авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |

«СОДЕРЖАНИЕ Валерий Попов. Здравствуй, «Петербург»! Гумер Каримов. Слово к читателям «Невскiй проспектъ» Воображаемая прогулка с Николаем Гоголем Городу и миру. Поэты ...»

-- [ Страница 6 ] --

- Мама, я так сочувствую, - говорила невестка, поглаживая плечо старушки. - Даже не знаю, что сказать. Как все-таки тяжело, прожив столько лет вместе, и потерять близкого человека… - Сорок пять, - тихо произнесла бабка.

- Что? - не расслышала невестка.

- Вместе сорок пять лет… Как же? Как же теперь?

- Мама, успокойся, мы заберем тебя к себе. Будешь с нами жить, - подошел сын Владимир.

Бабка сидела, уткнувшись подбородком в грудь, и смотрела, как по расколотой плитке ползет рыжий муравей. Она хотела наступить на него, но отвела ногу.

- Мамочка, - с нежностью в голосе обратился к ней сын.

Она не реагировала. Тогда он присел на корточки, обеими руками обхватил ее ладони и внимательно посмотрел в лицо.

- Мама, не беспокойся. Одна ты не останешься. Будешь жить с нами. Все будет хорошо. Поняла?

Мать, наконец, взглянула на него и тихо проговорила:

- Я вам буду в тягость.

- Нет, - смутилась невестка, - ну что вы. Мы вас одну тут не оставим. После такого… Тем более, когда холода начнутся. Вам тут будет тяжело одной. Поживете у нас, перезимуете. А весной, когда потеплеет, можем вас опять сюда привезти. Хорошо?

Старушка чуть заметно кивнула.

Дети переглянулись.

- Вот и славно.

7.

Дни тянулись медленно. В квартире у детей совсем не оставалась никакого занятия, кроме как сидеть в кресле и смотреть телевизор. Поначалу она пыталась угодить детям: убраться в квартире, приготовить ужин, но они редко оставались довольными. Натужно лишь улыбались и, после слов «не надо было беспокоиться», уверяли ее, что это лишнее и ей нужен отдых.

Иногда в гости заезжали внуки. В такие дни она чувствовала себя лучше. Внуки с вниманием и терпением выслушивали ее жалобы на здоровье, воспоминания. Даже пересказу событий прошедшей недели они внимали с серьезным и участливым видом;

хотя старушка была многословна и могла повторять одно и то же по несколько раз.

Через пару месяцев, проведенных у детей, она стала просто мебелью, частью обстановки. Даже кошка Марта, любимица хозяев, получала от них больше внимания и снисхождения. К проказам животного относились сдержано, многое старались не замечать. Зато любую ошибку, мелкий недочет, совершенный старушкой по незнанию и неумению, воспринимали со вздохом и продолжительной паузой, в которых легко читалось то, что они, из-за своего безвыходного положения, просто вынуждены терпеть ее соседство.

Наконец, настало время весны. Она напомнила о себе еще в середине февраля. Снег сошел почти полностью. Ночами уже не мерзли ноги, и на улицу можно было выходить в легкой куртке не боясь простудиться. Старушка каждый вечер, по возвращению детей с работы, старалась напомнить им, что пора бы и на дачу, но сын лишь кивал, а невестка все повторяла, что еще рано и на даче пока совершенно нечего делать. Что погода еще не устойчивая, и все это тепло может обернуться обманом. «Да, - задумчиво добавлял Владимир, - ничто так не лицемерно, как ранняя весна». И старушка, чтобы лишний раз не надоедать им, уже просто молчала.

И вот как-то, пятничным вечером, из кухни до нее донеслось:

- Володь, надо завтра на дачку сгонять. Только сначала заедем на рынок, саженцев купим, семян.

Владимир почесал затылок.

- Ну, вообще-то я в баню собирался с Мишкой.

- Ты каждые выходные куда-то ездишь. То охота, то баня. Нет уж. Сходишь в другой день.

Сын не возразил.

Старушка сидела в кресле и прислушивалась.

- Вы на дачу собираетесь? - крикнула она не вставая.

Невестка обернулась.

- Да, мама. Но вы отдыхайте, мы сами, туда и обратно.

- Нет, нет. Я с вами.

- Да там такая слякоть еще. Что вам там делать?

- Я бы съездила. Свежим воздухом подышала.

- Ну, как хотите, - пожала плечами невестка.

8.

До дачи они добирались долго. Пока проснулись, собрались, заехали на рынок. Когда подъехали к дачному поселку, его уже заволакивало сумерками, а в домах зажигался свет. Старушка сидела на заднем сиденье «десятки».

Невестка, открыв окно и высунув голову, глубоко и протяжно задышала.

- Ах, как пахнет! Столько запахов, как в парфюмерном магазине! Просто голова кругом идет.

- Ага, - поддержал ее Володя и завибрировал ноздрями.

- Мам, - обернулась невестка. - Завтра нам утром придется уехать ненадолго. А днем вернемся. Побудете на даче одна?

- Конечно, конечно. За меня не беспокойтесь, - улыбнулась старушка.

- Только дождись нас и ничего без нас не делай.

Старушка смиренно кивнула.

9.

Удивительно, но когда старушка поднялась, детей уже не было. Часы показывали десять. Первый раз за всю жизнь она проснулась так поздно. Теперь она спала на небольшом диванчике в спальне. Пришлось долго наводить порядок, чтобы хоть как-то освободить еще одно спальное место. Сами же дети ночевали в гостиной.

Она вышла во двор, набрала воды в электрический чайник, заварила чай, попила его с купленным вчера печеньем и пошла в гостиную смотреть телевизор. Подойдя к телевизору, она заметила лежащий на нем журнал, и не сразу поняла, что это именно тот журнал, которым зачитывался дед. Старушка нерешительно его взяла и тут же, ей стало нехорошо: закружилась голова, все вокруг поплыло. И чтобы не упасть, она опустилась на кровать, едва не сев мимо. Воспоминания прижали сердце к грудине. Сжатое в тиски, оно испуганно забилось. Разглядывая выцветшую обложку журнала, бабка вспомнила о картине - той самой, которую с такой любовью и таким усердием выписывал покойный дед, хранившей и помнящей его последний взгляд, последнее прикосновенье. Она была уверена, что картина где-то здесь, на даче. Собравшись с силами, бабка обошла весь дом. Заглянула в сарай. Обошла все комнаты. Картины нигде не оказалось. Неосмотренным остался только чердак. Но кто стал бы ее туда класть? Кому нужно лезть по высокой и старой лестнице на пыльный чердак, чтобы ее там оставить? Старушка еще раз проверила во всех комнатах, перерыла вещи, заглянув даже в шкаф. Но ничего не нашла.

« Надо ее найти. Обязательно найти и где-нибудь повесить. Можно даже над кроватью в гостиной. Деду бы это понравилось». Она зашла в прихожую, вплотную приблизилась к лестнице и неуверенно шагнула на первую перекладину. Лестница слегка пошатнулась. Встряхнув ее как следует, и, убедившись, что лестница «съехать не должна» ступила на следующую перекладину и, уже более уверенно, поползла наверх. «А не так и сложно», усмехнулась она про себя.

Когда она просунула голову в чердачный проем, у нее тут же перехватило дыхание и зачесалось в носу. Дышать было совершенно нечем. Скорее всего, здесь вообще никогда не убирались. Все было завалено каким-то хламом.

Развалившийся красный диван, два сломанных стула, ламповый телевизор с вывалившимся кинескопом, торшер с порванным абажуром и еще много чего старого, запыленного и сгнившего. Каждый шаг сопровождался всплеском сухой и едкой пыли. Старушка пробралась к дальней стене и попробовала открыть маленькое слуховое окно. Это вышло у нее лишь с последней попытки, когда, уже отчаявшись, она надавила на него с такой силой, что, наконец, раскрывшись, оно чудом не вылетело полностью наружу.

Больше часа она рылась во всем этом хламе, успокаивая себя словами: «если даже и не найду - а откуда ей тут, собственно, взяться? - то, может, хоть что-то интересное попадется». Бабка прошлась по всему чердаку и неожиданно из-под горы тряпок выудила картину. «Надо же, нашла. А кто б мог подумать. Кроме Володьки ее сюда никто не мог засунуть. Хотя с чего ему ее сюда тащить?» Старушка, обхватила картину обеими руками и прижала к груди.

Спускалась она еще медленнее и осторожнее, чем поднималась. Пятиться назад, цепляясь одной рукой за лестницу, а другой, придерживая большую неудобную картину, - было тяжело. Картина подло выскальзывала, и даже то, что старушка изо всех сил прижимала ее груди, она продолжала съезжать все ниже и ниже и уже задевала колени. Бабка остановилась, оторвала руку от лестницы, чтобы перехватить полотно, но не удержалась, ее повело назад и в сторону, и старушка полетела вниз.

10.

Она лежала на спине, так и не выпустив картину из рук, и еле дышала. Сначала приоткрыла левый глаз, потом правый, еще не веря в то, что жива, да и вообще не до конца понимая, что произошло. Над головой чернел квадратный чердачный проем. «Высоко. Неужели я упала? Если жива, значит, обязательно что-то сломала». Она попыталась встать. Получилось. Руки, ноги, да и голова, кажется, были на месте. Только побаливал затылок.

«Удачно я упала. Вот ведь кошка старая». Она отставила от себя картину на расстояние вытянутой руки и оглядела дедовское творение.

Каждая мелкая веточка была тщательно прорисована, зрительно ощущалась шершавость коры, все эти трещинки, углубления. На правом боку грязной зеленью проглядывался мох. «Необычное дерево. Вроде ничего особенного:

сухое, без листьев, а все равно красивое. Я вот тоже высохшая, волосы поредели, а так хорошо не выгляжу. Хотя, может, если бы дед меня нарисовал, я бы тоже выглядела лучше, чем есть на самом деле? Вот уж не знаю». Ей неудержимо захотелось прогуляться, посмотреть на само дерево. «Как оно там? Такое же, как на картине? Но сначала пойду картину повешу».

Опустив картину на пол, она сходила в сарай за молотком и гвоздями, прихватила кусок бечевки. Залезла на кровать, кое-как вогнала гвоздь, погнувшийся от упрямой стены, приделала к подрамнику веревку, и, наконец, повесила. Потом отошла подальше и, довольная своей работой, с улыбкой и накатившейся слезой взглянула на картину.

« Хорошо висит. Будто всегда тут и висела».

