авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 |

«I Содержание ПРЕДСТАВЛЯЮ НОМЕР Полис (Москва), 11.12.2012 1 Дорогой Читатель! ОБРАЩЕНИЕ РУКОВОДСТВА РАПН ...»

-- [ Страница 7 ] --

Расчеты демографов свидетельствуют, что к 2030 г. средний возраст населения во всех западноевропейских государствах приблизится к 50 годам. В частности, по оценкам экспертов ООН, средний возраст населения Западной Европы, составлявший в 1980 г. 34 года, возрастет к 2030 г. до 47 лет, а в таких странах, как Италия и Испания более половины всего взрослого населения будет старше официально установленного ныне возраста выхода на пенсию [Howe, Jackson 2011: 20]. В целом к этому времени среди стран западноевропейского региона будут находиться 5 из государств мира с наиболее высоким средним возрастом населения — Италия, Германия, Португалия, Греция и Испания [Future Issue... 2011: 47]. Особенно радикальным образом сокращение трудовых ресурсов европейских стран будет происходить уже в следующем десятилетии, поскольку 20-е годы станут периодом, в течение которого многочисленное поколение послевоенного "бэби-бума" полностью достигнет пенсионного возраста.

Прогнозы изменений в демографической структуре населения в общеевропейских масштабах предвидят существенное старение жителей не только стран Западной Европы, но и всех стран Евросоюза, предрекая к середине нынешнего столетия увеличение до 47 лет среднего возраста всего населения 27 стран, составляющих это объединение(2). Согласно данным европейской официальной статистики, если в 2010 г. лица пенсионного возраста составляли 17,4%, а лица трудоспособного возраста 67% всего населения ЕС, то к 2030 г. это соотношение будет составлять 23,6% к 61,7%, к 2040 г. — 26,9% к 59%, а к 2050 г. — 28,6% к 57% [Population... 2011]. Иными словами, бремя социального обеспечения одного пенсионера, лежащее в среднем почти на четырех занятых европейцах, в 2030 г. должны будут нести менее чем трое работающих, а в середине нынешнего столетия — уже только двое работающих.

На практике это означает, что уже в не столь далеком будущем многие европейские страны столкнутся с необходимостью вряд ли посильного для них (особенно в условиях ожидаемого падения объемов ВВП) значительного роста затрат на социальное обеспечение населения. В опубликованной еще в 1999 г. статье одного из американских экономистов отмечалось, что в течение ближайших трех десятилетий развитые страны должны будут потратить дополнительно по крайней мере от 9 до 16% ВВП на реализацию своих обязательств по выплате пенсий [Peterson 1999: 46].

Появившиеся спустя несколько лет более детальные расчеты экспертов, относящиеся к европейским странам, в целом подтверждают этот прогноз: сохранение нынешних параметров социальной политики в странах Евросоюза в ближайшие десятилетия потребует значительного увеличения совокупных расходов на пенсионные выплаты и финансирование медицинского обслуживания лиц пенсионного возраста — расходов, на которые приходится львиная доля всех социальных выплат(3).

Так, в Бельгии к 2050 г. потребуется увеличить совокупные расходы на социальное обеспечение пенсионеров с нынешних 15,3% ВВП до 23,6% ВВП, во Франции - с 19% до 23,9%, в Германии - с 17,5% до 22,6%, в Италии - с 19,7% до 22%, в Швеции — с 17,3% до 22,1%, в Голландии — с 12,4% до 20,3%, в Великобритании — с 12,9% до 16,6% [Financing... 2008: 6].

II Набор "противоядий", которые могли бы позволить противостоять (хотя бы отчасти) этому демографическому вызову, невелик. Если говорить о возможности решения государством нарастающих проблем с финансированием социальных программ за счет повышения налогов на доходы корпораций, то в условиях нынешней глобализации, обостряющей общемировую конкуренцию за инвестиции, за рентабельность производства и облегчающей переток капиталов в страны с более выгодными условиями ведения бизнеса, интересы поддержания конкурентоспособности национальных экономик существенно ограничивают их. Если иметь в виду перспективы улучшения демографической ситуации, то и они выглядят достаточно призрачными. С одной стороны, принятие с этой целью неких мер по стимулированию рождаемости если и сможет скорректировать демографическую структуру общества, то лишь в весьма отдаленном будущем, а с другой, сами эти меры требуют дополнительных социальных ассигнований(4). По сути, государствам остается лишь реформировать существующие модели социальной политики путем повышения пенсионного возраста, урезания социальных программ, ужесточения условий предоставления социальной помощи или же увеличения налоговых выплат трудящихся.

И можно не сомневаться, что процесс этого реформирования, первые симптомы которого выявились, по мнению ряда авторов, уже в конце минувшего столетия и который получил мощный импульс в связи с недавними кризисными явлениями в мировой экономике, будет нарастать даже при успешном преодолении экономических трудностей. Еще накануне недавнего мирового экономического кризиса один из авторитетных исследователей европейской социальной модели М.Квик констатировал: "Мы столкнулись с окончанием государства всеобщего благосостояния в том виде, в каком мы его знали... После золотого века поступательного развития европейская система социального обеспечения стала определяться 'политикой жесткой экономии'" [Kwiek 2007:147].

Большинство экспертов, рассуждающих о судьбах "социального государства", приходят в последнее время к выводу о том, что в изменившихся реалиях XXI в. система социального обеспечения, созданная в эпоху послевоенного восстановления Европы и ставшая одним из важнейших элементов европейской идентичности, оказывается нежизнеспособной, плохо отвечающей новым вызовам и нуждающейся в трансформации [см. Espring-Andersen et al. 2002: 4].

Между тем, проблема состоит не только в необходимости осознания неизбежности изменения социальной политики, но и в достижении общественного согласия относительно форм и масштабов этих изменений. По сути дела, перспективы общественного развития в Европе оказываются зависящими от способности европейского общества адаптироваться к происходящим трансформациям в сфере социальной политики. Однако события последнего времени в ряде стран Евросоюза показывают, что предпринимаемые властями шаги по демонтажу существующих социальных программ наталкиваются на активное сопротивление масс и ведут к серьезным нарушениям социально-политической стабильности в привыкшем к благам социального государства европейском обществе.

