авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |

«I Содержание ПРЕДСТАВЛЯЮ НОМЕР Полис (Москва), 11.12.2012 1 Дорогой Читатель! ОБРАЩЕНИЕ РУКОВОДСТВА РАПН ...»

-- [ Страница 6 ] --

Вслед за Коллинзом можно сделать смелое предсказание: при усилении факторов а) и в) все больше представителей малых этничностей ("национальных меньшинства" в прежней терминологии) станут считать себя "русскими в широком смысле". Проигрыш по этим аспектам (усугубление роли России как сырьевого придатка, снижение качества, масштабов и популярности в разных странах российских фильмов, книг, живописи, дискредитация России как упрямого и эгоистичного переговорщика, спад ее влиятельности в международных делах) поведет за собой рост этнического сепаратизма в самой России, отчуждения этнических анклавов от России и центра, нежелания считать себя "русскими", привлекательности старых и новых квазиэтничностей (например, сибиряков, казаков, поморцев, космополитов и т.д.).

ГЕОПОЛИТИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ ДЕМОКРАТИИ И ОТЕЧЕСТВЕННЫЕ ПЕРСПЕКТИВЫ ДЕМОКРАТИЗАЦИИ Излагаемая в четвертой главе концепция сущности демократии как коллегиально разделенной власти особенно актуальна для настоящего и будущего российской политики потому, что присущая России на протяжении всей ее истории с середины XVI в. "русская система власти" [Пивоваров 2006] прямо противоположна такому разделению.

Поскольку соответствующие идеи "Царя", "единоначалия", "крепкой руки" сохраняются, будучи прочно укорененными в головах элиты, простонародья и немалой части образованного класса, в устройстве государственных институтов и в повседневных практиках [Розов 2011: главы 8-9], появление новых автономных центров силы как начальное условие коллегиальности, во-первых, крайне затруднено, во-вторых, даже когда случается, воспринимается подавляющим большинством как опасные "двоевластие" или "семибоярщина", что необходимо преодолеть. Избавляются же в России от этих "пагуб" обычно жестко и даже жестоко: через опалу, ссылку, политическое убийство, тюремное заключение, осуждение на казнь вероятных политических конкурентов. Если же силовые ресурсы не монополизированы, а распределены, то происходят серии попыток узурпации власти, ведутся малые или большие гражданские войны, результатом которых непременно становится возрожденная "русская власть", не терпящая ограничений и коллегиального разделения.

Вообще говоря, чтение данной главы может вызвать весьма пессимистические чувства у каждого, кто надеется на становление полноценной демократии в России. Слишком много объективных и субъективных условий должны удачно сложиться, причем многократно, тогда как многовековые политические привычки упорно будут этому препятствовать. Детально пять основных развилок и комплексы условий успешного (ведущего к демократии) прохождения каждой развилки представлены в других работах [Розов 2008: 74-89;

Розов 2011: главы 14-16]. Здесь укажу только на главные ментальные сдвиги, необходимые (но отнюдь не достаточные) для демократизации:

а) порядок в стране может достигаться не единовластием и вертикальным принуждением, а горизонтальными компромиссами между паритетными центрами силы (в том числе, ветвями власти) и соответствующей системой правил;

б) не обязательно полностью подавлять, уничтожать, выбрасывать из политического поля побежденного соперника;

возможны и реальны такие договоренности, системы правил и общественный контроль, что оставшийся "в поле" соперник, победивший на выборах, в будущем не будет, в свою очередь, подавлять и уничтожать утратившего власть правителя и его группу;

в) при сохранении нынешней территориальной централизации России (в сфере, налогов и распределения бюджета, в столичном контроле над местными назначениями и выборами, в гиперполномочиях федеральных ведомств) путь к демократии закрыт наглухо;

только после радикальной федерализации, последующего объединения регионов на новых — горизонтальных, собственно, федералистских — основаниях, а также при умеренном повышении геополитического престижа этой коалиции на внешней арене возникнет устойчивая разделенная коллегиальная власть — фундамент реальной демократии;

г) если когда-то удастся выстроить в России такую систему с паритетными центрами силы, горизонтальными компромиссами и регулярной ротацией на основе свободных и честных выборов, все центры силы, региональные альянсы и каждый из них в отдельности должны заботиться не о собственном выигрыше и проигрыше соперников, а о росте престижа государства, что в современных условиях означает подъем в миросистемной иерархии (от сырьевой периферии к ядру мир-экономики), рост культурного экспорта и оправданную влиятельность в мировой политике (см.

выше);

демократию мало выстроить, ее еще нужно надежно легитимировать.

ЧЕТЫРЕ АСПЕКТА МОДЕРНИЗАЦИИ В РОССИЙСКОЙ ИСТОРИЧЕСКОЙ ДИНАМИКЕ Пятая глава книги посвящена опровержению устоявшегося образа Германии как исконно авторитарной, издавна "беременной" нацизмом. Эту задачу Коллинз решает, представив широкое полотно трудных, неустойчивых, полных возвратных движений процессов модернизации в крупнейших западных обществах: Германии, Франции, Великобритании и США. Он показывает, что как раз Германия, начиная еще со Средних Веков, была (по множеству аспектов) авангардом движения к современности. В то время как удручающий нацистский период стал следствием особого сочетания геополитических и геоэкономических процессов, и от подобной судьбы нет абсолютных гарантий ни в одном ныне демократическом западном обществе (тем более, в остальных, добавлю от себя).

Р.Коллинз дает очень четкую концепцию модернизации, разделив ее на четыре автономных долговременных тенденции: бюрократизацию, секуляризацию, капиталистическую индустриализацию и демократизацию. Поскольку о последней уже сказано достаточно, рассмотрим вкратце, как протекают первые три процесса в российской истории и современности, и что это означает для перспектив чаемой многими (в том числе, представителями власти) модернизации страны.

Реформы Петра I, наряду с построением современной военной организации и перевооружением страны как центральной частью его мечты "войти в Европу при шпаге", включали два вспомогательных рывка, прямо соответствующих коллинзовским модернизационным компонентам:

бюрократизацию и секуляризацию. Дальнейшая история Российского государства — это во многом история прогрессирующей бюрократизации, причем бюрократия использовалась почти исключительно для контроля над страной со стороны авторитарной "русской власти".

Индустриализация изначально имела не капиталистический, а государственнический и даже крепостнический характер (прикрепление рабочих к заводам при Петре и возобновление подобной практики при Сталине). Со времен правления Екатерины II можно говорить о сколько-нибудь значительной капиталистической индустриализации, которая, однако, всегда испытывала немалое давление со стороны государства, нередко вытеснялась государственным капитализмом, особенно в горном деле, металлургии, военном производстве и постройке железных дорог.

После коллапса Империи в 1917-1918 гг. и некоторых вольностей 1920-х годов сталинский "великий перелом" ознаменовал построение тоталитарного государства с максимальным по историческим меркам проникновением бюрократии (включающей также иерархию "органов" — репрессивного аппарата) в жизнь общества, каждого его члена, в экономику, культуру, в частную жизнь.

Построенное Лениным, Троцким и Сталиным советское государство в плане упорства и жестокости борьбы с религией, тотального навязывания атеизма было безусловным чемпионом во всей мировой истории в плане секуляризации(4). Капиталистические начала были вытравлены полностью (по этому параметру с СССР может сравниться разве что Северная Корея).

Таким образом, в плане модернизации Советский Союз представлял собой громадный воплощенный парадокс: явный мировой лидер в бюрократизации и принудительной секуляризации, значительная, особенно в аспекте военной индустрии, промышленная держава, в корне истребившая все прежние рыночные и капиталистические традиции, с тоталитарным, то есть предельно антидемократическим политическим режимом.

С этой точки зрения любопытным образом смотрятся постсоветские 1990-е "ельцинские" и 2000-е "путинские" годы.

В период Б.Н.Ельцина бурное развитие капиталистических отношений и явное продвижение в сторону демократии (при остаточных авторитарных традициях и установлении суперпрезидентства в 1993 г.) сопровождалось удручающим ослаблением бюрократических функций государства, особенно в части сбора налогов и контроля над насилием, а также десекуляризацией — полным восстановлением легитимности церкви, реставрацией и постройкой новых храмов и т.д. Таким образом, все четыре советских тренда были обращены вспять. Теперь развитие капитализма и частичная демократизация составляли модернизационные изменения, тогда как (вновь парадоксально!) упадок бюрократических функций и десекуляризация вновь направляли Россию вспять от общих трендов модернизации.

В путинский период (продолжающийся по сию пору) после некоторого прогресса в развитии капиталистической экономики в 2000-2004 гг. стал доминировать курс на государственный капитализм в крупном бизнесе (госкорпорации и "придворные олигархи"), тогда как средний и мелкий бизнес попал в ведение региональных "баронов", как правило, препятствующих свободной конкуренции. Бюрократия стала при этом гораздо более эффективной, что справедливо воспринималось как "восстановление государства", но и могущественной, что особенно касается силовых ведомств: ФСБ, МВД, Прокуратуры. Десекуляризация стала вырастать в клерикализацию:

попытки сращивания РПЦ с государством, проникновение религиозного образования в школы и вузы, негласная установка власти на превращение православия в государственную религию, причем явно с державническим, консервативным и авторитарным уклоном. После 2003 г. шло неуклонное движение отката даже от частичных завоеваний демократии, достигнутых в 1990-е годы.