Она постояла еще минуть пять и, обвязав голову платком, направилась к озеру.

11.

Дорога шла меж соседских заборов и, где кончался дачный поселок, уходила влево. Старушка прошла по ней и на повороте свернула направо на поросшую бурьяном тропинку. Пересекла густой, запущенный яблоневый сад и, наконец, вышла на знакомую поляну.

« Вот она. Вот эта поляна. Вот озеро, возле которого я нашла деда. И то самое дерево. Батюшки! Как же? Как же так? Оно же! Это оно. Но не может быть!»

Возвышался знакомый по дедовой картине великан. Но только уже с густой, дымчатой кроной свежезеленой листвы.

испр. 15 февраля 2009 г.

НОРА ЯВОРСКАЯ НА НЕБЕСА ЮЛИКУ ЦЕЗАРЮ Памяти внука « Мир - это книга, страницы которой открываются нам с каждым шагом»

Ламартин Наш маленький мальчик! Наш малыш! Ты, конечно, многого не помнишь, - а может быть, и вообще ничего, - из своей коротенькой жизни. Сломанный ветром цветок не хранит в памяти ни своих корней, ни тех немногих рассветов и закатов, что выпали на его долю. А возможно, мы, взрослые, ничего не знаем, и ты каждой клеточкой своего младенчества впитал каждое мгновение отпущенного тебе существования - с момента зарождения и до обрыва тоненькой нити твоей жизни. Родители твои поздно, уже в солидном возрасте, обрели друг друга. Оба они - из потерпевших в прошлом крушение, и потому дарованная им судьбой любовь была для них особенно драгоценной, и она захотела бессмертия. Ты был желанным, очень желанным сыном и долгожданным внуком. Твои бабушка и дедушка всю свою долгую жизнь мечтали о твоем приходе в этот мир, тосковали по тебе, рисовали в своем воображении. Но ты превзошел все самые радужные их надежды. Наверное потому, что едва зародившись, ты ощущал лишь заботливость материнского ожидания и нежность горячей отцовской руки, нетерпеливо пытавшейся уловить твое первое слабенькое внутриутробное движение. Невидимый, укрытый в теплом убежище родимой плоти, ты слышал доносящиеся извне ласковые слова родителей. Твой папа проигрывал для тебя лучшие мелодии из своих музыкальных записей. Мама подолгу задерживалась на весеннем припеке, чтобы через себя напитать твое тельце солнечным светом... Ты, конечно, не можешь этого знать, но она, твоя мама, ради того, чтобы дать тебе жизнь, рисковала своей.

Благодарение богу, всё обошлось, и ты явился на свет во всей своей маленькой беззащитности. На радость родителям и бабушке с дедушкой. Залог их общего бессмертия. Продолжатель рода, почти истребленного безжалостной эпохой. В тебе сосредоточились чаяния и надежды двух твоих расстрелянных прадедов, твоего погибшего на фронте дяди, почти еще юноши, и тех детей, которые могли бы от него родиться...

Разумеется, ты не представлял, - да тебе это и незачем, - что страна, в которой ты появился на свет, твоя родина, переживает тяжелые времена. Вместе с нею страдают и ее жители, в особенности те, совестливые, кто не умеет ловчить и устраивать свое благополучие за счет других. Твой папа именно такой человек, да и бабушка с дедушкой тоже, - нам было не по карману купить всё, что нужно малышу, в магазине. Но кроме нас, твоих близких, твоего появления ждали многие хорошие люди - и позаботились о тебе. Мамина сестра, тебе она приходится тетей, дала детское одеяльце и коляску, из которой ее сыновья уже выросли. Соседи твоих родителей по городской квартире подарили ванночку. Один из друзей твоего папы принес крошечную кроватку, второй - кроватку побольше, на вырост. Соседи по даче отыскали у себя уже ненужную им меховую шубку... Даже вовсе посторонние, незнакомые люди проявили о тебе заботу. Представь себе, идет твой дедушка через парк и видит: на дереве висят два полиэтиленовых пакета, будто его поджидают. Заглянул он в них, а там детское приданое, чуть ли не всё, что нужно новорожденному: и пелёнки, и чепчики, и распашонки, и ползунки, и носочки...И всё чисто выстиранное, выглаженное... Словно какая-то добрая фея повесила на дерево специально для тебя подарок. Но это сделала не фея, а заботливая рука женщины, дети которой уже выросли из этих вещей...

А твой папа... приходится мне сыном. Единственным сыном. Ну так вот: чтобы подзаработать к твоему рождению, он нанялся морозной зимой трелевать трактором бревна в лесу за десять километров от дома. Я расстраиваюсь, зачем твой папа берется за такие тяжелые дела. Но когда я начинаю укорять его и жалеть, он отвечает мне: «Зато это настоящая мужская работа, не то что болтовня языком и размахивание портфелем с бумажками». Может быть, твой папа по-своему и прав. Если не будет на свете трудяг с мускулами, - а у него они, как и полагается настоящему мужчине, железные! - страна не выживет. Болтуны и любители проехаться на чужой шее не спасут ее, да и себя тоже. Не на них мир держится...

Обидно только, что деньги, с таким трудом заработанные к твоему рождению, папе не отдали. Неизвестно куда они подевались. Скорее всего, осели в кармане какого-нибудь жулика или же краснобая из тех, что учат нас жить.

Даже ты, наверное, уже успел их разглядеть, когда сидел на руках у мамочки и таращил глазенки на телевизионный экран, где множество упитанных дяденек суетятся возле своей власти...

Только ты не подумай, будто твой папа какой-нибудь малограмотный работяга. У твоего папы институтское образование. Он учился музыке, занимался живописью, разбирается в искусстве, астрономии, физике... Одно время преподавал в учебном заведении. Но то ли на счастье, то ли на беду папа твой - человек многогранный. Чем только он ни увлекался! Чего только ни пробовал делать своими руками! В результате они у него стали золотыми.

Так называют руки человека, который может всё, за что бы ни взялся. И ещё такого человека в народе величают умельцем. В конце концов из-за склонности к настоящей мужской работе папа твой переиграл свою судьбу, оставил преподавание и поселился на даче, где нашлось место для всех его любимых машин и механизмов...Трудно перечислить всё, что умеет твой папа. Не сумел он одного - устроить свою жизнь. Нет у него нормального заработка и очень долго не было семьи. Но не станем его за это укорять, такой уж он человек. Ведь невозможно состоять из одних достоинств...

Когда твои родители поженились, оба они хотели именно сына, особенно папа, - чтобы в будущем рыло кому передать свое «железное хозяйство». Увы! Он потерял тебя, наш мальчик. Потерял, едва обретя, и не успев ничему научить. Но и твоя потеря огромна. Ты лишился не только доброго, любящего отца, но и прекрасного наставника.

Он помог бы тебе вырасти настоящим мужчиной, ты никогда не стал бы, как некоторые молодые люди, длинноволосым кривлякой или вешалкой для модных пиджаков...

Родился ты 13 июня 1998 года. Впереди было несколько теплых месяцев, ты успевал окрепнуть до наступления зимних холодов. И это было большой удачей. Тревожило лишь число тринадцать. Твои родители и бабушка с дедушкой не суеверны, но всё же... По законам природы ты должен был появиться на свет двенадцатого числа. Но рожениц на этот день было много, врачей мало, поэтому твоей маме сделали успокоительный укол и задержали роды на сутки.

Едва ты напряг свои маленькие силы в стремлении протолкнуться из надежного, но уже тесного укрытия на свет божий, как возникло препятствие в виде медсестры со шприцем в руке, - словно судьба поставила тебе, еще не родившемуся, подножку...

На следующий день, благодарение небу, ты благополучно родился. Потом всё складывалось хорошо. Спустя неделю я, твоя бабушка, и твой папа встретили тебя и твою маму на пороге родильного дома. Сразу же повезли на дачу. Наша небольшая, но резвая машина «Таврия» весело бежала сначала по широкому Киевскому шоссе, затем по узкой дороге от деревни к деревне, и мы радовались, что погода славная, окрестные домики утопают в сирени, и солнечные зайчики прыгают по стеклам их окон. Молодая, еще не успевшая запылиться листва придорожных берез, синее, чисто протертое рукою ветра небо, - казалось, весь мир распахнул навстречу тебе теплые объятия. В воротах дачи нас встретил твой сияющий счастьем дедушка, а страж нашего участка Дик без устали крутил своим «бубликом»

—стопроцентно лаечным хвостом. Тебя внесли в комнату, где всё было любовно приготовлено к твоему приезду.

Никогда еще двери дома не впускали существа более дорогого и желанного...

Началась твоя короткая, но прекрасная жизнь в любви и природе. Ты целыми днями спал на свежем воздухе в уютной коляске, отгороженный забором от опасностей улицы, и Дик охранял твой сон. Взрослые всегда были неподалеку, чутко прислушиваясь, не проснулся ли ты. Когда ты открывал глаза, вначале по-младенчески блуждающие, мы вглядывались в твое личико, нетерпеливо ожидая, когда же взор станет осмысленным и разглядит нас, твоих близких, и впустит в свое пробуждающееся сознание. И как только это произошло, ты заулыбался. Ты улыбался всем, кто возле тебя появлялся. Бели это была твоя мама, ты видел ее нежное лицо, какое бывает только у любящих матерей. Если твоя одиннадцатилетняя сводная сестренка, тебя озаряли ее лучистые глаза точь-в-точь, как звезды на ночном небосводе. Дедушка принимался насвистывать тебе «чижика-пыжика». Бабушка напевала:

«Люли-люли-люленьки, прилетели гуленьки, сели гули на кровать, стали Юленьку качать» и радовалась, что «гуленьки» рифмуются с твоим именем. Тебя нарекли Юлием, как Юлия цезаря.

Юлий, Юлик, Юленька, Юлечка - в этом имени нет ни одной жесткой буквы, ни одной грубой нотки, оно состоит сплошь из звуков мягких, ласкательных. Оно словно создано для выражения нежности и любви, и все же мы частенько называли тебя просто Цезарем. «Как поживает наш маленький Цезарь?» спрашивали мы друг у друга, и это было оправдано, ведь ты был императором нашей крошечной, огороженной забором державы.