По мере того, как обострение проблематики социальной политики перекраивает европейскую повестку дня общественной жизни и политической борьбы, нарастает социальная напряженность и политическая конфликтность на территории Евросоюза. Как отмечает обозреватель " Washington Posf, "... парадокс заключается в том, что государство благосостояния, созданное для повышения социальной стабильности и ослабления социального конфликта, ныне превращается в движущую силу нестабильности, конфликта и общественных разочарований" [Samuelson 2011].

Трудности с адаптацией европейского общества к новой социальной реальности очевидны не только на уровне массовых общественно-политических настроений, но и в сфере борьбы политических сил.

Политическим партиям европейских стран, привыкшим функционировать в условиях соперничества по поводу решений, касающихся масштабов и деталей реализации социальных программ, приходится бороться друг с другом в ситуации, когда речь идет о масштабах и деталях демонтажа этих программ. При этом испытываемые некоторыми из них соблазны принятия популистских решений, соответствующих стремлению масс сохранить прежний уровень социальной защищенности, вступают в конфликт как с реальными ресурсами изменившегося общества, так и с необходимостью согласования социальной политики, вырабатываемой на национальном уровне, с рекомендациями относительно важнейших параметров экономической политики, формулируемыми на уровне общеевропейских институтов. В результате возникает ситуация, которую американский политолог Ч.Гати, комментируя положение в одной из европейских стран, не без иронии описал следующим образом: "... многие политики знают, что нужно сегодня делать;

единственное, чего они не знают, так это то, как быть переизбранными после того, как они это сделают" [Gati 2012].

III Говоря о проблемах "социального государства", связанных с демографическими изменениями в Европе, важно обратить внимание еще на один аспект. Речь идет о трудностях, возникающих в связи с расширением в структуре населения европейских стран доли выходцев из стран бывшего "третьего мира".

В условиях углубляющегося в европейских странах дефицита трудовых ресурсов, начиная с последних десятилетий минувшего столетия, широкое распространение получила практика привлечения этими странами иностранной рабочей силы. При этом возрастание масштабов международной миграции, ставшее одной из отличительных черт современного глобализированного мира, стимулировало и облегчило переток в Европу многомиллионных масс выходцев из отсталых и перенаселенных стран "глобального Юга". Этот процесс привел к преобладанию в структуре "новых жителей" европейского континента представителей так наз.

инокультурных меньшинств — прямых мигрантов из развивающихся стран Азии, Африки, Ближнего Востока, Латинской Америки и Карибского бассейна, а также их потомков, родившихся на новой родине. Из 51 млн мигрантов, проживающих сегодня на территории Евросоюза, около 70% составляют выходцы из развивающихся стран [World Migration Report 2008: 455].

Таким образом, превращение иммигрантов во все более внушительный компонент населения Европы стало одной из существенных тенденций демографических трансформаций в масштабах континента. Как известно, эта тенденция вызывает далеко не однозначную реакцию в европейском обществе. Все большая часть коренного населения европейских стран болезненно реагирует на неуклонно возрастающее присутствие иммигрантских инокультурных меньшинств [см. Вайнштейн 2012]. Однако растущая озабоченность европейцев увеличением доли иммигрантской части населения до сравнительно недавнего времени была связана преимущественно с этнокультурными и социально-политическими аспектами этой демографической тенденции. Характерной особенностью развития общественных настроений являлось усиление недовольства европейцев разрушением устоявшейся веками этнокультурной гомогенности европейского общества и эрозией его традиционного культурно-цивилизационного облика.

В то же время вызывавшее все большую тревогу европейцев наполнение общественной жизни культурной и социально-политической конфликтностью, порождаемой указанными демографическими сдвигами, рассматривалось как своеобразная плата за позитивное влияние иммигрантских меньшинств на социально-экономическую сферу. Доминировавшим в общественном мнении и в суждениях экспертного и политического сообществ было представление о том, что расширение иммигрантского компонента в структуре европейского населения позволяет смягчить последствия демографического кризиса в Европе, обеспечивая сохранение нынешнего соотношения между трудоспобной частью населения и лицами, нуждающимися в социальной поддержке, и способствует тем самым долгосрочной устойчивости европейского "социального государства".

Между тем, этот еще недавно казавшийся неоспоримым тезис о благотворной социально-экономической роли иммигрантов в жизни европейских стран начинает подвергаться все более активной и аргументированной критике, находящей отзвук в массовом общественном сознании.

В последние годы появились исследования, проведенные в Великобритании, Франции, Голландии, а также в ряде скандинавских стран, авторы которых на конкретном статистическом материале доказывают, что иммигранты из неевропейских стран стоят европейским государствам больше, чем дают, т.е. что издержки, связанные с социальными расходами на иммигрантов (затраты на жилищные субсидии, семейные пособия, пособия по безработице, расходы на образование, здравоохранение и т.д.) превышают, или, по крайней мере, сводят на нет вклад иммигрантов в экономику.

В частности, опубликованное в 2008 г. исследование одного из французских экономистов свидетельствует, что не-европейские иммигранты и их иждивенцы получают 22% всех социальных выплат государства, и эти выплаты составляют 14% дохода средней иммигрантской семьи, тогда как в средней семье коренных французов социальные выплаты составляют лишь 5% дохода [Gourevitch 2008]. По оценке французских специалистов по проблемам демографии Ж.Дюпакье и И.-М.Лолана, иммиграция обходится Франции ежегодно в 36 млрд евро, что составляет примерно 80% годового государственного дефицита [Dupaquier, Laulan 2006]. Более сдержанная оценка экономических последствий присутствия иммигрантов, принадлежащая группе экспертов под руководством известного экономиста К.Шоински, организовавшей специальное исследование по заказу французского Министерства социальных вопросов, говорит о том, что расходы государства на иммигрантов составили в 2009 г. 47,9 млрд евро в виде затрат на жилищные субсидии, на пенсии, семейные пособия, пособия по безработице, выплаты на образование и здравоохранение, тогда как доходы государства от иммигрантов (в виде налогов на прибыль, на имущество, на потребление, а также различных взносов) составили 60,3 млрд евро (т. е. положительное сальдо государственной казны составило 12,4 млрд евро) [Les tres bons... 2010].

В опубликованном в Великобритании в 2008 г. отчете Комитета по экономическим вопросам британской Палаты лордов высказывается сомнение относительно справедливости утверждений правительства о том, что "иммиграция приносит экономические выгоды" [The Economic Impact...

