь, у нас ведь теперь директором Вера Петровна, ты помнишь ли ее? Ну, Парамонова, из-за нее тогда меня все и шпыняли, то туда переведут, то сюда, помнишь? Так она и говорит: «Поезжайте, Антонина Федоровна, в Ленинград. Раз такое дело, освобождаю вас от уроков на понедельник. Идите прямо в партком института. Да не стесняйтксь, все там расскажите, как есть.

Пусть-ка его вызовут, Владимира, поговорят по душам». Да ты помнишь ли Веру-то Петровну?

Веру Пеировну я помнила отлично, и не только из-за Тониных мытарств. Дело в том, что на второй год моей работы в Л. ее почему-то назначили инспектором роно по проверке преподавания иностранных языков (то есть английского). Пришла она как-то и ко мне на урок в восьмой класс, а сразу после его окончания мы пошли с ней в учительскую. Там никого не оказалось, кроме физика Павла Оскаровича, относительно не так давно приехавшего с группой финских эмигрантов, живших до того в США, так что он отлично владел английским, но Парамоноваа то ли этого не знала, то ли просто пренебрегла, тем более, что физик скромненько сидел у стенки, погрузившись в какую-то книгу. И она начала разбирать мой урок, ехидно подчеркивая все мои методические ошибки.

- Язык вы, конечно, знаете хорощо, - то и дело повторяла она, но не в похвалу, а как бы в скрытое осуждение. Но методикой вы абсолютно не владеете. Конечно, вас в университете этому не учили.

Она как бы жалела меня, что в университете нас учили совершенно не тому, что нужно знать учмтелю. А я только растерянно молчала. Когда Вера Петровна, явно насладившись своим превосходством передо мной, наконец, вышла, Павел Оскарович вскочил, возмущенно захлопнул свою книгу и почти заорал на меня:

- Да как вы позволили этой партийной выскочке вас унижать? Ерунду она тут порола, и ничего больше! Методика, видите ли, ей нужна… Да сколько учителей, столько и методик! Важно, что ваши ученики показали хорошие знания, а как именно вы этого достигли - какое ее собачье дело?

Да, Парамонову я помнила хорошо.

- Помню я ее, помню, - заверила я Тоню. Что делать, если молодость Парамоновой прошла в те времена, когда не только ее всячески устраивали за счет других как жену ответсвтвенного работника, но и приучали по парткомам ходить по своим личным делам? - Так что ж ты делать собираешься?

- Сама не знаю, - она неловко отвела глаза.

- Вот что я тебе скажу, если нужен мой совет. То, что происходит мжду двумя людьми, только эти двое и могут понять, да и то не всегда. Никто третий вовсе не разберется. Согласна?

- Согласна. Но ведь Вера Петровна велела. Даже от уроков меня освободила.

- Ну, вызовут Володю твоего, прикажут: поезжай на праздники к родной жене в Л., а не к девушке посторонней в Москву. И он что - сразу к тебе примчится?

- Да нет, наверно, - Тоня вздохнула.

- Вот именно, что нет. А ведь ты еще не знаешь толком, как он собирается праздники проводить. Ведь он сам ничего тебе об этом не сообщил?

- Нет, - А нтонина даже удивилась.

- А вель не мешало бы и его спросить. Этим давай и займемся. - Я поспешно накинула на спинку стула домашний халатик и надела платье. - Сейчас мы с Тоней ненадолго съездим по делу, - заглянула я в детскую, где все трое увлеченно играли в свое любимое лото. - Очень нужно.

Я проводила Антонину в общежитие института, попросила вахтера вызвать Владимира. Он показался с виноватой улыбкой - видно, его предупредили, что жена приехала. Антонина познакомила нас. Я торопливо извинилась, сослалась на то, что надо укладывать детей, и исчезла.

Часа через два, когда дети уже крепко спали, к нам ввалилась эта пара - оба довольные, улыбающиеся.

Помирились.

- Мы к вам вот тут, - Володя смущенно достал из-за пазухи маленькую.

Они ночевали на запасном диванчике в детской. Утром я ушла на работу, вернувшись, застала Антонину одну.

- На лекции Володя поехал, - объяснила она. - Потом за мной заедет да на вокзал проводит.

- Как у вас дела? - обсторожно поинтересовалась я. - Наладилось?

- Наладилось, - ответила она не совсем уверенно. - Приедет Володя на праздники домой. Обещает, что все будет у нас по-старому. В Москве-то есть у него знакомая, - добавила она нехотя. - Зовет погостить, но только Володя не поедет. Домой обещал.

- Мало ли знакомых, - мне хотелось окончательно успокоить ее.

Обеим нам хотелось верить, что всё дальше будет как следует - так уж, видно, устроены женщины.

28.

Опять тот самый сон, в котором Давно прошедшее живет… Опять как будто повторился тот же, неоднократно снившийся сон: поезд остановился на маленькой станции, затерянной среди густого карельского леса. Я спрыгнула с высокой подножки прямо в рыхлый снег. В нос ударил чистый аромат сосны, мороза, свежего снега. Я жадно вдыхала его: ведь он так часто снился мне! Антонина не встретила, хотя я ее предупредила о командировке исьмом.п.

Получив койку в гостинице, первым делом побежала к нашему дому. Кому бросить снежок в окно? Глеб теперь в Петрозаводске. Мягкий розовый свет больше не горит на втором этаже - там живет кто-то другой. И Тони нет в нашей прежней комнате - она давно перебралась в другой дом.

Я бродила по прежним улицам - прямым, изогнутым, извилистым, обрывающимся то к причудливой сопке, то к хмурой зимней Ладоге. В здании школы, в которой я когда-то работала, теперь дошкольный детский дом. Постояла я у калиточки, полюбовалась нарядными разноцветными сооружениями, выстроенными в нашеи бывшем школьном дворе п белым зданием финской постройки, - избушкой на курьих ножках, паровозом, корабликом. Даже космическая ракета есть. Зашла в новое здание школы - просторное, но какое-то темное, казенное, неуютное. Везде попадалась мне масса знакомых, узнавали меня, ахали, удивлялись… Только Антонины не было. Мне сказали, что она уехала в Петрозаводск к матери. Отец у них умер, а Капитолина Ивановна перебралась в кооперативную квартиру, вскладчину купленную детьми.

