авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 8 |

«I Содержание ПРЕДСТАВЛЯЮ НОМЕР Полис (Москва), 11.12.2012 1 Дорогой Читатель! ОБРАЩЕНИЕ РУКОВОДСТВА РАПН ...»

-- [ Страница 4 ] --

Конечно, и в прежние периоды истории европейским (и не только) государствам (даже абсолютным монархиям) не удавалось добиться полной монополии на легитимное насилие, стать единственным центром принятия решений, полностью устранить влияние церкви, феодальной аристократии, городов, таких представительных институтов, как, скажем, кортесы в средневековой Испании, других корпоративных совещательных органов. Однако в политическом пространстве единой Европы произошли кардинальные перемены, и главная из них — подход к выбору или изменению модели многоуровневого управления в рамках государства или макрорегиона, прежде всего, с точки зрения эффективности процесса управления в различных аспектах — экономическом, политическом, социальном [Прохоренко 2011].

РЕГИОН КАК ПРОСТРАНСТВЕННАЯ КАТЕГОРИЯ Перемены в мировой политике и экономике предопределили и новый взгляд на понятие "регион".

Представление о регионе как неком однородном пространстве, достаточно стабильном во времени, которое невозможно рассматривать в отрыве от коллективной территориальной идентичности, также имеющей пространственную конфигурацию и сравнительно инертной во времени, дает энциклопедия "Британника". Регион предстает как образующее единое целое пространство, однородное по определенным выбранным критериям и отличающееся от соседних пространств или регионов по этим критериям, а также как мыслительная конструкция, созданная путем отбора характерных черт, значимых для конкретной проблемы и игнорирования других особенностей, которые будут считаться не относящимися к делу [Encyclopedia Britannica б.г.]. Как уже отмечалось выше, подобное осмысление региона в категориях политического пространства заставляет по-иному взглянуть на коллективную территориальную идентичность, наполнив ее новым "пространственным" содержанием, не связанным исключительно с территориальным фактором.

Для конструктивистов понятие региона представляет собой соединение различных концепций пространства. Считая регион продуктом изменений в структурах общественной жизни, в природе государства, перемен в рыночной конъюнктуре и международном контексте, и рассуждая о нем в условиях европейской интеграции, Майкл Китинг, например, подразумевает под этим понятием территориальное, функциональное и политическое пространство и предлагает модель анализа степени влияния регионов ЕС по следующим параметрам: региональные институты;

правовая способность принятия политических решений;

полномочия региональных властей;

интеграционная способность региона;

его финансовые ресурсы;

взаимоотношения с центральными властями, институтами и органами ЕС;

взаимоотношения с рыночными структурами, степень вовлеченности региона в национальную, европейскую и мировую экономику [см. Keating 1998: 12, 18-24, 26-28].

Пространственный подход можно распространить и на другие субнациональные территориальные сообщества, в первую очередь, на крупные города — мегаполисы. Подобно городам-полисам в античном мире и итальянским городам в Средние века, мегаполисы предстают в современном мире в роли акторов не только национальной, но и макрорегиональной, и мировой политики [см. Brenner 2004a, 2004b]. В этом своем качестве такие города способны выступить в роли своеобразных "территорий-ворот" в глобальный полицентричный мир (как национального, так и мегарегионального масштаба), межсетевых узлов, где происходит сосредоточение/пересечение производственных, финансовых, научно-исследовательских, образовательных и других структур [см.

Лебедева 2007: 103-104].

Несмотря на появление широкого круга транснациональных негосударственных акторов, государство не теряет своей главенствующей роли в структурировании национального и транснационального политических пространств: именно межгосударственные и межправительственные соглашения и иные правовые акты закрепляют наличие сложившегося пространства. Такое оформление закладывает основы для создания международных режимов регулирования для решения глобальных проблем (иммиграции, экологии, ядерной безопасности и др.) и урегулирования территориальных споров. В свою очередь, формирующиеся транснациональные политические пространства создают для игроков субнационального уровня возможность одновременно действовать и на национальном, и на наднациональном уровнях, конструируя политические сообщества.

Исследовательский интерес вызывает проблема взаимодействия политических пространств различного уровня [см. напр. Kriesi et al. 2006]. Что касается примера Европейского союза, речь, прежде всего, идет о европеизации — многомерном феномене, выходящем далеко за рамки процесса создания, распространения и институционализации формальных и неформальных правил, процедур и норм, которые согласуются и утверждаются в ходе политического процесса на наднациональном уровне в Евросоюзе, а потом закрепляются в национальном законодательстве государств-членов [см. Radaelli 2003: 30]. Европеизация, по сути дела, представляет собой взаимовлияние, а возможно, и конфликт национального и транснационального политических пространств, а еще точнее — множества политических пространств, исходя из той точки политического пространства, где находится человек. Более того, европеизацию следует рассматривать и как процесс формирования европейской идентичности.

Будучи частью глобального мира, транснациональные политические пространства в то же время отличаются известной самодостаточностью, независимостью в своем функционировании, в некоторых случаях — стремлением к расширению и так наз. экстернализации, а иногда и тенденцией к определенной закрытости (в большей степени это относится к международному региону). Такие пространства обозначают не только явление, но и процесс, в том числе регионализации и транснациональной социализации — формирования нового типа сообщества, а значит, и новой макрорегиональной идентичности (европейской, ибероамериканской, панамериканской, панарабской и т.д.).

*** ПРОХОРЕНКО Ирина Львовна, кандидат политических наук, ведущий научный сотрудник ИМЭМО РАН. Для связи с автором: irinapr@imemo.ni *** Бурдье П. 1993. Социология политики. М.: Socio-Logos.

Бурдье П. 2005. Социальное пространство: поля и практики. М.: Институт экспериментальной социологии;

СПб.: Алетейя.

Голунов С.В. 2011. Транснациональные политические пространства: факторы и уроки развития. — МЭиМО, N 5.

Идентичность как категория политической науки. 2011, 2012. Т. 1. Словарь терминов и понятий. Т. 2.

Идентичность и социально-политические изменения в XXI веке. М.: РОССПЭН.

Китинг М. 2003. Новый регионализм в Европе. — Логос, N 6 (40).

Косолапов Н.А. 1994. Политико-психологический анализ социально-территориальных, систем:

Основы теории и методологии (на примере России). М.: Аспект Пресс.

Косолапов НА. 2005. Глобализация: территориально-пространственный аспект. — МЭиМО, N 6.

Косолапов Н.А. 2011а. Международный регион и его политическое наполнение. — Стрежнева М.В.

(ред.). Транснациональные политические пространства: явление и практика. М.: Весь Мир.

Косолапов Н.А. 20116. От территории к пространствам: политико-исторический экскурс. — Стрежнева М.В. (ред.). Транснациональные политические пространства: явление и практика. М.:

Весь Мир.

Лебедева М.М. 2007. Мировая политика. 2-е изд. испр. и доп. М.: Аспект Пресс.

Прохоренко И.Л. 2007. Регионы Испании: четверть века в европейском пространстве. — Пространство и время в мировой политике и международных отношениям. Материалы 4-го Конвента РАМИ. Т. 7. Испания и Латинская Америка в мировой политике. М.:

МГИМО-Университет.

Прохоренко И.Л. 2011. Регионы Испании в политическом пространстве Европейского союза. — Вестник Московского университета. Серия 25. Международные отношения и мировая политика, N 1.

Прохоренко И.Л. 2012. Латинская Америка: опыт структурирования транснациональных политических пространств. — Вестник Московского университета. Серия 25. Международные отношения и мировая политика, N 1.

Пушкарева Г.В. 2012. Политическое пространство: проблемы концептуализации. — Полис, N 2.

Стрежнева М.В. 2009. Структурирование политического пространства в Европейском союзе (Многоуровневое управление). — МЭиМО, N 12.

Anderson Р. 1994. The invention of the region 1945-1990. EUI Working Paper EUF N 94/2. Florence.

Bates S.R., Smith N.J. 2008. Understanding change in political science: On the need to bring space into theoretical positions and empirical analyses. — Political Studies Review, vol. 6.

Brenner N. 2004a. Urban governance and the production of new state spaces in Western Europe, 1960-2000. — Review of International Political Economy, vol. 11, N 3.

Brenner N. 2004b. New State Spaces: Urban Governance and the Reseating of Statehood. L., N.Y.: Oxford University Press.

Buzan B., Waever O. 2003. Regions and powers: The structure of international security. Cambridge:

Cambridge University Press.

Charnock G. 2010. The Space of International Political Economy: On Scale and its Limits. - Politics, vol. (2).

Cox R.W. 1996. Social Forces, States and World Orders: Beyond International Relations Theory (1981). Cox R.W., Sinclair T.J. (eds.). Approaches to World Order. Cambridge: Cambridge University Press.

Cox K.R. 2002. "Globalisation", the "Regulation Approach", and the Politics of Scale. - Herod A., Wright M.W. (eds.). Geographies of Power: Placing Scale. Oxford: Blackwell.

Encyclopedia Britannica. б.г. Доступ: http://www.britannica.com/EBchecked/topic/496048/region Garofolli G. 2002. Local development in Europe: theoretical models and international comparisons. — European Urban and Regional Studies, vol. 9, N 3.