2008]. "Общее экономическое влияние иммиграции, — утверждают авторы отчета, — скорее всего, незначительно" [ibidem]. В Голландии, согласно анализу, проведенному в 2009 г. одной из исследовательских фирм, чистая "стоимость" иммиграции из незападных стран составила за последних лет 72 млрд евро за счет того, что иммигранты чаще коренных жителей страны получают выплаты по системе социального обеспечения и платят, в среднем, меньше налогов на человека, чем коренные голландцы [Bodissey 2010]. Исследование, которое было проведено в Норвегии, пришло к выводу об ошибочности тезиса о том, что норвежский рынок труда все больше зависит от иммигрантов, и свидетельствовало, что иммиграция ведет к усилению давления на социальное государство. Незападные иммигранты в Норвегии, констатировали авторы исследования, в 10 раз чаще коренных норвежцев являются получателями различных социальных пособий [Immigrants...

2009]. Об аналогичной диспропорции говорят и данные германской статистики. В силу сравнительно низкого жизненного уровня иммигрантов доля получателей социальных пособий среди проживающих в Германии иммигрантов в три раза превышала в 2004 г. долю получателей социальных пособий среди коренного населения [Май 2007: 5].

Как бы то ни было, ясно, что тезис об иммиграции как необходимом и благотворном факторе развития европейской экономики подвергается в последнее время все большим сомнениям. Более того, западные эксперты констатируют, что с углублением экономического спада сомнения в позитивной социально-экономической роли иммигрантов все чаще перерастают в "открытую враждебность" по отношению к ним [Boeri 2009: 2]. С ухудшением экономической ситуации становится все очевиднее, что представители неевропейских иммигрантских меньшинств воспринимаются многими европейцами уже не только как фактор нежелательных изменений культурно-цивилизационного ландшафта континента, но и как социальные иждивенцы и конкуренты на рынке рабочей силы. Проблема перераспределения социальных выплат между иммигрантами и коренными жителями европейских стран становится предметом активных политических дискуссий и противоборства различных политических сил. Сторонники ужесточения иммиграционной политики утверждают, что иммигранты получают непропорционально высокую часть социальных услуг в виде разного рода пособий и что доля этих услуг существенно выросла в связи с экономическим кризисом, который сильнее всего затронул иммигрантские общины. В европейском общественном сознании резко возрастает поддержка идеи о необходимости депортации на родину иммигрантов, в течение долгого времени остающихся безработными. С по 2009 г. доля опрошенных, поддерживавших эту идею, возросла в Испании с 25% до 71%, во Франции с 32% до 51%, в Италии с 49% до 79%, в Великобритании с 53% до 78%, в Германии с 50% до 67% [ibid.: 3].

С другой стороны, в европейском обществе растет понимание того, что со временем груз социальных расходов, связанных с иммигрантами, будет возрастать. Как пишет американский обозреватель К.Колдуэлл, "... до недавнего времени политики считали, что иммигранты могут, по сути дела, спасти европейское государство социального благоденствия, улучшив резко ухудшающееся вследствие снижения уровня рождаемости в Европе соотношение между работающими и пенсионерами. Но эта идея не работает. Иммигранты тоже стареют, тоже выходят на пенсию, и государство должно брать на себя заботу о них и их больших семьях" [Caldwell 2009].

В результате этой переоценки прежних представлений об экономических последствиях ширящегося притока иммигрантов существенно увеличивается число европейцев, склонных считать иммиграцию скорее "бременем" для экономики, нежели "благом", дающим возможность преодолеть экономические трудности. Международное обследование, проведенное в 2009 г. в шести западноевропейских странах исследовательским центром "The German Marshall Fund", показало, что по сравнению с 2008 г. доля европейцев, считающих иммиграцию скорее "проблемой для экономики", чем средством решения экономических проблем, возросла в среднем с 43 до 50%. В Германии, Франции, Голландии, Италии такое мнение высказали 40-45% населения, в Испании и Великобритании — 58 и 66% населения [Transatlantic Trends... 2009].

Фактически эти изменения отражают глубинный сдвиг в общественном климате европейских стран, который не может не отразиться на будущем европейской системы социального обеспечения.

Европейские государства с их развитой системой социальной поддержки граждан — системой, в течение ряда послевоенных десятилетий совершенствовавшейся во многом благодаря этнической гомогенности населения, — со все большим трудом приспосабливаются к меняющимся под влиянием растущей расовой и этнической неоднородности общества обстоятельствам. Общим явлением, характерным для развитых стран Европы, становится обострение конфликта между происходящими в условиях современной глобализации демографическими изменениями, с одной стороны, и сохранением политики государства социального благополучия, с другой. Все очевиднее, что в XXI в. происходит размывание общественного согласия в отношении одной из главных функций государств социального благоденствия, заключающейся в обеспечении ими равной социальной безопасности всем гражданам: у коренных граждан европейских стран принципы социальной политики, предоставляющие всем группам населения равный доступ к благам государства, вызывают все большее недовольство.

Подобные сдвиги в общественных настроениях образуют еще один фактор обострения политической борьбы вокруг будущего европейской системы социального обеспечения. Некоторое время тому назад ныне покойный Нобелевский лауреат Милтон Фридман обратил внимание на то обстоятельство, что "нельзя одновременно иметь свободную иммиграцию и социальное государство" [Legrain 2008]. Смысл этих слов достаточно ясен: возможность жителей отсталых стран иммигрировать в более богатые страны и получать там равный с коренными жителями этих стран доступ к разного рода социальным выплатам не может не раздражать налогоплательщиков этих "экономически благополучных" стран, подрывая тем самым их поддержку системы социального государства.

IV Резюмируя сказанное, можно отметить, что в последнее время судьба европейской системы социального обеспечения выглядит все более туманной. Будущее социального государства формируется под влиянием целого ряда противоречащих друг другу тенденций. Императивы меняющейся реальности, важную роль среди которых играют императивы демографического характера, предопределяют неизбежность пересмотра сложившихся моделей европейской социальной политики. Вместе с тем в привыкшем к благам социальной защищенности европейском обществе конкретные масштабы и формы этого процесса в значительной мере зависят от факторов социально-психологического порядка, служащих мощным ограничителем демонтажа социального государства.