Итак, в первое десятилетие XXI в. Россия продвигалась по пути модернизации только в одном аспекте: в восстановлении и усилении государственной бюрократии, тогда как в остальных трех аспектах сильно откатилась назад. Хуже того, разросшаяся бюрократия при отсутствии внешнего дисциплинирующего контроля (принудительно-устрашающего, как в СССР и Китае) или общественно-репутационного, электорального (как в реальных демократиях) непременно становится подверженной разложению: наполняется теневыми коррупционными кликами, беззастенчиво присваивает ресурсы как государства (через распилы и откаты), так и населения (через взятки), неудержимо теряет ответственность и эффективность. Принцип бюрократии (четкое выполнение безличных правил) все больше замещается принципом патримониализма (личные патрон-клиентские отношения в теневых кланах) [Фисун 2006]. По сути дела, это означает подспудный процесс дебюрократизации, то есть уже по всем четырем аспектам путинское государство переживает не модернизацию, а демодернизацию.

Оппозиционное и протестное движение, начавшееся в декабре 2011 г., делает упор на демократизацию ("честные выборы"). Все более активно дискутируется опасность клерикализации государства (в связи со скандалами вокруг акции Pussy Riot). Аспекты бюрократического управления и капиталистических отношений (защита собственности, свободная конкуренция, формирование рынков земли, труда и капитала с открытым доступом и т. д.) удостаиваются гораздо меньшего внимания, но они являются не менее, а то и более значимыми для российской модернизации на современном этапе. Какие условия и действия требуются для продвижения в этих аспектах — отдельная большая тема, и обзор Р.Коллинзом истории такого продвижения в крупнейших западных обществах является отличным начальным пунктом для ее разработки.

РЫНОЧНАЯ ДИНАМИКА В СОВРЕМЕННОЙ РОССИИ: СПЕЦИФИКА И ВЕРОЯТНЫЕ СЛЕДСТВИЯ В шестой главе Коллинз проводит своеобразный мысленный эксперимент: берет за основу последовательность социально-экономических формаций К.Маркса и Ф.Энгельса, переосмысливает их как эпохи доминирования динамики особых рынков (рынки родства в родоплеменных обществах, рынки рабов — в рабовладельческих, рентно-принудительные рынки — в феодальных и свободные рынки земли, труда и капитала — в капиталистических). Рынки каждого типа имеют тенденцию к расширению и развитию, что рано или поздно ведет к кризису социального порядка, радикальному сдвигу в системе собственности и переходу к новому типу рынков. Как известно, сходную "пан-рыночную" парадигму применительно к коммунистическим режимам развивали в свое время Янош Корнай [Корнаи 1990] с его концепцией "вертикального торга" и авторы отечественной концепции "административного рынка" (В.Константинов, С.Кордонский, В.Найшуль, В.Широнин). Похоже, в современной России схожие рынки власти, полномочий, прав, легитимности, доступа к ресурсам не менее значимы, чем капиталистические рынки товаров, труда и капитала (при крайне неразвитом до сих пор рынке земли).

Что же нам помогают увидеть теоретические понятия и конструкции Р.Коллинза в современных российских рынках?

Как гласит его теория, "каждая форма рыночного обмена основана на особом виде собственности ".

Возьмем классическую ситуацию обмена: президентские структуры требуют от губернатора определенного процента голосов на выборах в пользу "партии власти" или поддержки "правильного кандидата". При этом они негласно обещают оставить в этом случае губернатора в должности (или всячески способствовать его переизбранию на новый срок), не подвергая особо строгому контролю то, как губернатор и его "команда" обращаются с местным бизнесом, какими путями извлекают прибыль из своего командного положения. Наряду с этим, отдельный московский чиновник может намекнуть губернатору на необходимость поддержки особого благотворительного фонда (например, помощи ветеранам спецслужб) для наиболее успешного "решения вопроса". Как видим, предметами собственности (в широком смысле) здесь являются полномочия и доступ к ресурсам, в том числе, финансовым, административным, силовым и символическим. Соответствующие рынки вполне резонно назвать рынками полномочий и доступа. Тут же следует сделать оговорку: собственность эта ненадежна, только формальная часть полномочий и доступа защищена административным правом. По сути же дела, эта собственность в подавляющем большинстве случаев имеет условный характер: индивид и группа могут лишиться ее по воле индивидов и групп с более высокими полномочиями.

Согласно концепции Р.Коллинза "рынки варьируют в плане своей открытости ". В преимущественно закрытой, непубличной политике современной России соответствующие рынки полномочий и доступа также являются закрытыми (к участию допускаются далеко не все желающие, а только доказавшие свою лояльность и сумевшие предложить что-то значимое для теневого обмена).

"Рынки как социальные структуры имеют тенденцию расширяться в течение длительных периодов времени ". Развертывание российской коррупции вширь и вглубь, особенно, с начала 2000-х годов вполне соответствует этому тренду. Главными же ограничениями выступают финансовые ресурсы государства (с 2000 г. они росли и пока остаются на высоком уровне даже после спада 2008-2009 гг.) и организованные протесты со стороны ущемленных социальных групп, ставящие пределы действиям участников рынка полномочий (до 2011-2012 гг. оставались разрозненными и малосущественными).

"Структурное расширение рынков приводит к экономическому и организационному росту за счет увеличения объема товаров и стимулирования инноваций в производстве ". Для рынков полномочий и доступа к ресурсам эта закономерность не действует. Скорее, склонность экономики к инновациям даже угнетается, поскольку наиболее простым и эффективным путем достижения успеха для бизнеса является вовсе не вложение в венчурные проекты, а достижение монополии на своем рынке путем подкупа местного руководства. Иными словами, путем выгодного обмена в том самом рынке полномочий и доступа к ресурсам в данном случае "покупается" закрытие доступа для конкурентов на "свой" рынок.

"Рынки конкретных единиц обмена, как правило, приводят к появлению вышестоящих, или надстроенных (superordinate), рынков, где торгуют самими условиями торговли ". Имеется ли и какова иерархия рынков полномочий и доступа — самостоятельная тема политико-социологических исследований. Здесь же только сопоставлю идею надстроенных рынков с остроумной моделью "мягких правовых ограничений" К.Рогова: "в системе, где правила нарушаются, но правила нарушения правил меняются, наибольшими возможностями (властью) обладает тот, кто контролирует режим изменения правил нарушения правил. В результате, возникают три этажа системы: 1) те, кто участвует в торге за право нарушения правил (субъекты санкционированного/несанкционированного правонарушения), 2) те, кто выдает права на нарушение тех или иных правил (исполнительский уровень), и 3) те, кто контролирует изменения правил нарушения правил и таким образом контролирует и тех, кто правила нарушает, и тех, кто выдает права на нарушение правил (это политический уровень) [Рогов б.г.](5).

"В долгосрочной перспективе рынки, как правило, достигают кризисных точек. Такие кризисы включают [...] существенное ограничение или разрушение ее основной формы рыночного обмена, а также преобразование социальной организации в структуру, основанную на иной форме собственности" [Collins 1999: 178].

Откуда ждать кризиса для системы рынков полномочий и доступа, включающей систему "меняющихся правил нарушения правил"? Очевидный фактор колебания основного источника государственных ресурсов — доходов от сырьевого экспорта — может поколебать систему, даже привести к смене правящей группы, но вряд ли изменит сложившиеся структуры и стереотипы поведения на таких рынках. Как считает К.Рогов, сосуществование "вертикального торга" с "горизонтальной" (читай, нормальной) рыночной экономикой, обеспечивающей некую прибыльность, приводит к устойчивой стагнации всей системы, пусть и лишенной развития. При этом, описанная система склонна к неуклонному самоподрыву вследствие действия нескольких контуров деградации — кругов обратной положительной связи между разрушительными тенденциями [Розов 2011: глава 13]. Здесь укажу только на три фактора, обеспечивающих такую деградацию системы.

1. Неистребимо стремление людей, имеющих условную собственность, превратить ее в собственность настоящую, поэтому тренд бегства капиталов и наиболее инициативных и талантливых людей из России имеет не временно-конъюнктурный, а системный характер и будет далее нарастать. При этом, благодаря рынку полномочий и доступа к ресурсам именно в России можно получить (в том числе, извне) наибольшую норму прибыли. В результате, территория России все в большей мере окажется объектом колониального расхищения, что неминуемо приведет к серии экологических кризисов и социально-политических протестов, способных опрокинуть сложившийся режим и систему рынков.

2. Развитие рынка полномочий и доступа к ресурсам как наиболее потенциально прибыльного неминуемо оттягивает на себя ресурсы, в том числе, силы, время и ответственность руководителей и функционеров как государства, так и бизнеса. Совокупным результатом является пресловутое "гниение (разложение) системы", все менее способной выполнять основные функции (ловить преступников, предоставлять услуги населению, совершать правосудие, охранять природную среду, поддерживать инфраструктуру, выпускать качественные товары и т.д.). Опять же, серии бедствий, взрывов недовольства и протестов при схождении в одну волну самоусиления способны привести к глубокому кризису и обрушить систему.