Несколько раз я пыталась попасть в свою старую комнату, где мы с Тоней так дружно прожили два года. Комната была на замке. Соседи сказали, что тут теперь живет Лида, она целыми днями пропадает на работе в детской больнице, застать ее трудно. Только в последний день моей командировки Лида оказалась дома, и я попала в комнату.

Трудно было узнать в этом нарядном помещении, обставленном светлой полированной мебелью, украшенном вьющими растениями в керамических горшочках, наше прежнее скромное жилище. Неужели в этом углу когда-то стоял хрромоногий ободранный стол, который мы подобрали нк чердаке, накрыли белой скатертью и превратили в обеденный? А здесь, у окна, солидно располагался черный учительский стол, выданный мне завхозом нашей школы и молчаливо отражавший следы нашей борьбы с Антониной? А у той стенки - мой старомодный диванчик с валиками и подушками, заменивший мне тоже найденную на чердаке кровать, которую мы после покупки дивана отнесли на тот же чердак, где нашли ее? А там, где по стене протянулись зеленые веточки, висел такой веселый плакатик: «До зарплаты осталось … дней»? Трудно теперь поверить, но именно здесь было неустроенное временное обиталище двух таких непохожих, но так сжившихся людей, начинавших утверждаться в жизни.

Меня попросили выступить со стихами в клубе фанерного комбината. После выступления один из рабочих подошел ко мне:

- Не узнаете, Людмила Андреевна? Я же Дубинин Петр, сашкомойщик! Мастером тут работаю.

Узнать было мудрено. Я помнила худенького вихрастого мальчишку, а передо мной стоял широкоплечий мужчина в очках. Поговорили, повспоминали. Федя с Шурочкой давно уехали из Л., Петр с женой живут в их комнате. Детей двое - сын и дочь. Меня удивило, что Пете известно придуманное мною когда-то смешное прозвище - сашкомойщик.

- Мне ж Антонина Федоровна рассказала, - засмеялся Петя.

- Ты с ней дружбу продолжаешь? - спросила я.

- А как же! Она теперь Кольку моего учит, - просиял Петя. - Я ему всё внушаю: ты слушайся Антонину Федоровну, это ж такая учительница замечательная!

Об Антонине мы вспоминали со всеми, кто у нее учился, кто с ней работал, кто учился у меня. Среди них были разные люди с разными взглядами на жизнь, но об Антонине никто не сказал худого слова. Все единодушно осуждали Володю Мельникова, который все-таки ушел от жены.

- По расчету он на ней женился, ясно, - суровой скороговоркой частила карелка Анна Васильевна. - Познкомился с ней, чтобы по английскому ему помогала. Тут и понял, что ему с ней будет очень даже удобно.

- Никогда он ее не любил, - сказала мне Валентина Ивановна, Тонина соседка по новой квартире. Я зашла туда узнать, не приехала ли Антонина, и Валентина Ивановна усадила меня пить чай. - Никогда ее не любил. Говорила вам, что она с ним хорощо жила? Нет, это казалось ей так. Очень она его, видно, любила. Бедняга. Последняя надежда. Все силенки на него положила. А он-то не дурак, пользовался. То к матери уйдет, то ему заниматься нужно, а то рассядется на диване, как барин. Никогда для нее ничего не сделал. Шкафчики-то эти? Да это только забава ему.

Нет, Антинина не лгала мне, когда хвалила своего Володю. Ей очень хотелось, чтобы было так - и ей казалось, что так и есть, что он на ее преданную заботу отвечает ей тем же.

- А Леньку так он и вовсе терпеть не мог, - продолжала Валентина Ивановна, подливая мне в ярко расписанную кружку еще чаю. - - За стол с ним никогда не садился.

- Леньку? Терпеть не мог?

» Ленька от него не отходит, все «папа» да «папа», - вспомнилось мне.

- Даже за стол с ним не садился? Это точно?

- Я-то видела, - загорячилась Валентина Ивановна. - Сначала она Леню кормила. Отдельно, значит. А тот, барин-то, на диване сидит, ждет. Потом уж она его обихаживает.

Значит, и любовь к сыну была Тонина иллюзия.

- Раз приказал мальчишке Владимир за папиросами сбегать, - рассказывала Валентина Ивановна. - Антонины дома не было. Парень говорит - не дадут мне папирос в магазине. Ну, Вольдька его за ухо схватил, да давай выкручивать.

Вон оно как.

- Но тогда просто счастье, что она от него избавилась!

- Счастье - это конечно. Да Антонину-то жаль. Сколько она на него сил положила! Работы себе набирала, деньги ему слала. Приедет - да уж так обихаживает его. А после-то переживаний сколько! Он-то ведь не сразу развод взял. Она все и надеялась, что вернется. Совсем через эти переживания здоровья лишилась. То сердце болит, то голова. Нет-нет, да из школы под руки приведут, она замертво на диван и валится. А тот-то дурак, нет-нет, да подкинет ей какой-нибудь сюрприз. То письмо вдруг напишет. А то приедет к матери, да к Антонине и заявится.

Пришел, говорит, на вас поглядеть, как вы тут живете. Вот оно, счастье-то какое у Антонины!

29. Сон седьмой.

Я иду по узкой тропинке. Вокруг бесконечное поле. Стоанный размеренный звук доносится издалека, будто вода плещется.

- А это не будто, это и есть вода, - говорит кто-то, хотя я только про себя подумала про воду.

Я не вижу говорящего, но на всякий случай спрашиваю:

- Откуда здесь вода?

- Залив это, - отвечают мне. - Мы на дне залива находимся. Ты тоже в воде.

- Как - в воде? - пугаюсь я.

- Очень просто. И ничего страшного, нормально. Говорят, наши предки жили в воде. Всё, значит, в воде начиналось. На дне зарождалась жизнь.

Вода все плещет и плещет. Далеко-далеко поезд зашумел - и затих, опять только воду слышно.

- Здесь всё начиналось, - произносит тот же спокойный голос, и я вижу Анну Васильевну, математичку. Лицо у нее строгое, она по-мужски курит папиросу. - Здесь всему дно, основание. А мы в этих местах партизанили, - она озорно улыбается и сразу молодеет от этой улыбки. - Молодость моя этим местам отдана, как же не любить мне их?