Может быть, не стоило величать тебя Цезарем даже в шутку, не надо было забывать, что при упоминании этого имени в памяти невольно всплывает и другое, неразрывное с ним и зловещее Брут. Но ведь он, Цезарь, все же прожил по тем временам не так-то и мало, больше пятидесяти... А твоя жизнь оказалась непростительно коротенькой, да и ту фактически ты проспал. Сначала спал всё время, потом почти всё время, еще позже значительную часть времени. Поэтому я как можно подробнее опишу тебе твою державу, этот микромир, где тебе предстояло провести раннее детство, а ты так и не успел разглядеть его, разве только что-то мелькало перед твоим взором в те короткие мгновения, когда тебя, завернутого в одеяльце, несли от крыльца к коляске, держа «столбиком». Остальное время ты лежал в ее уютном углублении лицом вверх и видел лишь зеленые вершины берез под ветром, переменчивое небо да свисающие с него красные и синие цветки клематисов. Я, твоя бабушка, радовалась, что взор твой с первых дней жизни насыщается природными красками лета. Другие цветы, те, что росли ближе к земле, были вне твоего зрения. Но тебе еще предстояло восхититься ими. Весной - крокусами, нарциссами, примулами, тюльпанами, позже - пионами, розами, астрами... Но самым прекрасным цветком в нашем саду был ты. И хотя ты был сломан, едва начав раскрывать лепестки, все двенадцать соток, - это величина нашего дачного участка, - полны воспоминаниями о тебе. И не только о том, каким ты был, когда лежал тут в коляске, но и о том, каким бы стал через полгода, через год, через пять, через семь лет... Наверное, это можно назвать воспоминанием о будущем...

На участке у нас два жилища. Твои бабушка и дедушка занимают купленную сорок лет назад половину небольшого дома. Другая принадлежит чужим людям, у них свой вход и отдельный, отгороженный от нас забором участок, но это не мешает нашим добрососедским отношениям... Жить нам было тесновато, и твой папа, когда подрос, построил для себя домик в глубине сада, где и поселился. Вначале один, а не так давно привел к себе твою маму. Под окнами твоих родителей небольшая площадка, ничем не засаженная. К будущему лету мы непременно привезли бы туда песок.

Я так и вижу, как ты, уже вставший на ножки, орудуешь крошечной лопаткой, лепишь из него пирожки и блинчики...

А лужайка перед верандой нашего с дедушкой «полудома» подошла бы для детского бассейна. Я присмотрела это место еще до твоего рождения. И прикинула, как всё устроить: сколотить из досок нечто вроде огромного ящика подходящей глубины, но без дна. Затем выстелить его полиэтиленовой пленкой, накачать, словно в ванну, воду из колодца - и бассейн готов. Я сто раз представляла, с каким восторгом ты учился бы в нем плавать и нырять.

Конечно, купаться можно и в Оредеже, - она в трех минутах ходьбы от нашего участка, - но для начала в бассейне и безопаснее и теплее. Речка довольно глубокая, и вода в ней, как правило, нагревается только к середине лета.

Раз уж разговор зашел о воде, расскажу тебе о наших прудах. Их у нас два: маленький и большой. Первый очень старый, я даже не могу сказать, как давно он появился. Когда мы с дедушкой покупали свои полдома,-твоему папе к тому времени едва исполнилось девять лет, - прудок этот уже существовал. Пользы от него мало, разве что зачерпнуть в начале лета ведро воды, полить грядку. Второй пруд большой и глубокий, - он считается пожарным водоемом, - расположен на задворках, позади домика твоих родителей. Его выкопали уже при нас по настоянию твоего папы. Он решил, что пруд нам необходим, без него уже жизнь не в жизнь. Мы с дедушкой сопротивлялись этому нововведению, наверное, потому что были уже людьми пожилыми, и привычное положение вещей нас устраивало Но, в конце концов, под напором папиной энергии мы сдались. Наняли огромный экскаватор, и пруд был выкопан, правда, не без приключения. Почва в этом месте болотистая, и экскаватор под конец так в ней увяз, что казалось, останется у нас навсегда. Выручил большущий валун на дорожке между папиным домом и гаражом. Своим зубастым ковшом на длинной железной руке экскаватор, словно пятерней, зацепился за этот камень и вытащил себя из вязкой каши... Кстати, с валуном тоже связана целая история. Он возвышался над землей сантиметров на тридцать и мешал всякому движению. Со временем задались целью убрать его с дороги. О том, чтобы сдвинуть в сторону, не могло быть и речи. Попробовали выкопать рядом с ним глубокую яму, чтобы его туда опрокинуть. Но сколько ни рыли, конца валуну не было, он уходил глубоко в землю, как скала. Тогда решили сколоть ему макушку.

Этой работы хватило на целое лето. Каждый, кто наведывался к нам на участок или приезжал погостить, брал в руки зубило с кувалдой и начинал долбить неподатливый камень. Мы сами тоже принимались за него по нескольку раз в день, и в конце концов победили, - валун почти сравнялся с землей и перестал мешать.

Ты, мальчик, не удивляйся, что я рассказываю тебе обо всем этом. Ты должен знать прошлое своей крошечной родины. Позже ты познакомился бы с миром и по другую сторону забора, а потом и с историей большой страны, гражданином которой тебе предстояло стать. Твой дедушка рассказал бы тебе о страшной войне, участником которой он был. Я всей душой надеюсь, что тебе никогда не пришлось бы идти на войну, но знать, что это такое обязательно надо.

Однако вернемся к большому пруду. Со стороны дома берег его низкий, а на противоположном - земляной вал. Его нарыл тот самый экскаватор. По обоим берегам, прежде голым, теперь растут молодые березки и кусты малины, а зеркало воды окаймляют, стоя в ней «по колено», ргоз, калужница, желтые ирисы и другие водяные растения. Они не сами собой появились, - их пересадил сюда с речной отмели твой папа. Только зеленая ряска, которая затягивает поверхность воды летом, взялась невесть откуда, и время от времени ее приходится выгребать, чтобы пруд не заглох. И карасей в него тоже папа запустил. Пытался завести еще линей и карпов, но они не прижились.

Лишь карасям тут понравилось, они с удовольствием по вечерам едят приблудную ряску и при этом так чавкают, что издалека слышно...

Ну так вот, стоит мне подойти к нашему большому пруду, как я вижу тебя, подросшего. Зимой ты выписываешь на его льду вензеля или съезжаешь с высокого вала на санках. Летом сидишь в маленькой лодочке, - папа непременно сколотил бы ее для тебя, - и ловишь маленькой удочкой карасей. Ты испускаешь победный клич, когда удается поймать рыбку... Конечно, к тому времени ты умел бы отлично плавать и нырять, твой папа об этом позаботился бы! Тем более, что в свои четыре с небольшим месяца во время купания в ванночке ты оставался на плаву, когда твоя мама лишь слегка придерживала тебя пальцем за подбородочек. И все-таки в первые два-три года жизни ты мог по детской неосторожности свалиться с берега пруда в воду. Ведь упала же туда одна из наших куриц, и не только упала, но и утонула. Потому твоя бабушка загодя прикидывала, как огородить пруд. Малыша на участке могло подстерегать много и других опасностей. К примеру, такое безобидное с виду существо, как петух. Прежде мы держали белого, из породы леггорн. Поначалу он был вполне мирной птицей, но с возрастом стал налетать на людей, даже на твоего высокого дедушку. Такие петухи часто бывают злыми, более того, опасными. Твой папа, когда ему было два года, из-за нападения соседского леггорна чуть было не остался без глаза... Так что мы решили избавиться от нашего драчуна еще до твоего рождения. Завели вежливого, из породы красных кур.

Но больше всего тревожила бабушку папина техника. Инструменты и разные механизмы, в особенности те, что работают на электричестве. Небольшая пилорама, три дисковые пилы разной величины и назначения. Бетономешалка.

Станки - сверлильный, точильный, токарный... станок для изготовления плинтуса... Всего не перечислить. И всё это твой папа наладил своими руками, собрал из бросовых деталей, а то и сам сконструировал. И всё это крутится, вертится, приходит в движение, стоит только нажать на кнопку или включить рубильник. А если это сделает неразумный ребенок!?.. Даже твой дедушка умудрился отпилить себе фалангу большого пальца, хорошо еще, что на левой руке... А трактор и легковая машина, - они хоть и старые, но заводятся... А телевизионная вышка, тоже творение папиных рук! Ее железные конструкции возносятся над самыми высокими соснами. Конечно, ее удерживают тяжи из толстых стальных тросов, но всё равно видно, как она качается под ветром. Вороны устроили на ней наблюдательный пункт, - вся окрестность просматривается, сразу видно, где какая хозяйка вынесет на помойку что-нибудь съестное. Но когда на эту ужасную вышку забирается твой папа, душа у бабушки уходит в пятки. Бабушка знает наверняка, - стоило бы тебе подрасти, и ты непременно тоже полез бы туда... Были опасности и поменьше, и не только на дворе, но и в доме. Огонь в печке... Спички... А вилки, ножи, ножницы...

Вот твоя бабушка и прикидывала, где подстелить соломки к тому времени, когда ты встанешь на ножки. Но на ножки ты так и не успел встать. Страшная опасность подстерегала тебя вовсе не там, где боялась бабушка, а в собственной постельке...

Все же продолжим прогулку по нашему микромиру, по нашей маленькой державе. Кроме жилых строений на участке имеется баня, курятник, две теплицы, старый гараж и недостроенный новый, называемый нами ангаром. И все же большую часть земли занимают яблони, сливы, ягодные кусты и грядки. Когда мы с дедушкой покупали свои полдома, участок был обработан лишь наполовину, а другая оставалась такой же «дикой», как на задворках, где теперь большой пруд, и состояла из двух слоев: поверху - непригодный для земледелия перепревший мох, а под ним отличная черная земля. Но, чтобы добраться до хорошей земли, надо с помощью лопат вывернуть наизнанку дикую половину участка: нижний слой сделать верхним, а верхний - нижним. Такую тяжелую работу проделали твои дедушка с бабушкой и твоя прабабушка, - в то время она была еще жива... Может быть, тебе скучно всё это читать, но наберись терпения. Иначе как бы ты узнал, сколько сил вложили близкие тебе люди в клочок земли, где тебе предстояло жить и расти?! Иначе как бы ты полюбил его?!

Баня и курятник, - их твой папа построил не так давно, - вполне добротные сооружения, особенно баня. Она из красного кирпича, с предбанником, мыльным отделением и сауной. Чтобы купать тебя, папа ежедневно баню подтапливал... Теперь, едва переступлю ее порог, словно наяву вижу тебя в детской ванночке. Как ты любил воду!