3. Даже при относительно благополучном и устойчивом развитии явлений, указанных в пп. 1-2, через обозримое время (судя по темпам глобального развития - не более 10-15 лет) все более драматически будет сказываться отставание от стран, по отношению к которым Россия долгое время считалась более развитой. Если доминирование Китая уже стало привычным, то отчасти начавшееся, отчасти вероятное в будущем, отставание России от Турции, Бразилии, Мексики, Индии, Таиланда, Индонезии станет все более скандальным, приведет к внешнему упадку престижа, соответственно, к внутренней делегитимации, обнаруживая все более очевидным образом пороки режима и ускоряя его крах.

Какой режим и тип рынков придет на смену нынешнему — об этом из данной концепции Р.Коллинза не узнать, хотя вновь актуальными оказываются теории революций (см. выше). При этом представленный в шестой главе книги детальный анализ специфики исторических типов рынков, кризисов рыночных систем и механизмов перехода интересен сам по себе для расширения кругозора и имеет немалую эвристическую ценность.

МОНАСТЫРСКИЕ КОРНИ "ЯПОНСКОГО ЧУДА" И УСЛОВИЯ ПОЛЬЗЫ ЦЕРКОВНОГО "СТЯЖАТЕЛЬСТВА" Седьмая глава книги посвящена, казалось бы, совсем далекому от нас экзотическому сюжету — роли японских буддийских монастырей в формировании ранних капиталистических отношений. Если же присмотреться, то обнаруживаются любопытные параллели между историями монастырей и монастырской экономики в Японии и России, и возникает закономерный вопрос: отчего же столь многочисленные и богатые православные монастыри не стали ведущим сектором экономики в России, не привели к такому внушительному прогрессу коммерческих инициатив и предпринимательства, прав собственности, технологических инноваций, практик накопления и инвестиций, развития рынков земли, труда и капитала, структур самоподдерживающегося роста, как это красочно описано у Коллинза про буддийские монастыри в Японии?

Действительно, в обеих странах монастыри множились как грибы, обладали большой земельной собственностью и богатством, имели избыток дешевых рабочих рук, вели новаторские работы в области селекционирования, агротехники, обработки сельскохозяйственной продукции(6). Как в буддийских, так и в православных монастырях были монахи-воины(7), внутренние уставы, велась бумажная — бюрократическая — деятельность. Монахами в обоих случаях становились представители разных сословий, вокруг стен как буддийских, так и православных монастырей росли посады — городки ремесленников и мещан. Любопытно, что идеологические битвы вокруг буддийской экономики в Японии весьма сходны с известным конфликтом между стяжателями (Иосиф Волоцкий) и нестяжателями (Нил Сорский) на Руси. Буддийских монахов так же обвиняли в бездуховности, в поглощении земными суетными заботами, заменившими возвышенный труд души, направленный на спасение. Очевидное материальное богатство монастырей вызывало благочестивый ропот и в Японии, и на Руси. В обоих случаях властители проводили секуляризацию (первоначальный смысл - конфискация церковного и монастырского имущества, в том числе, земельных владений).

Как видим, сходств немало, причем не поверхностных, а вполне значимых — структурных. Почему же все-таки буддийская монастырская экономика сыграла столь большую роль в становлении раннего японского капитализма, тогда как роль православных монастырей в развитии российского капитализма едва заметна (если вообще была)?

Очевидные подсказки дают география и геополитика. Японские острова — это ситуация перманентной стесненности по Р.Карнейро [Карнейро 2006], тогда как на Руси открывались бескрайние просторы, особенно на северном и восточном направлениях. Если некуда расти вширь, то инвестировать приходится в какие-то начинания на том же месте. Поэтому стесненность пространства ведет к интенсивной, а открытость пространства — к экстенсивной экономике.

Действительно, православные монастыри постоянно отпочковывались, уходили в "пустынь", либо вслед за иноками-первопроходцами, строившими скиты, либо вслед за крестьянами-переселенцами.

Энергия православных монахов была направлена на строительство, борьбу с суровыми условиями, привычное освоение новых даровых ресурсов, а вовсе не на поиск новых коммерческих ниш в плотно заселенной местности, чем вынуждены были заниматься монахи буддийские.

Геополитический момент — это сроки и особенности централизации государства. В Японии бурное развитие монастырской экономики "успело" произойти в период раздробленности, при которой (важное сходство с Европой!) сохранялись тесные культурные и экономические связи между политиями (даймё), даже конфликтующими. Объединение страны в период Токугава (1600-1868 гг.) не привело к созданию репрессивной централизованной бюрократии;

вместо этого сохранялся баланс сил между даймё, каждый из которых имел свою местную армию и администрацию.

В России централизация государства вокруг Москвы произошла раньше, причем особый характер государства сложился уже со времен Ивана Грозного;

такое государство терпит сколько-нибудь самостоятельные региональные силовые центры лишь пока не способно их подавить и уничтожить.

С этих пор и началась неуклонная борьба с самостоятельностью церкви и способностью монастырей к военной защите своих интересов и собственности(8). Центральное правительство само активно занималось законотворчеством. Ясно, что в такой ситуации внутренние уставы монастырей никак не могли войти в состав правовой системы, защищающей собственность, — важнейшей основы капиталистического развития.

В XVI-XIX вв. Россия в аспектах государственной централизации и ограничения частной коммерции оказывается сходной с Китаем, тогда как разделенная и коммерциализированная Япония во многом является миниатюрным подобием Западной Европы. В этом плане вполне закономерными видятся сходства между "европейским чудом" и двумя волнами "японского чуда", с одной стороны, и жестокими коллапсами Российской и Китайской империй после столетий геополитического могущества, с другой.

Монастырские земли и собственность конфисковались государством и в Японии и в России. Важное различие состоит в том, кто и как затем управлял этим имуществом. Если в Японии основная часть монастырского богатства попала в частные руки торговцев и производителей (происходивших от тех же монахов или связанных с ними), либо аристократов, которые сдавали землю в аренду, то в России бывшие церковные и монастырские земли становились государственными, работали на них государственные крепостные, а управление было бюрократическим (подобно современным госкорпорациям). Соответственно, накапливаемый опыт коммерческих институтов, практик, традиций, технологических инноваций плавно перетекал в Японии из монастырской экономики в светскую, тогда как в России сами эти накопления были невелики и частичны (та же селекционная работа, виноделие, рецепты). Более того, после конфискации эти ростки, если и дали где-то всходы, то отнюдь не привели к развитию рыночных отношений и технологическому подъему, условием чего является надежная защита собственности и инвестиций.

Следует отметить, что православная церковь в России, несмотря на череду конфискаций (особенно масштабных при Иване Грозном, Петре I, Петре III и Екатерине II) вплоть до большевистского разгрома владела большим количеством земель, значительным имуществом и немалыми денежными средствами(9). Вклад же этого сектора в капиталистическое развитие вряд ли можно считать существенным, вероятно, из-за того же бюрократического централизованного управления уже внутри церкви (принявшей со времен Петра I и сохраняющей по сию пору облик вертикально-принудительного госведомства).

Подтверждением тому служит обратный случай — нецентрализованная, но могучая старообрядческая экономика(10), давшая России семьи купцов и фабрикантов (Морозовы, Гучковы, Рябушинские, Щукины, Третьяковы), представители которых неслучайно становились крупнейшими лидерами демократического и либерального движения, знаменитыми меценатами и коллекционерами.

Итак, даже предельно экзотическая глава книги Коллинза о средневековых буддийских монастырях в Японии может служить пониманию возможностей и драм нашей родной истории.

*** РОЗОВ Николай Сергеевич, доктор философских наук, профессор, ведущий научный сотрудник Института философии и права Сибирского отделения РАН, профессор философского факультета Новосибирского государственного университета. Для связи с автором: nrozov@gmail.com *** (1) Автор выражает благодарность С.Н.Нефедову и С.В.Цирелю за ценные замечания по начальной версии данной статьи.

(2) Готовится к печати русский перевод.

(3) Системный мониторинг глобальных и региональных рисков см. [Арабская весна... 2012].

(4) Некоторые считают "научный атеизм", коммунистическую идеологию и "культ личности" особыми разновидностями "безбожной религии". Такой взгляд можно оправдать как антисоветский риторический прием, но ни социологически, ни культурологически он не верен. Действительная религия предполагает веру в сверхъестественное (личного Бога, богов или безличное начало), в зависимое от него посмертное существование (спасение, лучшее рождение, нирвану и т.д.), а также регулярные ритуальные практики, претендующие на контакт с этим сверхъестественным.

(5) Здесь находит объяснение нерациональность вложений в инновации и развитие производств в сложившейся системе: "...права собственности трактуются здесь как права на результаты использования собственности (прибыль), в то время как сама собственность является отчуждаемой.