При этом социально-психологические особенности, характеризующие нынешнее состояние европейского общества, испытывающее все большее раздражение постоянным ростом иммигрантских меньшинств, оказываются фактором ужесточения социальной политики в том случае, когда речь идет о пересмотре принципов равного обеспечения социальной поддержкой всех групп населения. Происходящее в Европе политическое поправение, питаемое усилением антииммигрантских настроений, накладывает явный отпечаток на политическую борьбу вокруг будущих судеб социального государства. По крайней мере, позиции по вопросам социальной политики, занимаемые левыми и социал-демократическими партиями, которые в течение ряда десятилетий выступали наиболее активными сторонниками расширения социальных программ и которые в прошлом обычно добивались успехов именно в периоды экономических спадов, уже не находят былой поддержки у избирателей. Усиление общественных настроений в пользу ограничения доступа иммигрантов к государственным системам социального обеспечения приносит политические дивиденды скорее правым партиям и правоцентристским коалициям. Они воспринимаются электоратом в качестве последовательной и заслуживающей доверия силы, способной реализовать более избирательную и жесткую по отношению к иммигрантам социальную политику.

*** ВАЙНШТЕЙН Григорий Ильич, доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник ИМЭМО РАН. Для связи с автором: Gvoitek@yandex.ru *** (1) В научной литературе широким признанием пользуется точка зрения, согласно которой в процессе развития социальной политики европейских государств на континенте сложились четыре "идеальные" модели "социального государства": социал-демократическая "скандинавская" (или "шведская"), существующая в Швеции, Дании, Норвегии, Финляндии и Голландии;

консервативно-корпоративистская "континентальная" (Австрия, Бельгия, Франция, Германия и Люксембург);

либеральная "англ о-саксонская" (Великобритания и Ирландия) и "южно-европейская" (или "средиземноморская") (Греция, Италия, Португалия и Испания). С принятием в 2004 и 2007 гг. в Евросоюз ряда стран Восточной Европы существующая классификация расширилась, и эксперты отмечают наличие в современной Европе еще одной специфической социальной модели — "посткоммунистической".

(2) По другим оценкам, речь идет об увеличении к 2050 г. среднего возраста населения Европы до 52 лет [см. Krastev 2012].

(3) В 2008 г. в 27 странах ЕС затраты на пенсионные выплаты составляли 45,4% всех затрат на социальное обеспечение (в некоторых странах, в частности, в Италии, Польше, Португалии, они превышали половину всех социальных выплат). Вместе с затратами на финансирование медицинского обслуживания престарелых расходы на поддержку пенсионеров в 2008 г. составляли в целом по странам Евросоюза 75% всех социальных расходов [Puglia 2011: 4].

(4) Достаточно показателен тот факт, что вместо введения мер по стимулированию деторождения, некоторые европейские страны отказываются от уже практикуемых, как это произошло, например, в 2010 г. в Испании, где правительство отменило единовременные государственные выплаты семьям при рождении ребенка.

*** Вайнштейн Г. 2012. Инокультурные идентичности и перспективы общественно-политического развития современного Запада. — Политическая идентичность и политика идентичности. Т. 2.

Идентичность и социально-политические изменения в XXI веке. М.: РОССПЭН.

An Aging World: 2008. 2009. — International Population Reports. Washington.

Bodissey B. Calculating the cost of cultural enrichment in the Netherlands. — Доступ:

http://vladtepesblog.com/?p= Boeri T. 2009. Immigration to the Land of Redistribution. — LSE "Europe in Question ". Discussion Paper Series. Paper 5/2009. L.

Caldwell Chr. 2009. Immigration and welfare state: a bad mix. — The Sunday Times, 26.04.

Dupaquier J., Laulan Y.-M. 2006. Immigration/Integration: un essai d'evalution descoutes economiques et financiers. Paris: Institute de Geopolitique de Populations.

Espring-Andersen G., Gallie D., Hemerijck A., Myles J. 2002. Why We Need a New Welfare State. Oxford.

Financing Demographic Shifts: The Future of Pensions and Healthcare in a Rapidly Ageing World. 2008. — Interim Report. World Economic Forum, Geneva.

Future Issue: Demographic Shifts. 2011. — The Hague Centre for Strategic Studies and TWO, N 5. Hague.

Gati Ch. 2012. Backsliding in Budapest. — The American Interest, Jan./Febr. Доступ:

http://www.the-american-interest.com/article.cfm?piece:= Gourevitch J.-P. 2008. Le cout reel de l’immigration eu France. — Les Monographies de Contribuables Associus, N 14.

Howe N., Jackson R. 2011. Global Aging and the Crisis of 2020s. — Current History, vol. 110, issue 732.

Immigrants on Welfare: Assimilation and Benefit Substitution. 2005. Frish Centre for Economic Research, Memorandum 18.

Krastev I. 2012. Authoritarian Capitalism Versus Democracy. - Policy Review, N 172.

Kwiek M. 2007. The Future of the Welfare State and Democracy: the Effects of Globalization from a European Perspective. — Czerwinska-Schupp E. (ed.). Values and Norms in the Age of Globalization.

Frankfurt, N.Y.: Peter Lang.

Legrain Ph. 2008. Is free migration compatible with a European-style welfare state? — Expert report N. to Sweden's Globalization Council, The Globalization Council, Stockholm. 04.05. Доступ:

http://www.sweden.gov.se/globalization Les tres bons comptes de I'immigration. 2010. Доступ:

http://www.courrierinternatio-nal.com/article/2010/12/02/les-tres-bons-comptes-de-l-immigration Mau St. 2007. Ethnic diversity and Welfare Solidarity in Europe. — Paper prepared for the AGE midpoint Conference 2007. Berlin.

Peterson P. 1999. Gray Down: The Global Aging Crisis. — Foreign Affairs, vol. 78.

Population structure and ageing. 2011. Доступ:

http://epp.eurostat.ec.europa.eu/stati-stics_explained/index.php/Population_structure_and_ageing Puglia A. 2011. Population and social conditions. - Eurostat. Statistics in focus, N 17.

Samuelson R. 2011. The welfare state's reckoning. - The Washington Post, 05.12.

The Economic Impact of Immigration. 2008. - 1st Report of Session 2007-08 of Select Committee on Economic Affairs, vol. I. L.: House of Lords.

Transatlantic Trends Immigration 2009 Survev. The German Marshall Fund of the United States, 03.12.

World Migration Report. 2008. IOM, Geneva.