С каким восторгом расталкивал ее ручками и ножками, и всё улыбался, улыбался... А над тобой витал голубиный голос твоей красивой мамы: «Юленька... Юленька... вот хорошо-то... вот славно...». В конце купания, когда папа поднимал завершающий ковшик с водой, чтобы окатить тебя ею, ты уже знал, что сейчас на тебя обрушится порция холода, и заранее зажмуривался, но ни разу не заплакал. Издавал нечто похожее на возглас «Ах!», и всё. Ты был удивительно терпеливым, стойким малышом.

Родителя начали тебя закаливать, когда тебе и месяца не было. Вода, которой тебя обливали после купания, становилась всё холоднее и холоднее. В начале ноября, незадолго до твоего ухода ее брали уже прямо из колодца. А ежедневные воздушные ванны! Вначале в комнате, потом на улице. Даже в конце октября тебя выносили на минутку-другую голенького из дому, твое тельце охватывал поднебесный ветер, но ты терпеливо сносил и это... Тебя, еще совсем крошечного, папа переворачивал на животик, подставлял под твои пяточки ладонь для опоры, командовал: «Ну давай, ползи! Ползи!», и ты послушно, будто всё понимал, отталкивался ножками и с упорством продвигался вперед на два-три сантиметра... Ты с готовностью отзывался на всякое воздействие извне, может быть, именно поэтому развивался с опережением. Хорошо ел, спал, ночью не мучил родителей, не капризничал. Медики при осмотре радовались твоему отменному здоровью, редкому для детишек нашего климата... Конечно, ты не давал себе в этом отчета, но ты был замечательным младенцем. Кто же расскажет тебе об этом, если не бабушка...

Но я опять отвлеклась от обзора нашего участка. Старый гараж, наспех сколоченный из никудышных досок много лет назад... Его давно пора бы снести, но твой папа занял его разными железяками и станками, а два автомобиля, папин и дедушкин, так и остались стоять во дворе... У твоего папы есть неразлучный друг. Они лелеют голубую мечту, не дающую им покоя еще со школьной скамьи, - пуститься в кругосветное плавание, и непременно на своем суденышке. И однажды (еще до папиной женитьбы) они притащили трактором откуда-то издалека огромный корпус то ли недостроенной, то ли недоразобранной яхты, с тем, чтобы достроить и...поплыть, поплыть... Вначале ее держали на улице возле нашего участка. Зимой ее засыпало снегом, весной и осенью мочило дождем, а летом в нее залезали окрестные ребятишки и даже пытались развести там костер. Пришлось в спешном порядке возводить для яхты ангар. Крышу его покрыли шифером, яхту установили на балках, но ни стен, ни пола. Твой папа уверяет, что в ангар поместится и трактор, и машины, но пока те так и стоят во дворе под дождем и снегом. Зато внутри яхты, где есть всякие перегородки и отсеки, твоя сестричка устроила «детский домик», играет там с подружками. И ты успел бы поиграть там, - вряд ли твой папа достроит яхту в ближайшее десятилетие. Скорее всего она так и останется памятником папиной мечте. Конечно, грустно, что грандиозные планы твоего папы не соответствуют его возможностям. И все же хорошо, когда у человека есть мечта... А может быть, папа еще и осуществит ее, хотя бы в старости, и поплывет со своим постаревшим другом по морям и океанам. И тебя, - ведь ты к тому времени уже мог бы стать юношей, - мысленно возьмет с собой...

А пока я мысленно вижу, как ты старательно крутишь педали трехколесного велосипеда, - катаешься из конца в конец по дорожке, рассекающей надвое наш участок и тянущейся от ворот до большого пруда. Она такая широкая, что выглядит дорогой. По ней проезжают не только легковушки, но и трактор... А вот ты играешь на этой дорожке в футбол с Диком. Тот приносит мячик в зубах и кладет к твоим ногам, - приглашает поиграть, - а сам отбегает назад и занимает выжидательную позицию, словно вратарь в воротах. Ты ударяешь по мячу ногой, стараясь пробить мимо Дика, но он почти всегда ловит его на лету...

А вот мы с тобой затеяли игру в прятки. На участке есть куда спрятаться, но самое подходящее место под туей, что растет возле самой дорожки. Много лет назад твой дедушка принес ее маленьким саженцем. Выросло красивое дерево с густой, вечнозеленой кроной. Нижние ветки ее спускаются до самой земли, под ними укромное местечко.

Теперь там не спрячешься, твои ножки оказались бы на виду, и бабушка сразу бы тебя отыскала. Этой осенью, в день твоих похорон, мы срубили нижние ветки туи, чтобы украсить ими твою могилку...

Милый мой мальчик, не удивляйся, что я представляю тебя то трех- или пятимесячным, каким ты успел быть, то пятилетним, каким ты никогда не станешь, а то и вовсе подростком. Ведь теперь ты вне времени и пространства...

Недавно я ходила на выставку старинной живописи, и конечно, вместе с тобою. Ты уже вытянулся, догнал ростом свою невысокую бабушку. Мы разглядывали лица на полотнах, и мне подумалось, как это странно и несправедливо:

людей этих уже давно нет на свете, а может быть, никогда и не было, они лишь плод фантазии художника, но посетители выставки видят их, а тебя рядом со мною, такого живого в моем восприятии, не видит никто.

Встретив где-нибудь в парке юных влюбленных, я мысленно ставлю тебя на место юноши и пытаюсь нарисовать себе, каким бы ты выглядел. Но дети так меняются с возрастом, и я беру за образец твоего папу в ранней молодости.

Русоволосый, красивый, стройный, он был добрым и светлым, как и его первая любовь. И хотя любимая вышла за другого, он в полной мере испытал счастье первого, не замутненного жизненным опытом чувства. Как жаль, что ты никогда не переживешь ничего подобного!...

А ты так тянулся к жизни! Поначалу, туго завернутый в одеяльце, спокойно лежал в коляске. Со временем, проснувшись, пытался из него вывернуться. Когда же тебя приносили в дом, освобождали от одеяла и клали в кроватку, ты так энергично месил руками и ногами воздух, будто внутри тебя спрятан моторчик. Если кто-нибудь из взрослых занимался с тобой физкультурой: разводил ручки в стороны и обратно, поднимал вверх и опускал вниз, твои беспорядочные движения обретали четкость и, словно понимая это, ты радостно улыбался. Особенно нравилось тебе, когда бабушка брала в руки твои поджатые «калачиком» ножки, вытягивала их со словами «Аты-баты, шли солдаты, раз-два, раз-два...», «шагала» ими по воздуху. В такие моменты личико твое становилось напряженным от старания «шагать» самостоятельно.

Стремление к самостоятельности в тебе проявилось рано. Помню, мы, твои родные, стояли возле кроватки и наблюдали, как ты, трехмесячный, пытался перевернуться на животик без помощи. Опираясь на закинутую назад головку, отталкивался пятками, пыхтел и сопел, но мешала собственная рука, через нее никак не перевалиться. От невероятного усилия на личике твоем выступил пот, но ты не хотел сдаваться... Господи, если бы мы знали, к чему ты себя готовишь!.. Но в тот момент, глядя на тебя, я радовалась твоему упорству и вспоминала, как твой папа, еще десятилетним, пытался приладить к своему «Орленку» старый моторчик. Тот без конца глох, но папа вновь и вновь его чинил. Так продолжалось изо дня в день. Через неделю мотор покорился и заработал. Велосипед стал мопедом. Потом собрал моторный катер и водные лыжи. Потом - аэросани. Потом небольшой автомобильчик, правда, без тормозов...

Ты тоже обещал стать настоящим мужчиной. А я научила бы тебя любить природу, - ты никогда не стал бы делать ей пакости вроде той девочки, поймавшей жабу и швырнувшей ее вверх, словно камень. Если бы бедная жаба упала на что-нибудь твердое, наверняка покалечилась бы или погибла. А ведь она - живая, ей больно. И конечно, ты никогда не разбивал бы пустые бутылки и перегоревшие лампочки о ствол дерева. Какие-то хулиганы позапрошлым летом (ты тогда еще не родился) набили стекол прямо на дорожке возле реки, и Дик сильно порезал лапу. Пришлось возить его к ветеринару и три недели делать перевязки...

Кроме Дика и кур у нас есть еще кот Чарли. Спина у него угольно-черная, но грудка, живот и нос - белоснежные, как и чулочки на лапах. Чарли твой ровесник. Когда ты только-только родился, твоя сестричка подобрала его, беспризорного, на улице. Он был маленький, грязный и жалкий. Теперь Чарли уже взрослый кот, гроза местных мышей и крыс, ловкий и гибкий как черная пантера. Правда, никогда не мурлычет. То ли не умеет, то ли не находит нужным. Зато другой котик, по имени Филя, недавно подаренный нам с дедушкой, готов мурлыкать с утра до вечера. Он рыженький, пушистый, гораздо красивее Чарли, но и гораздо глупее. Они быстро подружились. Чарли на правах старшего научил Филю карабкаться по деревьям,. Они наперегонки носились от яблони к яблоне, радостные и счастливые. Я представляла, как бы ты с ними играл, и тоже радовалась.

Когда Фили не стало, Чарли несколько дней не находил себе места. Тосковал, заглядывал то в кухню, то в комнату, обнюхивал углы, искал в саду под кустами и под яблонями. Жалобно мяукал...

Филю насмерть придавило тяжелой наружной дверью. Умный Чарли еще совсем крохой усвоил, что в дверь надо проскакивать там, где она открывается широко, а Филя оказался не таким сообразительным. Когда я выходила из кухни, он сунулся в узкий просвет между порогом и дверью, с той стороны, где петли. Вместе с его предсмертным воплем раздался крик твоего дедушки: «Ты убила его!». Я схватила Филю на руки, прижала к себе, умоляла не умирать. Всегда такой ласковый, он зажал зубками мой палец, и я поняла, что это конец... До сих не могу избавиться от чувства вины перед филиной пушистой, мурлыкающей жизнью. Нельзя было ни на секунду забывать, что в доме котенок, и всегда быть готовой защитить его от опасности.

Не знаю почему, но эта маленькая смерть связывается в моем сознании с твоей. То ли потому, что их разделяли всего две-три недели, а может, это был знак, некое предупреждение? Как знать...

Твоего предсмертного крика (да и был ли он?) не слышал никто. Некому было подбежать, предотвратить. Ты встретил свою кончину один на один... Было пятое ноября. Дачный сезон закончился. Твои бабушка и дедушка перебрались на зиму в город. Сестренка уехала на каникулы к подружке. В комнате жарко натоплено. Одетый в ползунки и свитерок, ты мирно спал в кроватке. Под твою попочку была подстелена полиэтиленовая пленка.