Инвестиции в покупку индивидуальных прав на нарушение правил - это инвестиции непосредственно в увеличение текущей прибыли, в то время как инвестиции в рост эффективности производства — это инвестиции в собственность, важнейшей характеристикой которой является ее отчуждаемость" (там же).

(6) Так, в Кирилле-Белозерском монастыре в условиях Полярного круга монахи умудрялись выращивать виноград, арбузы и дыни. Отзвуки славы монастырского вина, которое готовили православные монахи, дошли и до нашего времени.

(7) Таковы были монахи-воины — герои Куликовской битвы (звали ли их действительно Пересвет и Ослябя — другой вопрос). Многие монастыри на Руси были построены как крепости и, очевидно, велась особая военная подготовка монахов, чтобы они могли их грамотно защищать.

(8) Борьба оказалась долгой. Особенно драматична история Соловецкого монастыря, выдержавшего несколько нападений шведов, а из-за упорства в старой вере — восемь лет осады со стороны московского войска в 1668-1676 гг. ("соловецкое сидение");

еще через сотню лет Екатерина II секуляризовала земли монастыря на материке, причем, некоторые авторы считают, что конфискация отнюдь не была мирной.

(9) "Согласно статистическим данным 1905 г., по 50 губерниям Церковь располагала 1,9 млн десятин земли, еще 0,3 млн десятин находилось в частной собственности духовных лиц. Ей принадлежало немалое количество промышленных предприятий и торговых заведений, доходных домов" [Шмелев б.г.].

(10) Старообрядцы держали в своих руках хлебную торговлю и хлопчатобумажное производство, в крупнейших городах они составляли до половины и более зарегистрированных лиц купеческого сословия. См. [Частное предпринимательство... 2010].

*** Арабская весна 2011 года. 2012. М.: Издательство ЛКИ.

Гемпель К. 2000. Функция общих законов в истории. — Время мира. Вып. 1. Историческая макросоциология в XX веке. Альманах. Новосибирск: НГУ.

Карнейро Р. 2006. Теория происхождения государства — Раннее государство, его альтернативы и аналоги. Волгоград: Учитель. Доступ: http://abuss.narod.ru/Biblio/AlterCiv/carneiro_state.htm Латынина Ю. 2012. Как г-н Хасавов испугался шариатского суда. — Ежедневный Журнал, 30.04.

Корнай Я. 1990. Дефицит. М.: Наука.

Пивоваров Ю.С. 2006. Русская политика в ее историческом и культурном отношениях. М.:

РОССПЭН.

Рогов К. б.г. Режим мягких правовых ограничений: природа и последствия. Доступ:

http://inliberty.ru/blog/krogov/2471/ Розов Н.С. 2008. Коллегиально разделенная власть и условия поэтапного становления демократии в России. — Полис, N 5.

Розов Н.С. 2011. Колея и перевал: макросоциологические основания стратегий России в XXI веке.

М.: РОССПЭН.

Фисун А.А. 2006. Демократия, неопатримониализм и глобальные трансформации. Харьков:

Константа.

Цирель С.В. 2012. Революции, волны революций и Арабская весна. — Системный мониторинг глобальных и региональных рисков: Арабская весна 2011 года. М.: URSS.

Частное предпринимательство в дореволюционной России. Этноконфессиональная структура и региональное развитие. XIX — начало XX вв. 2010. М.: РОССПЭН.

Шмелев Г.И. б.г. Экономический аспект взаимоотношений церкви и государства. Доступ:

http://www.orthedu.ru/chjiist/shmelev.htm Collins R. 1999. Macrohistory: Essays in Sociology of the Long Run. Stanford: Stanford University Press.

БЕЗОПАСНОСТЬ ЛИЧНОСТИ И ПРОБЛЕМА ПРОТИВОДЕЙСТВИЯ ПРЕСТУПНОСТИ Дата публикации: 11.12. Автор: П.М.Козырева, А.И.Смирнов Источник: Полис Место издания: Москва Страница: 142, 143, 144, 145, 146, 147, 148, 149, 150, 151, 152, 153, Выпуск: Ключевые слова: безопасность личности, реформа МВД, преступность, криминализация, доверие, правовая культура.

Среди наиболее сложных и трудоемких направлений нынешних преобразований в России особое место принадлежит созданию единой системы национальной безопасности, неотъемлемым элементом которой является обеспечение безопасности личности. Рост внимания к этой проблеме обусловлен не только ведущей ролью безопасности личности в обеспечении безопасности всего общества, поддержании его устойчивости и стабильности, но и резким всплеском критических настроений, накопившейся неудовлетворенностью населения ходом реформ, результатом которой стал взрыв общественно-политической активности накануне президентских выборов 2012 г.

Заострив внимание на актуальных вызовах времени, общество ясно дало понять, что настала пора перехода от политики имитации радикальных преобразований к реальному обновлению, обеспечивающему безусловное соблюдение и защиту прав и свобод человека и гражданина.

Из всех видов безопасности именно безопасность личности остается самой трудной для толкования и анализа. В современной политико-правовой и социологической литературе она чаще всего рассматривается как состояние защищенности личности или жизни и здоровья человека, жизненно важных интересов личности от разного рода угроз и опасностей [Возжеников 2000: 55-56].

Безопасность — это не отсутствие угроз, не жизнь без опасностей, что в принципе невозможно, а "способность к адекватному ответу на реальные и возможные вызовы" [Кузнецов 2008: 47], готовность и умение противостоять всевозможным опасностям и угрозам, представляющим собой факторы, которые могут привести к ущемлению важнейших интересов личности [Харичкин 1999:

92]. Необходимо заметить, что некоторые исследователи наряду с понятием "безопасность личности" выделяют понятие "личная безопасность". В этом случае личная безопасность трактуется как состояние защищенности человека от опасностей и угроз, формирующихся на уровне его личных восприятий и потребностей, которое обеспечивает он сам, тогда как под безопасностью личности понимается способность и готовность государства и общества оберегать человека от опасностей и угроз для его жизни, здоровья и имущества, его основных интересов и ценностей [Зинченко 2007: 127-140].

Устойчивое, поступательное развитие общества невозможно без подлинной защищенности личности, создания условий для реального осуществления прав и свобод граждан. Не случайно в Стратегии национальной безопасности Российской Федерации до 2020 г. в качестве одного из приоритетов устойчивого развития провозглашено повышение качества жизни российских граждан путем гарантирования личной безопасности, а также высоких стандартов жизнеобеспечения [Указ...

2009]. Обеспечение личной безопасности предполагает защиту от противоправных действий и насилия, т.е. от ее физического или психологического подавления, ущемления или ограничения прав и свобод. Речь идет, прежде всего, о противодействии всевозможным угрозам жизни, физической свободе и неприкосновенности личности, защищенности чести, достоинства и имущества. Центральным элементом личной безопасности выступает защищенность жизни человека. Это связано с тем, что человек является главной ценностью общества и государства, а жизнь — высшей человеческой ценностью. Право на жизнь является приоритетным в перечне неотъемлемых прав и свобод человека, отступать от которых государство не вправе ни при каких обстоятельствах.

Защищенность жизни, чести и достоинства человека — очень емкая и разносторонняя проблема, требующая концентрации общественного внимания. В данной статье мы попытались рассмотреть некоторые ее аспекты, которые отражают жизненно важные интересы личности, занимают значительное место в повседневной жизни людей и приобрели общественный резонанс. Предметом анализа стали обыденные представления россиян об угрозах безопасности личности, обусловленных криминогенной ситуацией, а также об эффективности работы правоохранительных органов по противодействию этим угрозам. Их главная особенность заключается в том, что как и любые другие обыденные представления, они содержат и рациональные, и иррациональные компоненты.

Основное внимание уделяется изучению деятельности полиции по обеспечению правопорядка и общественной безопасности, т.е. защиты "общества от общественно-опасных деяний и негативного воздействия чрезвычайных обстоятельств, вызванных криминогенной ситуацией" [Кузнецов 2012:

310]. Анализ базируется на данных Российского мониторинга экономического положения и здоровья населения (RLMS-HSE), полученных в 2009-2010 гг.

Анализ показал, что несмотря на значительное повышение уровня социального самочувствия, ослабление тревожности россиян относительно безопасности жизни в стране, которое обусловлено позитивными тенденциями в развитии общества и укреплении государства с начала 2000-х годов, проблема безопасного существования продолжает беспокоить значительную часть населения. По данным RLMS-HSE, только 19,8% граждан чувствуют себя полностью защищенными от угроз и опасностей криминогенного характера в месте своего проживания, 41,9% постоянно живут с ощущением неполной, недостаточной безопасности, а 35,8% считают ситуацию небезопасной или крайне опасной.

Если обратиться к конкретным ситуациям, которые вызывают у людей тревогу, то больше всего их мучает мысль о том, что они могут стать жертвами нападений, угрожающих их жизни и здоровью.

Опасения по поводу этой угрозы испытывают почти две трети опрошенных россиян: 9,2% постоянно или довольно часто и 51,4% - временами. Такая тревожность имеет под собой реальное основание как в виде высокого уровня уличной преступности, широкого распространения преступлений против жизни и здоровья людей, так и в виде тяжелых, пагубных последствий этих преступлений.