Считай, тебе повезло, что сюда попала, да в мирное время. Знаешь, какой кровью нам эта земля досталась?

Сколько тут людей полегло! Мужа я здесь схоронила - и года не прожили, из нашего отряда был. С тех пор и живу одна. Счастливая ты - дети у тебя… Гляди, красота какая, ни на что бы я город наш не променяла… Корни сосен вьются криво, На ветру скрипит причал.

Дно залива, дно залива, Здесь начало всех начал… 30.

Собираясь в командировку, я предполагала, что могу встретиться в Л. с Глебом: он говорил, что часто бывает в этом городе по служебным делам. Но он так и не показался - чутье не полсказало ему, что я здесь. Я бродила по тем улицам, где так часто видела его, где мы ходили вместе. Проходя мимо нашего бывшего дома, неизменно поднимала глаза к окну на втором этаже, которое когда-то излучало уютный розоватый свет. Теперь там светилась самая обыкновенная желтая лампочка. Я так и не узнала, кто там живет теперь, да и к чему было узнавать? Возле детского сада, куда когда-то ходил сын Глеба, мальчик со светлой челочкой, и теперь галдели, бегали, наслаждались мягкой погодой такие же дети. Я заходила и в кафе, где познакомилась с Глебом. Там все стало современнее, чище, на стенах появились яркие жизнерадостные панно, явно изготовленные местными художниками, мебель сменили на более легкую и удобную, - но наш столик по-прежнему стоял в углу, хотя выглядел иначе.

Навестила я и ту каменную террасу на берегу, - тогда она была покрыта тонким слоем зеленоватого мха, а теперь его занесло снегом. Я присела на него и с грустью подумала, что некому теперь предостеречь меня, что женщине сидеть на камне вредно… Зашла, конечно, в редакцию местной газеты. Заглянула в бывший кабинет главного редактора, где наше лито проводило такие славные вечера. Редактор переехал в какое-то другое помещение, а здесь за столами сидели сотрудники, настолько занятые каждый своим делом, что на меня никто не обратил внимания. Не хотелось ни о чем у них спрашивать. Я мысленно восстанавливала эту комнату в том самом виде, в каком она была тогда. Вон там, у окна, стоял стол главного редактора, за которым важно восседал Глеб, рядом робко пристраивалась я, у самой двери садился Петр Васильевич… - Вам кого, товарищ? - один из сотрудников внезапно поднял голову от работы.

- Никого, я просто так смотрю, - смутилась я. - Когда-то я часто бывала в этой комнате… - У нас в городе, что ли, жили? - Он вгляделся в меня. - Ой! Людмила Андреевна!

- Ваня! Ты?

Ваня Самохин, мой старый товарищ по лито, поднялся из-за стола и долго тряс мне руку. Потом так же долго устраивал меня, а потом, уже быстро, организовал чай.

Посидели, повспоминали старые времена. Ваня за эти годы закончил заочно университет, стихами продолжал увлекаться.

- Вот вы мне объясните, - совсем по-старому потребовал он. - В «Юности» недавно дали большую подборку Вознесенского. Почему у него столько непонятных слов? Я вроде бы грамотный, образование высшее имею, а и то не всё разобрать могу.

Ваня сообщил мне, что Петр Васильевич года три назад умер, остальные члены лито разъехались кто куда.

- Пробовали мы других собирать, да все равно не получается, как при вас, -, - вздохнул Ваня. - И Глеба Николаевича нет. Он-то иной раз к нам приезжает, мы тогда с ним встречаемся… - Да, - вспомнил он. - Несчастье у него, между прочим, с сыном получилось. Не слыхали?

- Нет. Что такое? - испугалась я.

- Сергей у него под суд попал.

- Как же так? За что?

- Да парня какого-то на улице ножом порезал. Пьяный вроде был Серега, судили его… Я вспомнила наш последний разговор с Глебом в Ленинграде, когда я пыталась объяснить ему, что Сергей при таком воспитании все равно будет пить, только потихоньку. Зачем я оказалась так права?

- Правда, приняли во внимание, что это была самооборона, - продолжал Ваня. - Вроде бы доказали, что тот на Серегу первый напал, замахнулся, что ли, толком даже не знаю. А Серега его сильно ранил, хотя тот жив остался.

Вроде бы год или два ему условно дали. Но Глеб Николаевич сильно переживает, даже в запой ударился.

Еще этого не хватало!

- И в должности его понизили, - добавил Ваня. - Беда, одним словом!

- И давно это случилось?

- Да с год. Наказание, кажется, Сергей уже отбыл.


Так вот почему Глеб перестал мне писать! После нашей последней встречи в Ленинграде мы обменялись двумя-тремя письмами, потом он перестал отвечать. Теперь все ясно. Ах, зачем я оказалась пророком!

В последний свой вечер в Л. я сидела у Анны Васильевны, человека прямолинейной мудрости.

- Учителю, конечно, семью иметь нельзя, - повторяла она своим окающим говорком с сильным карельским акцентом, разглядывая фотографии моих Оли и Андрюши. - Некогда хозяйничать, за детьми смотреть - всё работа отнимает.

Всегда у нас на первом месте работа. Помнишь Нину-то Александровну? Ну, дружили вы с ней, на педсоветах все рядом да рядом… Слыхала, с сыном у нее несчастье? Не доглядела. Да и Глеб Николаич виноват, живут они недружно, это всегда на детях сказывается. И выпивает он, Глеб-то, и насчет баб не дурак… Но это, конечно, большое счастье, когда есть дети, - неожиданно заключила она. - Ты и понять не можешь, какая ты счастливая!

Целых двое у тебя. И Антонина твоя счастливая. Да, да, не сомневайся. Счастливая. У нее вон какой парень растет, мы все его знаем. Очень она его правильно воспитывает. Никогда никакой грубости от него. В школе она его никак не выделяет, как все, так и он. Такой же спрос с него. Сейчас к бабке поехали, помочь ей надо: умер отец-то у Антонины. Да перед смертью у всех прощения просил: мол, простите, если что не так было, если слишком строго относился. Хотел, чтоб вы все были лучше. Да кто ж на него в обиде может быть? Трудовой был человек и детей своих воспитал правильно... Очень она счастливая, Антонина!