Казалось, ничто тебе не угрожает, и твои родители ненадолго отлучились. А когда вернулись... Ты лежал ничком, уткнувшись лицом в этот смертоносный квадратик, и не дышал. Как ты умудрился вытащить его из-под себя и прилепить к лицу, непостижимо. Но ты это сделал. Будь ты немного постарше, так сумел бы перевернуться обратно на спину и сдернуть прильнувшую к личику пленку. Но дети в таком возрасте не управляют своими движениями...

Тельце твое еще таило в себе жизненное тепло. Искусственное дыхание, сделанное отцом, укол в сердце врачом скорой помощи, - всё было напрасно... Мама твоя окаменела от горя, а папа чуть было не застрелился. «Это самое лучшее, что было у меня в жизни», - скажет он о тебе позже, когда придет в себя.

Он своими руками сколотил маленький гробик. Сестричка сплела венок из веток туи и живых цветов. Мамина подруга, собирающаяся стать твоей крестной, сшила голубое покрывальце с кружевами... Проводили тебя в последний путь... Как странно звучит тут слово «в последний», ведь никакого пути у тебя еще не было! Но проводить тебя пришли многие: те, кто успели повидать тебя живого, и те, кто никогда не видели. Знакомые, соседи, близкие и дальние родственники. Всех потрясла твоя нелепая смерть… Как бы то ни было, трагедии с малышами всегда лежат на взрослых. Вот и мы, твои близкие, виноваты перед тобой, наш мальчик.

А твои папа и мама, - наверное, не надо было в тот вечер оставлять тебя в доме одного. Даже на пять минут. Но кто же знал... Это был единственный раз, и он оказался роковым... А все мы, вместе взятые - не сообразили, какую опасность таит в себе квадратик пленки...

В день похорон морозило. Валил снег. Твой гробик донесли до кладбища на руках. Оно в десяти минутах ходьбы от нашей дачи. Опустили в узкую, оттого казавшуюся очень глубокой могилу рядом с моей мамой, твоей прабабушкой.

Она при жизни мечтала о правнуке и вот - дождалась. Прабабушка умерла старой, ей было восемьдесят четыре года.

Уже много лет она живет только в моей памяти. И так будет, пока существую сама. От родителей - к детям, от детей - к внукам, звено за звеном тянется цепочка жизни. На тебе эта цепочка прервалась. И не мы, старшие, посмертно продолжимся в твоей памяти, а наоборот, ты - в нашей. В каждом по-своему. Может, судьба пошлет твоим папе с мамой еще мальчика, и тем немного утешит их. Но никто тебя не заменит. Это будет уже совсем другой мальчик. Ты - неповторим... Мы, взрослые, не в состоянии подарить тебе бессмертие, но обещаю тебе подольше продержаться на этом свете, чтобы продлить твою посмертную жизнь. Я постараюсь сохранять силы. Стану копать грядки и ухаживать за розами, смотреть на мир твоими глазами, - словно впервые дивясь его красоте, чудесам...

В моем воображении ты будешь взрослеть и менять облик, но в сердце навсегда сохранишься таким, каким видела наяву. И когда мое сердце устанет, ты заработаешь ручками и ножками, словно маленький моторчик, и подзарядишь его своей энергией...

Передо мной на столе фотокарточка: солнечный день начала октября, твой папа поднял тебя, голенького, за ручки и держит на весу над белой «Таврией». Папа горд и доволен сыном, видно, что тебе трудно висеть, но на твоем личике то самое выражение старательного усилия, которое я так любила... На заднем плане просматриваются чуть тронутые осенью березы, светлая крыша нашего с дедушкой «полудома» и широкая, посыпанная красным песком дорожка, по которой ты никогда не побежишь...

Спасибо тебе, наш маленький мальчик, за счастье, которым ты успел одарить нас за свою коротенькую жизнь. И прости нас, взрослых...

Ноябрь-декабрь 1998.

Поэтический глобус Ильи Фонякова Хан Мак Ты (1912 - 1940) Вьетнам Мы стояли на высоком горном склоне. Глубоко внизу синело тропическое море, берег был окаймлен желтой полоской пляжа. Среди тропической зелени виднелись уютные белые домики.

- Райское местечко! - восхитился я.

- Никому не пожелаю очутиться там, - печально усмехнулся мой спутник. - Ведь это лепрозорий, колония прокаженных. Кстати, вы слыхали о нашем поэте Хан Мак Ты?

Все мы знаем: судьбы поэтов нередко бывают трагичны. Но даже на этом фоне судьба проникновенного вьетнамского лирика первой половины ХХ века выделяется своей безысходностью. Страшная болезнь, со времен средневековья и до наших дней остающаяся неизлечимой, сделала его изгоем общества. Впрочем, случай этот не уникален: такова же была в нашем веке судьба японского поэта Харуки Мори, в послевоенные годы в его стране была издана целая антология произведений поэтов-прокаженных - «Побеги жизни» («Иноти-но мэ»).

Вьетнамские друзья, владевшие русским языком, сделали для меня подстрочный перевод некоторых произведений Хан Мак Ты, и я попытался передать их смысл русскими стихами. «Я не ищу с моей любимой встреч…» - признается поэт, объясняя это собственной застенчивостью. Он не хочет говорить о своей болезни. Забудем о ней и мы. Пусть остается только чистота и самоотверженность лирического чувства.

Илья ФОНЯКОВ Я НЕ ИЩУ С МОЕЙ ЛЮБИМОЙ ВСТРЕЧ… Дерзал я на любимую взглянуть Лишь изредка, когда в лучах заката Она идет, сиянием объята, И ожиданьем счастья дышит грудь.

Я счастлив был когда из-за дверей Чуть приоткрытых, для нее незримо, Мог видеть, как она проходит мимо Уединенной хижины моей.

Я шел за ней тайком и был бы рад В тиши среди вечернего простора Поймать губами ветер, тот, который Ее касался миг тому назад.

Лишь раз в толпе, где шум и крик, и свет, Случайно с ней я оказался рядом, Она по мне едва скользнула взглядом, А я решился поглядеть лишь вслед.

Я не ищу с моей любимой встреч, Боюсь лицом к лицу столкнуться с нею, Боюсь, что растеряюсь, покраснею, И все погубит сбивчивая речь… ДЕВИЧЬЯ ТОСКА С той поры, как ты меня покинул, Персик у порога моего Уж не пахнет, словно кто-то вынул Душу ароматную его.

С той поры, как нам пришлось расстаться, Льет напрасно золото луна, В небе лишь не устает метаться Ласточка безумная одна.

С той поры, как мы с тобой простились, Оборвался песенный мотив, И туманы сизые сгустились, Сладостные звуки поглотив.

Вся я исхудала, словно ива, С той поры… Гнет меня тоска, Стала я печальна, молчалива, Как безлунной ночью облака.

БЕССОННИЦА Реки, горы - все заснуло.

Лишь один я не знаю сна.

Луч в окошко протянула На подушку мою луна.

Лишь звенит цикада где-то, Шевелится листва, шурша.

И до самого рассвета Исповедуется душа… ТЫ ВЫШЛА ЗАМУЖ Я завтра перестану быть поэтом.

Конец моим несбыточным мечтам.

Найду скалу над морем - и с рассветом Весь изойду последней песней там!

Оливер ФРИДЖЕРИ (Мальта) КОГДА Я УГЛУБИЛСЯ В АЛЛЕЮ Человек, оказавшийся позади меня в автобусе, утыкался в мою спину на каждом ухабе. Я чувствовал каждый его толчок, и в каждом толчке я ощущал его недовольство: за свои два цента он, видимо, рассчитывал на более комфортабельное путешествие из города до своей деревни. К тому же дым от сигареты, с которой он не расставался, клубился у самого моего лица, доставляя мне дополнительное беспокойство. Я попытался чуть приоткрыть окно, чтобы впустить немного свежего воздуха, но стекло заело, и сдвинуть его оказалось невозможно.

Все остальные окна были тоже закрыты наглухо, и никто не думал открывать их: на улице было не очень тепло.

Ничто не привлекало внимания в этой будничной поездке, и усталые пассажиры лишь изредка моргали глазами, разбуженные монотонным голосом кондуктора. Эти люди всегда таковы: молчат, погруженные в себя, и ни словечка не скажут. Можно было бы сказать: мертвая тишина, если бы не шум самого автобуса, неотступно сопровождавший нас. И никакой книжки с собой у меня, ни даже газеты, оставалось только смотреть по сторонам и слушать, хотя и слушать-то как раз было некого.

Примерно на полпути до моей остановки мой беспокойный сосед позвонил в колокольчик и выскочил из притормозившего автобуса. Водитель в своей маленькой помятой фуражке, криво сидевшей у него на голове, выглянул из маленького окошечка своей кабины, и в его глазах я прочел застарелую усталость от необходимости выполнять одну и ту же монотонную работу изо дня в день. Он уже готов был снова тронуться с места, когда кондуктор крикнул: «Погоди минуточку, Пепп, тут, кажется, есть еще пассажиры».

Два длинных костыля, потрескавшихся и отполированных от долгого пользования, просунулись в дверь автобуса.

Женщина, державшая их в руках, огляделась в поисках свободного места. Кондуктор, чья молодость уже давно была съедена повседневной работой и выглядевший таким же изношенным, как кошель для денег на его поясе, все же счел нужным помочь подняться по ступенькам владельцу костылей - мужчине с парализованными ногами. Все, кто был в автобусе, повернули головы в его сторону, как будто услышали некий требовательный сигнал. Мужчина медленно двигался по проходу, пока один из пассажиров не поднялся, уступив ему место.

Тишина, только что царившая в автобусе, нарушилась, две дюжины пассажиров зашумели, заговорили между собой, словно бы выясняя, что случилось, хотя ничего особенного вроде бы и не произошло. Кондуктор, высунувшись наполовину из задней двери, сделал губы трубочкой, набрал побольше воздуха и пронзительно свистнул. Водитель понял его, и мы тронулись. Человек с костылями перекрестился кончиками пальцев, истово и тщательно: все четыре точки - лоб, грудь, оба плеча. Жест его выглядел более осмысленным, чем это бывает обычно. Казалось, он благодарил тех, кто помог ему, прежде всего женщину, которая внесла в автобус его костыли, и она ответила ему мягкой улыбкой. Он сказал ей пару слов, которые я не расслышал. Деревянные костыли были водружены на багажные сетки под крышей автобуса, и пассажиры, разделенные на два ряда, рассматривали их, как будто то были произведения искусства, нуждающиеся в их одобрении.


