авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 |

«СОДЕРЖАНИЕ Валерий Попов. Здравствуй, «Петербург»! Гумер Каримов. Слово к читателям «Невскiй проспектъ» Воображаемая прогулка с Николаем Гоголем Городу и миру. Поэты ...»

-- [ Страница 7 ] --

Кубок области завоевала команда «Дружба», тренер - Анатолий Шестаков. А команда Виктора Васильевича Андриевского и на этот раз не получила настоящий спонсорский контракт. Игорь завязал с футболом. Не из-за того случая, просто почувствовал, что пора. На будущий год он несколько раз приходил на матчи «Дружбы» в региональном первенстве. Играли пацаны достойно. Но Игоря игра не интересовала. Он хотел извиниться перед рыжим. Однако ни на поле, ни на скамейке запасных его не было. А спросить напрямую у тренера Игорь почему-то не решился. Вдруг окажется, что он парню карьеру поломал?

А с другой стороны, не он первый, не он последний...

Борис ХОСИД Болеро Равеля Спускался черный бархат болеро, Пространство заполняя вечным ритмом, Тягучим, как арабское вино С изысканным и пряным вкусом мирта.

Я чувствовал движение планет, Рожденье звезд и судороги мира.

Душа кругами медленно на свет Вставала перед дудочкой факира.

Сидел, вжимаясь в стул, оцепенев В прозрении единой с миром доли, И нега, глубочайшая как снег, Окутывала тело сладкой болью.

* * * Два миража, два города во мне — Санкт-Петербург и Иерусалим.

Один - кристалл, мерцающий во мгле, Болотами, как ватою, храним, Другой же - камень, что Господь вложил В пустыни отвердевшую ладонь.

По улицам его - сплетенью жил — Христос нес скрытой истины огонь.

Три тыщи лет оттуда кровь моя Текла к Неве сквозь время и сердца.

Две формы вечности и бытия, Два города во мне - дары Творца.

* * * Н. В. Гоголю Я слышу в Гоголе - глагол, Владел он словом словно Пушкин.

На литераторский престол Взошел с летающих галушек...

Потом писал про странный люд, Который в панцире мундира, В шинели и за грудой блюд От горнего укрылся мира.

Я, слезы смахивая с глаз, Узнал про русскую ментальность:

Пока мертва душа у нас — До ужаса смешна реальность.

Зимой на даче Посёлок словно озеро в лесу, И льдом над ним сомкнулась тишина.

Как водоросли, иней на весу На чёрных прутьях, в полынье - луна.

Здесь ели как атланты держат снег, Сродни кораллам заросли кустов.

Зима расположилась на ночлег, Пуховый расстелив себе покров.

Горит над каждым деревом звезда, Дым из трубы впадает в Млечный Путь, И нету одиночества, когда Втекает небо через горло в грудь.

Парк имени 300-летия Петербурга Мой парк - подросток, если не малыш — Заложен в середине девяностых.

Здесь, помню, раньше царствовал камыш Повыше человеческого роста.

Вели тропинки скользкие на пляж Размером с Гоби, не хватало взора.

И девы топлес, впавшие в кураж, Внимали солнцу, не боясь укора. (Под солнцем млели-А.К.) Мой парк растет, нагуливает вес, Животное за прутьями ограды.

К посадкам я питаю интерес, Как будто к всходам собственной рассады.

Гордясь осанкой, высится маяк, Указывает головным убором — Железным флюгером, распластанным во флаг, На маковку Кронштадтского собора.

По набережной из гранитных плит Люблю гулять, вбирая ритм залива.

За горизонт, что тянет как магнит, Когда-нибудь уйду неторопливо.

Ода поэзии Поэзия по форме - парадокс, По содержанию - идеи, чувства, И, как боец дух вкладывает в бокс, Так автор душу отдает искусству.

Поэзия как неразумный ген, Включенный Господом в спираль генома, Ответственный за возведенье стен Из слов, чтобы душа была как дома.

Ведь без стихов разрушится язык, Прервется связь между людьми и Богом, И вырвется на волю грозный рык, И станет Апокалипсис итогом.

Благодать Я начинаю обреченный стих.

Чтоб описать блаженство благодати, Нет языка, сравнений, и без них Как без отреза при пошиве платья.

Как вспыхивает под лучом брильянт, Так озаряет радость в миг причастья.

В душе заложен Господом талант Свет принимать и ликовать от счастья.

Я был непросвещенным, молодым, Когда из церкви ехал в вечной давке, И вдруг увидел: мир стал золотым — Трамвай, дома и старики на лавке.

Весь мир - из света! Волею своей Я мог, казалось, создавать предметы.

Мне Дух Святой дал видеть суть вещей, И мне до гроба не забыть об этом.

ТАМАРА ПОПОВА ИВА Печальная классическая ива!

На берегу ночной реки, с фонариком в руке, плакучая клонилась терпеливо к той, ветреной, что пряталась в реке.

Уже почти целуя отраженье, сама себе она была Изольда и Тристан… Увы! Чрезмерным было напряженье, и подломился наклонённый стан.

Взглянула поутру, и сердце сжалось:

лежит она лицом в воде, касаясь пальчиками дна… я к павшим деревам питаю жалость.

Но равнодушна к участи бревна.

* * * Ангел полуночный низко склонился над ними, переплетёнными так - без ножа не разнять.

Пристально, строго он вглядывался: «Имя, имя того, что случилось, я должен узнать».

И, наконец, воспарил и запел, отлетая, ликом сияющим оборотясь на Восток:

Это Любовь: лёгких крылий пыльца золотая и перламутровый тайный её завиток!

* * *...Здесь нет зеркал, в их пустоте, проплыв, не отразится время, часов необратимый ход не потревожит тишину, и каждый вновь рожденный вздох втройне утяжеляет бремя безмерной нежности, влекущей нас ко дну.

Пока мы дышим, мы плывём в сверкающих волнах потока, без памяти о зеркалах, весах, секундах потому что жизнь мучительно нежна и ослепительно жестока до сокровенной глубины, где ждёт Герасима Муму.

* * * На Пасху солнце. Променад Вдоль берега, неторопливо.

Холодный ветер веет над Блестящим трепетом залива.

Мы щуримся, дыша весной И наблюдая безмятежно, Как тают в полосе прибрежной Остатки корки ледяной.

IN MODEST HARMONY WITH NATURE Бесшумно парили стрекозы, Лениво гудели шмели, Тяжелые влажные розы Не знали, зачем расцвели.

И травы, сомлевшие в полдень, И сонная ряска пруда Застыли в неведенье полном Откуда, зачем и куда.

В гармонии хрупкой с природой Философ удил карасей, Довольный уловом, погодой, Судьбой и Вселенною всей.

* * * Куда летишь, душа моя?

На Острова, на Острова!

Екатерина Полянская Объявилась весна. Тонкой трелью прочистила горло.

Брось дела, дорогой! Полетели на Острова, в зеленеющий парк, где вчера ещё - сиро и голо, а сегодня разинула нежные клювы листва.

Всё живое поёт и ликует Весна! Dolce Vita!

На доступной волне каждый ловит блаженную весть:

есть под солнышком место для особи всякого вида.

Небольшое, но есть.

Ненадолго,? но всё-таки есть!

* * * Это круженье в парке осеннем, Где не слышна суета городская, Это холодное воскресенье Нас обнимает и отпускает.

Осень вступила в позднюю пору Ржавых оборок, тряпочек ветхих… Скоро застынет, выставит скоро Голые прутья, зябкие ветки.

Пёстрой цыганкой цепко пристанет И заведёт она, чумовая, Необратимый ветреный танец, Бусы теряя, юбки срывая.

Скоро мелькнёт, как на лисьей охоте, Рыженький хвостик с бурой каёмкой… Факелы гаснут. Осень уходит.

Осень уходит. Мы остаёмся.

НОСТАЛЬГИЯ ПО СЕДЬМОМУ НОЯБРЯ Ну порадуй хоть чем-нибудь - бантиком алым, пролетарской гвоздикой, портретом вождя… Грязь и гниль белоснежным прикрой покрывалом, Покропи, покраплачь, пентаграммой звездя.

Поневоле помянешь «эпоху застоя» — прозябали, но праздники свято блюли:

и парад, и салют, и хмельные застолья!

Веселились, любили, хотели, могли… Что же нынче, ноябрь, бурдой отворотной ты нас травишь, постылый как старый генсек?

Очень хочется плакать, причём всенародно, И не чокаясь выпить за то, чтобы все… * * * Я стою на верху пищевой пирамиды, неустанно дивясь на таинственный мир, где любая монада, любая хламида от рожденья достойна быть званной на пир, где неважно: её ли проглотят, она ли, ни большого, ни малого чаша сия не минует в торжественном жалком финале на роскошном убогом пиру бытия.

Нас ведь тоже с тобою внесли в бестиарий, в клетку плоти загнали, припрятав ключи… Я стою на верху, а дрожащие твари, поджидая добычу, таятся в ночи.

* * * И новый Дант склоняется к листу и на пустое место ставит слово.

И. Бродский «Похороны Бобо»

Нет ничего весомей пустоты.

Молчание значительнее речи и бережней, хоть нечего беречь и незачем. В потоке суеты храню молчанье, и оно хранит меня, и не предаст, и не обманет.

Прислушайтесь! Струна звенит в тумане… Заткните уши. Больше не звенит.

Но если вдруг отключат слух и зренье, и воцарятся тишина и тьма, мне надо знать, чтоб не сойти с ума, что там, в непостижимом измеренье, сидит ловец, и, в ожиданье клёва, следит, закинув леску в пустоту, как новый Дант склоняется к листу и на пустое место ставит слово.

Наталья ГОРСКОВА ТРОПИНКА. ГЛАВНЫЕ КНИГИ Много на свете хороших книг, но есть среди них два родника драгоценных. Первый - это русские сказки, а второй, который только начинаю открывать для себя, это православные молитвословы на церковно-славянском языке.

Помню, как в детстве мать ругала меня, девятилетнюю, что я все еще украдкой читаю сказки, видимо, она считала это признаком младенчества и неразвитости. Но я до сих пор вспоминаю то упоение музыкальностью слов, образов, каких-то неторопливых повторов, которые погружали душу в сладостный, незабываемый источник чего-то необходимого и главного...