Перед отъездом я еще раз зашла в квартиру Антонины, заглянула в ее комнату. Все аккуратно прибрано. На столе стопочкой сложены письма, которые пришли в ее отсутствиве - от братьев и сестер, одно письмо от меня: я извещала ее о своем приезде. С тумбочки улыбается фотография молодого военного в тщательно выпиленной фанерно рамочке - видно, Леня выпиливал. Я взяла ее в руки, повертела. На оборотной стороне крупным ученическим почерком выведено: «Тоне от брата Павлика». Неужели тот самый Павлик, который так смешно спрашивал: «А с кем я сегодня лягу?» Рядом - стопка голубых тетрадок: «Тетрадь по английскому языку ученика шестого класса «б»

Силина Николая». На маленьком столике - Лёнино хозяйство: альбом для марок, фотоаппарат, нотная тетрадь.

Говорят, по классу баяна в музыкальной школе учится.

Тоня, Тоня, Антонина! Подружка моей юности, названная сестра моя! Так и не удалось повидать тебя. Но мы еще непременно увидимся. Ведь не зря скрестились наши дороги.

Судьба моя сложилась счастливо. Я делаю свое дело, успешно продолжаю все то, что было начато в юности в маленьком городке Л., разбросанном среди причудливых скал. Здесь, в дни моей трудной трехсменной работы, я научилась урывать минутки для занятий. Теперь я воспитываю двоих детей, и никакие трудности не могут мне помешать.

Ты тоже счастлива. Да, я согласна с Анной Васильевной, она мудрая женщина. Ты счастлива. У тебя есть любимая работа. Есть много близких и родных тебе людей: родных, друзей, учеников, бывших и настоящих. У тебя растет прекрасный сын. И ты счастлива всем этим - и основа твоему счастью тоже закладывалась здесь, в Л., в дни нашей общей юности.

Кончился срок моей командировки. Я уезжала домой, к Николаю и детям. Лежала на верхней полке в вагоне и думала. Вспоминала Глеба. «В одном, в одном я только винова-ата, что я любить и ждать тебя уста-ала…» А ведь, несмотря на всю боль и горечь этой любви, размышляла я, было в ней такое, чему нужно радоваться. И хорошо, что она была - такая, как получилась. Что она, эта первая моя серьезная любовь, закалила меня и сделала человечнее. Подготовила к тому, чтобы стать из уголоватого подростка женщиной, женой и матерью. И даже сформировала меня как литератора. А Глеб? Что принесла ему эта любовь, что изменила в его жизни и характере?

Или он не сумел сделать ее активным творческим началом, каким она стала для меня? И он растратил то светлое, что я дала ему когда-то? Вот и выходит, что я-то оказалась в результате вовсе не пострадщавшей стороной.

И еще я думала - а как бы сложилась жизнь Глеба, если бы он познакомился со мной до женитьбы на Нине?..

КОНЕЦ До этого места вставлено на сайт Валерия МОРОЗОВА * * * Шорох пугает пару левреток, голых и робких.

Память слагает многие лета в шляпной коробке.

Вехи, этапы, письма из папок… Скок - с табуреток ломкие лапы;

памяти папы — держим левреток.

Время разнимет прутья корзины с треском сухого.

Многие зимы невыразимы белым стихом.

* * * Я наперёд не знаю, что нажать.

Ошибки не услышит дом в дремоте.

Но канарейка станет возражать Любой неверно взятой мною ноте.

Зови меня, пусть даже в горле ком, Зови подольше, комнаты печаля — Ведь я бываю очень далеко, Когда неволю клавиши рояля.

Я руки опущу - смеётся мать С неверного посмертного портрета.

И разговор не стоит начинать — Мы говорим на разных инструментах.

Не надо, мама. Мы вот-вот поймём, Ещё чуть-чуть, и мы увидим сами, Как вопиюще пуст дверной проём, Как беден свет в косой оконной раме.

* * * Того, к кому прижаться потесней, Ищу в Сети - но нет такого сайта.

Нирваны сохраняемых семей Других детей качают над асфальтом.

Нет и не будет даже пары дат, С рожденья до конца, когда синхронно Холодные касания утрат Очередного утра не затронут.

* * * Портрет триады — Я, попугай и ты — Возьму. И сяду На пол у тахты.

И как сумею, Даты не черкнув, В конверт заклею Фото - как замкну.

Конверт отложен В родовой архив.

…Об этом тоже могут быть стихи.

* * * В глазах наработанный навык;

По книжным развалам плыву, Где книг угловатые главы Порой врассыпную живут.

Я в букинистический шорох Шепчу этим птицам: вы где, Страничные крылья которых Легко поднимают людей?

Все стопки подвергнуты сдвигу.

Над ними я маг и вещун:

Ищите поющую книгу!

Я тоже такую ищу.

Держу, как птенца, только что же У книги молчит переплёт?

В руках, на мои непохожих, Быть может, она запоёт… НА ПРОСПЕКТЕ Мой поклон завязать шнурок Окунул меня в город ног, Где футляр уложив, незряч, Мне в соседи попал скрипач.

Что ни шаг - то качок, толчок — И не чувствует струн смычок.

Слышал щедрый и знал скупой, Что неважно играл слепой — И поэтому, всей толпой — Сыпал - щедрый и клал - скупой.

…Два шнурка, всем шагам назло, Я вязала на сто узлов.

Я искала в себе ответ На звоночки чужих монет.

Из ладоней, из их небес — Эти деньги имеют вес.

ВЕЧЕР Кипит Ужин. И лампы включены.

Шипит Диск, до конца прокрученный.

На дверь — Тень головы ноющей.

На две Порции тушим овощи.

Терпи, Эта мигрень настойчива.

Скрипит Пол от шагов и прочего.

Блокнот.

Чай. Шелуха от семечек.

…Окно — чёрный квадрат Малевича.

БЕРЕГА Пройдут, как тела ощутимые, все яхты и все корабли.

Останется неуловимое неясно маячить вдали.

Не парус, не пар, не отсвеченный от облака солнечный блик — там прежде никем не замеченный изменчивый контур земли!

И, с мыса на мол перебежчица, я стану смещать полюса, покуда он будет мерещиться и мучить, как все чудеса.