Когда пришло мое время позвонить в колокольчик и остановить автобус, я оказался в конце длинной очереди желающих сойти. В их числе был и человек с костылями. Женщина, помогавшая ему при посадке, сошла еще где-то раньше. Опираясь на спинку сиденья, он с трудом поднялся на своих бессильных ногах и огляделся умоляюще: никто из находившихся рядом обладателей здоровых ног не поспешил ему на помощь.Это было мучительно трудно для него миновать три ступеньки, его лицо покраснело от усилий, в то время как другие пассажиры продолжали наблюдать за ним. Водитель нетерпеливо выглядывал из окошечка своей кабины, словно говоря: «Поторопитесь, сколько можно ждать!»

Людские взгляды сопровождали каждый шаг несчастного. Когда я наконец протиснулся сквозь парализовавшую меня давку (попутно отметив, сколь антиобщественна в наше время избыточная полнота), мы оказались с ним лицом к лицу. Мне было стыдно, что я не смог помочь ему вовремя, что я обладаю чем-то, чего он лишен, мне оставалось только кивнуть ему - так, словно я знал его давно. Утвердившись наконец на своих привычных деревянных опорах, он медленно поднял правую руку и снова перекрестился, с такой же тщательностью, как и в прошлый раз. Его глаза поднялись кверху, словно он видел там нечто необыкновенное, он сунул руку за пазуху, приоткрыв ворот рубашки, обнаживший сильную здоровую грудь. На шее у него обнаружились четки, бусины их были искусно вырезаны из кости - таких я никогда не видел прежде. Он сжал их в кулаке - я услышал сухой звук, похожий на щелчок. Потом он поднес четки к губам, прижал с силой, благоговейно целуя, - и снова, несколько поспешно, спрятал за пазуху.

Я не хотел бесцеремонно разглядывать его, как это делали другие, - ибо знал, что взгляд способен подчас ударить не менее больно, чем сжатый кулак или невоздержанный язык, а то и больнее. В то же время я не мог сделать вид, что не замечаю его - он стоял слишком близко, прямо передо мной. Иными словами, он был тем самым ближним, которого предписано любить. Все его жесты, все движения были естественны, ничто не взывало о жалости.

Повидимому, он давно уже знал, что от жалости мало проку.

Тем временем автобус уже был готов тронуться. «Поехали, Пепп», - крикнул кондуктор, постучав монетой в стекло двери. Я все еще был зажат на узеньком пространстве между автобусом, человеком с костылями и остальными вышедшими пассажирами. Все это заняло считанные минуты, но время, казалось, еле тащилось.

Человек с костылями двинулся в путь, я побрел за ним. Почему-то я решил узнать, кто он такой. Я подождал, пока он перешел улицу и углубился в аллею. Разноцветная одежда сушилась в окнах маленьких домиков, настолько маленьких, что они казались построенными в давние времена, когда люди были намного мельче наших современников.

Здесь и там попадались собаки, не обращавшие на нас никакого внимания: они старательно вынюхивали землю, так, словно что-то потеряли. Наконец одна из них - большая черная собака - подбежала к человеку с костылями и запрыгала перед ним, явно приветствуя его. Я подумал, что эта собака может, чего доброго, наброситься на меня, если я приближусь к ее хозяину, и остановился.

У дверей домика, такого же маленького, как и все остальные, человек оглянулся и заметил меня.

—?Вы кого-нибудь ищете? - спросил он, чуть разжав свои руки, сжимавшие костыли.

—?Я ищу… человека по имени Ефрем Бухегер, - солгал я, предполагая, что никто здесь подобного имени не знает.

- Некоего Ефрема Бухегера… Он пробормотал что-то в ответ, наверное, просил подойти поближе. Я приблизился, он повторил про себя незнакомое имя, огляделся вокруг, словно бы припоминая всех, кто живет поблизости.

—?Ефрем Бухегер… Нет, я не знаю никого, кто носил бы такое имя, сэр. Может быть, я мог бы припомнить его по его прозвищу? У нас тут все знают друг друга по прозвищам.

Я ответил, что прозвище этого человека мне неизвестно, и увидел, что собеседник огорчился. Как непредусмотрителен был я, заставив его ломать голову относительно человека, который существовал только в лабиринтах моего мозга, более того - был рожден лишь несколько мгновений назад! С полуулыбкой мой новый знакомый пригласил меня в дом, сказав, что можно будет посоветоваться с его дочерью. При этом он несколько раз взглянул на меня, как будто сомневаясь в чем-то. Когда я напомнил ему, что мы были соседями в автобусе, он удовлетворился этим и улыбнулся.

Красота его дочери поразила меня, как только я вошел в маленькую комнату. Я замер от неожиданности: убогое жилище показалось мне сказочным гротом из волшебных сказок, которых я наслушался в школьные годы, а его крошечные размеры опять вызвали в памяти образы сказочных человечков, которые, может быть, жили когда-то давным-давно и были много меньше нынешних людей. Я вырос в мире широких улиц, разбегающихся во всех направлениях, и просторных комнат. Девушка заметила, что я не свожу с нее глаз. А мне и не хотелось отрывать от нее взгляд, пока ее отец не отвлек меня. Может быть, мой взгляд в свою очередь смутил ее;

может быть, виной тому была убогость жилища. Все-таки я выглядел здесь человеком из несколько иного мира. Я всегда старался следить за собой, тщательно одеваться, будучи убежден, что именно одежда делает человека. Но в данном случае я изо всех сил старался быть как можно более непринужденным и дружелюбным, чтобы дистанция не ощущалась. Когда ее отец вышел в соседнюю, такую же маленькую, комнату, мы понемногу разговорились.

Чтобы не смущать ее еще более, обратил внимание на маленькую клетку, висевшую на стене: в клетке находилась птичка, прыгавшая беспокойно туда и сюда. Мы заговорили о птичке, потом об отце девушке, о той аллее, которая привела меня сюда, и совершенно забыли о Ефреме Бухегере.

Многое начиналось в эти минуты - достаточно сказать, что ныне Марта - моя жена. Я ни разу в жизни не пожалел о том, что сел в этот автобус в тот день, ничем не примечательный, кроме того, что нервы мои пребывали почему-то в некоем возбужденном состоянии;

я ни разу не пожалел о том, что последовал за человеком на костылях, который стал теперь моим лучшим другом. Я хорошо знаю теперь историю его жизни, она уже стала частью моей собственной истории. Я вспоминаю тот день, когда я в первый раз углубился в аллею, и рой воспоминаний окружает меня. Человек с костылями видится мне уже не таким, каким он показался мне впервые, сквозь его первоначальный вызывающий жалость облик теперь проступает Марта, бесконечно более прекрасная, чем те, кто вырастает в богатых виллах.

«Так все же, кто такой Ефрем Бухегер?» —время от времени спрашивает она меня.

Я отмалчиваюсь, и она не настаивает. Ее отец все еще удивляется тому, что никогда не знал этого человека, а еще более - тому, что я не знаю его прозвища. Я по-прежнему уклоняюсь от ответа. И слава Богу, что этот Ефрем Бухегер не существует нигде в этом мире. Ибо если бы он существовал - как бы я смог отблагодарить его?

Перевод Ильи Фонякова.

Марианна Толокольникова (Ладатко) О себе она написала: «Родилась в Норильске. Закончила ЛГПИ им. Герцена, факультет иностр. языков. Практика с языком Кубы (1980-1981), Анголы, испанский и португальский (1982-85), Португалии (1987-92), работа ИМБО институт международного бизнесобразования г. Зеленоград (Москва), Международная школа «Глобус». МгиДА Моск.гос. институт делового администрирования».

Густаво Адольфо Беккер. (1836, Севилья - 1870, Мадрид) - испанский писатель-романтик.

Поэзия Беккера - вместе со стихами Росалии де Кастро - признана началом современной испанской лирики.

Gustavo Adolfo Bequer Rimas Rimas (рифмы) Перевод Марианны Толокольниковой (Ладатко) Знай, что если обжигающее пламя станет невидимкой губ твоих касаться — значит, говорит душа глазами, ну а взглядом - может целоваться.

* * * К груди ты розу прикрепила, на сердце не оставив раны.

Нигде я не встречал доныне цветка, растущего в вулкане.

* * * За взгляд твой мира целого не жалко, а за улыбку - ты возьми всё небо!

За поцелуй один… и сам не знаю, что я готов отдать тебе взамен!

* * * Наши вздохи - лишь воздух и с ним исчезают, а слёзы вода, что в море течёт.

Если любовь забывают, к кому же она уйдёт?

* * * В её глазах проснулись слёзы, а я хотел сказать «прости!», Но почему-то помешала гордость, и захлебнулся плач в её груди.

* * * Иду дорогой я, ты выбрала другую.

Но вспомнив про любовь, которая прошла, «Зачем смолчал в тот день?» - себя спрошу я.

«Не плакала зачем?» - раскается она.

ВЕЧНАЯ ЛЮБОВЬ Может солнце за тучи скрыться, может море засохнуть… Потом от оси земля отклонится, оказавшись хрупким стеклом.

Пусть случится! Пусть смерть накроет меня скорбным своим покрывалом.

Лишь любви пусть она не тронет, что когда-то во мне пылала.

* * * Мне говоришь, что сердце ты имеешь, его едва лишь чувствуя биенье.

Что до меня - машиной ты владеешь, что в такт идёт, но ездит неумело.

* * * Не удивит меня твоё забвенье, меня смутило ласки упоенье.

Я в этой жизни всё же что-то стою, лишь у тебя ни тени подозренья.

Валерий ПОПОВ ПЕРВАЯ ПОБЕДА (Глава из книги Валерия Попова «Горящий рукав») Но годы не проходят впустую. Особенно в юности. Какая-то струйка все время булькает, наполняя душу.

Лето в Пушкине, бывшем Царском Селе, где мои родители - агрономы работают на опытных полях Всесоюзного института растениеводства.

На последнем родительском собрании перед каникулами моя бабушка протолкалась к столу сквозь толпу других родителей и скатала лежавший там длинный список задач по математике и упражнений по грамматике, которые надо сделать в каникулы.


- Вам не надо. Это только для отстающих! - вроде бы сказала ей какая-то женщина.