Hooghe L., Marks G. 2009. Does efficiency shape the territorial structure of government? — Annual Review of Political Science, N 12.

Keating M. 1995. Europeanism and regionalism. — Jones B., Keating M. (eds.). The European Union and the Regions. Oxford: Oxford University Press.

Keating M. 1998. Is there a regional level of government in Europe? — Le Gales P., Lequesne C. (eds.).

Regions in Europe. L., N.Y.: Routledge.

Kriesi H., Grande E., Lachat R., Dolezal M., Bornschier S., Frey T. 2006. Globalization and the transformation of the national political space: Six European countries compared. - European Journal of Political Research, vol. 45, N 6.

Krugman P. 1991. Geography and trade. Cambridge (Mass.): MIT Press/Leuven UP.

Lewin K. 1951. Field Theory in Social Science. N.Y.: Harper.

Marks G., Hooghe L., Blank K. 1996. European integration from 1980s: state-centric v. multi-level governance. — Journal of Common Market Studies, vol. 34, N 3.

Marsh D., Smith M. 2000. Understanding Policy Networks: towards a Dialectical Approach. — Political Studies, vol. 48, N 1.

Marsh D., Smith M. 2001. There is more than one way to do political science: on different ways to study policy networks. — Political Studies, vol. 49, N 3.

Martin J.L. 2003. What Is Field Theory? — American Journal of Sociology, 109 (1).

Radaelli C.M. 2003. The Europeanization of Public Policy. — The Politics of Europeanization. Oxford:

Oxford University Press.

Richardson H.W., Chang-Hee C.B. (Eds.). Globalization and urban development (Advances in spatial science). 2005. Berlin, N.Y.: Springer.

Rosenau J. 1997. Along the Domestic-Foreign Frontier: Exploring Governance in a Turbulent World.

Cambridge: Cambridge University Press.

Rosenau J. 2004. Emergent Spaces, New Places, and Old Faces: Proliferating Identities in a Globalizing World. - Worlds on The Move: Globalization, Migration, and Cultural Security. L.: I.B. Tauris.

The Global Economy as Political Space. 1994. L.: Lynne Rienner.

ПОЛИТИЧЕСКИЕ ИНСТИТУТЫ, ЭФФЕКТИВНОСТЬ И ДЕПРИВАЦИЯ:

МАТЕМАТИЧЕСКАЯ МОДЕЛЬ ПЕРЕРАСПРЕДЕЛЕНИЯ ПОЛИТИЧЕСКОГО ВЛИЯНИЯ(1) Дата публикации: 11.12. Автор: А.С.Ахременко, А.П.Петров Источник: Полис Место издания: Москва Страница: 81, 82, 83, 84, 85, 86, 87, 88, 89, 90, 91, 92, 93, 94, 95, 96, 97, 98, 99, Выпуск: Ключевые слова: математическая модель, эффективность, депривация, политический институт, правило отбора, социальная структура.

1. ВВЕДЕНИЕ В этой работе мы представляем вниманию читателей новый подход к математическому моделированию связей между структурой общества, политическими институтами, эффективностью общественных систем и уровнем депривации в них. Институциональный фокус модели связан с общеобязательными правилами отбора индивидов для выполнения определенных функций в рамках общественной системы, — создания некоторого блага в самом широком смысле этого слова.

Таким образом, в центре внимания будет находиться проблема кадровой селекции. Ее важность обусловлена, во-первых, тем, что оптимальное распределение человеческих ресурсов приводит к оптимальному распределению всех иных ресурсов, ведь именно люди отвечают за этот процесс. В данном аспекте (политэкономическом) ключевым становится вопрос об эффективности отбора.

Во-вторых, процесс селекции кадров выводит нас на уровень крупных политических проблем, — прежде всего, поддержки политической системы как совокупности правил ресурсного распределения. Здесь мы сосредоточимся на понятии депривации.

В этой работе мы опираемся на ряд методологических направлений математического моделирования в политических науках. Прежде всего, это пространственное моделирование (spatial modeling), с которым наш подход роднит представление индивидов как точек (векторов) в пространстве некоторых свойств. Ключевое отличие представляемой здесь модели от традиций этой школы [см. Ахременко 2007] состоит в том, что пространство, в котором действуют индивиды, исходно неполитическое. Мы не используем конструкции типа идеологического континуума или "измерений политической повестки дня" (agenda dimensions). Политическое содержание нашей модели возникает вместе с общими правилами (институтами), формирующимися под влиянием позиций индивидов в "неполитическом" пространстве. Кроме того, мы ищем равновесия модели не в статике, а в динамике: на смену классическим инструментам типа "теоремы медианного избирателя" приходят другие математические подходы.

Близкая авторам идея поиска оснований общих (глобальных) характеристик поведения социальной системы в свойствах составляющих ее индивидов (microfoundation) в последние годы находит особенно яркое выражение в развитии так наз. агентно-ориентированного имитационного моделирования (agent-based computational modeling);

особо отметим здесь книгу Д.Эпстайна " Generative Social Science'' [Epstein 2006]. Однако в таких моделях система правил задается только для микроуровня — локального взаимодействия индивидов со своим непосредственным окружением. Естественным математическим аппаратом таких моделей служит теория клеточных автоматов [Flache, Hegselmann 1998;

Macy, Wilier 2002], а центральным методом исследования — построение компьютерных симуляций. Такая методология позволяет получать сложные и богатые нелинейные зависимости, но не изучать их аналитически. Наш подход построен на сочетании идеи "микрооснования" с возможностями математического анализа поведения глобальных параметров системы.

В целом идея получения макросвойств социально-политической системы на основе предположений об индивидах близка к позициям отечественной школы математического моделирования социальных процессов [Михайлов 2006;

Михайлов, Петров 2011;

Шведовский 2009]. Однако для работ этого направления более характерен фокус внимания на поведении индивидов и на том, к каким последствиям приводят те или иные типы поведения;

при этом, как правило, считается, что все индивиды вносят равный вклад в социально-политическую динамику. В данной же работе, наоборот, важнейшим фактором процесса является наличие в социуме более влиятельных и менее влиятельных индивидов.

Исключительно важными мы также считаем усилия по созданию математических моделей, соединяющих в себе принципы социально-структурного подхода, неоинституциональной теории и подхода, ориентированного на действия политических субъектов (actor-basedapproach). Наиболее известный набор таких моделей представлен в работе Д.Асемоглу и Дж.Робинсона "Economic Origins of Dictatorship and Democracy" [Acemoglu, Robinson 2006]. Одна из идей, "унаследованных" нами от этих авторов, — понимание конфликта вокруг политических институтов как основы модельной динамики. В то же время мы предлагаем совершенно другой математический дизайн(2) и основываемся на несколько иных содержательных предпосылках.

2. ПОСТРОЕНИЕ МОДЕЛИ Пусть моделируемое сообщество состоит из п индивидов, для их нумерации мы будем использовать стандартный индекс i. Ключевым для моделируемого процесса предполагается некоторое индивидуальное качество (признак), которым разные индивиды обладают в различной степени.

Меру выраженности данного признака у i-го индивида обозначим через х(i). Таким образом, сообщество описывается набором чисел x(i), i = [1,n]. Для определенности положим, что x(i) [принадлежит] [1,100]. Заметим, что модель допускает обобщение на многомерный случай, когда каждый индивид характеризуется набором т признаков;

все сообщество тогда будет описываться таблицей (матрицей) X = x(ij), i= [1,n], j= [1,m].

Важно подчеркнуть, что практически никаких содержательных ограничений на интерпретацию признака х не накладывается, по крайней мере, на данной стадии исследования. Это может быть профессиональный навык — степень квалификации в выполнении определенной работы, от умения копать картошку до управления предприятиями. Это может быть социальный навык (к примеру, коммуникабельность) или ценностная установка. Единственное принципиальное ограничение на данном этапе состоит в том, что мы не включаем в список возможных признаков сложные политологические категории — прежде всего, обладание властью или влиянием. Замысел построения модели во многом и заключается в том, чтобы придать ясный количественный смысл подобным категориям, и включение в модель политической составляющей уже на уровне ключевых характеристик модели сразу свело бы его реализацию на нет.

Формальное ограничение, накладываемое на признаки х, состоит в том, что эти величины полагаются непрерывными. Здесь у многих представителей политической науки может возникнуть вопрос: как же быть с групповой (классовой, конфессиональной и т.д.) принадлежностью, чье политическое значение при анализе ряда содержательных вопросов принципиально? Ведь принадлежность к группе традиционно квантифицируется посредством номинальных или, в крайнем случае, порядковых переменных, которые никак не могут быть непрерывными. С нашей точки зрения, априорное разбиение сообщества на непересекающиеся классы по некоторому признаку или набору признаков уже содержит в себе значительный элемент навязывания ему определенной политической структуры, которым оно в реальности может не обладать. Кроме того, такой подход делает практически невозможным описание структурных трансформаций в социально-политической системе. Не углубляясь в обширную дискуссию по поводу теории социальных размежеваний [см., напр., Мелешкина 2004;

Реммеле 2004] и их формального описания (начиная с основополагающей работы [Lazarsfeld 1954]), отметим лишь один момент.