Охваченная снами синими, продолжу желать эту жизнь, пока некий берег-без-имени нечёток. И недостижим.

НОЖЕВОЕ СЛОВО И этот разрез исчезнет.

Всё было. За жизнь одну Я пережила болезни, Загнала их в глубину.

Время - как вид ущерба — Влёжку, скале сродни.

…Я думала - ахнет небо, Когда я пройду под ним.

Встать - это очень мало.

Асфальт не сотру до дыр.

Мне поздно начать сначала — Без мер утекло воды.

Жизнь - ножевое слово.

Понять это лишь в конце — Вся суть её, вся основа.

Костяк. Сердцевина. Цель.

* * * У скрипки нет души - при ней, По-женски ставшей во главу, Она не смела бы вполне Чужие рвать, как рвут траву.

Но - рвёт…а зал затих, чудак.

В нём каждый раненый - молчун.

И если так, о, если так — Я тоже скрипкой быть хочу.

* * * Из каждого дня составляются звенья И тихо уходят, как выдох и вдох, Сегменты и звенья - за грань вдохновенья, За тот горизонт, за которым - бог.

Танцуя, тащу - как по глади паркета — Цепочку накопленных за спиной Несбывшихся снов, нераскрытых секретов, Запретов, ненарушаемых мной.

Куда эту тягу - себе не отвечу, Но предполагаю: былое, до крох, Осевши на плечи, стремится далече — За край окоёма, за коим - бог.

* * * Всё вытрясти По любому капризу Мы жаждем, и трясём сами.

Высь выскрести, Глубь поднять снизу — И сесть сверху, охватив руками.

Мир выделан Вплоть до микрона — А нам мало, просим - нет сладу.

…Я видела мёртвую ворону:

вот ей уже ничего не надо.

СТАРАЯ ДАЧА Мой старый сад пытается взлетать, Он тянет руки ввысь без передыха.

В беседке синей синяя тетрадь Сама себя листая, ищет выход.

Держите сад! Они не долетят — Ни яблони в лишайнике, ни сливы!

Но дачники хотят кормить котят Или лежать на берегу залива… Бельё в саду не сохнет без хлопка, Качели на цепях поют о давнем.

Вся старость дачи хочет в облака, И машут двери, форточки и ставни.

В трубе гудит;

гремит по жести жесть — Мой дом летит - и полной грудью дышит.

Держите дом! Но в нижнем этаже Из-за рояля кто меня услышит?

Тогда - играйте. Вас не оборвут Взлетевшие деревья и стропила.

Несёт по ветру сорную траву.

Котята ловят бабочки опилок.

* * * Июлем кипучим Объединены, Все дюны - сыпучи, Все дачи - сданы.

К полуночи сами, Под крыльями тьмы, Под соснами снами Меняемся мы.

Мы по малолетству Сбываем сполна Теорию детства За практику сна.

Мы спим и не слышим:

К коленям, к вискам Стекаются свыше Потоки песка.

Безумные, рыщут И ищут тела Сосны корневища Что лапы орла.

Артерий покорней, Сколь ствол ни высок, Артерии-корни Питают песок.

…Мы спим и не верим в песочное время.

* * * Июль. Кипит компот из ревеня.


В ладонях свежий стебель гну:

Мой сын угнал машину времени И в ней ремней не пристегнул.

Кипит компот. Отвлечься стоило — За гранью всякой власти сын.

Не я, так молодость позволила Нестись вне зоны полосы.

Любовь корней осенних к семени Легчает, сколько ни копи.

Мой сын летит в машине времени.

А на плите компот кипит.

СОСЕДКА Информация - вне квартиры, Информация мчится мимо.

Старость соседки и старость мира — Не подобны и не сравнимы.

С палочкой до магазина.

Купит костей на студень.

Простое - невыразимо.

Несбыточного - не будет.

Снег под ногой гнусавит.

Звук - это тоже время.

Соседка палочкой точки ставит, мир низводя к системе.

ПОЕЗД Ни юг. Ни север. Окраины, Волости и губернии.

Поезд В звоне Стаканов чайных — Семичасовой (вечерний).

Наука Купейного собеседования, Качания и сидения;

Это - поезд дальнего следования, Отданный на съедение Тихим безумцам-зайцам, Буйным безумцам-с-билетами, Великим вокзалам и малым вокзальцам (с буфетами).

Время звучит Газетным Шорохом.

Волоком вещи — И вещи — Ворохом.

Вам до конца? До станции Кунцево.

…Едет, едет поезд безумцев.

* * * Дело моё пустое — часы заводить ключом.

Маятник строг и стоек — это качается дом.

Мечется выше-ниже всё, видимое людьми.

Маятник - неподвижен.

Это колышется мир.

Рады представить читателям стихи Мезенцевой Татьяны Федоровны. Она член Союза писателей Ленинградской област и СПб., живет в г. Волхове, работает участковым врачом-терапевтом.

Татьяна МЕЗЕНЦЕВА «Мой Дом очень хрупок…»

* * * Как за солнышком - подсолнух, Как за ветром - флюгерок, Иль за снадобьем - бессонный, И за Господом - пророк, Намагниченною стрелкой В вечном компасе причин, Колесо крутящей белкой, Растерявшей страх и чин.

Все мои дела и моды Объясняются тобой — Бог любви и царь природы — Сорок пятый мой прибой.

Не смогла бы доказать я На суде, сквозь ропот жил, Как уклончивость объятья Превращаю в взмахи крыл.

Словно ведьма или птица Над костром своим кружу.

Пусть ничто не повторится — Вновь о счастье ворожу...

* * * Золотое солнышко моё, Беззаветной радости избыток!

Я - твоя, весенний пережиток!

Я - твоя, раззорное житьё!

Звонкость эха, резонанс удачи Я твоей и всех, кто захлестнёт.

Голос мой от смеха чуть не плачет.

Отзовись, отчаянье моё!

Оглянись, мне большего не надо:

Я - надежда, мне и умирать От тоски почти что стало в радость И себя по крохам собирать.

Не пугайся, я ещё владею Всем прибоем крошева души — Звёздным одуванчиковым свеем Над студёной бездною - спеши!