- А давай все же сделаем? - бодро сказала мне бабушка, когда мы переехали в Пушкин. - Всего по две задачи и по три упражнения в день! А то что ты зря будешь болтаться?

Спасибо ей! Что бы делал я в то холодное, одинокое лето? В школьном гвалте, раздирающем тебя на куски, почти невозможно было ощутить себя. А тут я впервые стал чувствовать свой вес, свою силу. Время, оказывается, не просто бесцельно идет - оно может иметь ценность! Согбенным просидев два часа, как сладко наконец выпрямиться, потянуться: «Сделал!»

- Вот молодец! - радостно всплескивает руками бабушка.

Я выхожу на крыльцо. Нет ничего лучше запахов после дождя. Доски крыльца мокрые, черные. Холодно! Чтобы еще острей прочувствовать холод, можно подвигать пальцами в носках - пальцы скрипят друг о друга. Тугая, с мелкими капельками сирень упруго навалилась на стекла террасы, несколько маленьких цветочков, похожих на гвоздики, упали на крыльцо. Я смотрю на небо с рваными тучами. Вот протиснулся луч, и его почти сразу закрыло.

Я вдруг чувствую, что я, усталый труженик, гляжу на все это ласково-снисходительно: «Ну что, природа? Шалишь?»

Первое почти взрослое чувство! Начинает накрапывать дождик, но я застываю на крыльце неподвижно. Двинешься потеряешь. А я страстно хочу запомнить это, не упустить!

Я выхожу на Московское шоссе, где мы снимаем дачу. Иду в сторону знаменитых царскосельскйх парков. В прошлые годы я любил гулять в них один, доводя чувство грусти и одиночества почти до какого-то восторга. За время недавно кончившейся войны парки одичали, заросли, стали таинственнее. Сердце мое выпрыгивало, когда вдруг, продравшись в зарослях крапивы, чертополоха, сцепившейся бузины - ясно, что тут не проходил никто много лет, я видел вдруг потерявшуюся в высокой траве, упавшую мраморную статую, которая к тому же оказывалась женской.

Она была моя, больше ничья! Я ходил на свидания к ней, скрывая эти хождения немыслимой дымовой завесой выдумок и вранья - хотя и так против моих прогулок никто не возражал, - но к ней я шел, всегда озираясь, окольными путями, от дома всегда шел в обратную сторону. Сколько страсти было тогда! Просто свернуть и пройти сто метров в том направлении, не достигнув даже ворот парка, - уже было сладкой мукой! А таких объектов у меня было несколько. Страшно волновали меня разрушенные и словно забывшие свое прошлое немые дворцы - они были сейчас ничьи, а значит - мои, и темные картины моей жизни в них (в прошлом? в будущем?) проходили в сознании, пока я глядел на руины, спрятавшись в кустах... от кого? От тех, кто мог развеять мои видения… то есть, практически, от всех.

Но то было предыдущим летом, а в это я с упорством, укрепленным неустанным решением математических задач, искал себе друга. В школе все носились толпами и невозможно было медленно выбирать - а здесь в жизни никто не вмешивался и можно было все почувствовать самому. В таком же промокшем деревянном доме неподалеку жил Саша Никольский, сын интеллигентных родителей - наши родители нас и свели, спасая обоих от одиночества и грусти! Но от нашего соединения грусть лишь удвоилась. Вместо одной грусти в парке гуляли две. Он так же, как и я, любил стоять у разрушенных дворцов! Мы молча стояли у моего любимого дворца. Я с отчаянием принес его в жертву нашей дружбе - ведь нельзя же вечно жить одному! С макушки одной из колонн опасно свисала огромная глыба - было ясно, что она огромной тяжестью вот-вот придавит большое количество кустов бузины, а мы только что шли через это место! Без риска те прогулки не были бы столь остры.

- Вот бы глыба эта рухнула на весь наш класс! Никого бы не оставила! - произнес вдруг мой спутник.

Я молчал. Хотел ли я того же самого?

- Ну и перевели бы тебя в параллельный класс! - произнес наконец я с усмешкой.

Так я сделал свой выбор. Саша вздрогнул - словно оказался рядом с гадюкой (иногда они попадались в сырых местах). То лето мы еще проходили вместе - но на будущее мы выбрали разные пути. И мы обычно молчали, думая каждый о своем. Стоит ли все снова начинать в параллельном классе? А что, разве что-нибудь достигнуто в этом?

- в прогулках этих думалось хорошо. С виду - ничего не достигнуто. Но если внимательно вдуматься - есть!

Например, я заметил, что один на один (когда двоих назначали дежурить) многие вели себя гораздо приятней, чем в шобле. Они, я чувствовал, ценили меня - я один отстоял право разговаривать, а не орать: иногда так хочется поговорить серьезно. Нахлынет шобла - и они опять заорут. Но наша «тайна на двоих» не исчезнет и уже когда-нибудь победит! И все перевернется вверх ногами! А точнее - вверх головой. Все скажут то, что давно тайно думают: своя жизнь важней шоблы! Макаров, в панике, заорет - но все повернутся к нему спиной и разойдутся. Моя победа близка!

У Саши Никольского была странная забава - «мочить трусы». Он заходил в пруд, медленно и осторожно. То была своего рода ювелирная работа - чтобы не было ни малейшей волны. И замочив тонкую ровную каемку трусов, он так же медленно и бережно, словно нес драгоценное питье, выходил обратно. И лишь на берегу предавался ликованию.

- Видел? - показывал он мне. - Так я еще никогда не мочил!

Чем тоньше была полоска - тем больше, по установленным им понятиям, успех. Бесконечное, захватывающее дух, приближение к нулю. Но - не нуль! Тончайшая грань! Я прилежно кивал, восхищался. И не уклонялся от тех странных прогулок, почему-то считая их своим долгом. И тоже мочил трусы, оттеняя своей торопливой бездарностью его ювелирный талант. Однажды я ступил в яму и чуть не утонул - помню отчаянные мои всхлипывания, попытки глотнуть воздуха, когда я как-то выкарабкивался на поверхность (плавать я не умел). И снова надолго навсегда? - серая вода со странно переломленными солнечными лучами. Не помню, как я вылез, дышал на траве. И осознавал с отчаянием (хотя еще и без ясных слов), что это еще лишь начало моей странной судьбы - отвечать за странности других людей! Ценил ли он мою поддержку - или, наслаждаясь моим услужливым несовершенством, еще сильней возносился и замыкался? Этого уже не узнать. То лето кончилось, а следующее уже оказалось совсем другим. Кем, интересно, он стал? Заинтересовал ли еще кого-нибудь своей странностью, кроме меня, или я остался первым и последним, перед кем он открылся и кто так внимательно смотрел на него?

То лето кончилось, растаяло, больше не вернулось, и странного своего спут-ника я не видел больше никогда.

(Журнал «Звезда», №5, 2006) Сергей УДАЛИН Не остаться в этой траве...

- Игорёк, не сваливайся в бровку. Там у тебя всё спокойно, а если что - Рашид назад отработает. Играй ближе к центральным, им сейчас помощь понадобится.

Это тренер наш, Виктор Васильевич Андриевский, последние указания мне даёт. Чудак-человек, столько лет в футболе, а всё ещё верит, что от его слов что-то зависит. Ну и ладно, пусть и дальше верит:

- Хорошо, Василич, всё будет тип-топ.

Легко ему говорить: у тебя всё спокойно. Будто не знает, каким потом и кровью это спокойствие даётся. И сколько ещё до конца игры с меня пота сойдёт. Полтора часа относился по полю, как молодой мустанг, а тут здрасьте вам - дополнительное время.

- Ну, давайте, ребята, дотерпите пятнадцать минут. А уж по пенальти мы их...

Свисток. Не дал судья Василичу оптимистическую мысль закончить. Только и успел он нам в спину крикнуть:

- Помните, что сегодня на кону стоит!

Да помним, помним. Ничего особенного - обычные премиальные. Ну, не совсем обычные. По случаю финальной игры на кубок области гонорар подняли с пятисот рублей до тысячи. Впрочем, грех жаловаться, за такие деньги на рынке мне три дня за прилавком стоять.

Но сам-то Василич другое имел в виду. Перспективы команды. Перед игрой полчаса в раздевалке соловьём заливался:

- Ребята, я вчера был в спорткомитете. На будущий год решено заявить победителя кубкового турнира в региональное первенство. А ведь это уже совсем другие деньги! Под регион я у спонсоров для всей команды оклады выбью. Настоящие, как у профессионалов...

Всё бы хорошо, но знаете, какое у Василича в городе прозвище? - Андерсен. Конечно, из-за фамилии, но не только. Сказочник - он и есть сказочник. Каждый год у него грандиозные планы - находит спонсоров, собирает приличную команду. И поначалу вроде бы всё идёт гладко, а потом деньги внезапно заканчиваются. Вместе с ними исчезают приглашённые звёзды, и приходится нам, старикам, на себе команду тащить. И ничего - тащим. Вот опять до финала кубка добрались.

Секундочку, тут ко мне мяч прилетел. Василич просил долго с ним не возиться, сразу вперёд выбивать. А я что? Я - человек исполнительный. Нате вам, ищите за забором!

Так вот, если по справедливости, то Андерсен в этом бардаке не очень-то и виноват. Спонсоров он всегда находил солидных. Не бандитов каких, а надёжные, обычно производственные, фирмы. Вот только то на завод новый директор придёт, которому футбол по барабану, то на фирму налоговая полиция наедет, и тут уж все устные договорённости по боку. В общем, каждый раз какая-то ботва приключается, и пятьсот рублей за игру - это наш потолок.

Самое смешное, что у других деньги как-то находятся. Вон Толян Шестаков ( мой одногодка, между прочим ) какую команду собрал. Всех способных пацанов из городской спортшколы к себе позвал и обещает через три года их в первенство России вывести. Очень даже может быть, что и выведет. Он всегда немного сумасшедшим был, да и кличка у него соответствующая - Шиз. И теперь, как тренер, характер свой он ни капли не изменил. По два раза в день без выходных со своими малолетками возится.

И прибавляют ребята, даже со стороны видно. В полуфинале кубка главных фаворитов - зареченский «Трансмаш»

вынесли. А ведь у тех и состав приличный, и с финансами проблем нет, и судьи схвачены - проплачены. Но не пошла у зареченских игра и всё тут. Рассчитывали они пацанов на классе переиграть, а те упёрлись.