ЭТНИЧЕСКИЕ И РАСОВЫЕ МЕНЬШИНСТВА США: ИДЕОЛОГИЧЕСКАЯ ОРИЕНТАЦИЯ, ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПРЕДПОЧТЕНИЯ, ЭЛЕКТОРАЛЬНАЯ АКТИВНОСТЬ Дата публикации: 11.12. Автор: А.В.Кувалдина Источник: Полис Место издания: Москва Страница: 165, 166, 167, 168, 169, 170, 171, 172, 173, Выпуск: Ключевые слова: США, этнические и расовые меньшинства, выборы, афроамериканцы, испаноязычные, идеологическая ориентация, политические предпочтения.

Участие в политической жизни государства невозможно без двух обязательных составляющих:

формального права и реальных возможностей. Путь расовых и этнических меньшинств к юридическому и фактическому гражданскому равноправию с белыми американцами — длинный и сложный. Положение афроамериканцев начало меняться с подписанием в 1864 г. "Прокламации об освобождении рабов", которая дала толчок к принятию 13-й, 14-й и 15-й поправок к американской Конституции. Они последовательно отменили рабство, предоставили гражданство и равный статус всем рожденным или натурализованным в США и гарантировали равные избирательные права.

Несмотря на то, что эти положения были закреплены в основном законе страны, в течение долгого времени многие афроамериканцы фактически были лишены базовых гражданских прав.

Второй этап борьбы за их предоставление связан с историей движения за гражданские права.

Успехи, которых афроамериканцы добились на этой стадии, были не менее значительными;

они нашли свое отражение в ряде официальных документов. В 1957 и 1960 гг. были приняты два закона о гражданских правах. О степени их действенности можно судить по тому факту, что с 1957 по 1962 г.

число афроамериканцев, зарегистрированных в списках избирателей, увеличилось лишь на 4% [Scher 1992: 247].

В 1964 г. президент Линдон Джонсон подписал Акт о гражданских правах, согласно которому были запрещены любые формы дискриминации в сфере занятости, в общественных местах и в других сферах повседневной жизни. В 1965 г., после вспышки насилия в городе Сельма, штат Алабама, был подписан Закон об избирательных правах, который отменил дискриминационные ограничения в этой сфере по любым основаниям: раса, пол, этническая принадлежность, религия. Вплоть до этого момента они фактически сохранялись в законодательстве некоторых штатов. Принятие закона привело к тому, что число афроамериканцев, участвующих в выборах, резко возросло. В семи штатах (Алабама, Джорджия, Луизиана, Миссисипи, Южная Каролина, Виргиния и Техас) этот показатель в абсолютном выражении увеличился с 1,3 млн в 1964 г. до практически 2,9 млн в 1980 г.

[Simpson, Yinger 1985: 231].

Акт о гражданских правах 1964 г. и Закон об избирательных правах 1965 г. считаются одними из наиболее важных в борьбе против дискриминации в США. В дальнейшем поправки к закону 1965 г.

снизили возрастной ценз и аннулировали ценз оседлости. Если движение за гражданские права и законодательные акты, принятые, в том числе, благодаря его воздействию, в первую очередь связаны с темнокожими американцами, то поправка к Закону об избирательных правах, принятая в 1975 г., имеет прямое отношение к другим группам расово-этнических меньшинств. Она гарантировала защиту неанглоязычным избирателям, также были введены в практику двуязычные избирательные бюллетени [Laney 2003: 29].

Как мы видим, основная тенденция развития политической системы питалась стремлением меньшинств обеспечить себе равный юридический и фактический статус с белыми американцами.

Однако в этом общем правиле есть примечательное исключение: одна группа расово-этнических меньшинств обладает уникальным статусом. Речь идет об индейцах, живущих в племенах. Около млн из числа коренных жителей США принадлежат к одному из 564 племен, официально признанных государством. Статус официально признанного племя получает после подачи петиции в Управление федерального признания племени. Оно должно отвечать семи обязательным критериям, разработанным в 1970-е годы. Одним из требований является предоставление подтверждения фактического существования племени с 1900 г. или ранее в качестве обособленной политической единицы и самобытного культурного сообщества. Так как официально признанные племена не заинтересованы в увеличении своей численности, их ряды пополняются неохотно.

Правительство США наделило племена правом на самоопределение по Закону об индейском самоопределении и развитии образования 1975 г. и фактически признает их самостоятельными политическими единицами. В настоящее время взаимодействие американского правительства и индейцев происходит на межправительственном уровне и осуществляется через два федеральных агентства: Бюро по делам индейцев и Бюро образования индейцев. Племена располагают широкими возможностями в области самоуправления: они имеют право формировать собственное правительство, устанавливать собственное законодательство, вводить налоги. Однако государствами в полном смысле они не являются. Племена лишены права объявлять войну, участвовать в международных отношениях, иметь собственную валюту.

*** Поддержка определенных политиков, платформ и партий определяется системой ценностей конкретного избирателя. Однако выявить идеологическую ориентацию представителей меньшинств достаточно сложно. В научной литературе неоднократно отмечалось, что представители расовых и этнических меньшинств плохо укладываются в такие категории, как "либеральный", "консервативный", "умеренный" [McClain, Stewart 2010:75- 76,80;

Espino, Leal, Meier 2007: 8].

По-видимому, можно говорить о том, что классическая система оценки ценностей не подходит для их характеристики. А реальные позиции, которые они занимают, являются если не нарушением, то смешением этих категорий. Для представителей меньшинств характерна ориентация на традиционные ценности. Они придают большое значение семье, выступают против однополых браков, не поддерживают легализацию абортов. В жизни афроамериканцев и испаноязычных важную роль играет религия. Последних также сближает с консерваторами давняя традиция прохождения службы в армии США. Такие установки потенциально делают их союзниками Республиканской партии.

Однако, в том числе вследствие значимости семейных ценностей и религиозности, а также стесненного социально-экономического положения, представители меньшинств поддерживают важные постулаты, характерные для либеральной традиции: осуществление социальных программ, активную роль государства в решении проблем малоимущих слоев населения, борьбу за равные права, запрет на владение огнестрельным оружием, прогрессивное налогообложение [The Economist 2010a]. Для испаноязычных особое значение имеют два вопроса: образование на двух языках и иммиграция.