* * * Сосредоточенно бдит одиночество:

Дальше шагаю, глубже бреду.

Ах! Иногда так пронзительно хочется Душу свою расточить на ходу!

То-то счастливая, то-то закрытая, Что ей бессонница, маленький жар!

Сердце, волною беспамятства взбитое, В сливочном холмике прячет товар.

Только попробуй, лизни - не откажешься:

Здесь и цукаты, и фиги, и мёд!

Сдобное золото лебедью важною Как по реке, по беседе плывёт...

Радость моя, как отпетая школьница, В руки даётся, боится дышать...

Ах, одиночество, я - беззаконница, Душу свою промотаю опять!

* * * Малиновым звоном бессониц Глухую разлуку кормлю И, словно набат многотонный, В груди набухает: люб-лю!

* * *...Вздрогнет Анна в моей крови, И Марина в тоске доверенной Говорит со мной, говорит О кончине своей растерянной...

Я поверю любым словам — Ну куда ж мне деваться, брошенной На съедение страшным снам, На распятие на горошине!

Я не сон, я сама лишь плоть Со своею звучащей мерою.

Но на что мне вложил Господь В грудь дневального - птицу серую?

Сторожит она, сторожит Мои губы, глаза и помыслы И в свой вахтенный час дрожит, Чтоб желанья твои исполнились… Только нет у тебя твоих, Отраженье моей сердечности.

Я люблю тебя за двоих Даже с качеством бесконечности...

Ты отпрянешь опять, увы:

На Марину похожа больно я, Не снесла она головы.

Ах, провинция, доля дольняя...

Ей посмертное бытиё Пережитой тоской завещано.

И, как Анне нести своё — Тяжелёхонько просто женщине.

* * * Радость моя, все обеты даны были раньше.

Только один в моём сердце остался мотив, Сирость мою стерегущий от страсти и фальши, Данный Тебе, никого он не мог бы смутить.

Радость моя, я лишь травка волшебного сада, Ты, прикорнув, самокруточку свей из меня.

Ладаном, смирной иль сернистым выдохом ада Голос знакомый начнёт тебе мир изменять...

Вдруг не пугайся моей ностальгии, отверстой Каждому шороху, каждому сдвигу бровей.

Я по закону всего лишь подруга невесты, Значит, идущая после подруги Твоей...

Ох, неподъёмен клобук ностальгии бродячей.

Только и свету, что в розовых отблесках дней.

Я твой прихлопнутый рифмами солнечный зайчик И рассыпающий ритмами диско-жокей.

Мир параллельный, в котором живу и надеюсь, Каждой тропинкою так примелькался уже.

Вот потому я и рвусь, и пугаюсь, и греюсь Возле высоких костров на ничейной меже.

Птица ли Сирин пропела на срубленной ветке, Гордость ли, кротость ли, боль ли с Тобой говорят… Только границы тоски так отточенно метки — И протянуться и вовсе проткнуть норовят...

* * * Меня давно на белом свете нету.

Белеют всюду снега кружева.

Ну сколько лет за чистую монету Ты будешь принимать, что я жива, Касаясь губ, желать от них ответа?

Мои глаза печаль заволокла.

И вьюга как душа, что не отпета, Касается холодного стекла.

Я ей шепчу встревоженно: довольно.

Желая ласк, в глаза мне не гляди, Ведь мне с тобой ни радостно, ни больно, Мне просто больше некуда идти.

И, подойдя к последнему секрету, Смотря на брызги снежного огня, Я поняла: меня на свете нету, Но ты, настырный, выдумал меня.

* * * Не жалеешь Ты меня, Никогда меня не слышишь, Смотришь мимо, ровно дышишь, Целомудрие храня.

Ждёшь чего-то от судьбы:

Верной радости, быть может, Крепкой радости надёжной, Как награды за труды.

Тороватый твой апрель Для меня, хворобной, знобок.

След твой холоден и робок — С мятным вкусом лёгкий хмель…...На Тебя ж управы нет, Нет замены настоящей, Ты один на целый свет — Ангел нежности знобящей...

* * * Редкий дождь с побледневшего неба, Погремушковый устричный гром Да бескрайняя плоская небыль Доброй Ладоги в зреньи моём...

Нарисуй меня, милый, пожалуй, Улыбаясь хмелинкою рта, Чтобы я вызывала не жалость, Чтобы просто читалась с листа...

А на Ладоге свет невечерний, Где сливается с небом вода.

В безупречном спокойном терпенье Проплывают часы и года.

* * * Соломон, соловушка, солёный Sole mio, соколиный бред, На приколе прихоти стозвонной Жаркий и беспомощный балет...

Это неприкаянная нежность, От которой спрячешься едва ль, Это горевая безнадежность, Перевоплощённая в слова.

Дальше - больше: это чуткий шорох На истоме скомканных перин, Это сострадание, которым Женщины томят своих мужчин, Пряный запах соловьиной трели, Забытьё запёкшихся долин, Это исступлённые качели С напряжённой силою машин...

Это искушённость и небрежность — В слове, жесте, музыке греха, Это искупающая нежность В самозарождении стиха...

* * * Из ниоткуда в никуда Проходят годы и столетья.

Течёт подспудная вода — Пристрастных мыслей многоцветье.

А ты стоишь над пустотой, На самом краешке Вселенной, И нету сил платить собой, А жизнь бесцельна и разменна...

И даже чудо не спасёт, И лишь любви тревожный голос Закроет невеселый счёт Ошибок, глупостей, проколов...

* * * Каждый день одно и то же:

В сердце праведная ложь.

То, что мне всего дороже, Не расскажешь, не поймёшь.

Пронеслась бы я над миром, В вязком омуте причин Спит разобранная лира, В сердце вбит тесовый клин Словно памятка пристрастья:

Не со мной ты, не со мной...

Столько горя, сколько счастья.

Пожалей меня, родной...

* * * Не любишь меня и не любишь, Ну что тут поделать с судьбой, И сладкоголосые губы Порою срываются в вой...

И нет утешительной сказки, И сердце зажато в тиски, И Бог в бронированной каске Учтиво жесток от тоски...

* * * Кусочек апреля, свободы глоток, Почти уловимый посыл вдохновенью.