Основные проблемы этого подхода как раз и состоят в трудности (или даже невозможности) нахождения неизменного набора расколов, политически структурирующих различные сообщества, и все большей изменчивости позиций индивидов в системах размежеваний.

Поэтому мы будем отталкиваться от понимания общественной группы как кластера, совокупности пространственно близких (в смысле введенного нами пространства качеств) объектов. Возьмем для примера такое свойство, как религиозность, и положим, что уровень религиозности индивида может быть представлен в шкале отношений, имеющей крайние значения x=0 ("совершенный атеист") и x=100 ("совершенный верующий)". При определенных условиях общество может быть структурировано по этому признаку, при других — нет. В первом случае распределение этой величины, если она полагается непрерывной, схематично представлено на рис. 1a, во втором - на рис. 1б. На рис. 1a распределение внутренне однородно, и мы не можем выделить в сообществе отдельные группы пространственно близких индивидов. В ситуации, соответствующей рис. 1б, совершенно четко выделяется два кластера людей, отличающихся уровнем религиозности.

Предлагаемый нами подход оставляет в силе обе эти возможности. Более того, сохраняется принципиальная возможность трансформации одного распределения в другое для одного и того же сообщества (хотя это и выходит за рамки данной работы). Если же использовать разбиение на классы по уровням религиозности, мы почти "автоматически" получаем структурированный статичный социум.

Итак, имеется некое сообщество, в котором свойства индивидов описываются непрерывной величиной я, подчиняющейся определенным законам распределения. Далее, пусть для максимально эффективного решения поставленной задачи (создания какого-то блага) требуется некоторое конкретное значение признака. Это значение назовем оптимальным (или просто оптимумом) и обозначим о. Его мы будем считать постоянным, в каждой модели оно будет определяться экзогенно (задаваться исследователем). Наиболее разумный подход состоит в том, чтобы считать оптимальной максимальную выраженность данного свойства, хотя модель позволяет рассматривать и такие качества, оптимальные значения которых находятся в любой другой точке шкалы.

Ключевым элементом модели является так наз. селективная точка, или селектор s, задающий численный критерий отбора. Его также можно назвать "вектором реальной кадровой политики", потому что именно в соответствии с ним осуществляется процесс отбора кадров для выполнения определенной работы. Механизм отбора основан на расчете расстояния между индивидуальным значением качества x(i) и селектором s:

[ро](i) = |x(i) - s| (1) Чем ближе индивид находится к селективной точке, тем выше его шансы быть отобранным.

В общем случае селектор ("сущее") и оптимум ("должное") не равны между собой: s [не равно] o.

Различия между оптимальным и селективным значениями дают возможность дать численную оценку неэффективности системы отбора. Она равна расстоянию от s до o:

I=|o-s| (2) Соответственно, минимальная неэффективность (или максимальная эффективность) достигается тогда, когда правило селекции соответствует оптимальному значению. Другими словами, реальная кадровая политика обеспечивает идеальное соответствие между качествами людей и той работой, которую необходимо выполнить. Чем дальше принцип отбора от оптимума, тем выше неэффективность.

Кроме эффективности, такая исследовательская стратегия дает возможность придать точное формальное выражение популярному в политической науке понятию депривации. Точнее, речь идет об относительной депривации (relative deprivation), далее эти термины используются как равнозначные. В рамках данного дизайна модели мы будем опираться на самое простое определение депривации, восходящее к классической, многократно переизданной работе Шэфера [Schaefer 2008: 69]: "осознанное переживание несоответствия между законными (с точки зрения индивида — А.А., А.П.) ожиданиями и настоящей действительностью". Очень близко по смыслу определение Смита и Уокера [Smith, Walker 2001], рассматривающих депривацию как переживание обделенности чем-то, на что индивид, по его мнению, имеет право.

В контексте проблемы кадрового отбора "законные ожидания" мы будем связывать с близостью индивида к оптимуму, а "настоящую действительность" — с его же близостью к селективной точке.

Итак, введем индивидуальный уровень депривации d(i), определив эту величину на основе следующих свойств:

1. Величина d(i) тем больше, чем ближе индивид к оптимуму (o), и чем дальше он от реального критерия отбора (s).

2. По мере удаления индивида и от о, и от s депривация уменьшается до нуля (если смотреть на два предмета издалека, они становятся неразличимыми).

3. Если индивид ближе к оптимальному вектору, чем к селективному, депривация положительна.

4. Если индивид ближе к селективному вектору, чем к оптимальному, депривация отрицательна (удовлетворенность).

5. |d(i)| [меньше или равно] Этим свойствам отвечает следующее определение:

d(i) = (|x(i)-s|-|x(i)-o|)/(|x(i)-s|+|x(i)-o|)(3) Для характеристики уровня депривации в системе в целом (макропараметр) мы просто суммируем уровни депривации отдельных индивидов:

D=[Сигма](i=1)(n)d(i) (4) Покажем, как работает формула (3).

Для примера установим значение селективного параметра в середине шкалы, s = 50. В таком случае график зависимости депривации d от x имеет вид как на рис. 2.

Индивиды, чьи значения качеств (признаков) близки к нулю, обладают незначительной отрицательной депривацией. Незначительной, так как они достаточно далеки и от селективного, и от оптимального параметров (свойство 2). Отрицательной, так как они ближе к селективному параметру, чем к оптимальному (свойство 4). По мере приближения к s депривация нелинейно уменьшается и достигает минимального значения -1 (свойство 5) в точке s. Индивид, чья позиция в пространстве качеств совпадает с правилом отбора и не совпадает с оптимумом, всегда будет характеризоваться минимальной депривацией.

Дальнейшее движение по оси х вправо сопровождается линейным возрастанием депривации.

"Критическая" точка здесь середина отрезка so — после нее депривация становится положительной, так как все индивиды справа от этой точки находятся ближе к оптимуму, чем к селективному параметру (свойство 3). Индивид, чье значение х совпадает с оптимумом и не совпадает с селективным параметром, всегда характеризуется максимальной депривацией, равной единице.

Следует обратить внимание, что функция на рис. 2 асимметрична относительно s. Принципиальное значение здесь имеет даже не ее форма (нелинейная слева и линейная справа), а скорость изменения депривации. Интегральное изменение d в правой части примерно в три раза больше по сравнению с левой. Высоко депривированы только достаточно близкие к оптимуму индивиды.

Именно они вносят основной вклад в суммарную депривацию системы (4). Содержательно формула (3) "ищет" основной источник протеста в группах людей со значительным личностным потенциалом, нереализуемым в рамках сложившихся механизмов отбора.

В такой конструкции модели фундаментальным с политической точки зрения становится вопрос о том, на чем основывается правило отбора s. Нам необходимо, по существу, определить институт политического уровня — "правила о правиле". Каковы правила, управляющие правилом распределения кадровых ресурсов в обществе?

В разделе 3 рассматриваются статические варианты модели, в которых раз и навсегда заданное экзогенным образом правило отбора приводит к определенным значениям неэффективности системы и депривации социума. При этом в центре нашего внимания находится вопрос о том, каким образом эффективность и депривация зависят от сочетания характеристик социума, задаваемых распределением индивидов по качествам, и от вида правила отбора — "демократического" или "авторитарного".

Раздел 4 посвящен динамической модели, предполагающей, что экзогенно задается "правило о правиле отбора", а само правило отбора возникает внутри социума и изменяется с течением времени под влиянием действий индивидов, пока не примет вид, отражающий в некотором смысле баланс между этими индивидами.

3. СТАТИЧЕСКАЯ МОДЕЛЬ: ЭКЗОГЕННО ЗАДАННОЕ ПРАВИЛО ОТБОРА Самая простая и наименее интересная стратегия заключается в построении "справедливого общества", в котором всегда реализуется максимальная эффективность. Для этого достаточно "привязать" правило отбора к оптимуму: s = 0. Но это экзогенный вариант, никак не учитывающий позиции членов общества в пространстве качеств. Как и в любой утопии, практическое политическое содержание такой модели минимально, и мы скажем о ней всего несколько слов.

Во-первых, по определению (2) неэффективность такой системы всегда нулевая, I=0. Чуть менее банальное свойство "справедливого общества" состоит в том, что индивидуальная и совокупная депривации в нем также всегда равны нулю. Это обусловлено тем, что расстояния |x(i) - s| и |x(i) - o| для каждого индивида равны.

Значительно больший теоретический и практический интерес представляет вариант с эндогенным формированием селективного параметра, когда он определяется внутри самой модели. Первая идея заключается в том, чтобы поставить s в зависимость от положения членов сообщества в пространстве качеств. Каждый индивид "тянет" правило отбора в свою сторону, стараясь сократить расстояние между x(i) и s и увеличивая свои шансы быть отобранным. Сразу заложим здесь очень важную для политической науки возможность: сила, с которой члены сообщества притягивают к себе селективный вектор, может быть неодинаковой. Тогда каждый индивид, кроме положения в пространстве качеств, будет характеризоваться некоторым политическим весом. Использование здесь термина "политический" вполне обосновано, так как речь идет о мере влияния индивида на формирование правила для всего сообщества. Тогда наиболее простой с математической точки зрения способ определения селективного вектора состоит в том, чтобы представить его как средневзвешенное всех индивидуальных точек:

s=[Сигма](i=1)(n)x(i)w(i) (5) При этом предполагается, что сумма политических весов всегда постоянна (и следовательно, может быть отнормирована на единицу: [Сигма](i=1)(n)w(i)= Это вполне разумное предположение, так как политическую науку интересует не "объем власти" в обществе (неизвестная и, видимо, неизмеряемая сущность), а распределение власти между индивидами и группами [см., например, Михайлов 2006].