В конце первого десятилетия XXI в. американские политики сделали ряд неудавшихся попыток решить проблему иммиграции. Одна их них была предпринята республиканцами в 2007 г., когда ряд сенаторов при поддержке Джорджа Буша-мл. выдвинул новый законопроект, направленный на реформирование иммиграционной политики. Он предлагал компромиссное решение: усилить контроль над границей и предоставить амнистию нелегальным иммигрантам. Хотя иммиграция входит в число приоритетных тем администрации Барака Обамы, в первые два года своего президентства он не уделял ей серьезного внимания. Последним громким событием в этой области стал разработанный республиканцами иммиграционный законопроект в Аризоне, который вызвал большой резонанс не только в США, но и во всем мире. На момент принятия (апрель 2010 г.) это был самый жесткий антииммиграционный закон в Соединенных Штатах. Кандидат в президенты от Республиканской партии Митт Ромни назвал закон образцовым для страны;

большинство демократов выступает против него.

Проблема иммиграции может повлиять на исход выборов: испаноязычные сыграли важную роль в победе Билла Клинтона на президентских выборах 1996 г. Основной причиной недовольства стала жесткая позиция республиканцев в отношении иммигрантов. Так, половина американцев кубинского происхождения проголосовала за Б.Клинтона, хотя традиционно они поддерживают республиканцев.

Система ценностей, безусловно, играет значительную роль в формировании политических предпочтений. В дальнейшем они закрепляются в виде определенной партийно-политической традиции. П.Маклейн и Дж.Стюарт отмечают, что до 1964 г. политики активно боролись за голоса темнокожих американцев, а те делали выбор, руководствуясь реальным положением дел в соответствующий период времени. Тогда у них еще не было устойчивой традиции партийных предпочтений [McClain, Stewart 2010: 83]. В дальнейшем сформировалась и закрепилась установка голосовать за кандидатов от Демократической партии. Так, в 2004 г. за кандидата от демократов Джона Керри проголосовало практически 90% чернокожего населения США. В 2008 г. эта цифра превысила 95%, что во многом объясняется участием в выборах чернокожего кандидата в президенты Б.Обамы.

В то же время было бы неправильно утверждать, что республиканцы не имеют никакой поддержки со стороны чернокожего населения США. В 2008 г. среди кандидатов от Республиканской партии значительной поддержкой афро-американцев в своем родном штате Арканзас пользовался Майк Хакаби. Чернокожие американцы занимали высокие посты в республиканских администрациях.

Среди прочих можно отметить Государственного секретаря Колина Пауэлла. Он стал не только первым афроамериканцем, занявшим этот пост, но также был и первым темнокожим на посту председателя Объединенного комитета начальников штабов (1989-1993). В этом качестве он пользовался большой популярностью и его называли "черным Эйзенхауэром". В середине 1990-х годов К.Пауэлла уговаривали принять участие в борьбе за пост президента страны, но он отказался.

В период президентства Джорджа Буша-мл. (2001-2009 гг.) пост Государственного секретаря США занимала афроамериканка — Кондолиза Раис. Пост председателя Республиканской партии впервые в истории страны также занял афроамериканец Майкл Стал, бывший вице-губернатор штата Мэриленд. Он возглавлял партию с 2009 по 2011 гг. Такие заметные фигуры не могут не обеспечивать поддержку определенной части чернокожего населения Америки. Правда, несмотря на это, в 2008 г. республиканцев поддержало рекордно низкое число афроамериканцев.

Более половины испаноязычных отдают предпочтение демократам, в то время как республиканцев поддерживает около четверти. При этом в своих партийных предпочтениях испаноязычные существенно отличаются от афроамериканцев. Это гораздо более гетерогенная группа, что проявляется в ее политическом сознании и поведении. Так, американцы мексиканского, пуэрториканского, доминиканского происхождения по своим взглядам демократы. Американцы кубинского и колумбийского происхождения являются сторонниками Республиканской партии.

Численность первой группы сильно превышает численность второй. Примечательно, что хотя кубинцы традиционно поддерживают республиканцев, в целом они относят себя к либеральной части идеологического спектра.

На президентских выборах уровень поддержки испаноязычными кандидатов от Демократической партии подвержен значительным колебаниям. В 1996 г. Б.Клинтон заручился поддержкой 72% представителей этой группы. В 2000 г. Альберт Гор получил 62% голосов латиноамериканцев;

в 2004 г. соотношение составило 58%-40% в пользу Дж.Керри. Если обратить внимание на географическое распределение голосов "латинос", то испаноязычные, живущие на западе страны, в особенности в Калифорнии, демонстрируют высокий уровень поддержки демократов, вероятно, потому что Калифорния — одна из опор Демократической партии.

Стоит также отметить, что на президентских выборах 2004 г. за Дж. Буша-мл. проголосовало рекордное для республиканского кандидата на пост президента количество испаноязычных — 40% [Lopez 2008]. В этом отношении наиболее высоких результатов он добился на Юге. В Техасе, штате, традиционно поддерживающем республиканцев, голоса данного меньшинства распределились в целом поровну. Здесь за Керри проголосовало только 50% испаноязычных. Латинос, проживающие во Флориде (большинство из них — кубинцы), поддержали Дж.Буша (54%). Однако хотя республиканцы понимают важность поддержки данной группы, о чем неоднократно заявляли их представители, говорить о наличии у партии долговременной политики привлечения голосов испаноязычных пока не приходится.

В 2006 г. во время промежуточных выборов испаноязычные поддержали демократов по ряду причин, главными из которых были война в Ираке (66% испаноязычных были за вывод войск из Ирака [Latinos 2007]) и нерешенная проблема нелегальной иммиграции. Демократы заручились поддержкой практически 70% испаноязычных, и даже во Флориде голоса данной группы распределились поровну.

Несмотря на наличие политических предпочтений и традиции голосовать за определенную партию, меньшинства чутко относятся к усилиям со стороны ведущих партий по привлечению их на свою сторону. Опрос общественного мнения, проведенный CNNH Opinion Research Corporation в июле 2010 г., показал, что значительная доля афроамериканцев (16%) и испаноязычных (23%) считают, что демократы недостаточно активно отстаивают их интересы, что делает их при наличии должной стратегии потенциальными сторонниками республиканцев (см. табл. 1).

Источник: Опрос общественного мнения CNNu Opinion Research Corporation, июль 2010 г.

Также, как афроамериканцы и испаноязычные, коренные жители США разделяют консервативные, традиционные ценности, но их политические симпатии на стороне демократов. В 2004 г. 95% коренных жителей зарегистрировались как демократические избиратели [Aguilar 2005].