На плоскости счастья - стеклянный чертог И в воздухе вышитый росчерк творенья Весеннего Бога. Вернувшись из тьмы Промёрзнувших будней, он нежно смеётся, Он снова в ударе, совсем как и мы, Когда нас ласкает щекоткою солнце.

Кусочек пейзажа вполне городской, Но что-то в нём явно от рощи священной, От рощи Эдема, где счастья настой Сквозь солнца соломину тянешь забвенно… * * * Мой дом очень хрупок, В нём эльфы живут и изгои, Из тонких скорлупок Его голубые обои, Из призрачных знаний Его виноградное тесто, Из смеси желаний Его откровенья и жесты, Гудят его ноги — Куриные тощие лапки, Печальные боги, Пенаты, обутые в тапки.

Живёт так непросто И всеми ветрами качаем, Мой карточный остов — И крепость моя и печали.

* * * Плету из шёпотов и звонов Заветный кокон - чуткий слог, Предел тоски своей решённый, Свой обывательский чертог.

Плету, пристрастная и злая, В бессменной сутолоке дней Своё присутствие, стараясь С непритязательностью всей.

Плету из зуда графоманства, Противоречий и тщеты Свой верный кокон постоянства, Любви, надежды и мечты.

Антон МАСЛАК ДЕРЕВО 1.

Бабка не спала. Она привыкла просыпаться в пятом часу, выходить во двор, облачившись в свой старый потрепанный халат, и до восьми часов, не спеша, справляться по хозяйству. Здесь же, на даче, где из птицы водились только воробьи, да голуби, а крохотный клочок вскопанной земли язык не поворачивался назвать огородом, заняться было совершенно нечем. Оставалось либо продолжать маяться в кровати и ждать возвращения морфея, либо выходить из дома, и, задыхаясь от свежего отсыревшего за ночь воздуха, наблюдать, как день медленно разматывает свои радужные ленты.

Уже два месяца они с дедом, продав старый дом в деревне, жили здесь, на даче детей в пятнадцати километрах от города. Большой огород в сорок соток, два десятка кур и уток - им вдвоем было уже не потянуть, а сидеть без хозяйства не имело никакого смысла. Да и случись что - помощи ждать неоткуда: больница далеко, соседей почти не осталось, а те, кто остался - такие же старики.

Деду же спалось хорошо. Он быстро привык к новому распорядку дня и сейчас мелодично похрапывал на боку. Даже захотелось толкнуть его в спину. Бабка уж было занесла руку, но передумала. Все равно без толку: он и ухом не поведет, а, если и проснется, тут же снова уснет. И сон его будет крепче прежнего.

Наконец, не выдержав, она приподнялась;

какое-то время посидела на краю кровати, собираясь с силами, и, наконец, оттолкнувшись руками, кряхтя и чертыхаясь, встала.

2.

- Эй, сколько можно спать! - крикнула бабка, расставляя тарелки на небольшом кривом столике. - Завтрак уже на столе.

- Да я и не сплю, - донеслось из дома.

- А чем же ты там занимаешься?

- А? Читаю.

- Что же ты там читаешь? - спросила она, уже входя в прихожую.

Дачный домик был небольшим. Широкая прихожая с лестницей, ведущей на чердак, и столом, за которым обедали в холода или дождливую погоду;

спальня, совсем уж крохотная, вечно заваленная барахлом, и гостиная - алтарь сна.

Дед все еще лежал на кровати, по пояс накрытый махровым одеялом, и читал журнал. Полностью погруженный в чтение, он почти не двигался, лишь глаза, за толстой оправой очков, мерно, как метроном, отмеряли одну за другой журнальные строчки.

- Опять эти журналы читаешь? А?

- Да, очень интересно, - не глядя на нее, промямлил дед.

- И что пишут?

- А о чем могут писать в журнале «искусство и жизнь»? Картины, художники. Немного истории. Много всего. И так интересно, красиво. Вот бы хоть раз на выставку сходить. Посетить какую-нибудь галерею. Надо обязательно в город съездить. Или детей попросить.

- Вот делать им больше нечего, как тебя по выставкам возить. Где ты вообще находишь эти дурацкие журналы?

- Да вон, - дед машинально дернул головой, - на чердаке их полно. От прошлых хозяев, видать, остались.

- Вот лазишь по чердакам, а вдруг свалишься? Сломаешь себе что-нибудь, ногу там, или руку. Что мне потом с тобой делать?

- Не переживай. Не свалюсь.

- Успокоил! Прям, на сердце полегчало.

Дед перевернул страницу.

- Читаешь, читаешь... небось, как всегда после завтрака на озеро попрешься Мазней своей заниматься?

- Конечно! - оживился дед. - Ведь почти закончил. Картина будет, что надо! Не зря же три недели ее пишу, жена скептически подняла брови, но промолчала. - Знаешь, как тяжело. Все эти цвета, полутона, тени. Ведь надо добиться четкости линий, передать каждый изгиб, вывести каждую веточку.

- Художник, - она усмехнулась. - Только краски переводишь. Лучше бы тогда уже забор покрасил.

Старик нахмурился, отчего все лицо скукожилось, а очки сползли на самый конец бугристого носа.

- Да, о чем с тобой говорить, ты же ничего не понимаешь в искусстве!

Бабка усмехнулась:

- Какое такое искусство? Это краской мазать по мешковине, что ли?

Дед захлопнул журнал, понимая, что от него уже не отвяжутся, и провел рукой по шершавой обложке.

- Это холст. Ты вообще не представляешь, какое это удовольствие. Создавать. Переносить красоту на картину. И в такие минуты я весь там. Вожу кистью и забываю обо всем. И то, что мне шестьдесят восемь, и то, что сердце часто прихватывает. Просто пишу и все. Вроде бы здесь я, вот стою. А на самом деле и нет меня.

Бабка посмотрела на него растерянно.

- Ты меня пугаешь.

- Дослушай. И вот я творю и понимаю, что мне никогда не было так легко. Что вот теперь только я живу по-настоящему. Все живое. Вокруг простор. Мелькают стрекозы. Снизу трава, сверху лазурное небо. А я посередине.

- Небо у него лазурное, - заворчала старуха и сплюнула вхолостую. - Ерундой ты занимаешься.

- Так ведь чем еще заниматься-то?