про молитвы и сказать-то даже робею, поскольку толком еще ничего и не смыслю в этом богатстве, но некоторые из них являют такую мощь языка, самой сути души, которую, кажется и невозможно выразить в словах, но которая сама себя выражает, прорываясь наружу как лава - всею своей властью боли, надежды, любви. И похожи они на драгоценные нити, которые, наверное, и связывают нас с Небесами.

К сожалению в переводе на современный язык часто теряется аромат того, златотканного. Как будто что-то главное приносится в жертву понятности. А в старинном том языке хоть и не все слова понятны уму, но понятны душе, которая тянется к ним, оживает и своим потаенным чутьем впитывает их смысл сокровенный. И эта напитанность главным, благим, исцеляющим не сравнима ни с чем.

Как и что сказать мне, крошечной капельке Творения, после этого о Библии... Огромность ее и величие повергают в трепет. С робостью и благоговением смотрю на людей, которые смогли воспринять всю эту премудрость, соль жизни.

Потрясение, которое испытываешь, например, читая книгу Иова, - сравнимо ли оно со всем Шекспиром?

НЕБО ЕСТЬ ВСЕГДА На фотоконкурсе молодых Журналистов ребятам дали задание: сделать снимок на тему «Нежность». В указанный срок было представлено множество работ с забавными котятами, заботливыми бабушками и др. Одну фотографию жюри отвергло. На ней был запечатлен зеленый росток, пробившийся сквозь городскую грязь. Почему-то меня взволновал этот снимок. И я подумала: да, это уже не просто нежность, это любовь. Принять на себя все грязь, все грехи, выдержать это, прорасти сквозь и увидеть небо...

Кстати, в детстве я думала, что осенью небо как-то растворяется, что ли в дождях, а вместо него остается противная серая пелена. И вдруг однажды на моих глазах сильный ветер разорвал эту серость, и, откуда ни возьмись показался ярчайший синий летний лоскут. Это меня поразило - оказывается, небо есть всегда!

О ЛЮБВИ Сегодня вспомнились мне «Старосветские помещики» Н. Гоголя. В школе нам говорили, кажется, что это что-то рутинное, чуть ли не реакционное. Два старичка, живущие между соленьями-вареньями и смешными заботами, эти их дни, перетекающие из одного в другой, одинаковые как петли на каком-нибудь бабкином вязанье. Но мне вдруг подумалось, что это очень сильная, очень мощная повесть о любви. Это настолько глубокое прорастание одного человека в другого, настолько полное их взаимопроникновение, что трудно сказать, где заканчивается один из них и где начинается другой.

Да, из пустяков, из мелочей состоящая, из бесконечного потчевания друг друга все теми же соленьями-вареньями жизнь, похожая на закатное солнце, которое дробится в множестве зеркальных осколков... И в каждой этой малости - любовь отражается...

У нас почему-то не принято говорить о любви по отношению к пожилым людям, как будто чувство это исключительно молодежное. Просто в старости любовь другая - тиха, глубокая, незаметная стороннему взгляду.

Не знаю, суждено ли нам, детям нашим испытать такие чувства или нет.

Вспоминаю эпизод в больнице, где было много измученных страданиями людей. Кого-то бросали родные, кого-то, наоборот, жизнь притягивала друг к другу... Была там женщина, у которой случился инсульт вскоре после смерти мужа.

И эта женщина - пожилая, грузная, в мятом халате, лицо - как кора у дерева, такого же цвета и с такими же глубокими бороздками, лохматые седые волосы, - она сидела и вспоминала своего мужа. В это время с улицы послышался звон церковного колокола. Она подошла к окну, куда-то долго смотрела, словно силясь увидеть этот звон, - стара, нелепая, некрасивая, глядя в мутное больничное окно она вдруг прошептала:

- Любимый мой...

И мороз пошел у меня по спине... Это было то самое настоящее счастье, хотя оно предстало передо мной в одну из самых трагических минут.

Не знаю, что может сравниться с такими чувствами, приобретающими, с одной стороны, беспомощность, поскольку освещены уже закатным солнцем, а с другой —какую-то трагическую высоту. Будто стоит перед тобой старый измочаленный дуб с обломанной вершиной, ты ходишь каждый день мимо и думаешь - ну, что тут, коряга какая-то...

И вдруг, например, гроза, тьма, молния ударяет и освещает эту картину... И как страшен, как прекрасен становится этот старый сломанный дуб, как он один и виден только в свете молнии, и перед ним молодняк березовый - ничто...

Вот как бывает.

...Когда смотрю я в киосках на глянцевые обложки с голозадыми красавицами, мне их так жалко - красивых, ухоженных, которые знают ли что про любовь...

ТОЛЕРАНТНОСТЬ Однажды попалась мне в руки молодежная газета с крупным заголовком темы номера: «Толерантность». Под этим магическим словом была напечатана фотография группы прелестных подростков, не по-детски умно рассуждающих на предложенную тему, которая не всем взрослым-то под силу. Попробуй-ка возлюби не то что врага твоего, а просто существо с иным мировоззрением!

Я долго умилялась над этой газетой, и казалось мне, что я глубоко прониклась этим благостным чувством. А вскоре положили меня в больницу, и соседка по палате, милейшая женщина, как оказалось, любительница бойцовских собак, которых я с детства обходила стороной, повесила над своей кроватью огромное фото своей любимой собаки.

Двадцать четыре часа в сутки на меня в упор смотрела собачья морда с тяжелыми челюстями и выразительными клыками, про которую хозяйка ее постоянно говорила, какая эта Долли добрая и милая. Я вежливо улыбалась и хозяйке, и изображенной на фото собачке, но полюбить мне ее было крайне сложно, хотя я и очень старалась.

И тут я поняла, что это и есть толерантность! Только под этим словом надо печатать не снимки милых детей, а что-нибудь противное (для каждого свое) и внушать себе, как это мило. Вот будет тест на приятие всех и вся! На толерантность.

ГЛАВНОЕ - УСПЕТЬ Сын недавно рассказал странный анекдот про ад и рай с точки зрения журналиста. Ад: час пик в редакции, шум, гам, суматоха, время на исходе, а еще столько надо сделать!

Рай: час пик в редакции, шум, гам, суматоха, время на исходе, а еще столько надо сделать! В чем разница?

Вторые - успели...

ТА САМАЯ СИЛА Одно только появление иконы в доме меняет жизнь его обитателей. Возникает острое чувство огромности и «вездеприсутствия Его», постоянно робеешь, чувствуешь себя виноватой, постоянно хочется молиться, стоять на коленях и вообще не знаешь, как себя вести, что теперь можно и что нельзя...

Однажды мыла я пол и вдруг представила, что в то самое время, когда я надраиваю старый линолеум, наша планета несется с лучах Солнца по своей орбите. И та самая сила, которая создала это ясное небо и далекий Сатурн, и Большую Медведицу, и австралийских кенгуру, и меня - она не осталась там, в глубине и потемках сотворения мира, она здесь, сейчас, рядом, и знает о каждом из нас, и каждую секунду с небес смотрят на нас глаза Божий... И тряпка выпала у меня из рук...

«И Я ВАС ЗАБУДУ...»

В фойе Концертного зала сбоку на диванчике сидел небольшого роста застенчивый пожилой человек. Он был похож на терпеливого, чуть расстроенного, послушного ребенка. Где-то совсем рядом, не задевая человека, гомонила, шелестела оживленная толпа. «Значит, так надо», - словно бы говорили сами себе грустные умные глаза сидящего.

Это был Александр Моисеевич Володин. Драматург, сценарист и поэт, в честь и славу которого уже не первый день «крутился» в Питере творческий фестиваль его имени. В театре Владимира Малыщицкого шли спектакли по пьесам Володина, известные актеры специально приехали с «володинским багажом», чтобы выразить свое уважение и признательность классику отечественной драматургии. Две концертных программы привез сам блистательный Сергей Юрский, соскучившийся по невским берегам.

И здесь, в фойе, возбужденные предстоящим концертным пиршеством, люди маленьким водоворотом закручивались возле киосков с книгами мэтра;

порозовевшие, оживленные выныривали из толпы, ревниво и любовно демонстрируя друг другу свои приобретения. Володин молча сидел на своем месте. Наконец, две экзальтированные дамы, «клюнув»

острым взглядом ничуть не торжественную и потому неожиданную фигуру писателя, вспорхнув, приземлились рядом, радуясь удаче, что-то дарили, что-то просили, щебетали.

Володин смотрел на дамскую суету все теми же грустными и добрыми глазами. Холм его славы, к которому пришли возложить цветы благодарные поклонницы, был предусмотрительно и мудро пуст, и потому в силах был стерпеть любые излияния. Сам же Володин...

«Забудьте, забудьте, забудьте меня! И я вас забуду, и я вас забуду. Я вам обещаю: вас помнить не буду. Но только вы тоже забудьте меня!..»

Его детская ранимость поражала.

Наверное, это очень неуютно, когда в честь тебя проводят фестивали, и самое дорогое - душу свою - надо тащить под оглушительный свет рамп, под раскалывающий гром аплодисментов туда - под тысячи жадных глаз, - подумала я, а вышло, сказала вслух. Володин поднял на меня чуть испуганные, с искоркой благодарности глаза и прошептал:

- Да, это очень трудно: но я люблю людей, которые придумали этот праздник, и не могу им отказать.

Установившееся хрупкое понимание позволило мне сказать Александру Моисеевичу несколько добрых слов, например о том, что из всего его творчества больше всего люблю стихи, особенно те, где «снова этот свет небес и шумный блеск дождей», где «память свод грехов листает», где «жизнь прожита, почти... Почти! Вперед вгляжусь - а там светает».

- Для меня стихи - тоже самое близкое из всего сделанного, - ответил Володин и написал на память несколько строк, от пронзительности которых мне пришлось краснеть и еще раз подивиться ранимости и хрупкости его души.

Народ в фойе по-прежнему шумел. Книжки шли нарасхват. Похоже, его искренне любили. Где-то здесь, совсем рядом, очень близко.

СПЕШИТЕ МЕДЛЕННО Что такое «Золотое кольцо», знают не только молодожены, но и все желающие совершить путешествие во времени удрать посреди недели куда-нибудь век в пятнадцатый и погостить там три-четыре денька. Что мы с сыном однажды и сделали.