А судья что? Ну, не засчитал он пару голов в ворота «Трансмаша», якобы из-за офсайта, удалил одного толяновского пацана с поля, а потом ещё и пенальти выдумал. Так вы его забейте, а не пугайте воробьёв в небе!

Дать зареченцам перебить удар заново судья не рискнул. А потом какой-то шустрый парнишка чуть ли не от ворот до ворот с мячом пробежал, да в притирочку со штангой его зареченцам и закатил. Судья бы и рад свистнуть, но к чему тут можно придраться?

Так один-ноль игра и закончилась. И я считаю, что по делу. Хорошие пацаны у Толяна. Быстрые, техничные, наглые. Только простоваты, без хитринки. Всё делают так, как им тренер объяснял. Так ведь мы с Шизом в одной спортшколе учились, и все ходы его воспитанников я наперёд знаю. Вот и сейчас - погоди, малец, это не тебе.

Этот мяч дяде достанется, и снова за забор улетит.

Но всё равно - быстро ребята бегают. И могут ещё час так носиться. А мне-то самому под сорок уже, и запас сил конкретно ограничен. Хорошо, что времени осталось всего-ничего - минут десять. А уж по пенальти - прав Василич - мы им не проиграем. У нас в воротах Лёха Востриков стоит - живая легенда футбола ( в городском масштабе ).

Вы не смотрите, что у него живот в футболку не помещается - Леха в порядке. Один пеналь из пяти он обязательно вытащит. А мы свои уж как-нибудь да забьём. Всё-таки опытные игроки в команде собрались.

Похоже, и Шиз это тоже понимает, замену делает. Хочет забить-таки нам за оставшиеся несколько минут. Ну и как же выглядит его последняя надежда? Да не очень впечатляюще. Выбегает на поле такой рыжий чертёнок - ножки тоненькие, сам худой, как глиста, дай бог, если пятьдесят кило весит. И бодренько так на мой фланг бежит.

Быстро бежит, гадёныш!

Эх, Толян! Не мог ты, что ли, на другой край его выпустить?

- Фон, играй с рыжим, и поплотнее!

Это Лёха мне из ворот кричит. Да я и сам вижу, что мой клиент.

Кличку эту - Фон - я себе ещё в школе придумал. Фамилия у меня длинная - Афанасенков. На поле на такую скороговорку времени нет. Нужно что-нибудь покороче. Но на Афоню я отзываться категорически отказывался. Фон другое дело. Мне казалось тогда, что есть в этом прозвище нечто возвышенное, аристократическое. И лишь много лет спустя я почуствовал, что становлюсь фоном, на котором сверкают другие - более молодые и талантливые. Ну да ладно, фоном, помимо всего прочего, в радиотехнике помехи называют. И этому рыжему показать себя я тоже помешаю.

Вот он как раз просит, чтобы партнёры ему мяч дали. Удобный момент для профилактической работы. Пока внимание рыжего на мяче сосредоточено, подкрадываюсь к нему сзади и по опорной ноге носком бутсы прикладываюсь.

И не надо на меня так смотреть! Это же обычное предупреждение, болезненное, но для здоровья не опасное. Мол, если не хочешь неприятностей, не делай их другим. Не бери на себя много, потрогал мячик - отдавай обратно.

Частенько одного такого намёка хватает, клиент шёлковым становится. И до конца матча мы с ним чуть ли не в обнимку трусцой передвигаемся и разговоры за жизнь травим.

Но с рыжими такой номер редко проходит, упрямые они. Вот и этот снова приключений ищет, обыграть меня захотел.

Да нагло-то как, прямо до наивности! Пробросил мяч вперёд и решил мимо меня по бровочке проскочить. Мила-ай, да кто ж тебе это позволит?

Аккуратненько так, чтобы случайно зубы парню не выбить, выставляю локоток и легонько его в сторону отпихиваю.

Так ведь ему много и не надо, доходяге. Метров на пять парень на беговую дорожку вылетел и, видать, больно при падении ударился.

Я, конечно, в духе файер плей подхожу к нему, руку протягиваю - типа, встать помогаю. И вполголоса спокойно ему говорю:

- Не рыпайся, парень, больнее будет!

По-хорошему, стало быть, предупреждаю. Но нет, не хочет он по-хорошему. Руку мою отпихнул.

- Да пошёл ты! - говорит.

Ну, смотри - тебе жить!

Гоняться за ним по всему полю мне как-то не хочется. И так понятно, кто быстрее. Но и ломать без крайней необходимости я не люблю. Ещё помню, как сам в первый раз в гипсе очутился. Молодой был, перспективный. И бежал, пожалуй, ещё быстрее, чем этот рыжий. Да и с техникой у меня проблем не было.

В общем, восходящая звезда. Меня в институт обещали без всяких экзаменов взять, лишь бы за них в футбол играл.

А тренер мой ( всё тот же Василич ), как услышал об этом, прямо домой ко мне прикатил, отговаривать:

- Какой ещё институт? Тебе прямая дорога в команду мастеров. Я уже с главным переговорил - годик в дубле побегаешь, а потом он тебя к основе подключит. Ставку обещал выделить. Будешь жить на всём готовом. А учится захочешь - пожалуйста! У них полкоманды в областном институте физкультуры на заочном учится.

Короче убедил он тогда и меня, и родителей. На ухо садиться Андерсен всегда умел, и до сих пор за счёт этого живёт. В его сказки даже солидные бизнесмены верят, не то что семнадцатилетний пацан. Да и не врал он - взяли меня в дубль. Полсезона там продержался, пока один дуболом мне сзади по ахилу не засадил. И всё - разрыв сухожилия, операция, три месяца в гипсе. А за это время тренер в команде сменился, и меня из списка вычеркнули. Зато в другой, военкоматовский, включили.

И привет родителям! Два года мячик только во сне видел. Когда вернулся домой, сначала вообще попасть по нему не мог. Потом кое-что вспомнил, в заводскую команду позвали. Но это уже не тот уровень. Да и бежать, как раньше, нога уже не позволяла. С тех пор в защите и играю, мешаю бегать другим. И тебе, колобок, от меня тоже не уйти!

Снова к нему мяч летит. Нет, не совсем к нему - метров на двадцать вперёд. Давай, голубок, лети! А мы тебе крылышки подрежем. За футболку хватать нельзя - судья сразу заметит. Судит сегодня Багир - неплохой мужик, но слишком уж принципиальный. Со своими понятиями о честной игре. Может запросто с поля выгнать. Придётся хитрее - на первом шаге быстро и резко дёрнуть рыжего за руку. Вот так...

Эх, святая простота! Ему бы упасть, как подкошенный сноп, а он отмахиваться стал. Я, понятное дело, лицо руками закрыл. Ратуйте, мол, православные, убивают! Парнишка тут же от судьи предупреждение получил. Но и на меня Багир странно так посмотрел, будто в чём подозревает. Он ведь тоже не первую игру судит и все эти хитрости наизусть выучил.

В следующий раз может и удалить. А с другой стороны, игра-то последняя. Пусть лучше меня с поля выгонят, чем рыжий нам гол забьёт. Премиальные как-никак, и перспективы. Вдруг на этот раз Андерсен хорошую сказку сочинил?

Но гляжу - и парнишка мой про всё на свете забыл. Одна мысль в голове - как бы обидчику отомстить. Даже между ног у меня мяч прокатить попытался. Мальчик, тебя ещё и на свете не было, когда меня отучили ноги широко расставлять! Да и не с твоей техникой такие фокусы показывать. Вот убежать от меня по-простому ты, пожалуй, сможешь.

Ого! Может, и ещё как! Хорошо ещё, что точно пробить на такой скорости по мячу парню не удалось. Но это слабое утешение. вдруг в следующий раз получится? И ведь как назло мяч всё время к нему попадает. Как будто все поняли, что судьба матча от нас с рыжим зависит, и перестали сами играть, а только за нашей дуэлью следят.

Только на настоящих дуэлях на месте стояли, а не носились из конца в конец поля. У меня уже язык на плече. А Багир свисток давать не торопится, хотя по моим подсчётам время уже кончилось. Или судья тоже на нас загляделся, про секундомер забыл? Свисти давай, хватит над пожилым человеком издеваться! Нет, правда, сколько осталось? Минута? Две? - Молчит. Либо не слышит, либо...

Ох, грехи наши тяжкие! Опять рыжий мимо меня сиганул. Как электричка. Нет, как Электроник - мальчик из чемодана. А где ж это видано, чтобы живые люди с роботами наперегонки бегали? И ведь ни одна скотина не поможет! Где, интересно, этот Рашид, который обещал назад отрабатывать? Да ладно, бегу я, бегу! Но это мой последний рывок. Добегу до линии ворот и упаду. Но и рыжий рядом со мной упадёт.

Вот он голову поднял, смотрит, кому мяч передать. А у нас в штрафной кроме Лёхи и нет никого. Не успели ребята. Зато толяновых пацанов сразу двое набегают. Если до них мяч долетит, будет гол.

А вот хрен вам! Лечу под мяч ногами вперёд, авось, помешаю...

Что это? Свисток? Игра, что ли, закончилась? Но я всё равно уже в полёте, теперь не остановиться. И рыжий, хоть свисток и услышал, по инерции довёл движение до конца. Мяч пролетел в сантиметре от моей бутсы, но уж зато наши с рыжим ноги встретились.

Глухой удар, потом какой-то хруст, и через секунду дикий матерный крик.

Ну, ё-моё! Что ж ты наделал, парень? Кто же расслабленной ногой в стык идёт? Так ведь калекой остаться можно!

Ох, мама моя, и в самом деле!

Даже через щитки заметно, что нога у парня изогнута неестественно. Если я что-нибудь понимаю в травмах (а как не понимать при моём-то стаже хождения в гипсе?), то это перелом. Открытый. И получается, что это я его сломал, да ещё и после свистка. Но ведь я же не хотел, честное слово, не хотел! Вот так - не хотел. Да чего уж теперь объяснять - тот дуболом тоже, наверное, не специально мне тогда связки порвал. И кому от этого было легче?..

ОТ АВТОРА: Игрока команды «Дружба» Павла Лысенко унесли с поля на руках и сразу же отправили в больницу. Когда страсти немного поулеглись, судья Багир Рахматуллин назначил серию пенальти. Вратарь команды «Интер-Трейд»

Алексей Востриков, как в свои лучшие годы, отразил первый же удар. Но чуть позже так же отличился и голкипер «Дружбы». Всё решал последний удар Игоря Афанасенкова. Но он был так расстроен случившимся, что вовсе не попал по воротам.



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.