- Я тебе найду, чем заняться. Вон сарай надо расчистить, хлам разобрать, лишнее повыкидывать. Деревца подвязать. Побелить.

- Нет, - дед решительно отложил журнал. - Пока есть вдохновение - буду писать. А сарай подождет. Хватит уже.

За всю жизнь наработался. Пора жить в свое удовольствие. Мне и так немного осталось.

- Ох, посмотрите, опять лета свои вспомнил, хрен старый.

Старик молчал.

- Так ты идешь есть или нет?

- Да иду, иду.

Старуха развернулась и вышла, бубня себе что-то под нос.

3.

- Ну, спасибо за завтрак, - сказал дед, вставая из-за стола и потирая указательным и большим пальцами уголки рта. - Пойду, а то уже десять часов.

- Вот ведь не терпится ему!

- Конечно. Пока не жарко. Пораньше надо. А то днем припечет, что совсем не поработаешь. Вчера, вон, совсем упарился. Думал, удар солнечный хватит. Еще и кепку забыл!

- Ну-ну. Давай, иди. Что ж с тобой делать-то.

Старик открыл дверь сарая, достал большую рыжую сумку с красками и кистями, быстро перекинул ее через плечо, затем вытащил мольберт, опрокинув с грохотом тяпку и грабли, и со всеми необходимыми художественными принадлежностями, довольный, пошел к калитке. На привычный толчок ногой, калитка ответила жалобным скрипом, черкнула полудугу и устало вернулась обратно. Старик был на свободе.

- Ну, все жена, жди к обеду, искусство зовет!

- Чтобы к часу был дома!

- Постараюсь. Если что, все претензии к музам, - он рассмеялся, махнул кепкой и, не оборачиваясь, зашагал к озеру.

4.

«Удивительное место, - старик обхватил затылок руками. - Не могу насмотреться. В каких-то ста метрах от трассы и такая природа. А какое озеро! Даже не пойму, что в нем такого? Мелковатое. Круглое. Похожее на след от копыта огромной, габаритной коровы. И заполненный водою. А дерево? Дерево - загадка. Стоит на том берегу озера, у самого края низины. Высокое. Вроде оно и здоровое, сильное, а ни одного листочка. Первый раз я тут был года два назад, кажется. Дети тогда только дачу купили. А дерево было точно таким же. Ничего не поменялось. Будто и было оно всегда таким. Голое, черное. Молчаливое. А ветви, будто в небо вплетены».

Старик стоял у мольберта и аккуратно, со скрупулезностью часовщика, накладывал мазки. Только коснется кистью холста и тут же шагнет назад. Окинет взглядом картину, прищурится, перебросит взгляд на дерево, сравнит, почешет плешивый затылок. На голове кепка, надетая козырьком назад, дабы больше походить на берет. Он бы и шею шарфом обвязал, но уж больно жарко.

« Осталось совсем чуть-чуть. Вроде все сделал, но вот эта сеть из ветвей кажется простоватой. Надо бы добавить какой-то загадочности, чего-то мистического. Этакий лабиринт из веток. И концы их осветлить, чтобы создавалось впечатление, будто они уходят в небо и в нем растворяются. Вот так. Почти готово. Еще немного подрихтовать и все. Первую свою картину я закончил».

Он на минуту отвлекся и мечтательно посмотрел на мелькающих в небе узкокрылых ласточек. «Вот закончу эту картину. Потом начну другую. Накопится целая галерея. И куда я их потом буду ставить? В сарай? Нет, бабка еще заденет своими граблями. На чердак? Ну, да, чердак только и остается. Наведу там порядок. Переделаю его в мастерскую. Картины там расставлю. Холсты, подрамники, рамки. В плохую погоду буду прям там работать. Правда старуха под боком бурчать будет. Ну да ладно. Поставлю прочный звукоизолирующий люк. Пусть горло дерет внизу.

Не дозовется. Да и тяжело ей будет лазать-то. Мне и самому нелегко. Это не подгорку шагать. Ага. Ну а что делать? Искусство требует жертв. Хотя, кажется, красота требует. Но искусство же - это и есть красота. Да. Как сказал!»

Старик вынырнул из грез и снова погрузился в живопись.

5.

Уже и в огороде повозилась, и в доме порядок навела, даже новости по телевизору посмотрела, и обед сварила, а старика все не было. Бабка взглянула на часы. Половина второго. «Что ж он так долго? Заработался остолоп.

Такой странный стал. Надо же на старости лет так поменяться. Раньше ведь как: с работы вернется - сразу в огород. Прополет сам. Потом пойдет птицу покормит. Воду им поменяет. Тяпка сломается - тут же починит. А приедут внуки - возится с ними. Смастерит им мечи, они потом бегают по двору курей гоняют. А сейчас! Весь в своих художествах. Днями на этом озере пропадает. Все дерево дурацкое рисует. Еще и стихи начал читать.

Чучело. Глядишь, сам их начнет писать. Вот смеху будет. Хорошо, хоть соседи не знают, а то бы застыдили».

Короткая пухлая стрелка уже проплыла над цифрой три. Бабка заволновалась. Он никогда так долго не задерживался. Ну, на полчаса, на час - максимум. А тут уже начало четвертого. Может что случилось? Еще полчаса подожду и пойду. Мало ли. Ох, он у меня и получит. Но, не прошло и десяти минут, как она собралась и вышла на поиски.

Тропинка вывела ее к поляне. Трава, редкий кустарник, озеро, ветвистое, черное дерево - и мольберт.

Возвышающийся на трех ногах, над густой, зеленой травой - мольберт. И никого. Где же дед? Мольберт он бросить не мог, сам смастерил и гордился им. Странно.

Бабка подошла ближе к озеру и еще раз осмотрелась. Пусто. Она сделала шаг и почувствовала под ногой что-то мягкое. Наклонилась. Оказалось - дедова кепка. Она нагнулась и взяла ее в руку. Затем, кряхтя и хватаясь за поясницу, стала выпрямляться, но в боковом поле зрения, мелькнуло что-то знакомое. Распрямившись, она посмотрела в подозрительную сторону и тут же прижала к груди скрещенные руки. В низине озера, у самой воды, лежал человек. Она сразу узнала рубашку деда. Дед не двигался.

6.



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.