«Золотое кольцо России» - это кольцевой туристический маршрут, который проходит из Москвы через окружающие ее древнерусские города Сергиев Посад, Переславль-Залесский, Ростов, Ярославль, Кострому, Суздаль, Владимир.

Мы с большим интересом промчались по русской старине, осмотрев все соборы и прочие памятники истории, щедро рассыпанные по «Золотому кольцу», и поняли очень простую вещь: есть путешествия, в которые надо отправляться пешком или, по крайней мере, пройти на своих двоих какую-то часть пути. Было раньше слово такое —«паломничество». Шли по святым местам неспешно, со смыслом, чтобы душа напиталась любовью и верой, созрела для встречи с храмом - тогда и радость совсем другая.

Паломников сейчас почти нет, а есть стремительно передвигающиеся под ненавязчивое жужжание экскурсовода туристы. Поезд, автобус, посмотрите направо, теперь налево, вышли («видите, как красиво?!»), фотоаппараты щелк-щелк и дальше понеслись. Что мы видели? Видели много. В Сергиевом Посаде - Троице-Сергиеву лавру, в Переславле-Залесском - Спасо-Преображенский собор XII века (!), монастыри;

роскошные памятники владимиро-суздальской школы зодчества: «Золотые ворота», Успенский и Дмитриевский соборы во Владимире, соборы Рождества Богородицы, Ризположенский, Покровский в Суздале...

Чего мы не видели? Пожалуй, того же самого. Соборы, колокола и храмы кружились вокруг нас, экскурсоводы кружились вокруг соборов, потоки цифр, имен и фактов обрушивались на наши растерянные головы, и практически не было ни одной минутки без суеты, так, чтобы можно было тихо и бережно дотронуться сердцем до старины. И потому, наверное, вспомнилось вдруг бывшее когда-то паломничество, что даже на бегу чувствовалась во всех этих храмах какая-то выстраданная, мудрая вера, будто они знали что-то очень важное и для нас, легкомысленно пробегающих мимо, и для всех людей на все времена. Сколько всего видели эти стены, сколько слышали, сколько впитали в себя... Есть такое понятие - намоленное место, в том смысле, что много и давно здесь молились люди, обращаясь в молитвах к Вечному. Даже если это самый скромный по убранству храм, все равно чувствуется, что духом своим он крепок, не то что нынешние новоделы.

Так что ходите, ребята, пешком, там, где можете, конечно. Сейчас из Петербурга в Москву проехать - два раза чаю попить не успеешь, какие уж там мысли... А Радищев проехал - книгу написал. Вот такие дела. Словом, спешите медленно!

СПАСИБО, ПАПА!

К 9 мая - празднику Победы - маме прибавили к пенсии пятьсот рублей, как вдове инвалида Великой Отечественной войны. И на другой же день приснился мне довольный, улыбающийся отец, будто это он за маму похлопотал.

Мама обрадовалась сну, удивилась и все повторяла: «Ну, надо же!», а потом задумалась, перекрестилась тихонько и сказала: «Хоть мы и безбожники, а есть все же какая-то связь между нашим и тем, загробным, миром».

Я тоже так думаю. За время моей болезни в самые трудные, тяжелые периоды больше всех помог мне... покойный отец. Я редко видела его во сне, но почти каждый день слышала в голове его ободряющий голос: «Дочуренька, держись, держись дорогая, все будет хорошо». А сам будто и улыбается, и плачет надо мной, смахивая кулаком непрошенные слезы.

Так было бесчисленное количество раз. Это особенно удивительно потому, что при жизни отца наши отношения были сдержанными. Он был строг и немногословен. А тут столько отцовой ласки и доброты буквально обрушилось на меня во время болезни!

И когда я встала, наконец, на ноги, и потихоньку начала бродить по тропинке вдоль дома, я перебирала в памяти отцовские небывалые раньше ласковые слова, то, как он переживал за меня, знал все о моей болезни и о жизни семьи - это было потрясающе и удивительно. Помню, я прислонилась к какому-то дереву и долго плакала изумленными и благодарными слезами, потому что теперь я знала - отец жив и после смерти, и он очень, очень меня любит. Больше того, нет ее смерти-то, нет в нашем понимании этого слова. Есть что-то другое...

ТИШЕ!

С деньгами у меня отношения всегда были сложные. Как-то я все умудрялась устроиться так, чтобы работать много, а зарабатывать мало. На самое необходимое, конечно, хватало, но не больше. Про лотереи, которых в советское время было множество, и говорить нечего - за все годы ни рубля не выиграла. А уж найти какую-нибудь купюру на дороге - это уж точно не про меня.

И все бы ничего, но однажды, выдержав пару набегов голодных друзей на мой холодильник, выяснилось, что мне нечем заплатить за квартиру. Это был нонсенс, так как я отношусь к тому вымирающему потихоньку поколению, которое даже при минимуме средств сначала оплачивает все счета, а уже потом идет за хлебом.

Я долго бродила по городу, пытаясь осмыслить новую для меня ситуацию. Брать деньги в долг я не люблю, стыдно как-то... Устав от бесплодной ходьбы, я присела на скамейку неподалеку от автобусной остановки. Интересно, что думает сейчас мой ангел-хранитель, витающий, должно быть, где-то над моей головой? Осуждает? Жалеет? А может это мне урок на тему «Беспечность и ее последствия»?

Я посмотрела наверх. Небо было чистым и ласковым. Присутствие ангела ни подтвердить, ни опровергнуть было невозможно. Люди по-прежнему предпочитали толпиться поближе к остановке, и на скамейке сидела я одна, глядя по сторонам. Потом опустила глаза вниз и обомлела: прямо возле моих ног лежала чуть помятая тысячерублевка;

как раз за квартиру заплатить можно! Но нет, сейчас придет хозяин и заберет свои потерянные деньги. А если и не придет, то мне следует не сидеть тут и не краснеть как рак, а обратиться к пассажирам, дескать, не потерял ли кто из вас тысячу рублей?

Ну, это уж будет совсем глупо, сказал кто-то внутри меня. Пассажиры вон где, а деньги - вот, у меня под туфлей. Сердце мое стучало на всю улицу, голову штормило, ноги дрожали, но, к счастью, к остановке подъехала моя маршрутка. Я схватила купюру и прыгнула в машину. В голове гремели колокола...

«Тише!» - вдруг увидела я прямо перед собой плакат у кабины водителя. «Садитесь, пожалуйста! » - гласила другая надпись сбоку. Я села, не ощущая своего тела. Как только разбушевавшаяся совесть пыталась обнародовать мою находку, глаза упирались в плакат «Тише!» Так мы и доехали. Через полчаса я заплатила за квартиру. Потом робко и благодарно посмотрела наверх: небо по-прежнему было ясным.

НЕЗАБУДКИ В глубине сада росли кусты красной смородины. Они не требовали особого ухода, и мы не докучали им своим вниманием. Когда ягоды начали созревать, я пошла к смородине на разведку. Осмотрела густо переплетенные ветки и наткнулась на чей-то острый вопросительный взгляд. Два крошечных темных птичьих глаза изучали меня из своего убежища - гнезда, покоившегося на крепких ветках смородины.

Я затаила дыхание. Крошечная птичка была не одна. Присмотревшись, я увидела рядом с ней что-то похожее на малюсенькие сгустки тумана, из которых виднелись совсем уж крошечные прикрытые глазки и клювики.

Полупрозрачные, из легчайшего пуха птенцы сидели неподвижно.

Ах, как же неосторожно я потревожила птичью тайну. Стараясь не смотреть больше на гнездо, я потихоньку выбралась из зарослей смородины. Птичка все так же тихо продолжала сидеть на гнезде, но представляю, как же она должна быть напугана!

Когда через пару недель мы пошли собирать ягоды, в гнезде уже никого не было.

Хотелось верить, что с птенцами ничего не случилось, и они выучились летать так же быстро, как мама.

А на следующий год рядом с тем кустом смородины выросли неизвестно откуда взявшиеся незабудки.

СВЕЧА НА ВЕТРУ В то лето жили мы в деревне. И захотелось мне однажды отца покойного помянуть.Но до кладбища было далеко, до церкви тоже. И решила я пойти в поле: там помолюсь, там и свечку отцу поставлю.

Но к досаде моей в поле был сильный ветер, даже трава к земле пригибалась. Помолиться-то я помолилась, а вот как на ветру свечку зажечь? Встала я на колени, ямку небольшую вырыла и поставила свечку. Еле зажгла. Думаю, хоть минуточку бы она погорела, ладонями от ветра ее закрываю. Вроде ничего, разгорелась свечка моя. Маленькое ее пламя стало шире и затрепетало на ветру.

Поклонилась я памяти отца еще раз и прочь пошла. Не хотелось мне видеть, как свечка моя погаснет. Прошла несколько шагов, оглянулась. Свеча горела, просвечивая сквозь травинки. Это было так невероятно, что у меня даже сердце забухало от волнения. Стала я шептать крошечному огоньку какие-то добрые слова, дескать, не подкачай уже, давай, погори еще. Свеча горела.

Я вернулась к маленькому чуду обратно, села рядом на траву, не отрываясь, смотрела на упрямый трепетный огонек и плакала. И чудилось мне, что услышал меня отец и увидел свечу мою в чистом поле.

Мне было уже все равно, погаснет свеча или нет, - она и так горела необъяснимо долго. Я встала и пошла прочь.

Оглянулась еще раз. Свеча горела.

Гумер КАРИМОВ Гумер Каримов, поэт, прозаик, в городе Уфе. Окончил философский и аспирантуру ЛГУ им. Жданова. Выпустил шесть книг стихов, редактировал журнал «Царское Село». Живет в Павловске.

В ГРОЗНЫЙ, НА ЮБИЛЕЙ К ДРУГУ Эссе «Юбилей — дело отнюдь не серьёзное и не повод для размышления о жизни, раньше надо было размышлять, юбилей нужен для того, чтобы бас всех собрать, и не тек, кто зачем-то нужен, а только тех, кто необходим...»