Еще раз подчеркнем содержательную нагрузку формулы (5): правило отбора возникает как равнодействующая позиций членов сообщества, каждый из которых обладает определенным политическим весом. Фактически весовой коэффициент w(i) — это мера политической власти, понимаемой в неоинституциональном духе как способность влиять на правила для всего общества.

Распределение политических весов в сообществе само по себе является важнейшей характеристикой модели. Собственно говоря, уже на этом этапе мы можем ввести формальное определение некоторых политических режимов, пусть в их "идеально-типической" версии. Так, предельная автократия, или султанистский режим в терминах Линца и Степана [Linz, Stepan 1996], предполагает единичный (максимальный) политический вес у одного представителя общества x(DICT) и нулевые политические веса — у всех остальных граждан. В этом случае s = x(DICT) (6) В идеально эгалитарной демократии политические веса всех граждан равны, т.е. w(i) =1/n для всех i.

Тогда правило отбора задается простым средним арифметическим индивидуальных позиций:

s=1/n[Сигма](i=1)(n)x(i) (7) Влияет ли правило определения селективного вектора — "эгалитарное" или "автократическое" (диктаторское) - на эффективность системы и ее совокупную депривацию? Попробуем ответить на этот вопрос, используя описанный выше формальный инструментарий. Пока что мы рассматриваем все показатели в статике, и получившаяся модель не обещает богатых содержательных выводов. Тем не менее, такая демонстрация полезна с точки зрения понимания особенностей нашего подхода и механики модельного эксперимента.

Напомним, что m = 1, x(i) [принадлежит] [0,100], o = 100. Установим численность сообщества п — 1000. Названные четыре позиции сохранятся неизменными на протяжении всей серии экспериментов. Варьироваться будет, во-первых, политическое правило отбора — "диктаторское" (6) и "эгалитарное" (7). Во-вторых, мы будем менять закон распределения качествах. Наиболее важными свойствами распределения х будут симметричность относительно центра (математического ожидания) и число мод ("вершин"). Поэтому в фокусе нашего внимания окажутся четыре типа распределений: симметричное и унимодальное (рис. 3а);

симметричное и бимодальное (рис. 3б);

асимметричное и унимодальное (рис. 3в, г);

асимметричное и бимодальное (рис. 3d, е).

Для асимметричных распределений мы рассматриваем по две "версии", различающиеся положением основной массы распределения относительно оптимального параметра. Все эти распределения генерируются на основе нормальной (логнормальной) функции.

В рамках каждого закона распределения рассчитывается по 300 реализаций модели для "диктаторского" и "демократического" правил. Другими словами, в каждой из 300 реализаций конкретные значения x(i)-определяются случайно, но распределение x в целом подчинено заданному закону. Рассмотрение x как случайной величины позволяет нам для каждого распределения и правила отбора получить по 300 сообществ — различных(3), но при этом объединенных четким набором контролируемых параметров. Всего, таким образом, рассчитано 300x2x6 = 3600 реализаций модели. Для каждой серии из 300 реализаций вычислены средние значения неэффективности I и суммарной депривации D (рис. 4), а также стандартные отклонения этих величин S(I) и S(D) (рис. 5). Распределения обозначены так же, как на рис. 3.

Наиболее очевидный результат состоит в том, что правило отбора — "эгалитарное" или "диктаторское" - не влияет на предельную неэффективность. В статичной модели она целиком определяется законом распределения, а точнее, его единственным параметром — математическим ожиданием. В широком содержательном смысле это обусловлено тем, что ни "демократическое", ни "диктаторское" правило никак не связано с оптимумом;

во внимание принимаются только значения х. Математическое объяснение состоит в том, что с увеличением числа испытаний величина s сходится к математическому ожиданию x, именно поэтому мы говорим о предельной неэффективности. Так, для симметричных распределений (3а, б) неэффективность стремится к среднему значению [x] = 50. Для асимметричных распределений предельная неэффективность составляет 100 — [x]. Например, на рис. 3в, д центр распределения смещен влево и, соответственно, находится дальше от оптимума. Следовательно, имеется более высокий уровень неэффективности.

Различие между унимодальными и бимодальными распределениями пока не существенно;

оно приобретет критическое значение в динамической модели.

В то же время различия в правилах порождают различия — и очень значительные — в устойчивости показателей эффективности. Это хорошо видно на рис. 5: значения стандартных отклонений величины I для "эгалитарной демократии" во много раз ниже. Будучи правилом, устанавливающим s как равнодействующую большинства общества (7), это правило в каждом отдельном испытании "помещает" s очень близко к центру x. При "диктатуре" же в разных испытаниях может реализоваться любое значение s, потому что здесь правило выбора "привязано" к случайному индивиду. Требуется усреднение по большой серии испытаний, чтобы s приблизилось к центру распределения. Таким образом, радикальные различия в вариации s приводят в эгалитарном случае к устойчивой неэффективности, а в случае "диктатуры" — к неустойчивой.

Кстати, эти различия в вариации проявляются не только в значениях стандартного отклонения. В рамках разных привил величина s подчиняется принципиально разным законам распределения.

"Эгалитарное" правило всегда приводит к нормальному распределению s независимо от исходного распределения x (работает центральная предельная теорема). В "диктатуре" s четко повторяет "материнское" распределение x.

Несколько более интригующе обстоят дела с депривацией. Здесь мы наблюдаем систематическое различие, связанное с правилами селекции. В трех распределениях (3а, в, г) "эгалитаризм" дает более низкий уровень депривации по сравнению с "диктатурой", в трех остальных — наоборот.

Решающее значение тут имеет число мод распределения. В унимодальных распределениях основная масса индивидов находится близко к центру, оценкой которого и является среднее арифметическое — "эгалитарное" правило выбора. Это гарантирует, что при таком селекционном механизме большинство будет находиться близко к s. В распределениях с двумя (как минимум) модами математическое ожидание оказывается как бы в вакууме между центрами масс. "Эгалитарное" правило систематически порождает значения s, существенно удаленные от основных групп индивидов. Увеличение расстояния до селектора порождает более высокий уровень депривации.

Для таких распределений оказывается предпочтительнее "правило диктатора", при котором распределение s повторяет распределение х.

Второй существенный момент связан с положением основной части индивидов по отношению к оптимуму. Сравним асимметричные распределения 3в, д с их "зеркальными отображениями" 3г, е. в первом случае уровень депривации значительно ниже. Для объяснения этого факта необходимо вернуться к рис. 2. В сопровождающем тексте мы указывали на то, что основной вклад в суммарную депривацию вносят индивиды, находящиеся близко к оптимуму. Чем меньше индивидов в сообществе обладают выраженными способностями к производству данного блага, тем выше уровень удовлетворенности правилами отбора.

Различия в колебаниях депривации (рис. 5) имеют ту же природу, что и в случае с эффективностью, поэтому мы не будем на этом останавливаться специально.

4. ДИНАМИЧЕСКАЯ МОДЕЛЬ: ЭКЗОГЕННО ЗАДАЕТСЯ "ПРАВИЛО О ПРАВИЛЕ" Перейдем к построению динамической модели. В качестве ее основы мы закладываем возможность изменения во времени правила отбора под влиянием включенных в сообщество индивидов x(i).

Время в модели будем предполагать дискретным: t = 0,1,2,... и указывать в виде нижнего индекса;

например значение селектора в момент времени t обозначается через s(t). Вновь введем важнейший с политологической точки зрения принцип неравного (в общем случае) влияния членов сообщества на правило отбора. При этом в разные моменты времени наиболее влиятельными могут быть различные индивиды. Таким образом, политический вес i-го индивида теперь рассматривается как функция времени: w(it).

Поставим политические веса в зависимость от правила отбора таким образом, что w(it) немонотонно убывает по мере увеличения расстояния индивида до селективного параметра (тем самым рассматриваются правила, в некотором случае промежуточные между рассмотренными выше "эгалитарным" и "автократическим"). Содержательно идея следующая: чем выше наши шансы быть отобранными, тем значительнее наши возможности повлиять на правило отбора. Другими словами, чем ближе индивид к селективному параметру (т.е. чем меньше расстояние от x(i) до s(t)), тем больше его политический вес. Рассчитанный таким образом политический вес в настоящий момент времени определяет способность индивида повлиять на изменение правила отбора в следующий момент. Таким образом, в динамической модели величина w(it) служит мерой возможностей членов сообщества повлиять на завтрашнее распределение ресурсов в сообществе [Acemoglu, Robinson 2006: 16].

Выстраивается следующий алгоритм:

1. В первый момент времени t(0) некоторым образом определяется начальное значение селективного параметра s(0) (начальное условие).

2. Рассчитываются расстояния от индивидуальных позиций до селективного параметра s(0).