Каждое второе преступление, совершенное на улицах городов, поселков и других населенных пунктов, относится к категории тяжких и особо тяжких. Значительную их часть отличает агрессивность, безжалостность и крайняя жестокость. В процессе реформирования российского общества существенно расширился тот сегмент преступности, который обусловлен процессами моральной деградации и роста озлобленности, психологии эгоизма, цинизма и правового нигилизма.

Лишь немногим меньше волнует россиян угроза ограбления. Мысль о том, что их дом, дачу или квартиру могут ограбить или обокрасть, тревожит постоянно или довольно часто 8,9% респондентов, а иногда, время от времени — 47,9% опрошенных. Чаще других выражают серьезную обеспокоенность этой угрозой горожане со средним достатком, которым уже есть, что терять, но у которых нет эффективных средств защиты своего имущества. При этом отсутствие обеспокоенности по поводу этой или какой-либо иной угрозы далеко не всегда означает, что человек способен эффективно ей противодействовать. Зачастую такое спокойствие объясняется приспособлением, привыканием граждан к существующим условиям жизни со всеми характерными для них опасностями и угрозами. Привыкание к угрозам криминогенного характера в той или иной степени проявляется во всех социальных группах и слоях населения.

Опасения и тревоги, связанные с криминальными угрозами, в широких масштабах присутствуют в сознании разных групп населения. Наиболее высоким уровнем тревожности отличаются женщины, очень остро переживающие за жизнь и здоровье своих детей и близких. Среди них доля лиц, оценивающих ситуацию в своем районе как небезопасную или крайне опасную, вдвое выше, чем среди мужчин (соответственно 46,2% против 23,2%). В поселенческом разрезе более высокий уровень обеспокоенности отмечается у горожан (43,1 % против 30,8% у сельчан), особенно у жителей самых крупных городов — республиканских, краевых и областных центров (47%). Хорошо заметна тенденция, демонстрирующая рост тревожности граждан состоянием своей безопасности по мере повышения возраста (с 32,9% среди лиц моложе 20 лет до 46,7% среди тех, кому 60 лет и больше).

Пессимизм представителей старшего поколения обусловлен спецификой их жизненного опыта.

Именно старшее поколение наиболее остро ощущает угрозы личной безопасности и зыбкость человеческой жизни. И в то же время люди преклонного возраста оказываются наименее защищенными от разного рода криминальных угроз. Возрастным фактором, в свою очередь, объясняется тот факт, что повышенным уровнем обеспокоенности отличаются пенсионеры (45,2%), тогда как меньше других тревожатся по поводу защищенности от посягательств на жизнь и здоровье со стороны преступных элементов студенты вузов и учащиеся техникумов (31%), а также предприниматели (27,7%) и временно не работающие (26,3%). При этом обеспокоенность состоянием своей безопасности очень мало зависит от уровня образования респондентов.

Характерно, что тревожность респондентов тем ниже, чем выше их положение в обществе. Среди лиц, занимающих верхние ступени на шкале материального благосостояния, доля серьезно озабоченных состоянием своей защищенности от угроз и опасностей криминогенного характера в полтора раза ниже, чем среди тех, кто занимает нижние ступени (соответственно 33% против 47,1%).

Аналогичная картина наблюдается при распределении респондентов по ступеням шкалы власти.

Важную роль здесь играет глубина и масштабность различий образа жизни и мышления "полярных" групп.

Нельзя обойти вниманием и такие факторы, как личностные качества, психологические особенности, мировоззренческие установки и взгляды людей. Так, повышенная обеспокоенность состоянием своей защищенности от преступных действий характерна для осторожных людей, предпочитающих избегать рискованных ситуаций. В связи с этим заслуживает внимания тот факт, что в меньшей безопасности ощущают себя респонденты, которые стараются при любой возможности делать сбережения, считают, что брать кредиты рискованно, что необходимо всегда иметь деньги на "черный день" и что в период инфляции — главное не делать лишних, необдуманных расходов и постараться сохранить уже заработанные деньги.

Важную роль в "массовизации" и усилении явлений обеспокоенности криминальными угрозами играют всевозможные сопутствующие страхи и опасения, обусловленные трудностями трансформационного периода, в том числе ростом социальной напряженности, обострением социальных противоречий и конфликтов. Внезапные и глубокие перемены в условиях жизни людей неизбежно провоцируют состояние боязни или страха, ослабляющее или парализующее волю и снижающее способность противостоять опасностям и угрозам. И вместе с тем, как было установлено в ходе исследований, посвященных изучению изменения социально-психологического состояния российского общества, для формирования или усиления страха перед преступностью важны не только материальные и иные обстоятельства жизни, но и общий негативный и тревожный настрой, разного рода алармистские настроения. Именно некоторым усилением общей тревожности в последние три года можно объяснить, по мнению ряда исследователей, нынешний рост распространенности чувства страха перед преступностью в стране при кажущемся развитии позитивных тенденций в данной области [Двадцать лет... 2011: 70]. В этой связи можно говорить не только об упоминавшейся уже физической незащищенности представителей старших возрастных групп, но и об их особой психологической незащищенности, об отсутствии в их сознании тех основ социального оптимизма, которые характерны для молодых людей и в определенной мере смягчают, амортизируют влияние реальной действительности.

Гораздо спокойнее воспринимают угрозы личной безопасности люди, отличающиеся более высоким уровнем социальной адаптации, лучше приспособившиеся к новой социальной среде, лица с более высокой оценкой соответствия своих качеств изменившейся экономической ситуации. Для таких людей характерны высокие волевые качества, уверенность в собственных силах, в своей способности противостоять неблагоприятным жизненным обстоятельствам, всевозможным опасностям и угрозам. Три четверти из них убеждены в своей способности успешно преодолевать трудности кризисного периода, подчинять обстоятельства своей воле для достижения жизненных целей. Две трети высоко оценивают свои возможности, выражают твердую уверенность в том, что их будущее зависит только от них. Высокая оценка собственных возможностей позитивно влияет на готовность противостоять угрозам безопасности личности, тогда как максимализм и перфекционизм нередко ослабляют способность сопротивляться неблагоприятным жизненным обстоятельствам.

Появившееся ощущение безопасности само превращается в фактор, влияющий на социальное самочувствие населения, сила воздействия которого зависит от полноты этого ощущения. Среди респондентов, уверенных в своей полной защищенности от угроз криминогенного характера, почти в полтора раза больше лиц, удовлетворенных своей жизнью, чем среди тех, кто выражает противоположные настроения (53,5% против 39,8%).

К факторам, существенно снижающим ощущение личной безопасности, относится низкий уровень межличностного доверия в обществе, которое по прошествии почти двух десятков лет с начала радикальных преобразований так и не смогло восстановить подорванный социальный капитал и находится в раздробленном, фрагментарном состоянии. С другой стороны, верно и то, что люди, опасающиеся за свою безопасность или безопасность своей семьи, с большим недоверием относятся к окружающим. Они хуже других граждан оценивают возможности достижения взаимопонимания между бедными и богатыми, между власть имущими и всеми остальными, между молодежью и людьми старшего поколения. Консервация подобных настроений снижает доверие населения к институтам государственной власти, демонстрирующим свою неспособность эффективно решать социальные проблемы, и способствует росту социальной напряженности, который сопровождается нарастанием отрицательных импульсов со стороны общества по отношению к власти. В странах развитой демократии даже одного из таких импульсов бывает достаточно для того, чтобы власть внесла серьезные коррективы в проводимую ей политику. Однако в России политическая система выстроена таким образом, что она маловосприимчива к поступающим снизу посылам.

В число детерминант, определяющих степень обеспокоенности граждан состоянием личной защищенности от преступных действий, входит национальность. В этой связи следует отметить, что многие респонденты настороженно, с большим предубеждением относятся к людям других национальностей. В RLMS-HSE индикаторами такой настороженности, проявляющейся на уровне бытового сознания, выступают, во-первых, нежелание контактировать с лицами иной национальности в семейной сфере и, во-вторых, наличие определенных предубеждений против инонационального начальника.

Как оказалось, почти каждый четвертый респондент предпочитает, чтобы его ребенок состоял в браке с представителем своей национальности, но возражать против его свободного выбора не стал бы. Для 8% респондентов национальность не имеет значения только в том случае, если будут полностью соблюдаться традиции и обычаи своего народа, и еще около 6% опрошенных ставят решение данного вопроса в зависимость от того, к какой национальности принадлежит будущий родственник. И наконец, свыше 20% респондентов категорически не желают видеть среди своих новых родственников человека другой национальности. Что касается второй ситуации, то почти три четверти респондентов в той или иной мере связывают свое отношение к начальнику с его национальностью. Так, 41% опрошенных не придают значения национальности начальника только в том случае, если он хороший руководитель. 11% респондентов, отдавая предпочтение представителю своей национальности, в то же время намерены спокойно относиться к руководителю любой другой национальности. Небольшая часть респондентов (4%) делит всех людей, не исключая начальников, в зависимости от этнических предпочтений на "своих" и "чужих". И 14% опрошенных выражают желание работать только лишь с начальником, являющимся представителем "своей" национальности.