Даниил Гранин Ещё одну цитату от Даниила Александровича я мог бы не брать в кавычки. Ведь это и обо мне:

«Когда я сидел на чужих юбилеях, я ждал, что скажут сами юбиляры, это было самое интересное, потому что я надеялся узнать, как надо жить правильно, как живут красиво, деятельно, ибо все, кому отмечают юбилеи, конечно, достойны восхищения, то есть, достойны или не достойны, я не знаю, но говорят о них обязательно с восхищением. Однако юбиляры своих секретов почему-то не открывают. И вот так, ничего не узнав, я добрался наконец до своего юбилея».

Но речь сейчас не о себе веду, а о своём друге... Муса Ибрагимов прислал письмо по e-mail из Грозного, пригласил на свой юбилей. В конце апреля моему другу юности исполнилось шестьдесят. Дело в том, что в начале декабря он приезжал на юбилей ко мне в Царское Село, так что с меня причитался ответный визит.

Но с финансами в тот момент было чрезвычайно туго. Попытался объяснить Мусе свои проблемы и тот ответил, что всё понимает...

Казалось, поездка накрывалась. Первой возмутилась моя жена, хотя и Мусу, и Володьку она впервые увидела на моём юбилее. «Ты должен ехать!» — констатировала Тошка. Заняли денег, и я купил билет на тот же рейс до Минвод, что и Женька Елизаров, Юрка Бойцов, оба из Питеpa. Вовка Асташов должен был лететь из Вологды. Все мы — друзья по универу.

Для человека любознательного, а тем более для человека пишущего, любая поездка в радость. Сменить обстановку, уйти от обыденности, набраться новых впечатлений — это ли не притягивает? Да и то: не куда-нибудь, а в Чечню!

Знакомые звонят, спрашивают;

«Как ты на это решился?» Люди все еще воспринимают Кавказский регион как зону повышенного риска. Но разве я об этом думал?

В аэропорт, за полтора часа до вылета, меня доставил сын Сашка. Вовремя зарегистрировался, сдал багаж и вертел головой, ища глазами друзей. Те появились за пятнадцать минут до окончания регистрации.

— Ты чего здесь? — удивился Женька.

— Да так, — приехал вас проводить.

— Вот чудак, спал бы лучше в столь ранний час! — поверил моему трёпу Юрка.

Они зарегистрировались. Пассажиров пригласили в самолет.

— Давай прощаться? — протянул руку Женька.

Я пожал её. Мы обнялись. Та же церемония с Юркой.

Они пошли к турникету, я чуть подождал и последовал за ними.

— Я так и думал, — улыбнулся Женька в самолёте. Стартанули в 11 утра на стареньком ТУ- 134. На таких я летал тридцать-сорок лет назад. В воздух давным-давно не поднимался. Последний раз лет десять назад путешествовал на Канары, только на «Боинге», и это совсем не из этой жизни...

Сидим в салоне экономического класса, в самом хвосте самолёта. Лёту до Минеральных Вод — три часа. Там нас встретят и повезут в Грозный.

Женька забыл приглашение от Мусы (красивую бумагу с парламентскими печатями и подписями официальных лиц), а Юрка его за это беззлобно ругал.

Мужики уткнулись в газеты. Чудаки, будто газеты нельзя почитать на земле, которая сверху — загадочна и неисчерпаема. Меня дочка просила сделать снимки с высоты полета, и я добросовестно пытаюсь выполнить ответственное задание.

Реки образуют причудливые змеиные тропы, непредсказуемые как и всё у искусителей, а дороги грубо прямолинейны.

На многие километры высокомерно тянутся огромные леса, они кочевряжатся вокруг водоёмов, А пашни кажутся залысинами на черепе Земного шарика. Безоблачно, солнечно и синева тут наверху — до рези в глазах. Из-за шума двигателей, а мы сидим с ними рядом, ибо они встроены в корпус, как уши у Чебурашки, всё слышится приглушенней, и поэтому надо постоянно сглатывать, чтобы понять сказанное.

Все эти забытые ощущения мгновенно вернулись из памяти: со студенческих лет я много летал.

С парнями, что сидят за мной, мы учились на философском факультете ЛГУ. Жизнь разбросала всех по свету, Муса в Чечне из-за войны хлебнул всякого...

А те парни, что сидят в креслах позади меня, ребята что надо!

Юра Бойцов, самый младший из нас, сейчас преподает философию в Академии живописи, скульптуры и архитектуры имени И. Е. Репина в Санкт-Петербурге. Доцент, кандидат наук. Готовится к защите докторской. У него, между прочим, одиннадцать детей, и только двое из них его собственные. Однако это Другая история, если я остановлюсь на ней, не напишу задуманной.

А Женя Елизаров вообще умница! Он защитился как экономист, работает в солидном НИИ, руководит лабораторией, много пишет. А те две книги, что издал, вообще никто написать не смог бы: одна из них «Философия кошки», другая — «Античный город», мы с женой готовили её к изданию, а я даже написал к ней короткое послесловие, чем неимоверно горжусь.

В отличие от моих друзей, не изменивших профессии, я стал человеком «что-то там пишущим». Может быть, поэтому они как нормальные люди спокойно читают газеты, а мне положено терзать прихваченную из дома общую тетрадку (хотел взять ноутбук, но жена подняла на смех, сказав, что это выпендрёж).

Скоро подадут напитки — лимонады всякие, а я привру в своей тетрадке, что мы, развалившись в уютных креслах, потягивали виски «Джонни Уокер». Потом будут кормить, и я опять в еде попробую что-нибудь экзотическое, омаров, например. Хотя и без них завтрак был довольно вкусным, калорийным, пусть и без гастрономических изысков.

После завтрака позавидовал Женьке Елизарову, дремлющего с наушниками от плейера. Сейчас с удовольствием послушал бы хорошую музыку, Вагнера там или Вивальди. Гершвин мне тоже очень нравится. Или какую-нибудь композицию любимого «Пинк-Флойда», «Dark Side of the Moon», например, или «Wish You Were Here»...

Десять тысяч высота. За бортом минус пятьдесят.

Стюардесса в микрофон: «Через пять минут будем'пролетать Москву, потом появятся справа — Орёл, Курск, Воронеж»... С большой высоты города в ясную погоду похожи на мусорные кучки из битого стекла, отсвечивающие на солнышке.

Пожалеть можно только о том, что на земле не догадался купить плоскую маленькую никелированную фляжку с коньячком, её удобно засунуть в карман. И что подумал про флягу? Может потому, что сосед напротив сладко прохрапел весь полёт, хлебнув коньячку...

Тут в небе я вновь вспомнил Гамзата Цадасу: «Не говори сто, если знаешь одно. Скажи одно, когда знаешь сто».

Как там дальше-то? «Обо всём могут рассказать только все. А ты расскажи о своём, тогда и получится всё. Каждый построил только свой дом, а в результате получился аул. Каждый вспахал только свое поле, а в результате вспаханной оказалась вся земля».

Впрочем, это уже сын Цадаса Расул написал в «Моем Дагестане».

Летел и мысленно упражнялся в придумывании афоризмов: «Обо всём может знать только Аллах, да и то, если периодически скачивает информацию по Интернету». (Потом Муса рассмеётся, когда я ему это скажу).

Я тоже мог бы говорить о Мусе сто, но сейчас скажу одно;

я потерял его тридцать лет назад. Последний раз видел в Башкирии, у себя на родине, и вновь обрёл своего друга в декабре прошлого года, когда мне исполнилось шестьдесят...

Муса, твой народ, твоя земля и ты сам хлебнули горя. Здесь на небесах, по соседству с Аллахом, я попросил его, чтобы он никогда не позволил бы повториться такому...

Итак, мы потихонечку летели на юбилей нашего друга и знали, что в эти минуты где-то в небе летит самолёт из Вологды с нашим другом-однокашником Володькой Асташовым. И его я потерял тридцать лет назад, а он с Мусой в Башкирии много лет проработал в Уфимском нефтяном институте. Они-то никогда не теряли друг друга.

Сейчас Вовка декан факультета в политехническом университете в Вологде, в декабре мы все собираемся к нему, ему стукнет 60.

Из самолёта хорошо видно землю, правда, попадаются кучевые облака, отбрасывающие на неё довольно внушительные тени. Когда внизу появилось водное пространство, очень широкое, Женька сказал, что это устье Дона.

На часах 13-30, и вот появились разбросанные там и тут, хорошо просматриваемые сверху знаменитые пять гор-лакколитов: Бештау (Пятиглавая гора), «лермонтовский» Машук, Железная...

Смотрел в иллюминатор, а в памяти вставал образ 26-летнего юноши, отчаянного сорвиголовы, гениального от Бога и, как говорят некоторые его современники, довольно несносного по характеру. Здесь, на Кавказе, он просто «достал» своего сослуживца, и выстрел, прозвучавший у подножья горы Машук 15(27) июля 1841 года оборвал его жизнь...

Я счастлив был с вами, ушелия гор. Пять лет пронеслось: всё тоскую по вас, Там видел я пару божественных глаз;

И сердце лепечет, воспомня тот взор;

Люблю я Кавказ!..

А ещё вспомнил, что перед самым отъездом, работая над повестью о Пушкине и Натали, читал одно из писем Пушкина к брату Льву: «... жалею, что не всходил со мною на острый верх пятихолмного Бешту, Машука, Железной горы, Каменной и Змеиной...».

Чувствовал, что Пушкина в этих краях ещё не раз вспомню...

Во дни печальные разлуки Мои задумчивые звуки Напоминали мне Кавказ.

Где пасмурный Бешту, пустынник величавый, Аулов и полей властитель пятиглавый...

Потом, по возвращении, перечитаю «Путевые заметки» Александра Грибоедова: «...Верхи снежных гор иногда просвечивают из-за туч;

цвет их светло-облачный, перемешанный с лазурью. Быстрина Терека, переправа, караван ждёт долго. Кусты. Убитый в виду главнокомандующего (конечно А. П. Ермолова — Г.К.)... Приближаемся к ландшафту: верхи в снегу, но ещё не снежные горы, которые скрыты;

слои, кустарники, вышины...»

Заметка озаглавлена: «Моздок —Тифлис. 1-й переход». Датирована 13 октября 1818. А я лечу в 2008-м, то есть почти двести лет спустя... А еще «С берегов Куры» Константина Паустовского: «Сегодня — воскресенье, и я ушёл из нового Тифлиса в старый, на гору Давида, на могилу Грибоедова, заросшую чёрным плющом. Внизу лежало море плоских крыш, вилась Кура, а за ней синим льдом уже горели вершины Главного хребта. И глядя на бронзовый барельеф Грибоедова, слушая в тишине и пустынности плеск воды в церковном фонтане, читая стёртые строки о том, что Грибоедов «убит в Тегеране генваря 30 дня 1829 года», я вспомнил, какая это древняя земля, покрытая тысячелетней пылью».