"Стартовые" политические веса индивидов w(i0) определяются так, что близость к критерию отбора приводит к большему весу, удаленность — к меньшему.

3. Селективный параметр s(1) в следующий момент времени t(1) вычисляется с учетом "вчерашних" политических весов w(i0).

4. В зависимости от близости индивидуальных позиций к селектору рассчитываются новые значения политических весов w(i1).

Далее все повторяется по той же схеме.

Содержательные соображения, стоящие за этим алгоритмом, следующие. Ресурсы(4), полученные индивидами в результате включения в "круг избранных", могут быть "инвестированы" в определение более выгодного правила отбора — правила, при котором в будущем мы окажемся ближе к s (так наз. институциональное инвестирование). Чем больший объем ресурсов получен в прошлый раз, тем больше мы можем инвестировать в настоящем и тем выше наше политическое влияние. Кроме того, алгоритм отражает и естественную социальную "инерцию": трудно представить общество, где набор "избранных" будет радикально меняться в каждый момент времени.

Приступим к формализации динамической модели. Как и в статичной версии, имеется n индивидов, каждый из которых характеризуется своим местоположением x(i) на отрезке [0;

100]. Будем полагать, что x(i) с течением времени не изменяются(5). В каждый момент времени можно вычислить расстояния от селективного параметра до индивидуальных точек:

[ро](it) = |x(i) - s(t)| (8) Эта формула — прямой динамический аналог формулы (1).

Теперь требуется определить конкретную форму зависимости политического веса от расстояния между индивидом и селективной точкой. Здесь две стратегии: линейная и нелинейная. В первом случае по мере удаления х(i) от s(t) политический вес убывает пропорционально этому расстоянию.

Введем вспомогательную величину a[it].

a(it)=100-p(it) (9) Нормируя a(it) на единицу, получим политический вес w(it):

w(it)= (a(it))/([Сигма](i=1)(n)a(it)) (10) Альтернативная — нелинейная стратегия построения модели — заключается в том, что по мере удаления x(i) от s(t) влияние убывает экспоненциально:

a(it) =exp(-[альфа][ро](it)) (11) Нормировка для получения политических весов осуществляется по той же формуле (10).

В широком политическом смысле параметр — это параметр "инерции распределительных преимуществ", показатель того, в какой мере выгодное селективное положение в настоящем обусловливает выгодную селективную позицию в будущем. Этот параметр может отражать такие, к примеру, явления, как "эффект блокировки" [Норт 1997: 23;

Mahoney 2000, 2006] — слияние институтов (правил) с организациями и персоналиями, закрепляющее определенные способы распределения ресурсов и благ за конкретными группами интересов.

Иначе [альфа] можно охарактеризовать как "параметр элитарности общества". Важное свойство модели (11) состоит в том, что при [альфа] = 0 политические веса всех индивидов равны. Это "идеальная демократия" в динамической версии. При [альфа] [стремится к бесконечности] единственный индивид будет обладать единичным политическим весом, все остальные члены сообщества — нулевым. Это "султанизм" в динамической версии.

Технически значение [альфа] можно выбрать из следующих соображений. Пусть текущее значение селективной точки находится ровно в середине шкалы: s(t) = 50. Выберем [альфа] так, чтобы индивид, который находится на конце шкалы (x(i) =0 или x(i) = 100, т.е. [ро](it) = 50), имел в сто раз меньше влияния, чем если бы он находился в середине шкалы. Другими словами, [альфа] выбирается из условия 0,01 = exp(-50[альфа]. Выражая [альфа], получаем [альфа] = 1/50 ln [приблизительно равно] 0, Различия между экспоненциальным и линейным правилами (9) и (11) в плане распределения политических весов между индивидами показаны на рис. 6а, б, в. Экспоненциальная модель отвечает более реалистичной ситуации, при которой лишь небольшая доля (от общей численности социума) индивидов обладает значимым политическим весом.

И в экспоненциальной, и в линейной модели значение селективного параметра в следующий момент времени s(t+1) определяется с учетом политических весов w(it) каждый индивид "тянет" селективную точку в свою сторону:

s(t+1)=[Сигма](i=1)(n)x(i)w(it)) (10) Логика здесь та же самая, что и в статичной модели, и выражение (12) является динамическим аналогом формулы (5).

Разные способы определения политического веса порождают фундаментальное различие в свойствах линейной и экспоненциальной модели. Основное свойство линейной модели заключается в наличии единственного равновесия (стационарного состояния) s([бесконечность]) для каждого данного набора x шкальных значений x(i), i = [1,n], т.е. распределения индивидов по шкале.

Другими словами, как бы мы ни определили начальное значение s(0), с течением времени селективный параметр приобретет определенное значение, обусловленное распределением x.

При переходе к модели с экспоненциальным убыванием влияния единственность равновесия исчезает. При определенных условиях стационарное состояние начинает определяться не только заданными x(i), но и начальным значением селективного параметра s(0).

На данном этапе анализа модели не представляется возможным выявить строгую аналитическую зависимость числа равновесий от закона распределения, поэтому покажем принципиальный механизм на примере бимодального распределения (рис. 3 д, е). Оно представляет собой смесь двух нормальных распределений: [фи](x, [мю](1),[сигма](1)) и [фи](x,[мю](2),[сигма](2)), где [мю] — центр (математическое ожидание), [сигма] — стандартное отклонение, [фи] — функция плотности нормального распределения.

Смесь составляется таким образом, что второе (правое) распределение составляет в ней долю [эпсилон], а первое (левое) — соответственно, долю 1 - [эпсилон]. Чем больше значение параметра [эпсилон], тем больше индивидов будет находиться в правой части распределения. Так, при [эпсилон] 0,5 имеем распределение 3д, а при [эпсилон] 0,5 — 3е.

Для такого рода смеси возможны две ситуации: а) единственное равновесие или б) наличие двух равновесий, "выбор" из которых зависит от начального условия. Что определяет наличие одного или двух равновесий в данном случае?

Во-первых, соотношение компонент смеси. В случае, когда [эпсилон] близко к нулю или к единице, т.е. одна из компонент значительно превосходит другую по "массе", мы скорее имеем ситуацию а.

Образно говоря, одна из компонент распределения не обладает достаточной "гравитацией", чтобы притянуть и удержать равновесие модели. В предельном случае, при [эпсилон] = 0, распределение унимодальное и стационарное состояние всегда единственное.

Во-вторых, "удаленность" двух масс друг от друга — расстоянием между центрами [мю](1) и [мю](2) Чем больше это расстояние, тем выше вероятность возникновения второго равновесия.

В-третьих, стандартные отклонения [сигма](1)и [сигма](2). Чем меньше соответствующие дисперсии, чем плотнее "сжаты" части распределения вокруг своих центров, тем выше вероятность появления второго стационарного состояния(6).

В-четвертых, наличие двух равновесий зависит от параметра [альфа]. Чем выше инерция распределительных преимуществ, чем более "элитарно" общество, тем выше вероятность появления второго равновесия.

Схематично различие между сообществами с одним и двумя равновесиями параметра отбора в экспоненциальной модели показано на рис. 7а и 7б соответственно:

Итак, содержательно второе равновесие возникает в неоднородном или кластеризованном — состоящем из отдельных групп — сообществе. Его появлению способствуют: 1) обособленность групп, их "отделейность" друг от друга в пространстве измеряемого свойства, 2) близость размеров таких групп и 3) большая "распределительная инерция" (высокие значения [альфа]).

Это порождает принципиально иные стимулы политического поведения в экспоненциальной модели с двумя равновесиями — по сравнению с линейной моделью и, тем более, со статичной.

Представим себя на месте некоего индивида C, находящегося в правой части шкалы X (например, C = 80). Пусть исходное распределение - такое, как на рис. 7а. Допустим, что индивид способен менять собственное положение в пространстве х, а также вести агитацию - способствовать изменению положений других индивидов. Если общество управляется линейным правилом, в ситуации 7а C имеет очень низкие шансы быть отобранным (единственное равновесие находится в районе 40(7)).

Первая возможная стратегия С — радикальное изменение собственного положения (смещение влево), что в реальной жизни весьма затруднительно. Вторая стратегия еще менее реалистична — изменение положения основной массы членов общества ("правая радикализация" всего общества).

Кроме того, возможные выгоды C от реализации и первой, и второй стратегии незначительны. Его позиция окажется близкой к большинству членов сообщества, и его доля в распределении любых благ будет небольшой. Фактически в линейной модели C не имеет хороших политических стратегий.

Совершенно иные возможности для C возникают в экспоненциальной модели. Пусть стартовое распределение этакое, как на рис. 7а, и в модели имеется одно равновесие. Стратегия Степерь заключается в том, чтобы в модели возникло второе равновесие;

другими словами, необходимо перейти к распределению, как на рис. 7б. Для этого требуется отделить "правый" кластер от основной массы распределения. Тактически здесь есть два способа, один из которых связан со средним, второй — со стандартным отклонением. Во-первых, можно сместиться вправо вместе с группой пространственно близких индивидов (схематично рис. 8). Отметим, что с политической точки зрения это уже вполне реальная задача, в отличие от "агитации" в линейной модели.