Азиатскому меньшинству не свойственна отчетливо выраженная поддержка одной из партий, в этом отношении они сильно отличаются от афроамериканцев и испаноязычных. Американцы китайского, индийского и камбоджийского происхождения скорее поддерживают демократов;

вьетнамцы — республиканцев. В кристаллизации их симпатий, по-видимому, немалую роль сыграли исторические факторы, связанные с характером отношений США со странами их происхождения, особенно в периоды массовой иммиграции. В некоторых других подгруппах азиатов обстоятельства формирования и политическое поведение, по-видимому, связаны гораздо слабее. Так, американцы японского и корейского происхождения в равных пропорциях поддерживают и демократов, и республиканцев. Согласно данным общенационального опроса американцев азиатского происхождения, более 50% из них не могут определить свою партийную принадлежность и склонны занимать независимую позицию [McClain, Stewart 2010: 76, 89].

Не слишком обремененные партийными узами представители азиатских меньшинств могут круто менять свои политические пристрастия. Например, американцы филиппинского происхождения традиционно поддерживали Республиканскую партию, но на выборах 2008 г. перешли на сторону демократов. Незадолго до выборов более трети представителей этой группы не определились, за кого будут голосовать: более трети поддерживало Б.Обаму и чуть меньше трети — Дж.Маккейна. Как и для большинства избирателей, решающим было состояние экономики страны. Они также выступили против продолжения в целом курса администрации Дж.Буша-мл. Тот факт, что будущий президент родился на тихоокеанских Гавайях, сыграл не последнюю роль в том, что 58% представителей этой группы проголосовало за него.

Американцы пакистанского происхождения считали, что республиканские администрации в большей степени, чем демократы, настроены вести конструктивный диалог с их родиной. Однако политика Дж.Буша-мл. на Ближнем Востоке не вызывала симпатий у мусульман и привела к изменению их установок. В 2004 г. они проголосовали за демократа. На следующих выборах в г. они также отдали предпочтение кандидату от этой партии. Единственная подгруппа азиатского меньшинства, поддержавшая на президентских выборах Дж.Маккейна — вьетнамцы: 67% отдали предпочтение республиканцу [The Asian-American Vote 2009].

В целом на протяжении двух последних десятилетий происходит смещение азиатской поддержки от Республиканской партии к Демократической. На президентских выборах 1992 г. 55% азиатов поддержало Дж.Буша-ст. В 2004 г. 56% азиатов проголосовали за Дж.Керри. И, наконец, в 2008 г.

Б.Обама заручился поддержкой 62% американцев азиатского происхождения [ibidem].

Включение в американскую политическую систему происходит постепенно и может принимать различные формы, такие как формулирование собственной идеологической позиции, поддержка определенной партии или кандидата, но этот процесс будет неполноценным без непосредственного участия в политике. Как и следовало ожидать, наибольшую активность в политической жизни США демонстрируют белые американцы. За ними следуют афроамериканцы. Испаноязычные и азиаты проявляют меньший интерес к политическому участию. В качестве одного из объяснений этого феномена можно предложить следующее: более высокую по сравнению с другими расово-этническими меньшинствами активность афроамериканцев в политике можно объяснить прямой взаимозависимостью между участием и групповой солидарностью. Сплоченные группы более активны в политике, поскольку индивидуальные завоевания воспринимаются как результат групповых усилий. Представители меньшинств, уровень внутренней сплоченности которых достаточно высок, сознательно интериоризируют общегрупповые интересы;

для них лично значимы те же проблемы, что и для всей группы в целом.

Источник: [Lopez 2011].

Немаловажное значение имеет и тот факт, что доли лиц, наделенных избирательными правами, у расово-этнических групп сильно различаются. Из табл. 2 очевидно, что процент испаноязычных, которые могут принимать участие в выборах, намного ниже, чем у других. Менее половины представителей данной общины могут полноценно участвовать в политической жизни страны. У остальных основных этно-расовых меньшинств этот показатель выше половины, а у белых американцев он приближается к 80%. Потенциал латинос становится более заметным, если обратиться к абсолютным величинам.

Согласно аналитическому докладу исследовательского центра Пью, испаноязычные достаточно аполитичны. В промежуточных выборах 2010 г. приняло участие 6,6 млн испаноязычных — рекордный показатель для данной группы. С 2000 по 2010 гг. число испаноязычных, обладающих правом участвовать в выборах, выросло с 13,2 млн до 21,3 млн, обогнав общую динамику увеличения численности латинос. Здесь нужно отметить, что существует большой разрыв между долей испаноязычных в общей численности населения и в электорате. В 2010 г. 16,3% американского населения были испано-язычными, 10,1% могли участвовать в выборах, однако только 7% действительно приняли участие в них. Автор доклада объясняет этот перепад двумя факторами:

возраст и гражданство. 35% представителей данной группы моложе 18 лет, 22,4% из тех, чей возраст позволяет участвовать в выборах, не являются гражданами США [Lopez 2011].

Психологические мотивы феномена низкого политического участия испаноязычных раскрывает М.Джонс-Корреа. По его мнению иммигранты стараются занять нейтральную позицию между страной своего происхождения и США. Участие в политической жизни предполагает сохранение и/или создание прочных связей. Иммигранты же предпочитают не делать выбор, а держаться на расстоянии, дистанцируясь от политики в обеих странах. На смену этой отстраненности постепенно приходит участие, хотя и менее активное, чем у других расово-этнических групп, во втором и третьем поколениях испаноязычных, связавших свою жизнь с США [Espino, Leal, Meier 2007: 44-63].

Основная тенденция в сфере политического участия корреспондируется с процессами, происходящими в области демографии: белый компонент сокращается, а этнический увеличивается. В табл. 3 содержатся данные о количестве представителей меньшинств, проголосовавших на выборах президента в 2000, 2004 и 2008 гг., а также о долях этно-расовых групп среди голосовавших.

Источник: [Lopez, Taylor 2009];

http://www.pewhispanic.org;

Бюро переписи США (http://www.census.gov).

Вследствие менее активного участия в политике расовые меньшинства (за исключением темнокожих американцев) явно недостаточно представлены в федеральных законодательных органах власти. Так, в 2006 г. 31% населения, не принадлежащие к белой расе, делегировали в состав Палаты представителей Конгресса только 12% депутатов, а в Сенате США за всю историю страны работали всего 20 представителей меньшинств [Ethnic Diversity... б.г.]. В 2009 г. в Палате представителей было 26 испаноязычных (6% от общего числа) и 41 афроамериканец (9,5%) [The Economist 2010b]. Эти данные иллюстрируют не только недостаточно активное участие меньшинств в политической жизни страны, но также и тот факт, что сами меньшинства сильно различаются по степени вовлеченности в политику. Здесь лидируют черные американцы.