В Тбилиси, по ту сторону Кавказского хребта я был в начале перестройки по приглашению своих друзей-предпринимателей. Увы, сейчас не лучшие времена в наших отношениях с Грузией. Вот и с Чечней еще совсем недавно... Какие могут быть отношения, когда война...

А вот теперь я лечу на эту истерзанную двумя войнами землю и заранее люблю её, потому что люблю своего друга.

Мне плевать на политиков, прикрывающихся «великими государственными интересами». Нет у меня никаких интересов, кроме одного: скорее прилететь и обнять Мусу.

Володька Асташов, вернувшись из поездки, напишет мне потом: «Я тут занялся прочеченской пропагандой. Размножил статью Мусы из твоего журнала «Царское Село» и роздал всем преподавателям, чтобы изучили...».

Посадка. Аэропорт принял нас радушно — теплом и солнцем, встретили же сын Мусы тридцатишестилетний Аслан, его я помнил еще маленьким ребёнком, и Султан, помощник Мусы, закончивший факультет на год позже нас, и благодаря Мусе мы хорошо знали друг друга.

От Минвод до Грозного по Федеральной трассе «Кавказ» километров триста, а точнее, 276 км. Мы сели в служебную «Волгу» Мусы. Маршрут пролегал через Пятигорск — Нальчик — Эльхотово —Беслан — Назрань — Грозный. Нам предстояло не просто пересечь весь Северный Кавказ. Впереди нас ждало нелегкое испытание знаменитым кавказским гостеприимством.

Дорога заняла весь остаток дня. Мелькающие названия населённых пунктов либо ничего не говорили, либо, напротив, будоражили воображение, заставляя вспоминать то школьный учебник по литературе или истории, то страницу из классика, то газетные и телевизионные репортажи недавних кровавых событий на Кавказе...

Время от времени в машине раздавался звонок мобильного телефона Султана. Это нетерпеливый Муса интересовался:

где мы сейчас?

В Минводах, куда заезжали «затариваться», я видел, что в этом старом городе, отмечающем свой юбилей, такие же дома, оставшиеся в наследство от Советов, — пятиэтажки, хрущовки и брежневки, но встречается и новодел, так же безвкусно кричащий и аляповатый, как в Москве и в Питере.

Стоим в пробке на подъезде к крупнейшему на Кавказе оптово-розничному вещевому рынку — наследию дикого капитализма, на многие километры растянувшемуся вдоль Федеральной трассы.

Сидим в уютном отдельном кабинете придорожного кафе за обильным столом, и на наших тарелках дымились шампуры горячими «настоящими» шашлыками, и хорошая водка в доброй компании славных людей согревала нам души...

Потом мы снова ехали по замечательной асфальтовой трассе, обсаженной то пирамидальными тополями, то цветущими в эту пору вишней или сливой, то грецким орехом или каштанами. И было ли это на земле Ставрополья, в Карачаево-Черкесской Республике, в Кабардино-Балкарии или в Республике Северная Осетия-Алания, либо под Карабулаком, на подъезде к Грозному..,— неважно, нам везде было хорошо.

В душе жило ещё до конца не осмысленное, но полнокровное ощущение мирной жизни и жажда только одного — чтобы эта жизнь продолжалась на этой многострадальной земле.

Когда подъехали к Грозному, быстро темнело, как везде на юге. Аслан вёл машину по улицам одноэтажной части города с заброшенными или разрушеньши частными домами. Безрадостные, печальные картины... В дальнейшем мы столкнёмся с этим не раз. На одной из таких УЛИЦ, у дома с высоким кирпичным забором и массивными стальными воротами с барельефом головы льва машина остановилась. Ворота широко открылись, и перед въездом образовался широкий полукруг встречающих. Выскочив из машины, я пошёл к людям, ища глазами своего друга. И оказался в объятьях большого и сильного человека.

— Привет, Муса! — стискивал я его.

— Я не Муса,— обнимая меня, тихо засмеялся человек,— я Бека.

Беку, как мы звали Мусалипа— второго по старшинству после Мусы брата, я хорошо знал ещё в Питере, он учился в Лесотехнической Академии и, с Мусой имел поразительное сходство, поэтому нет ничего удивительного в том, что я их перепутал.

Обнял Дети — жену друга. Годы изменили ее: где та жгучая, стройная горянка, которую я впервые увидел в году?

— А где твоя жгучая чёрная шевелюра, Гумер? — улыбается верная и единственная на всю жизнь супруга моего друга, родившая ему четверых детей. А теперь у него четверо внуков...

Время не очень-то нас щадит...

«Возвращение» Мусы через тридцать лет для меня началось заочно: с телефонных звонков, статьи, что он прислал в мой журнал, с фотографии, посланной по Интернету. Глядя на фото, я понял, как мы изменились... Впрочем, разве мы внутри себя это чувствуем? Только взглянув в зеркало или, как в зеркало, друг на друга... А так мы не ощущаем ни морщин, ни седин, оставаясь по-прежнему молодыми.

А потом я вздрагиваю от неожиданности, инстинктивно чуть не падаю на землю, съежившись от пистолетных выстрелов и автоматных очередей салюта в честь «высоких гостей». Традиция, появившаяся в послевоенной Чечне...

Ничего не попишешь — оружия здесь сейчас навалом. Но об этом позже...

Наконец обнимаю Мусу, сейчас раздобревшего, но когда-то бывшего высоким и стройным как кипарис юношей. «Нельзя объять необъятное»,— вспомнил Козьму Пруткова и, растроганный встречей, был по-настоящему счастлив сейчас.

Позже в Приэльбрусье, куда Муса увезёт нас после основных юбилейных торжеств, в сауне отеля мы взвесимся: У Мусы сто двадцать килограммов против моих шестидесяти семи... Но высокий рост Мусы скрадывает его вес, поэтому он выглядит как величественный дуб.

Обнялись и с Володей Асташовым, прилетевшим через Москву из Вологды прямо в аэропорт Грозного, пока принимающего самолёты только из нашей столицы. Вовка тоже уладил как-то свои дела на работе и вырвался на юбилей Мусы. Женька Елизаров отправил ему накануне «Грозное» послание через меня, почему-то напрямую письмо по его «электронке» не проскочило...

С разрешения автора письмо публикуется полностью:

Обличительный Глагол Евгения Елизарова на покаянное письмо слабодушного раба Божия Володьки Асташова Горе тебе! «Нет в устах их истины: сердце их — пагуба, гортань их — открытый гроб, языком своим льстят. Осуди tec, Боже»

«Почто, несчастный, губишь свою душу, спасая бренное тело бегством? Если ты праведен и добродетелен», «Я буду спрашивать тебя, а ты объясняй Мне. Ты хочешь ниспровергнуть суд Мой,... чтобы оправдать себя»? Но «такая ли у тебя мышца... // можешь:ли возгреметь голосом»?

«Верный в малом и во многом верен, а неверный в малом неверен и во многом». Ты же, «зачал неправду, был чреват злобою и родил себе ложь». «Писал ты свое письмо... Как все это напоминает коварство дьявола!...

притворяешься беднейшим и скудоумнейшим рабом... ты написал свое письмо... неподобающим образом — в исступлении ума, в неистовстве, по-изменнически... как подобает одержимому бесом...»

Нет! Не оправдаться тебе тревогами буден, как не спастись и от кормящихся властью: начертанное не нами обязано свершиться. Тщета во всем, что бы ни сделалось тобою, «ибо истинно говорю вам: доколе не прейдет небо и земля, ни одна йота или ни одна черта не прейдет из закона, пока не исполнится все». Так будь же крепок духом и делай, что обязан ради други своя;

не уступай соблазнам отступничества даже во имя спасения от скорбей, ибо, «Если ты праведен и добродетелен, то для чего же не... наследовать венец мученика?»;

к тому же, во утешение убоящимся, сказано и другое: «хвалимся и скорбями, зная, что от скорби происходит терпение, от терпения опытность, от опытности надежда». Претерпи же все, что долженствует. If помни открывшееся всякому еще во язычестве:

...сирота и товарищей детства теряет;

Бродит один с головою пониклой, с заплаканным взором.

В нужде приходит ли он к отцовым друзьям и, просящий, То одного, то другого смиренно касается ризы, — Сжалясь, иной сиротливому чару едва наклоняет, Только уста омочает и неба в устах не омочит.

Чаще ж - его от трапезы счастливец семейственный гонит, И толкая рукой, и обидной преследуя речью: — Прочь ты исчезни!

«Сын мой! наставления моего не забывай... обвяжи ими шею твою, напиши их на скрижали сердца твоего». «Не вступай на стезю нечестивых и не ходи по пути злых... ибо они едят хлеб беззакония и пьют вино хищения».

«Отвергни от себя лживость уст, и лукавство языка удали от себя». Ведь будешь, беззаконный, «будешь стонать после, когда плоть твоя и тело твое будут истощены, — и скажешь: «зачем я ненавидел наставление, и сердце мое пренебрегало обличением, и я не слушал голоса учителей мокх, не приклонял уха моего к наставникам моим: едва не впал я во всякое зло среди собрания и общества!» Одумайся, несчастный: ибо «нет уз, святее товарищества».

Дано это, крепкое наставление во граде Санкт-Петербурге в 2008 году от Рождества Господа нашего Иисуса Христа в 13 день апреля».

Надо сказать, что письмо Володьке я переслал, как Женька просил, но не читал, потому как не принято чужие письма читать. И напрасно, ибо в послании том не только «нечестивец Володька Асташов» обличается, но и прямой намёк на другого нечестивца имеется, то есть на меня: «Не вступай на стезю нечестивых и не ходи по пути злых...».

Сработало ли письмо, и совесть взыграла в Володьке, или она взыграла без влияния письма, но вот он стоит у Мусы во дворе дома, и я обнимаю своего давнего друга с такой знакомой застенчивой улыбкой. Идут годы, мы стареем, толстеем, умнеем, а может, наоборот — глупеем, обрастаем детьми, внуками, условностями, но с юности осталась у Вовки эта обаятельная и застенчивая улыбка и от малости этой так хорошо на душе!