Во-вторых, можно увеличить внутреннюю однородность ("сплоченность", "солидарность") правого кластера, — т. е. снизить стандартное отклонение (рис. 9).

Разумеется, возможна и комбинированная тактика.


Таким образом, экспоненциальное правило вводит в динамическую модель элемент риска и неопределенности, что является важнейшей характеристикой политики.

Используя численный эксперимент, мы можем оценить эти риски количественно. В этой проблеме два аспекта: зависимость появления второго равновесия от структуры распределения (средних и стандартного отклонения) и от динамического правила ([альфа]). В первом случае мы оцениваем зависимость неопределенности от структуры общества, во втором — от его институционального дизайна.

Начнем с первой проблемы. Сначала будем рассматривать зависимость вероятности появления второго равновесия от доли правой компоненты распределения в его общей массе ([эпсилон]), варьируя сначала расстояние между центрами, затем — стандартное отклонение. В первой серии экспериментов рассчитаем эту зависимость для трех различных дистанций между [мю](1) и [мю](2):

40, 60 и 80, при этом центры компонент распределения будут находиться на равном расстоянии от середины шкалы (50). Начальное условие s(0) генерируется случайной функцией, подчиненной равномерному закону. Последнее означает, что s(0) с равной вероятностью оказывается левее и правее середины шкалы. Результаты численного эксперимента приведены на рис. 10.

Первый важный факт состоит в том, что вероятность правого равновесия не пропорциональна доле правого кластера. Связь носит скорее логистический характер. В целом эта зависимость создает преимущества для малого кластера, особенно при значительной дистанции до основной массы распределения. Так, для расстояний 60 и 80 кластер с долей в общей массе распределения на уровне всего 0,15 притягивает на свою сторону равновесие модели с вероятностью почти 0,4! Физически это означает, что группа, составляющая всего 15% общества, способна обеспечить благоприятное для себя правило отбора в 40% случаев. Это еще более усиливает стимулы к использованию стратегии по формированию обособленных групп в рамках экспоненциальной динамической модели.

Отметим еще одну важную и вполне реалистичную деталь: предельный эффект от наращивания дистанции между правым кластером и основной массой распределения убывает. Выигрыш в вероятности появления "своего" равновесия велик с переходом от расстояния 40 к расстоянию 60;

переход от расстояния 60 к расстоянию 80 почти незаметен. Таким образом, модель не стимулирует "бесконечное расслоение" общества.

Численные эксперименты с различными дисперсиями показывают, что имеет место аналогичная зависимость. Сокращение стандартного отклонения с некоторого значения е дает резкое возрастание вероятности определить правило отбора для всего общества. Таким образом, гипотетическому индивиду C и его группе мы посоветуем "отделиться" от основной части общества и одновременно увеличить "сплоченность" своего кластера.

Эти численные эксперименты мы проводили при фиксированном институциональном параметре [альфа]. Теперь рассмотрим, как его изменение влияет на появление второго равновесия. На рис. показан график вероятности появления второго равновесия при различных значениях параметра [альфа].

Вновь мы наблюдаем все ту же логистическую зависимость. С некоторого момента рост элитарности общества и "инерции распределительных преимуществ" резко увеличивает вероятность появления второго равновесия селективного параметра. Для членов сообщества это создает принципиально новый набор политических стратегий в условиях неопределенности. Более того, в некотором смысле это создает саму политику.

Далее рассмотрим проблему, находившуюся в центре нашего внимания при анализе статической модели: как изменение правила определения селективной точки влияет на неэффективность и депривацию в системе. В качестве "идеально-типических" правил мы рассматривали "эгалитаризм" и "автократию", определив для них разные способы расчета s и оценив соответствующие уровни I и D.

В экспоненциальной динамической модели фундаментально будет отличаться сам угол зрения на эту проблему. Теперь вместо "разных правил" мы располагаем одним базовым институциональным параметром [альфа], представляющим собой непрерывную величину — континуум. Как отмечалось выше, равенство политических весов всех индивидов — "эгалитаризм" достигается при [альфа] = 0.

Распределение политических весов в пользу одного индивида — "диктатура" возникает при [альфа] [стремится к бесконечности] (на практике можно говорить просто о больших значениях [альфа]).

Двигаясь от ноля вправо — от предельного политического равенства в сторону крайней диктатуры, мы получаем уникальную возможность рассматривать неэффективность и депривацию как непрерывные функции институционального параметра [альфа]. Возникает представление о том, что находится "между" идеально эгалитарным и идеально автократическим обществами, где и "расположены" реальные общественно-политические системы.

В развернутом варианте такой анализ, к сожалению, сильно превышает по объему рамки данной статьи. Поэтому мы покажем тот аспект, который подчеркивает один из главных тезисов этой работы и напрямую перекликается с анализом статики в ее начале. Речь идет о том, что эффективность и напряжение в общественных системах зависят не только от факторов институционального дизайна, но и от структуры общества. Более того, взаимная корреляция этих характеристик зависит как от институционального дизайна, так и от структуры общества.

Рассмотрим наиболее сложный и реалистичный (из взятых выше) тип распределений:

асимметричные бимодальные (рис. 3д, 3е). Именно такая форма распределения x является "фирменной" для экспоненциальной динамической модели, потому что она создает стимулы для образования таких распределений.

На рис. 12 приведена зависимость системной неэффективности и депривации от [альфа] в этих двух распределениях, отличающихся расстоянием основной массы индивидов до оптимума. I и D по-прежнему отражают неэффективность и депривацию соответственно, обозначения 3д и 3е вновь отсылают к рис. 3с его базовым "каталогом распределений".

Глядя на эти результаты, представим себя на месте некоторого "политического инженера", определяющего оптимальную "настройку" данного общества. Настраиваемый параметр — все та же [альфа], отражающая институциональный дизайн. Ставится задача одновременной минимизации неэффективности и депривации.

В обществе, в котором большая часть индивидов обладает высокой квалификацией (3е), это решение просматривается довольно легко. Максимальная эффективность и минимальное социальное напряжение сочетаются примерно в районе [альфа] = 0,055. Физически это означает отсутствие полной эгалитарности, определенная мера распределительной инерции, но при этом не очень большая: здесь исключительно важна "тонкая настройка" социальных и политических институтов. Нам представляется, что такая картина довольно реалистична (из шести миллиардов населения нашей планеты пять оказались неспособны "настроить" свои сообщества таким образом).

А вот в обществе с основной массой населения, удаленной от оптимума (3д), вообще не существует "оптимальной точки".

*** Итак, предпринятое исследование математической модели позволяет на данном этапе сформулировать следующие выводы.

Эффективность и депривация в общественной системе зависят от сочетания институтов и социальной структуры. Не существует единственного "правильного" институционального дизайна, обеспечивающего снижение социальной напряженности и одновременно — повышение эффективности. Достижение оптимального сочетания этих характеристик не является вопросом выбора из полярных альтернатив (например, "эгалитарная демократия" vs "султанистская автократия"), но достигается посредством "тонкой настройки" институциональных параметров.

Более того, некоторые вполне реалистичные виды социальных структур приводят к невозможности одновременной оптимизации показателей эффективности и депривации.

Существует фундаментальная связь между измерением "эгалитаризм" — "элитарность" и инерцией распределительных преимуществ во времени. Последняя во многом и порождает реальную политику. Полностью эгалитарное общество не создает стимулов к политической деятельности.

Кроме неравенства во влиянии на институты, важнейшим фактором политического структурирования общества — формирования обособленных групп, объединенных общими интересами, — являются риск и неопределенность.

Разумеется, эти выводы следует рассматривать с учетом тех упрощений, которые были приняты в процессе моделирования. На самом деле математическая модель, описанная в этой работе, очень проста по своей формальной структуре. Она может быть реализована в такой распространенной программе, как MS Excel: вычислительные эксперименты проведены именно в ней. Мы представили здесь лишь некую основу, "принципиальную схему" модели. В качестве многообещающих направлений ее усложнения, дальнейшего приближения ее к реальному политическому миру мы видим переход от единственного измерения к многомерному пространству свойств индивидов.

Первые наметки показывают, что это может быть сделано на основе описанного выше формализма с небольшой технической коррекцией (замена скалярных величин на векторные). Не менее важно включение в модель возможности изменения индивидуальных качеств под влиянием правил, наряду с уже реализованным изменением правил под влиянием свойств членов сообщества. Это позволит полноценно моделировать связку "поведение — институты". Наконец, динамический характер модели позволяет в перспективе явным образом решать фундаментальную для политической науки проблему горизонтов планирования, их зависимости от институтов, влияния на депривацию и эффективность в социально-политических системах.

*** Ахременко А.С. 2007. Пространственное моделирование электорального выбора: развитие, современные проблемы и перспективы. — Полис, N 1-2.

Мелешкина Е.Ю. 2004. Концепция социально-политических размежеваний: проблема универсальности. — Политическая наука, N 4.


Михайлов А.П. 2006. Моделирование системы "власть-общество". М.: Физматлит.

Михайлов А.П., Петров А.П. 2011. Поведенческие гипотезы и математическое моделирование в гуманитарных науках. — Математическое моделирование. Т. 23, N 6.

Норт Д. 1997. Институты, институциональные изменения и функционирование экономики. М.:

"Начала".