Дальнейший анализ показал, что повышенная тревожность состоянием своей защищенности от криминальных угроз характерна для респондентов, которые с большим предубеждением относятся к людям других национальностей, т.е. к тем, кто не желает видеть среди своих новых родственников людей другой национальности и работать с инонациональными начальниками. Что касается национальности респондентов, то среди национальных групп, данные по которым являются репрезентативными, наиболее высоким уровнем обеспокоенности отличаются азербайджанцы (оценивают ситуацию как небезопасную или крайне опасную — 45,2%), а самым низким — чуваши и удмурты (соответственно 25,5 и 29%). К этому следует добавить, что 33,5% азербайджанцев опасаются, что могут стать жертвами нападения преступников, а 21,5% — боятся быть ограбленными. Большинство из них являются мигрантами в первом поколении, прибывшими в Россию на постоянное место жительства после распада Советского Союза, когда произошло резкое обострение межнациональных отношений.


Характерные для массового сознания масштабность и глубина обеспокоенности угрозами криминогенного характера при всем своем разнообразии и специфичности источников формирования имеют объективную базу в виде реального состояния преступности. Речь идет о тех значимых для граждан элементах социального опыта, которые обусловлены непосредственным столкновением с преступным миром. Среди респондентов мониторинга доля лиц, которые в течение последних пяти лет сами или члены семей которых становились жертвами грабежей, нападений или насилия, стабильно составляет около 8%. В этой связи можно говорить о некоторой закономерности влияния элементов подобного социального опыта на формирование тревожности населения по поводу состояния личной защищенности от криминальных угроз.

Ощущение безопасной жизни связано не только с особенностями восприятия угроз, обусловленных криминогенной ситуацией, но и с оценками эффективности правоохранительной системы, уровня доверия к полиции и другим ее структурам. Установлено, в частности, что негативные оценки работы местной полиции почти вдвое снижают ощущение безопасной жизни в районе проживания.

В этом случае доля лиц, чувствующих себя в полной или относительной безопасности, снижается с 68,8% среди тех, кто оценивает работу полиции положительно, до 34,5% среди тех, кто придерживается противоположного мнения. Аналогичные тенденции наблюдаются и в отношении опасений граждан стать жертвами ограбления или нападения преступников.

что касается оценки работы местной полиции, примерно каждый десятый респондент считает, что в его населенном пункте полиция работает хорошо, около половины — удовлетворительно и каждый четвертый — плохо. При этом значительная часть респондентов (около 16%) затрудняется дать какую-либо оценку. Подавляющее большинство опрошенных россиян не видят заметных изменений в работе местной полиции. 6,6% респондентов считают, что в последнее время полиция в их населенных пунктах стала работать лучше, тогда как противоположной точки зрения придерживаются 13,4%.

Характерно, что когда речь идет о деятельности полиции в целом, то нередко акценты смещаются в сторону негативных оценок, а количество респондентов, не знающих, как реагировать на поставленный вопрос, уменьшается. Особенно четко данные тенденции проявляются при оценке отдельных сторон деятельности полиции (прием, регистрация и проверка заявлений и сообщений о преступлениях;

разбор дорожно-транспортных происшествий;

противодействие коррупции, терроризму;

охрана имущества граждан и организаций и др.). Во многом это объясняется тем, что на фоне огромного вала негативной информации о работе всех правоохранительных органов, которая в концентрированном виде распространяется средствами массовой информации на федеральном уровне, доступная населению правдивая информация о работе местной полиции выглядит менее значимой.

Исследования показывают, что граждане критически настроены по отношению не только к полиции, но и к другим правоохранительным структурам, представляющим собой важнейшие элементы государственно-правового механизма обеспечения безопасности личности. По данным исследований Левада-Центра, проведенным в 2011 г., почти две трети опрошенных россиян (63%) считают, что усилия Генеральной прокуратуры направлены не на обеспечение безопасности населения страны, а на защиту интересов власти и своих собственных интересов;

около 60% не верят в справедливость суда. Всего лишь 8% граждан заметили улучшение в работе правоохранительных органов в 2011 г., тогда как 25% указали на ухудшение [Общественное мнение... 2011: 114-129].

Недоверие к правоохранительным органам становится одной из главных причин, удерживающих многих людей от сотрудничества с полицией и другими правоохранительными структурами. Только 70,8% граждан из числа жертв серьезных преступлений — грабежей, разбойных нападений или насилия, обращались за помощью в полицию. В то же время немалая часть людей предпочитает в повседневной жизни обеспечивать свою безопасность самостоятельно: 10,8% потерпевших указали, что решали возникшие проблемы без посторонней помощи. Не забыт еще и опыт 1990-х годов, когда в силу резкого снижения эффективности официальной правоохранительной деятельности сформировалась практика внеправового реагирования граждан на преступность. Стремление потерпевшего самому посчитаться со своим обидчиком, лицом, совершившим преступление против его родных и близких, получило в России повсеместное распространение. Некоторые граждане и сегодня демонстрируют не только желание, но и высокую готовность вынести и исполнить свое внесудебное решение.

Кроме того, 6,1% потерпевших обращались за помощью не в полицию, а к друзьям и знакомым, использовали свои личные связи, а остальные (12,3%) не предпринимали никаких действий. Такая пассивность не в последнюю очередь объясняется тревожностью, которую ощущают люди, сталкиваясь с правоохранительными органами. По данным исследований, около четверти россиян испытывают чувство страха во время посещения таких государственных учреждений, как полиция, прокуратура и суд. Чаще всего подобные опасения вызваны не ощущением вины за совершенное преступление или другой проступок, а недоверием к этим структурам, подозрительным отношением к чиновникам, которые воспринимаются как люди коррумпированные, бездушные, ищущие в каждом деле собственную выгоду и попирающие ради этого закон. Немало российских граждан видят в полиции, прокуратуре, судах прежде всего угрозу собственной безопасности или безопасности своих близких [Россия... 2009: 97].

В наибольшей степени такие настроения характерны для граждан, которым приходилось встречаться с полицейскими и работниками других правоохранительных структур для решения тех или иных проблем — при подаче заявлений о краже и иных преступлениях, оформлении документов, выступая в качестве свидетеля или подозреваемого, при разборе дорожно-транспортных происшествий и в других случаях. Среди респондентов RLMS-HSE доля лиц, которые непосредственно сталкивались с работой полиции (милиции) в течение последних пяти лет, составила 21,3%. У многих из этих респондентов встречи оставили неприятные воспоминания.

Столкновения с работой полиции (милиции) увеличили удельный вес негативных оценок деятельности данного ведомства с 19 до 35,9%, т.е. почти в два раза.

Особое беспокойство вызывает у россиян высокий уровень криминализации правоохранительных органов и, в частности, массовое использование полицейскими своего положения в целях личного обогащения. Очень многим гражданам по личному опыту или от своих родственников, друзей и знакомых хорошо известны случаи коррупции, взяточничества, вымогательства или шантажа со стороны полицейских. 22,4% респондентов в течение последних пяти лет попадали в ситуации, связанные с необходимостью неофициально платить работникам полиции (милиции). По данным исследований Левада-Центра, 67% россиян не чувствуют себя защищенными от возможного произвола со стороны правоохранительных органов [там же].

Таким образом, сегодня низкий уровень защищенности населения сочетается с осознанием гражданами высокой степени беззакония и произвола со стороны полиции. Ведомство испытывает огромный дефицит квалифицированных кадров, но еще выше его потребность в специалистах, обладающих высокими морально-нравственными качествами. Ощущается неумение, неготовность, а иной раз и явное нежелание вести решительную борьбу с преступностью в своих рядах. Закрытость полиции от общественного контроля порождает извращенную, аморальную корпоративность, для которой характерны коррупция, безнаказанность, произвол и круговая порука. Подобные явления в рядах правоохранительных органов оказываются намного опаснее банального воровства, уличного бандитизма или традиционной организованной преступности, поскольку подрывают престиж и авторитет государства, выступают в качестве мощного фактора, препятствующего обновлению ведомства, восприятию новых требований.

С 1 марта 2011 г. вступил в действие Федеральный закон Российской Федерации от 7 февраля 2011 г.

N 3-ФЗ "О полиции", который предполагает не только переименование ведомства, но и повышение эффективности его деятельности, усиление общественного контроля над ним, повышение доверия к полиции и работникам правоохранительных органов, формирование партнерской модели взаимоотношений между людьми в погонах и гражданами. Сразу же после вступления закона в действие было отмечено некоторое улучшение отношения к полиции со стороны населения, которое было связано не столько с реальными сдвигами в работе правоохранительных органов, сколько с надеждами на ее улучшение. Но вскоре показатели вернулись на прежний уровень. Ряд громких преступлений, совершенных полицейскими, которые стали известны общественности, включая факты пыток и издевательств в правоохранительных органах, вызвали общественную кампанию протеста против полицейского произвола.