Но не только улыбкой знатен мой друг. Вернувшись из Башкирии в родные края, Володя, ни много ни мало, в 1989-м году возглавил секцию философии в составе большой кафедры, которая объединяла всех обществоведов вуза. Затем стал заведующим этой кафедрой;

от неё потом отпочковались две кафедры, и получилось уже три. Они и послужили основой для создания гуманитарного факультета. Впрочем, сказать об этом легко, да поди, сделай попробуй. И потому о Владимире рассказать подробно у меня еще повод будет, ибо юбилей его не за горами— в конце этого года...

Расставшись с Мусой второго мая, продолжаю мысленно с ним встречаться, вспоминаю подробности, детали наших бесед, будто ничего не прервалось, все продолжается. Да и Муса об этом мне говорит, когда звонит или пишет...

Вот так незаметно прошёл этот длинный и суетный день, Расставаясь на сегодня с Мусой и его добрым окружением, немного грущу, думая о том, что не просто день прошел, а тот, после которого в нашей встрече — на один день меньше. Читай Сенеку, Муса. «Только время, ускользающее и текучее, дала нам во владение природа, но и его кто хочет, тот и отнимает». Впрочем, мы сами тратим его неразумно и расточительно: то на дурное потратимся, то не на те дела, что нужны, а чаще — просто так — на лень да безделье.


Свобода общения, присущая выпускникам alma-mater, свойственная гуманитариям толерантность, эйфория встречи давно не видевшихся друзей — все это вместе рождает какую-то особую атмосферу, когда разные по вере, обычаям, яолитическим убеждениям люди могут говорить друг другу все, что взбредет в голову. Это не проходит незамеченным: вспоминается былая (вовсе не мифическая) «дружба народов», светлую ностальгию о которой выпитое спиртное переводит во взаимные подначки. Кто-то бросает пафосную мысль о возрождении былого единства, кто-то на лету подхватил идею, ехидно заметив, что всякое единение требует залога, а что взять со старого татарина и чеченца. Ведь жертвенность должна быть взаимной:

— Может быть, омусульманить вас, ребята, — предлагаю Женьке, Юрке и Вовке.

— Вы не волнуйтесь, — подыгрывает Муса,— больно не будет, все под наркозом сделаем, — Пустяковая операция! — солидно добавляет Султан...

Мы устали с дороги, да и водка, какой бы вкусной она ни была, не зря плескалась в наших желудках, к тому же и в доме у Мусы, естественно, продолжалось застолье и возлияния. Так что уснул крепко, снов не видел, а если видел, то не помню: пьяный был.

Это уж потом, вернувшись домой и работая над этим материалом, читал параллельно в журнале «Звезда» прозу Даниила Гранина «Листопад» и находил там отклики на состояние своей души. Петербургский писатель старшего поколения в этой своей вещи афористичен как нигде. Поэтому и хочется его цитировать:

«Мое правило: сегодняшний день — мой самый счастливый день в жизни. Потому что большую часть жизни мы живём или вспоминая хорошее, или надеясь на хорошее».

На следующий день, всю его первую половину, младший брат Мусы Мовсур знакомил нас со столицей Чеченской Республики. Так теперь она официально называется. Погрузив всех нас в свой джип, медленно повёз по невесёлым улицам города. Действительно, следы недавней разрушительной войны повсюду, но все-таки город оживает, восстанавливается. Сразу за бурной и быстрой Сунжей, второй после Терека реки в Республике, в самом центре столицы возводится огромная мечеть на десять тысяч прихожан, точная, хотя и уменьшенная копия Стамбульской мечети, перестроенной когда-то из знаменитого византийского Софийского собора.

Напротив строящегося культового сооружения разбит сквер, главной доминантой которого является памятник А.

Кадырову — первому президенту новой республики. У памятника два часовых с автоматами. Здесь мы сфотографировались.

Масштабы восстановления города значительны, они поражают своим размахом, но всё-таки многое предстоит еще сделать. Катастрофически не хватает средств, хотя Федеральный центр старается республику не обижать, но что поделать, если Грозному и всей республике нанесён такой разрушительный урон. Многие микрорайоны города практически стёрты с лица земли. В сотне метров от дома моего друга— знаменитая площадь Минутка: здесь не сохранилось ни одного здания. В памяти оживают жуткие кадры телевизионных репортажей... Несколько раз проехали под мостом, и вновь смертоносные кадры телевизионной хроники встают перед глазами: «теракт против генерала Романова...». Того самого, который хотел остановить войну...

На километры растянулся Старопромысловский район столицы, зрелище не совсем приятное. Вдоль дороги выстроилис пятиэтажки, многие из них разрушены, другие стоят, зияя огромными трех-, пятиметровыми пробоинами от снарядов.

Но и в них живут люди. Удивительно: вместо оконных стекол полиэтиленовая плёнка или наспех заделанные, заштукатуренные стены и проёмы...

В центре города многие разрушенные дома разобраны строителями, в том числе уничтожено и знаменитое здание бывшего обкома КПСС, при генерале Дудаеве — Президентский дворец.

Глядя на все эти разрушения и попытки восстановить город в прежнем виде, невольно думаю о том, нужно ли теперь это республике, Ведь до войны в Грозном жила едва ли не половина нынешнего населения республики. По данным 2001 года в Чечне проживало 608,3 тысяч человек. С тех пор население увеличилось более чем в два раза.

Возвращаются не все. Многие покинувшие её чеченцы по разным причинам не особо спешат на свою историческую родину: боятся или пустили корни в других местах России. Особенно это касается благополучных чеченцев с высоким и средним уровнем доходов: не хотят рисковать безопасностью и капиталом...

Один из братьев Мусы, ставший руководителем большого предприятия, с семьёй давно живёт в Саратовской области.

Будучи ещё молодым и энергичным человеком, он не может рисковать своим достигнутым положением в обществе, хотя, может быть, ностальгия и мучает его...

Еще сложнее с русским населением, покинувшим город в результате военных действий. Вряд ли в ближайшие годы можно надеяться на их возвращение. А ведь большинство русских в республике, занятых в промышленном производстве, составляло львиную долю инженерно-технических работников, управленцев и т.д. Без них сейчас непросто восстановить экономику Чечни, поэтому руководство республики и ее Президент Р. А. Кадыров делают очень многое для того, чтобы создать необходимые условия для возвращения русских.

Я не ставлю перед собой задачи научно-исследовательского анализа происходивших и происходящих в республике процессов, тем более приведения каких-то статистических данных и т.д.

Пишу о своих впечатлениях как литератор, не более того. А эти впечатления могут быть и, скорее всего, являются субъективными.

Тех, кто желает получить объективную картину того, что происходит в Чечне, отсылаю к материалу моего друга Мусы Ибрагимова.

Меня же волнует другое. Стало общим местом говорить о том, что История не имеет сослагательного наклонения.

Жаль, конечно, но ничего не поделаешь: так оно и есть... Утверждается также, что богиня Клио ничему не учит, А вот худо, коли так.

Не хотел бы произносить пафосных суждений, но как человек и гражданин своей страны, не могу смириться с мыслью, что всё это может повториться вновь — здесь ли в Чечне или в другой части России...

Но если чудовищная война на территории нашего государства в конце двадцатого, начале двадцать первого века, унесшая столько жизней, превратившая в опустошенное, безжизненное пространство некогда цветущий и богатый край, ничему нас не научит, то что же мы за люди такие, что за граждане Великой страны?

Никогда не смогу понять ни нравственную, ни политическую сторону мотивов наших поступков ещё вот почему.

Тридцать восемь лет назад двадцатидвухлетним парнем приехал я из далекой Башкирии в Ленинград учиться. В тот же год из далёкой Чечено-Ингушетии в Ленинград приехал еще один провинциал Муса Ибрагимов. Нам повезло, мы стали студентами «умного» философского факультета одного из престижнейших вузов страны, ЛГУ имени Жданова.

Годы учебы сдружили нас. Мы, как и тогда, и сейчас не очень задумываемся над тем, кто из нас кто по национальности: все скопом представляли одну страну, единую историческую общность, во всех общественно-политических монографиях самонадеянно и громко называемых советским народом. Скажи нам тогда, что из-за национальной розни, религиозных предрассудков или еще почему-то огромная многонациональная страна развалится на куски, и часто развал будет сопровождаться «кровавыми» событиями,— мы бы восприняли это как бред сумасшедшего.

За эти годы с нами происходили разные вещи, мы теряли связи друг с другом, потом вновь нашлись. Но вот прошла война. И что же? Нам возненавидеть друг друга? Стать врагами?

Чёрта с два! Мы никогда не предадим нашей дружбы в угоду каких-либо политических игр, хотя в жизни случается всякое. Минувшие постперестроечные десятилетия показали нам, как на огромном пространстве страны народы, веками жившие в братской дружбе, когда смешанные браки — обычное явление, вдруг становятся кровными врагами.

Семьи разрушаются. Что это? Монтекки и Капулетти в межнациональных масштабах? Как такое могло произойти?

Забегая вперёд, скажу также, что на своем юбилее Муса подвёл меня к своему однофамильцу, писателю Канте Ибрагимову. Канта подарил мне недавно опубликованный роман «Сказка Востока» о походах и завоеваниях великого Тамерлана. Задругой свой роман «Прошедшие войны» Канта получил Государственную премию России. Но и в этом подаренном романе немало страниц писатель посвятил истории своего народа. Я книгу его начал читать как «Коран»

— с обратной стороны, с послесловия. И там зацепило:

«...Любое зло, даже самое страшное, со временем забывается. Любое добро со временем забывается. Остается лишь знание, а оно должно быть истинным...»

Вот про знание и пойдёт речь ниже. Поездка к Мусе дала возможность не только встретиться с ним, но и познакомиться с чеченской интеллигенцией — элитой народа. Мы привыкли думать об этой маленькой и мужественной национальной общности на Кавказе как о весьма воинственной, но мы увидели других чеченцев — блистательных интеллектуалов, мыслителей, миротворцев. Такие сейчас нужны республике как никогда!