Реммеле А. 2004. Структура размежеваний и партийные системы в Восточной и Центральной Европе. — Политическая наука, N 4.

Шведовский В.А. 2009. Особенности социолого-математического моделирования в исследовании социальных процессов. М.: Академия, 2009.

Acemoglu D., Robinson J. 2006. Economic Origins of Dictatorship and Democracy. Cambridge University Press.

Epstein J. 2006. Generative Social Science. Princeton University Press.

Flache A., Hegselmann R. 1998. Understanding Complex Social Dynamics: A Plea For Cellular Automata Based Modeling. — Journal of Artificial Societies and Social Simulation, vol. 1, N 3.

Linz J., Stepan A. 1996. Problems of Democratic Transition and Consolidation: Southern Europe, South America, and post-communist Europe. Baltimore: Johns Hopkins University Press.

Lazarsfeld P. 1954. A Conceptual Introduction to Latent Structure Analysis. — Mathematical Thinking in the Social Sciences. N.Y.: Free Press.

Macy M., Wilier R. 2002. From Factors to Actors: Computational Sociology and Agent-Based Modeling. — Annual Review of Sociology, vol. 28.

Mahoney J. 2000. Path Dependence in Historical Sociology. — Theory and Society. Vol. 29, N 4.

Mahoney J. 2006. Historical Context and Path Dependence. — The Oxford Handbook of Contextual Political Analysis. Oxford Handbooks.

Smith H., Walker I., 2001. Relative Deprivation: Specification, Development, and Integration. Cambridge University Press.

Schaefer R. 2008. Racial and Ethnic Groups. 11th ed. N.J.: Pearson Prentice Hall.

*** АХРЕМЕНКО Андрей Сергеевич, доктор политических наук, зав. Лабораторией математических методов политического анализа и прогнозирования факультета политологии МГУ им.

М.В.Ломоносова, главный научный сотрудник Лаборатории региональных политических исследований НИУ ВШЭ. Для связи с автором: Ahremenko@yandex.ru;

ПЕТРОВ Александр Пхоун Чжо, доктор физико-математических наук, ведущий научный сотрудник Института прикладной математики имени М.В.Келдыша РАН, профессор кафедры информатики социальных процессов социологического факультета МГУ им. М.ВЛомоносова. Для связи с автором:

petrov.alexander.p@yandex.ru *** (1) Работа выполнена при поддержке Российского фонда фундаментальных исследований (проекты 12-06-00197-а и 10-01-00332-а).

(2) Модели Д.Асемоглу и Дж. Робинсона основаны на так наз. расширенном теоретико-игровом подходе.

(3) Различия обусловлены небольшими случайными отклонениями x от заданного закона распределения.

(4) В модели мы явно не прописываем вознаграждение за выполненную работу, — на данном этапе это привело бы лишь к преумножению сущностей. Но, разумеется, в реальном мире быть отобранным для выполнения работы означает получить в свое распоряжение некоторый объем ресурсов (причем зачастую значительно больший, чем собственно вознаграждение). Например, ресурсы, связанные с должностью высокопоставленного чиновника, значительно превышают его зарплату.

(5) Это, конечно, существенное упрощение, так как не позволяет индивидам меняться под влиянием правил. При последующем развитии модели такая возможность будет реализована.

(6) Более формально можно сказать, что возникновение второго равновесия зависит от отношения:

([мю](1) + 3[сигма](1)])/([мю](2) - 3[сигма](2)).

(7) Отметим, что в ситуации 7б положение С еще хуже — единственное равновесие в районе 30.

"ПРЕВЕНТИВНАЯ" ДЕМОКРАТИЯ.

Дата публикации: 11.12. Автор: В.Л.Иноземцев Источник: Полис Место издания: Москва Страница: 101, 102, 103, 104, 105, 106, 107, 108, 109, 110, Выпуск: Понятие, предпосылки возникновения, шансы для России Ключевые слова: Россия, власть, "превентивная" демократия, политика, оппозиция.

Четверть века минуло с того времени, как в Советском Союзе началась волна демократических перемен — но сегодня мы снова с надеждой думаем о перспективах демократизации в России.

Почему стране не удалось построить реальную демократию и насколько обоснованы ожидания демократического ренессанса? Эти вопросы наверняка будут определять "повестку дня" на ближайшие годы.

Недавно на страницах "Полиса" мне уже довелось высказаться относительно стабильности созданного в России режима [Иноземцев 2012а: 7-18] — и бурные события 2012 г. не поколебали нашей уверенности в том, что система достаточно прочна, чтобы обеспечить В.Путину пребывание у власти до конца его третьего президентского срока. Безусловно, власть делает немало ошибок, она искусственно стимулирует поляризацию и радикализацию общества, но она действует строго в рамках избранного ей временного горизонта. Противоречия загоняются вглубь, а выстраиваемые жесткие линии противостояния помогают выставить оппозицию в виде маргинальной и экстремистской группы, не имеющей широкой поддержки. Однако те же самые приемы, которые могут помочь путинской элите сохранять власть, провоцируют серьезные долгосрочные проблемы, подступиться к решению которых пока не получилось.

Главная из этих проблем — построение нормально функционирующего демократического общества.

Сегодня в этом заинтересована большая часть населения страны. Обычные граждане хотят получить власть, которая защищала бы их от каждодневного бытового произвола — хотя бы так, как во времена СССР. Средний класс хочет режима, при котором он сохранил бы завоеванную личную и хозяйственную свободу и мог бы влиять на принятие государственных решений.

Предпринимательская верхушка крайне желает нормального правового режима, честных судов, окончательной легализации своих богатств и ограничения произвола чиновничества. Даже существенная часть бюрократии хотела бы восстановления нормальных социальных лифтов и конкуренции, с которой покончили "друзья однокурсников" и "однокурсники друзей", передающие государственные посты от отцов к детям и от родственников к родственникам. И только верхушка бюрократов и "силовиков" сегодня получает главные выгоды от полного отсутствия любых общепринятых правил.

Власть и богатство сосредоточены сейчас именно у этой верхушки, и такое состояние не может продолжаться вечно. Теоретически из него есть два выхода — либо "общественный договор", за который ратуют в последнее время многие российские либералы [см., напр., Гонтмахер 2008: 4;

Гонтмахер 2012] и который успешно реализовался разве что в Испании в 1977-1982 г. и отчасти в Польше в конце 1980-х, либо революция, какую мы недавно видели в ряде арабских стран и которая никого особо не вдохновляет. Первый вариант в России крайне маловероятен — у нас власть не видит, с кем бы ей следовало договариваться (и, как ни печально, глядя на оппозицию, с этим сложно не согласиться). Второй вариант реален еще в меньшей степени (даже во второй половине 1980-х в стране не произошла классическая революция — скорее случился верхушечный переворот на фоне серьезных социальных волнений), и именно такая ситуация и обеспечивает режиму относительно высокую степень выживаемости. Несмотря на то, что политическая истерика набирает обороты, она не угрожает режиму, так как не затрагивает (и, скорее всего, не затронет) большую часть населения страны.

Именно такая ситуация и дает возможность системе избегать качественных изменений, ограничиваясь повышением уровня жизни населения и своего рода "разменом" растущего материального благосостояния на политическую лояльность [подробно см. Иноземцев 2010:

172-179;

Inozemtsev 2010: 4-5]. В то же время она обеспечивает усиление экономического отставания от развитых государств, все более очевидную невозможность модернизации страны [см. Inozemtsev 2009: 46-52;

Inosemzew 2012: 78-92] и в итоге делает экономический кризис практически неизбежным. В свою очередь, такой кризис неминуемо подорвет основы системы. Так нынешняя политическая "стабильность" подготавливает масштабный социальный взрыв. Однако глубинным интересам общества отвечает его предотвращение, один из потенциальных методов такового мы и хотели бы сейчас рассмотреть.

"ПРЕВЕНТИВНАЯ" ДЕМОКРАТИЯ: К ОПРЕДЕЛЕНИЮ ПОНЯТИЯ Неоправдавшиеся ожидания, связанные с "третьей волной" демократизации [см. Хантингтон 2003], вызвали попытки осмысления тех квазидемократических систем, которые сложились в ряде стран к середине 2000-х годов. Основной их особенностью стало провозглашение электоральной демократии, действовавшей в условиях строгого отбора потенциальных кандидатов, серьезного влияния "административного ресурса", массовых фальсификаций на выборах и контроля властной элиты над судебной системой. Такой тип правления исследователи называли "нелиберальной (illiberal)", "фиктивной (faux)", "ограничивающей (restrictive)" или "тоталитарной (totalitarian)" демократией [см., напр., Zakaria 1997: 37-48;

Etzioni 2007: 47;

Waisman 1989: 69;

Engdahl 2009: VII], подчеркивая при этом его тупиковый характер. Ф.Закария, одним из первых обратившийся к этой теме, писал о том, что "нелиберальная" демократия намного деструктивнее либерального авторитаризма. Последний предполагает, с одной стороны, формирование относительно "нормальной" рыночной экономики и при этом не оставляет сомнений в аномальности и реакционности политической системы;

первая в значительной мере сохраняет государственный контроль над непрозрачной экономикой и в то же время создает по крайней мере у значительной части общества иллюзию политической нормальности, блокирующую волю людей к сопротивлению [см. Закария 2004: 101-106]. В итоге нелиберальная демократия весьма эффектно соединяет политическую стабильность и экономический застой — конечно, в интересах правящей элиты.