Несмотря на то, что первоначальный план реформирования МВД выполнен, о чем было заявлено официально, это ведомство, как и прежде, демонстрирует свою инерционность, неспособность отвечать на вызовы безопасности, возросшие потребности граждан и требования общества. Затраты государства на реформирование и содержание полиции не адекватны ее вкладу в поддержание правопорядка в стране. В ходе опроса, проведенного Левада-Центром в декабре 2011 г., подавляющее большинство респондентов негативно оценили результаты преобразования милиции в полицию (65% против 18% оценивших положительно). Только 6% опрошенных граждан указали, что положение дел с обеспечением личной безопасности в России изменилось в течение последнего года в лучшую сторону, тогда как 29% обратили внимание на ухудшение ситуации, а остальные не заметили изменений. Кроме того, лишь 6% респондентов отметили улучшение работы полиции в течение последнего года, в то время как 14% указали на ее ухудшение [там же]. Как и до реформы, правоохранительные органы не в состоянии гарантировать каждому гражданину защиту его жизненно важных интересов, прав и свобод. Исследования показывают, что с защитой своих прав и свобод граждане чаще всего стараются справляться самостоятельно [Граждане... 2011: 119].


Невозможно укрепить правопорядок, защитить интересы и права граждан от преступных посягательств без высококвалифицированных, обладающих правовой культурой, высокими морально-нравственными качествами специалистов. Поэтому при подготовке реформы МВД большие надежды возлагались на переаттестацию сотрудников, которая должна была оздоровить обстановку в ведомстве, избавить его от коррумпированных, недобросовестных, непрофессиональных сотрудников и привести к повышению эффективности его работы. Однако эта задача была решена лишь частично, поскольку, как показали события последнего времени, переаттестация прошла поверхностно. Но, даже если бы она проводилась со всей тщательностью, вряд ли бы удалось достичь желаемого результата в силу запущенности кадровой проблемы.

Что касается реформы МВД в целом, то она, как и многие другие преобразования последнего времени, зачастую шла по пути символических, декоративных изменений, допускающих перемены, которые не затрагивают интересы власти, руководства правоохранительных органов. Сегодня оправдываются скептические прогнозы экспертов относительно результатов реформы, которые предсказывали, что нововведения не повлекут за собой серьезных качественных изменений в деятельности правоохранительных структур, поскольку не касаются системных основ их функционирования, не связаны с вопросами социальной справедливости, формирования высокой гражданской и правовой культуры населения [Брега 2011: 29]. И вряд ли стоит искать в критике реформы, как считают некоторые военные специалисты, попытки дискредитации МВД как одного из столпов российской государственности, которая выгодна Западу [Николаев 2012], не учитывая всю реальную сложность кризисных тенденций в массовом сознании, глубину недовольства населения деятельностью правоохранительных структур. Мало проку и в поиске оправданий нынешних неудач в прошлом опыте. Никто не спорит, что многие проблемы правоохранительных структур не новы, что они существовали в советский период, и в лихие 1990-е годы. Но все это не может и не должно использоваться в качестве прикрытия нынешних провалов, поскольку поощряет некомпетентность, безответственность и способствует сохранению прежнего порядка.

За последние два десятилетия чиновники выработали целый ряд схем, позволяющих имитировать кипучую деятельность без достижения каких-либо существенных результатов. Какие бы ни проводились реформы, все сводится к пустым обещаниям, разговорам о том, что на реальные изменения потребуются не годы, а десятилетия. Механизмы "превращения" риторики чиновников высокого ранга в реальные действия оказываются неэффективными. В отсутствие давно назревших реальных перемен государственные структуры демонстрируют свою пассивность, инерционность, неспособность адекватно реагировать на вызовы времени. В частности, несмотря на громогласные заверения властей самого высокого уровня о важности борьбы с коррупцией, целесообразности выработки и реализации национальной стратегии по противодействию ей, никаких весомых результатов в этом направлении добиться не удалось. Не случайно в число главных социальных ожиданий и требований общества входят обеспечение равенства всех граждан перед законом, соблюдение гарантированных Конституцией РФ прав человека, жесткая борьба с коррупцией, обеспечение социальной справедливости [Готово ли российское общество... 2010: 20].

В своих суждениях о нынешнем положении дел в полиции люди исходят как из устоявшихся зависимостей, так и из множественности новых факторов, обусловленных возросшими потребностями и интересами, которые формируют более высокие требования к деятельности правоохранительных органов. Очень многие склонны разделять мнение, согласно которому полиция предстает в виде огромного проблемного поля, на котором трудно заметить небольшие проталины позитивных изменений. Вновь и вновь убеждаясь в том, что требования общества игнорируются, а законы, направленные на защиту интересов личности, прав и свобод граждан, не выполняются, люди утрачивают доверие к правоохранительным органам и другим государственным структурам. Нельзя не согласиться с тем, что "эффективность государства — это его способность защитить права и свободы своих граждан" [Назаренко 2010: 104]. И поэтому от того, насколько безопасной и комфортной оказывается жизнь граждан, в огромной мере зависит степень доверия населения к институтам государственной власти. Это, в свою очередь, повышает значимость обратной связи, информационной открытости власти, без чего невозможно достичь подлинной эффективности государственных институтов.

Ситуация взаимодействия правоохранительных органов и общества может быть охарактеризована сегодня как процесс глубокой деформации и динамичной модернизации, который отличается значительным ростом разнообразия связей. Ключевую роль в развитии этого взаимодействия играет доверие, без которого невозможно эффективно использовать возможности по противодействию преступности, охране общественного порядка и обеспечению общественной безопасности. Доверие на всех уровнях взаимодействия правоохранительных органов и общества необходимо для создания и поддержания социального климата, благоприятствующего реформированию полиции и других правоохранительных структур. Важным фактором его развития является общественное мнение по вопросам обеспечения правопорядка и общественной безопасности. Однако в нынешнем российском обществе в силу слабости, неразвитости демократических традиций, отсутствия полноценного гражданского общества и закрытости правоохранительных структур, общественное мнение не способно эффективно выполнять свои исключительно важные функции.

Повышение эффективности работы правоохранительных органов непосредственно связано со становлением гражданского общества, располагающего пока не особенно надежной и устойчивой, но довольно широкой и разветвленной сетью общественных объединений и организаций, способных в перспективе эффективно взаимодействовать с правоохранительными структурами.

Речь идет о формировании сознательного и активного сообщества граждан, превращении его в заинтересованного и активного участника этого взаимодействия. Его важным аспектом является создание условий для преодоления замкнутости, закрытости правоохранительных структур, расширения их связей с обществом, невозможности изолированного развития.

Подавляющее большинство россиян сходится в том, что необходимо помогать правоохранительным органам в работе по укреплению законности и поддержанию правопорядка в стране. Однако многие из них не только не готовы включиться в такую деятельность, но и сами не прочь нарушить закон, когда это может принести выгоду. Опрос, проведенный Институтом социологии РАН в 2009 г., показал, что только 19% респондентов считают недопустимым для себя нарушение законов государства. Для остальных опрошенных такими "табу" являются нормы морали (31%);

нормы семейной жизни (20%);

нормы, принятые на работе (8%);

нормы, принятые среди близких людей (14%), и правила, принятые среди своих людей (8%). Значимыми причинами, ради которых россияне готовы пойти на нарушение законов и моральных норм, являются деньги и карьера. В ходе опросов, проведенных ВЦИОМ, выяснилось, что около 35% граждан признают, что для достижения успеха приходится нарушать нормы морали. Причем в группе респондентов моложе 35 лет эта точка зрения является доминирующей [Кофанова 2008: 237]. Данные RLMS-HSE показывают, что каждый четвертый россиянин считает, что существуют действия и поступки, квалифицируемые законом как преступные, но которые на самом деле не являются таковыми. Свыше трети граждан в большей или меньшей степени убеждены, что совсем не обязательно подчиняться закону, который они считают несправедливым. Представленная картина является одним из ярких свидетельств незрелости нынешнего российского общества.

Радикальные преобразования 1990-х годов сопровождались резкой криминализацией самых разных сфер общественной жизни и властных структур, мощным взрывом антиобщественного поведения. В незаконную деятельность было вовлечено огромное количество людей, и она становилась для одних основным способом обеспечения высокого материального и должностного положения, нового качества жизни, для других — средством выживания и защиты своих жизненных интересов. Со временем все это спонтанно переросло в неформальную структуру самопомощи населения, опирающуюся на более широкое решение гражданами своих проблем вне правового поля. Рост преступности, коррупция и взяточничество незамедлительно спровоцировали распространение в обществе пренебрежительного отношения к закону и традиционным нравственным ценностям, обеспечивающим его цельность, сплоченность и стабильность. Произошло определенное привыкание или приспособление людей к многократно расширившемуся за годы радикальных преобразований неправовому пространству, распространившемуся буквально на все сферы жизнедеятельности населения. Заметно снизился уровень правового сознания и правовой культуры населения.

Таким образом, в настоящее время у значительной части россиян отсутствует глубокое и четкое осознание того, что закон обязателен для исполнения всеми гражданами без исключения, даже если он имеет прорехи и не совершенен, не отвечает интересам отдельных членов общества или каких-либо групп лиц. Не сформировалась уверенность в том, что нарушение законов во имя каких угодно благих целей и устремлений может иметь для общества только негативные последствия.