Вернувшись в Петербург, я получил от Мусы письмо: «Гумер, привет! Меня все еще не покидает глубокое разочарование. Так было хорошо все эти несколько дней — и вдруг вы уехали. Такая тоска! Но теперь привыкаю к прежнему образу существования... Всех вам благ и счастья. Ваш Муса».

Нет, мы никогда и ни за что не забудем о нашей дружбе...

Однако, я отвлёкся. Мы с Мовсуром колесили по городу. Вот ещё одно памятное место: кладбище — не кладбище, но я нигде не видел столько надгробных камней, собранных в одну огромную гору. Сами камни с высеченной арабской вязью я узнал сразу: по традиции мусульман такие надгробные плиты стоят и на наших татарских и башкирских кладбищах на моей родине. Но эти плиты, как нам рассказали, собраны и привезены сюда не с кладбищ. После выселения чеченцев сталинские вандалы разрушили их родовые кладбища, надгробные плиты использовали для строительства фундаментов животноводческих ферм и в качестве бордюрного камня на улицах Грозного.


Из груды надгробных камней вздымается пронизанная страшной энергетикой рука, сжимающая кинжал... Все вместе образует легко читающийся знак, но диссонирующая стилистика какого-то слишком искусственного новодела делает неестественным и сам символ. Оставляя в стороне уместность подобного призыва к возмездию, нельзя не сказать, что никакой призыв не может нести в себе принуждения. В общей же композиции памятника почти физически ощущается насилие над чувствами зрителя...

Спрашиваем мнение Мовсура. Бывший министр тоже;

не одобряет такой символ. Площадь образовалась во времена Джохара Дудаева и посвящена памяти сталинской депортации чеченского народа 1944 года...

То была ещё одна большая несправедливая ложь, каковых, увы, так много в истории нашей страны советского периода. Никакого массового предательства со стороны чеченцев не было. Отдельные проявления национализма, единичные факты предательства возможны у каждой нации: в семье не без урода. А вот факты массового героизма чеченцев в Великой Отечественной войне хоть и скрывались от народа, но все равно стали известны. Например, героическая оборона Брестской крепости обеспечивалась, в том числе, чеченскими воинами. Их было там около трехсот. Чеченец — воин. Он умеет воевать. Увы, мы это знаем. Но обвинить весь народ и подвергнуть его унизительной массовой депортации в Казахстанские степи, то есть обречь целый народ на уничтожение, на забвение предков — это ли не прямое оскорбление нации, которое не так просто забыть чеченцам... Кстати, мой друг тоже не в Чечне родился. Факт его биографии: Муса родился 30 апреля 1948 года в поселке Курашасай Актюбинском области Казахской ССР. Отец и мать работали на шахтах «Актюбинскуголь»...

И ещё одна памятная деталь. Мовсур показал место, где был погребён первый президент Грузии Звияд Гамсахурдиа.

Первым президентам всегда несладко приходится. Печальный конец Гамсахурдиа, Дудаева, непростая судьба Горбачёва... Может, это объединило и сдружило Джохара и Звияда? Хотя, казалось бы, для чеченцев после депортации по приказу другого грузинского вождя всякая дружба представителей этих двух народов вообще невозможна. В прошлом году сын Звияда вывез останки своего отца и перезахоронил на грузинской земле...

Что еще можно сказать о нашем коротком знакомстве с городом? На улицах много молодежи. Девушки ходят в косынках. Лишь в этом отличие от других девушек России. А так девушки, юноши одеты хорошо, красиво, модно, современно. Чувствуется, молодежь тянется к знаниям. Об этом и Мовсур говорит: о возрождении в Чечне среднего и высшего вузовского образования. Впрочем, об образовании мы многое узнали в тот же вечер на торжествах в честь юбиляра в столовой Нефтяного института, где был накрыт стол более чем на сто человек...

Я заметил, как долго вёз нас Мовсур к этому самому Нефтяному институту. Петлял по городу так, будто заблудился. Я ничего не сказал, только уже на обратном пути обратил внимание, что от института до дома Мусы всего несколько минут езды.

«В 1975 году был направлен на преподавательскую работу в Уфимский нефтяной институт».

За этой короткой строкой целая история. Я уже сейчас не помню подробностей, но дело в том, что у меня была рекомендация в аспирантуру, а я направлялся на учёбу от Уфимского нефтяного института, и надо было возвращаться домой. Но Муса и Володька Асташов «выручили», поехали в Башкирию «отрабатывать» за меня.

В 1978 году Муса вернулся на родину и с тех пор работает в Грозненском нефтяном институте. Начинал ассистентом, затем стал доцентом, в настоящее время профессор, заведующий кафедрой политологии и социологии института. С 2001 года является также профессором кафедры философии, политологии и социологии ЧГПИ. (Когда этот материал был уже написан, в конце 2008 года мой друг был единогласно избран членом-корреспондентом Российской Академии Наук).

Далеко неслучайно, что жизнь моего друга всегда связана с нефтяными институтами. Ведь и Башкирия, и Чечня — республики «чёрного золота». Увы, война и чеченская нефть — ещё одна трудная тема, которой мы вынуждены коснуться. Сейчас в Республике ежегодно добывается два миллиона тонн нефти. Сравните: в советское время только перерабатывалось в Грозном в десять раз больше. Мало того, перерабатывалась и Казахстанская нефть. А сейчас переработки нефти в республике нет совсем. Дочернее предприятие «Роснефти», которому, кстати, принадлежит 51% акций, «Грознефтегаз» — занимается лишь эксплуатацией старых скважин: с 1990 года в республике не пробурено ни одной скважины.

Правительству Чеченской республики принадлежит 49% акций, но доходы от нефти в самой республике мизерны. С 2001 года в бюджет республики «Грознефтегаз» ежегодно перечисляет налогов от 159 млн. до 623 млн. рублей, а дивиденды получены были лишь один раз в 2006 году — 195 миллионов рублей.

Причины резкого снижения нефтедобычи связаны также с отсутствием квалифицированных кадров. Война и здесь внесла свои коррективы. В той же статье моего друга отмечалось: «...падение нефтедобычи в 1993 году прямо связано с оттоком русскоязычного населения, преимущественно занятого в этой отрасли». Вот почему создание нового поколения собственных кадров, в том числе, и в нефтяной промышленности, — животрепещущая, насущная задача.

А пока 65% трудоспособного населения республики не имеет работы, В абсолютных цифрах это 350 тысяч человек.

Когда мы проезжали по дорогам Чечни, видел женщин, торгующих самопальными нефтепродуктами в десятилитровых банках. Спрашивал у Мусы о них,. а тот пожимал плечами: «Смотрим на все это сквозь пальцы... Да, незаконно, но что делать? Им ведь семьи кормить надо».

Само юбилейное торжество, начавшееся в четыре часа дня, длилось более шести часов. Проходило оно в классических традициях кавказского застолья. Во главе длинного Т-образного стола, кроме самого виновника торжества, восседал тамада и несколько самых почетных и заслуженных людей республики. Остальные гости тоже рассаживались по субординации, то есть по степени заслуг и общественной значимости.

Разумеется, на почётном месте выделены и места для нас: перед нашими приборами таблички с именами, кунак на Кавказе — святое. На протяжении всего вечера нам об этом не раз напоминали ораторы, начиная поздравительные речи с обращения к питерским гостям. Конечно, все это было приятно, но радовало другое: к своему 60-летию Муса Муслиевич Ибрагимов достиг очень высокого положения в своей родной Чечне.

Следующая часть рассказа о Мусе сложилась в результате выслушанных речей его родных, коллег и друзей на том юбилейном вечере. Доктор исторических наук, профессор, депутат Чеченского парламента, председатель комитета по законодательству, законности, государственному строительству и местному самоуправлению — таков статус Мусы ныне. В 1988 году он защитил кандидатскую, а в 2003 году стал доктором наук. Автор четырех монографий и более пятидесяти статей, посвященных проблемам формирования человеческой личности, межнациональных отношений и миграционных процессов. Участник многих международных, российских и региональных научных конференций, один из авторов «Концепции государственной национальной политики в Чеченской республике» и руководитель авторского коллектива второго тома подготовленного к изданию двухтомника «История Чеченской Республики». Также он является членом Диссертационного совета по присуждению ученой степени кандидата исторических наук при ЧГУ. При этом Муса с удовольствием продолжает свою преподавательскую и педагогическую деятельность. Имеющий уже и свои учеников, Муса Муслиевич любим студентами, уважаем среди коллег-педагогов. Сегодня в Чечне катастрофически не хватает научно-преподавательских кадров, поэтому мой Друг преподает и в Нефтяном институте и в Педагогическом.

Я слушал поздравительные речи его коллег из этих вузов и диву давался, как его на все это хватает!

«Тосты за родителей, за удачную дорогу, за детей, за тамаду. Постепенно я вникал в искусство вести застолье — нелегкое, мудрое, весёлое. Иногда мне казалось, что здесь соблюдают абстрактные законы гостеприимства, подчиняясь обычаям, а не велению души, но всякий раз убеждался, что был неправ. Никто не заставлял их выкладываться. Когда им не хватало русских слов, они переходили на родной язык...». Это не я написал, а Даниил Гранин. И не о чеченцах, а о грузинах. Но мне казалось, что на том застолье он рядом с нами сидел и всё правильно сказал, а мне не сказать лучше. И у него же вычитал одну формулу нашего отечественного историка Николая Новикова: «Просвещение без нравственного идеала несёт в себе отраву». Думаю, Муса как историк это хорошо понимает.

В конце 1990 года М. Ибрагимов участвует в подготовке и проведении первого съезда чеченского народа, где избирается членом Президиума исполкома Общенационального Съезда Чеченского Народа. Однако, после второго съезда, выразив несогласие с позицией Д. Дудаева, он выходит из его состава. В тот же период был одним из учредителей и лидеров общественной организации «Ассоциация интеллигенции», выступавшей против действий дудаевцев, направленных на вывод ЧР из правового поля Российской Федерации.

В октябре 1991 года он — один из руководителей долгосрочного митинга, протестующий против режима Дудаева.

И все же... С 1995 по 2002 годы Муса вынужден был покинуть республику, жил в Саратовской области. Страшно было и за семью, да и за собственную безопасность... Сначала стал «чужим среди своих» — отстаивал необходимость «оставаться в правовом поле России», но во время военных действий федеральные войска не очень разбирались, кто есть кто. Мы покривили бы душой, сказав, что Муса стал «своим среди чужих». Он вообще никого из федералов «чужим» не считал, а считал себя всегда гражданином России. Но ведь он был чеченец. А значит, был потенциально опасен... И там даже грузчиком приходилось работать, чтобы семью прокормить...