В России, где данная система в общем и целом сложилась во второй срок президентства В.Путина, властная элита определила новый режим как "суверенную демократию", подчеркивая право каждой страны выбирать форму своей политической системы [см. Третьяков 2005: 8;

Сурков 2006: 12-14].

Последующие события показали правоту авторов теории "нелиберальной демократии":

сложившийся политический режим оказался настолько косным, что не смог функционировать без своего основателя, это и вызвало возвращение В.Путина в Кремль, лишний раз доказавшее полную неспособность системы совершенствоваться на собственной основе. Потребности эволюции системы и проверки ее способности к развитию обусловливали желательность ухода Путина [см. Иноземцев, Павловский 2010: 14-17;

Inozemtsev 2010: 9].

Этот дефект и должен стать объектом внимания политического класса страны. Демократия в ее "нормальном" воплощении, помимо определения электоральных предпочтений, выполняет еще ряд важных функций. Прежде всего она реализует формирующиеся в обществе стремления и закрепляет доминирующие в нем ценности;

обеспечивает естественный кадровый отбор и функционирование карьерных лифтов;

и, наконец, призывает власти к ответу в тех случаях, когда их действия существенно расходятся с доминирующим общественным представлением о должном. Без выполнения этих требований общество подталкивается к революции. Однако это, на мой взгляд, не означает, что только классическая либеральная демократия способна выполнять такую функцию.

В современном мире — а в России на нынешнем этапе ее развития особенно — демократия зачастую вырождается в популизм;

граждане (особенно сознательно отуплявшиеся режимом на протяжении целого десятилетия) склонны делать эмоциональный, а не рациональный, выбор;

уже сформированы большие группы людей, которые жестко идентифицируют себя с тем или иным лагерем и не готовы менять свои предпочтения в зависимости от обстоятельств. В общем и целом классическая либеральная демократия, вполне соответствовавшая требованиям развитого индустриального общества, обнаруживает определенные слабости там, где не устоялись институты правового государства, общество расколото, а граждане проникнуты политическим нигилизмом [подробнее см. Иноземцев 2006: IX-XXIV;

Inozemtsev 2012: 32-43]. Кроме того, современная российская оппозиция действительно не имеет четкой позитивной программы, ее лидеры живут в мире иллюзий, будучи оторваны от народа и порой относясь к нему с очевидным пренебрежением.

Оценивая готовность современной России к восприятию демократических принципов, я бы счел ее более низкой, чем подготовленность к этому Советского Союза в конце 1980-х годов.

Сторонники В.Путина и российская элита в целом делают из этого вывод о том, что без демократии в нашем обществе можно легко обойтись или что нынешнего состояния "демократичности" более чем достаточно. На мой взгляд, это совершенно ошибочный подход. Население отчетливо дает понять, что оно хочет если и не больше демократии, то больше свободы и меньше мелочного регулирования. В таких условиях демократизация должна развиваться как средство диалога между обществом и властью — диалога, способного заменить невозможный сейчас "общественный договор". Форму демократии, которая могла бы выполнить эту функцию, я называю "превентивной" [см. Иноземцев 20126:4], так как она призвана не допустить (toprevent) саморазрушения сложившейся системы, принимая посылаемые обществом сигналы и трансформируя их в рациональные эволюционные реформы. Я убежден: только допущение такой формы демократии способно предотвратить неизбывный конфликт между обществом и властью.

Фундаментальной проблемой российской политики было и остается запаздывание реакции власти на происходящие события и иллюзия того, что требования перемен могут быть проигнорированы.

События четвертьвековой давности в СССР свидетельствуют именно об этом: власть начинала слышать общество только тогда, когда не делать этого становилось невозможно;

это радикализовывало людей и в конечном счете заставляло правительство не осуществлять заранее разработанный план реформ, а "плыть по течению". Разумеется, ситуация в то время усугублялась для власти двумя обстоятельствами: с одной стороны, оппозиция предъявляла народу западный образ общества в качестве явного и легко достижимого идеала, и, с другой стороны, быстро нарастали экономические трудности, справиться с которыми не представлялось возможным.

Сегодня в России нет такой увлеченности какой-то внешней моделью, как нет и очевидных экономических проблем — однако власть по-прежнему не хочет допускать никаких реформ, сворачивая даже те либеральные преобразования, которые были объявлены в годы непродолжительного правления президента Д.Медведева.

Между тем сегодня в России нет того радикального "разлома" между властью и оппозицией, который существовал в позднесоветский период. Четверть века назад с одной стороны "баррикад" находились партийные и хозяйственные работники вместе с аппаратом спецслужб, с другой — преимущественно интеллигенция, в течение многих лет "угнетавшаяся" коммунистической номенклатурой. Неприязнь этих страт друг к другу была глубокой и системной. В оппозиции не существовало сил, стремившихся "перехватить" власть над системой - основные ее идеологи намеревались ее разрушить. Сейчас ситуация иная. Практически все лидеры оппозиции — это люди, побывавшие во власти и даже поднимавшиеся до очень высоких позиций, либо те, кто считает себя "оттертым" от возможностей, которых они полагают себя достойными. Иначе говоря, нынешняя оппозиция потенциально готова стать частью элиты, если она будет в нее инкорпорирована на приемлемых для нее условиях. При этом такие политики, несомненно, пользуются доверием части общества, и власти не следовало бы отказываться от диалога с теми, кто их поддерживает. На мой взгляд, это открывает широкие возможности для использования "превентивной" демократии — причем, быть может, такой шанс дается в последний раз, так как через 5-7 лет самым активным окажется поколение, которое не помнит ни советского периода истории страны, ни даже 1990-х годов, да к тому же никак не связано с нынешними структурами власти. Это поколение уже не будет искать компромиссов с ретроградским режимом, правящим по стандартам XIX в.

Поэтому движение по пути демократизации необходимо. И оно должно быть именно "превентивным", исходящим сверху. Четко продуманным, соответствующим особенностям момента, имеющим долгосрочный план, движущие силы и ответственных. Нацеленным на аккуратное "перемещение" общества из одного стабильного состояния в другое, на умелое преодоление нестабильности, через которое стране, несомненно, придется пройти в ближайшее время.

"ПРЕВЕНТИВНАЯ" ДЕМОКРАТИЯ: УСЛОВИЯ И МЕТОДЫ РЕАЛИЗАЦИИ Воплощение логики "превентивной" демократии возможно при наличии ряда условий. Во-первых, власть должна преодолеть свою боязнь перед обществом, которая сегодня демонстрируется крайне выпукло и отчетливо. Если правящие круги изначально воспринимают окружающий мир как опасную и агрессивную среду, диалог невозможен, тогда как именно в нем и состоит суть "превентивной" демократии. Во-вторых, власти следует максимально сузить круг "неприкасаемых":

это необходимо для "спрямления линии фронта" и устранения необходимости защищать мелких бюрократов и силовиков, чей произвол в отношении граждан является главным источником общественного недовольства. В-третьих, нужно признать, что важнейшим критерием успеха в публичной сфере должен быть профессионализм, а не политическая лояльность;

только на этой основе можно добиться инкорпорирования во властные структуры значительного числа тех, кто выступает последовательными оппонентами режима.

Первое обстоятельство — самое сложное. Демократия в первую очередь представляет собой конструктивный диалог. Граждане нащупывают "болевые точки", существующие в обществе, и своими требованиями и действиями вызывают социальные перемены. Самая большая ошибка властей может состоять в полном отрицании необходимости таких изменений и жестком противостоянии им. История показывает, что на этом пути успех не может быть долгосрочным.

"Превентивная" демократия предполагает, что элиты, ощущая направленные движения масс, перехватывают те их инициативы, которые выглядят наиболее заметными, и предлагают собственную повестку дня — частично соответствующую запросам общества, но при этом, во-первых, свободную от радикализма;

во-вторых, рассчитанную на относительно долгую перспективу;

и, в-третьих, в определенной мере смещающую направление главного "удара", который мог бы прийтись на сами правящие круги. К примеру, спровоцировав так наз. дело о Pussy Riot, разумная власть послала бы обществу сигнал о том, что считает в перспективе полезным определенное реформирование православной церкви, давно превратившейся, по моему мнению, в реакционный институт;

что такое реформирование займет десятилетия - но его обязательно нужно обдумывать и начинать;

запустила бы дискуссию внутри православного сообщества;

и в итоге на годы отвлекла бы "значительные силы" оппозиции от нападок на самою себя. За это время общество выработало бы определенный консенсусный взгляд на место светского и духовного в современной социальной структуре;

государство показало бы, что оно чуждо ретроградству;

а церковь, побывав в роли "мальчика для битья", стала бы еще более верным вассалом власти. Но в парадигме "суверенной" демократии (правильнее сказать — непросвещенного авторитаризма) элита будет защищать церковь, несмотря на то, что раздражение этим сохранившимся в обществе средневековым институтом в полной мере окажется вымещенным и на государственных структурах.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.