Этим во многом объясняется тот факт, что далеко не все граждане осуждают коррупцию в правоохранительных органах, полагая, что существуют ситуации, когда она приносит пользу. Есть немало людей, которые постоянно жалуются на повсеместное распространение взяточничества и коррупции в правоохранительных органах, но сами же при первой возможности стремятся решить проблему с помощью "справедливого вознаграждения" или откупиться от чиновника в погонах.

Большинство людей хотя и возмущаются все разрастающейся коррупцией, но принимают ее как неизбежное, неминуемое зло, с которым приходится мириться. Свыше половины опрошенных граждан убеждены, что искоренить коррупцию в России не удастся никогда. Ситуацию не может спасти, по мнению скептиков, ни существенное повышение заработной платы должностным лицам, ни повышение решительности и ужесточение мер по борьбе с коррупцией, ни правовое образование и воспитание населения. Не случайно среди респондентов, которые сталкивались с ситуациями, вынуждающими их неофициально платить работникам полиции (милиции), только 48,7% оценили работу ведомства отрицательно (среди остальных граждан - 31,9%), тогда как 41,4% были удовлетворены его работой, а около 5% указали, что полиция работает хорошо.

Проведенный анализ убеждает, что надежно защитить личность, ее интересы, права и свободы способно только по-настоящему сильное правовое государство, которое решительно противостоит беззаконию, преступности, коррупции, исходя из интересов самых разных групп населения и отдельных людей. Поэтому в формирующейся модели безопасности должны найти решение вопросы организации эффективной работы правоохранительных органов по защите жизненно важных интересов личности от незаконных посягательств, освобождения их от коррумпированных элементов, лиц с низкими морально-нравственными качествами. Необходимы более серьезные, непоказные усилия по развитию правовой культуры, формированию у работников правоохранительных органов и всех граждан демократических идеалов правовой морали и массового правосознания.

*** Брега А.В. 2011. Представительство политических интересов современной России: ожидания общества и решения власти. — Согласие в обществе как условие развития современной России (политические и социальные аспекты). М.: ИС РАН.

Возжеников А.В. 2000. Национальная безопасность: теория, политика, стратегия. М.: НПО "МОДУЛЬ".

Готово ли российское общество к модернизации? Аналитический доклад. 2010. — М.: Институт социологии РАН.

Граждане и политические практики в современной России: воспроизводство и трансформация институционального порядка. 2011. М.: РАПН;

РОССПЭН.

Двадцать лет реформ глазами россиян: опыт многолетних социологических замеров. 2011.М.: Весь Мир.

Зинченко Н.И. 2007. Личная безопасность как объект социологического анализа. — Социологические исследования, N 2.

Кофанова Е.Н. 2008. Социальный диалог в России и парадоксы общественного сознания (по материалам социологических исследований). — Россия в современном диалоге цивилизаций. М.:

Культурная революция.

Кузнецов А.Н. 2012. Организация общественной безопасности как составляющая социальной защиты населения. — Социология в системе научного управления. Материалы IV Всероссийского социологического конгресса. М.: ИС РАН.

Кузнецов В.Н. 2008. Безопасность. — Социологический словарь. М.: Норма.

Назаренко А.В. 2010. Модернизация в России: противоречивые тенденции. — Россия в поиске эффективной политики модернизации. М.: ИС РАН.

Николаев А. 2012. Реформа МВД: момент истины. — Независимая газета, 11.04.

Общественное мнение — 2011. 2012. М.: Левада-Центр.

Россия на новом переломе: страхи и тревоги. 2009. М.: Альфа-М.

Указ Президента РФ от 12 мая 2009 г. N 537 "О стратегии национальной безопасности Российской Федерации до 2020 года". 2009. — СЗРФ, N 20, ст. 2444.

Харичкин И.К. 1999. Политическая элита и ее роль в обеспечении национальной безопасности России. М.: МВИ.

*** КОЗЫРЕВА Полина Михайловна, доктор социологических наук, первый зам. директора ИС РАН, руководитель Центра исследования адаптационных процессов в меняющемся обществе, директор центра лонгитюдных обследований НИУ ВШЭ. Для связи с автором: pkozyreva@isras.ru;

СМИРНОВ Александр Ильич, доктор социологических наук, ведущий научный сотрудник отдела исследования динамики социальной адаптации ИС РАН. Для связи с автором: smir_al@bk.ra ДЕМОГРАФИЧЕСКИЙ ФАКТОР ЭВОЛЮЦИИ "СОЦИАЛЬНОГО ГОСУДАРСТВА" В ЕВРОПЕ Дата публикации: 11.12. Автор: Г.И.Вайнштейн Источник: Полис Место издания: Москва Страница: 155, 156, 157, 158, 159, 160, 161, 162, 163, Выпуск: Ключевые слова: социальное государство, социальная политика, ЕС, иммиграция, демографический кризис.

Экономический кризис последних лет и политика жесткой экономии, осуществляемая правительствами европейских стран в стремлении справиться с его последствиями, превратили вопрос о перспективах "социального государства" в одну из острейших проблем современной Европы. Прокатившиеся в последнее время по ряду стран массовые выступления протеста против неолиберальных программ "сокращения бюджетного дефицита" и урезания социальных расходов государства делают очевидным тот факт, что тревога за судьбы европейской системы социального обеспечения, еще недавно испытывавшаяся в основном экспертным сообществом, стала характерной чертой массовых настроений. Создается, однако, впечатление, что, сознавая изменение условий существования "государства социального благоденствия", население европейских стран видит его причины лишь в кризисных явлениях в экономике и в стремлении правящих сил переложить на плечи масс основную тяжесть мер по преодолению нынешних экономических невзгод.

Между тем проблемы с реализацией различных типов так наз. Европейской социальной модели(1), сложившихся в "золотой век" экономического роста, имеют гораздо более глубокий характер. Новая реальность социального государства, по преимуществу воспринимаемая массовым сознанием как результат нынешних негативных явлений в экономике, в действительности стала формироваться задолго до произошедшего в конце прошлого десятилетия ухудшения экономической ситуации.

Кризисные процессы в экономике лишь способствовали выявлению этой новой реальности.

Давление на систему социального обеспечения, создаваемое финансовым кризисом, по сути актуализировало проблематику будущих судеб европейского социального государства, которая начала вызывать обеспокоенность экспертного сообщества в конце 90-х годов прошлого столетия, но до недавнего времени оставалась вне сферы широкого общественного внимания.

При всем различии в конкретных оценках перспектив социального государства в Европе, большинство ведущих западных экспертов единодушны в главном — наблюдаемые изменения в социальной политике европейских стран необратимы, Европа вступила в новую эпоху взаимосвязей между экономической и социальной сферой. При этом одним из наиболее очевидных параметров, определяющих необратимость происходящих изменений, являются демографические трансформации, переживаемые европейским обществом.

I Существующие сегодня основные типы европейской социальной политики возникли и были внедрены в первые послевоенные десятилетия высоких темпов экономического развития и весьма благоприятной демографической ситуации. На протяжении довольно длительного периода функционирование этих моделей в значительной мере обеспечивалось устойчивостью экономического роста и наличием в Европе многочисленного поколения налогоплательщиков, родившихся в эпоху послевоенного "бэби-бума". Между тем, в современной Европе жизнеспособность сложившихся социальных моделей подвергается все более серьезному испытанию. Но если обнаружившиеся сравнительно недавно негативные тенденции в экономике могут в принципе рассматриваться как явление в известной степени преходящее, то сдвиги нескольких последних десятилетий в демографической структуре европейских стран носят по сути своей весьма долговременный характер, выступая в качестве фактора, оказывающего не только глубокое, но и крайне устойчивое влияние на судьбы социальной политики.

Нынешняя Европа является одним из тех регионов мира, в котором с наибольшей наглядностью обнаруживается набирающий в последнее время все большую динамику демографический кризис в развитых странах. Один из аспектов этого кризиса — прогрессирующее старение населения и все большее расширение в демографической структуре европейских стран доли старших возрастных групп (тех, кому больше 65 лет). Это, естественно, ведет к неуклонному усилению нагрузки на экономически активную часть населения, налоговые поступления от которой являются важнейшим источником поддержания на существующем уровне пенсионных выплат и различных программ социального обеспечения. В то же время давление на трудоспособное население Европы становится тем более существенным, что наряду с увеличением доли лиц старших поколений все острее дает о себе знать и другой аспект демографического кризиса на континенте — падение уровня рождаемости. Суммарный коэффициент рождаемости (СКР) в странах Евросоюза к настоящему времени упал в среднем до 1.37-1.4, т.е. до уровня значительно более низкого, чем тот, который необходим для обеспечения простого воспроизводства населения [An Aging World... 2009: 22].

Следствием этой тенденции оказывается не только депопуляция многих европейских стран (убыль населения в результате снижения рождаемости не компенсируется увеличением числа долгожителей), но и все более драматическое изменение в соотношении экономически активной части населения и лиц пенсионного возраста.



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.