Туда в 1997 году много чеченских семей выехало. И тогда Муса создал и возглавил Саратовскую региональную общественную организацию — «Общество чечено-ингушской культуры "Нийсо». Под его руководством общество помогл обустроиться на территории области тысячам беженцев из Чеченской Республики. Он сумел установить хороший контакт с администрацией области, лично с губернатором Д. Ф. Аяцковым.

Помог профессионализм Мусы, его настойчивость в отстаивании законных прав и интересов вынужденных переселенцев. Всё это позволило ему завоевать авторитет среди населения, правозащитных организаций и властных структур Саратовской области. Часто выступал со статьями в печати, по Центральному и Саратовскому телевидению, а также на различных международных и общероссийских форумах, упорно отстаивая интересы своего народа, принципиально выступая против военного решения чеченской проблемы.

После возвращения домой, избранный в Совет региональной общественной организации «Интеллектуальный центр Чеченской Республики», Муса с головой окунулся в общественную работу и здесь. С помощью этой общественной организации способствует поддержке образования, культуры, здравоохранения. Особое внимание уделяет воспитанию молодежи на нравственных традициях чеченского народа. Учреждены и вручаются ежегодные премии лучшим представителям интеллектуального труда. Выпускаются сборники научных трудов и научно-популярные издания.

Надо сказать, что Центр высоко оценил его заслуги, вручив в день юбилея главную награду — медаль «За профессиональную честь». Но не только интеллектуалы республики отметили заслуги своего коллеги. Указом Президента Чеченской республики Рамзана Кадырова Муса Муслиевич был удостоен государственной награды — медал «За заслуги перед Чеченской Республикой».

Однако на вечере отмечали не только официальные заслуги Мусы. Прекрасно говорил о его семье тамада: «Отец и мать Мусы работали в шахте на казахстанской земле и каждый день спускались в забой. Но иногда они всё-таки поднимались на поверхность, и в результате в семье появилось семеро детей: семь сыновей и одна дочь...».

Самый старший Муса. Один из братьев, к сожалению, погиб... Мусалип (Бека) с 1981 года живёт в Саратовской области, работает директором Муниципального предприятия в г. Вольске. Там же младшие братья — Сайали и Аюб занимаются предпринимательской деятельностью. В Грозном остаются с Мусой Идрис, работает заместителем директора Грозненской типографии, и Мовсур, доктор исторических наук, профессор, с 2004 года до недавнего времени — министр по делам национальностей, печати и информации Чеченской республики. Это он ездил разбираться в конфликте на межнациональной почве в Карелию.

В студенческие годы я видел отца Мусы, приезжавшего как-то к сыну. Увы, давно его нет на свете, но памяти этого человека надо низко поклониться. Простой шахтёр, он понял, поднимая своих детей, как важно дать каждому из них образование. О том, что нелегко это было сделать, излишне говорить, но тамада напомнил гостям: мало того, что Введенский район дал республике двух докторов наук, профессоров, их дала Чечне одна простая рабочая семья...

Сейчас как притча звучит запомнившийся мне ещё со студенчества рассказ Мусы, попавший в мой роман «Девять жизней»:

«...Муса, согласно отцовскому завещанию, унаследовал дерево грецкого ореха. Представляете, наследство — дерево! Со своими братьями он привозил несколько мещ&ш с орехами в Ленинград. Оптом сдавал их на рынке. Потом весь учебный год мог спокойно не думать о деньгах». Своё ореховое дерево досталось от отца каждому из сыновей.

И это помогало им учиться...

Еще я хочу рассказать о детях Мусы. У него с Дети их четверо. Про старшего Аслана я уже говорил. Он служит офицером спецподразделения по охране. Двадцатидевятилетний Ислам — юрист, главный специалист министерства по делам печати и информации ЧР. Вторая по старшинству, Луиза, воспитывает двоих детей. Младшей дочери Мусы Элизе двадцать четыре. Она социолог, работает референтом в Парламенте Чеченской республики, одновременно преподает социологию в Чеченском пединституте.

Но вернемся на юбилейный вечер. Долгая официальная часть длинных речей в честь юбиляра, по-кавказски витиеватых, совмещённая с обильной выпивкой для гостей и не менее обильным чревоугодием, подошла к концу, и начались танцы.

На Кавказе для человека постороннего все танцы одинаковы (мы называем их «лезгинкой»). Гордая осанка, страстные, темпераментные движения джигита и плавные, целомудренные повадки девушки — универсальный принцип танца всех народов, живущих на Кавказе.

«Застёгнутый» на все пуговицы в официальной части Муса, наконец, позволил себе повеселиться: все-таки вечер-то в его честь. И я вспомнил почему-то «Дэнс, Дэнс, Дэнс» Харуки Мураками:

«...Ты звено в этой цепи. А она соединена со всем сущим. Это твоя цепь, связывающая тебя со всем, что ты потерял и чего ещё не успел потерять», И ещё: «Ты должен танцевать, пока играет музыка»...

Тут и друг детства, ныне фермерствующий на земле Волгоградской Макс (так его, во всяком случае, звали окружающие, хотя может быть это прозвище его) тому немало поспособствовал, придя на торжество со старой русской балалайкой. Выйдя к микрофону, он рассказал, как в детстве им с Мусой хотелось научиться петь и играть на инструменте. Родители не очень поощряли такое увлечение мальчиков, считая его пустым времяпровождением, но им страстно хотелось заниматься музыкальным искусством. Тайком от взрослых они уходили за край деревни и где-нибудь в укромном месте учились вокалу. Те мелодии, те песни друзья детства пропели гостям на вечере. Потом присоединился к ним профессиональный певец Магомед Ясаев и певица современной чеченской эстрады Раиса Кагерманова.

А мне вновь вспомнились годы нашей учебы. Приведу пару эпизодов из своего романа.

«Как-то с Мусой идём с лекции. Тот, напевая песню Булата Окуджавы из фильма «Белорусский вокзал»: «...И всё ж бессилен он...», неожиданно спрашивает:

— Гумер, а что такое «бессиленон»? И ещё один эпизод.

«Муса не хотел учить английский язык. В качестве иностранного языка выбрал русский. Однажды идём пить пиво.

Муса доволен, получил «пятерку» по русскому.

— Что тебе досталось? — спрашиваю.

— Отрывок из «Правды».

Но если серьезно, то меня всегда радовало, что Муса и его друзья по-русски говорят без акцента. Мовсур объяснил нам, почему:

«Мы за это всегда будем благодарны нашим русским учителям. Именно русским, подчёркиваю. Вот кто был предан по-настоящему школе! Ведь у учителей-чеченок в доме своих детей — семеро по лавкам и их можно понять: надо скорее прийти из школы, накормить детей, проверить их домашнее задание, словом, забот хватает... А русские учителя никогда не спешили, у них не принято заводить так много детей, поэтому они все свое время и свою любовь посвящали школе и чеченским детям. Вот почему все мы хорошо говорим по-русски».

Между прочим, мы заметили, что даже вывески в Грозном и других городах республики в основном на русском языке.

Лишь на некоторых правительственных учреждениях можно встретить двуязычные вывески на русском и чеченском...

Сами чеченцы рассуждают об этом вполне здраво и объективно:

«Чего греха таить,— говорят они,— чеченский язык в республике всегда был на второстепенных ролях, его плохо изучали в школе и порой нам не выразить то, что творится у нас на душе».

Наконец я дождался заключительного слова юбиляра. Но Муса ничего не сказал про рецепты своей праведной жизни, он только благодарил всех. И тогда стало понятно, что ни один юбиляр не скажет про себя: вот какой я хороший, дайте мне медаль. Он только будет взволнованно стоять перед гостями и немного растерянно благодарить всех за то, что он есть, начиная от отца с матерью и всех остальных, кого Господь определил ему на дороге судьбы. И чем больше добрых и хороших людей ты встретишь на той дороге, и они не шарахнутся от тебя в сторону, оставшись навсегда твоими спутниками, тем очевиднее, что в итоге ты победил. Потому что не разменял жизнь на гроши пустых и поверхностных истин, а жил по большому счету...

Образовался широкий круг, и в этот круг вытолкнули юбиляра, и его дочь Элиза грациозно повела своего отца на глазах восхищённой публики. А затем то же сделала и совсем ещё маленькая внучка Аймани, не менее грациозно поплывшая под широко раскинутой рукой большого, сильного и такого надёжного дедушки. И я видел, как счастлив был Муса, потому что с ним были его друзья и коллеги, его братья и сестры, его дети и его верная Дети, подарившая ему этих детей, были мы — питерские посланцы его юности. И, глядя на него, все понимали, что вполне состоялась эта такая трудная, но такая красивая жизнь. Ты должен танцевать, пока играет музыка, Муса!.. Ночью, перед отъездом из Питера, я написал Мусе: «Все дальше и тише из юности нашей слышны голоса. Мы с грустью напишем: но ты не печалься, Муса. У каждой эпохи свои прорастут дерева. Что толку от вздоха, что жизнь не всецело права! Нас порознь срубят, а вместе мы просто леса. Сравнение грубо, но я торопился, Муса. Писал эти строчки за ночь до отлета к тебе. И если не точен, прости, что стихом по судьбе мне как-то привычней: строка за строкой — полоса. Ты начал отлично и прожил отлично, Муса. Хоть было рисково — шагал без оглядки вперед, но был ты фартовым и выжил, как выжил народ! Горжусь, небеса, всем сердцем — я другом таким. Будь счастлив, Муса, Бисмиля, ирахман, ирахим!»

Санкт-Петербург — Грозный — Санкт-Петербург, Даниил Гранин «Причуды моей памяти»

Новую книгу Даниила Гранина нельзя отнести к какому-либо литературному жанру в ней он отступил от своей привычной стилистики. Книга-размышление написана в форме кратких заметок, охватывающих промежуток времени от конца 30-х до наших дней.

В этих изящных новеллах автору удалось передать гнетущую атмосферу послевоенных 40-х годов и ее воздействие на человеческие судьбы.



Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.