История участия афроамериканцев в федеральных органах власти насчитывает не одно десятилетие. Первая их малочисленная группа пробилась в Конгресс в последней трети XIX в. от Республиканской партии. Первым афро-американским конгрессменом США стал сенатор от штата Миссисипи Хайрем Ревеле (1870-1871). Фредерик Дуглас (1818-1895), выдающийся афроамериканский лидер XIX в., в 1872 г. стал первым чернокожим американцем, выдвинутым на пост вице-президента США вместе с Викторией Вудхал от Партии равных прав. Сам Дуглас, правда, о номинации не знал и участия в избирательной кампании не принимал.

Серьезное отличие испаноязычных от афроамериканцев заключается в том, что они не ощущают себя как единую политическую силу. При обилии схожих черт, характерных для всех групп латинос, общая повестка дня у них отсутствует. Отчасти это можно объяснить тем фактом, что в прошлом у испаноязычных нет истории притеснений по расовому или культурному признакам в таких масштабах, как это было у афроамериканцев. Их проблемы в первую очередь обусловлены их социально-экономическим положением, которое, как и проблема иммиграции, могло бы стать естественным консолидирующим, если не цементирующим, фактором для сплочения представителей этой группы. Однако до сих пор панъиспаноязычные движения создавались для достижения конкретных целей и носили временный характер.

Это предположение подтверждается опросом общественного мнения, проведенным исследовательским центром Пью, задачей которого было определить, существует ли среди испаноязычных лидер национального масштаба, сопоставимый с М.Л.Кингом или Д.Джексоном. Он показал, что такой фигуры не существует. 64% опрошенных ответили, что не знают о таком человеке. 10% заявили, что такой фигуры нет. Наибольшей популярностью среди латинос пользуется судья Верховного суда Соня Сотомайор (7%). Другие узнаваемые лица: Луис Гутиерес (конгрессмен от штата Иллинойс), мэр Лос-Анджелеса Антонио Виларайгоса (3%), Хорхе Рамос, ведущий вечерних новостей на испаноязычном телевидении "Унивисьон" [Taylor, Lopez 2010].

Представители испаноязычного меньшинства занимают высокие посты в правительстве США и добились значительных успехов в других важных сферах общественной жизни. Лауро Ковасос, министр образования с 1988 по 1990 гг., стал первым испаноязычным министром в американской администрации. Среди ныне действующих можно отметить Кена Салазара, бывшего сенатора от штата Колорадо, и министра внутренних дел США в администрации президента Б.Обамы с января 2009 г., а также Хилду Солис, министра труда США с 2009 г. Также впервые в истории страны представитель испаноязычных появился в Верховном Суде США — Соня Сотомайор.


Азиаты представлены в составе политической элиты США значительно скромнее, хотя и среди них есть громкие имена. Например, Гэри Фэй Лок — министр торговли США с марта 2009 г.(1) Лок — первый и единственный (на 2009 г.) американец китайского происхождения, занимавший пост губернатора (в штате Вашингтон с 1997 по 2005 гг.). В администрации Б.Обамы есть еще два представителя азиатской общины: министр энергетики США, лауреат Нобелевской премии по физике 1997 г. Стивен Чу (американец китайского происхождения) и министр по делам ветеранов Эрик Шинсеки (американец японского происхождения).

Первым американцем азиатского происхождения, пробившимся в Конгресс США, стал индиец Далип Сингх Саунд. Он был членом Палаты представителей от штата Калифорния от Демократической партии с 1957 г. по 1963 г. Первый губернатор индийского происхождения — Бобби Джиндал, республиканец, занимающий с 2008 г. пост губернатора штата Луизиана. В 36 лет он стал самым молодым губернатором США.

Наиболее скромна политическая роль коренных народов. Политическое участие индейцев на общенациональном уровне — самое низкое среди меньшинств, их активность в племенных выборах в два раза выше [Ahtone 2008]. Подобное положение дел объясняется рядом причин. Во-первых, далеко не все индейцы считают участие в политической жизни США оправданным. Некоторые видные фигуры в племенной иерархии призывают полностью отказаться от взаимодействия с США, считая американское правительство оккупационным. Они призывают коренных жителей бороться за полную территориальную и политическую независимость от Америки. Во-вторых, многие индейцы полагают, что важные законодательные решения, влияющие на их жизнь, принимаются именно внутри племен, а не федеральными органами власти или в столицах штатов.

Тем не менее, в последние два десятилетия индейцы демонстрируют возрастающую активность в национальной политике. Они не выставляют своих кандидатов, но оказывают поддержку тем деятелям, которые отстаивают их повестку дня. Среди наиболее важных для них вопросов можно выделить бедность, здравоохранение и медицинское страхование, домашнее насилие, алкоголизм, высокие цены на бензин, охрана окружающей среды.

Основным источником финансирования политической деятельности служат доходы от игорного бизнеса в резервациях. Индейцы делают взносы в политических кампаниях разных уровней. Кроме того считается, что в некоторых случаях именно их голоса определили результат выборов. В качестве наиболее яркого примера приводятся выборы 2000 г. в штате Вашингтон. Благодаря поддержке местных коренных жителей кандидат от Демократической партии Мария Кантвел одержала победу над действующим сенатором штата, республиканцем Слейдом Гортоном, противником индейского самоуправления [Wilkins, Stark 2006: 229-241]. Кантвелл победила с незначительным перевесом в 1953 голоса из 2,5 млн поданных на выборах (0,08%). В таких штатах, как Аризона, Калифорния, Невада, Оклахома, Северная Каролина, коренные жители входят в число так наз. не определившихся избирателей, голоса которых на выборах обычно становятся решающими.

На общенациональном политическом уровне представители коренных народов практически не заметны. В настоящее время политики индейского происхождения — скорее исключение, чем правило. Чарльз Кертис занимал пост вице-президента при Герберте Гувере в 1929-1933 гг. Бен Кэмпбелл, республиканец из Колорадо, вождь северного племени шайенов, был сенатором США с 1993 по 2005 г.

Подводя итоги, еще раз отметим, что представители основных групп расовых и этнических меньшинств играют все более активную роль в политической жизни США. Несмотря на различные политические предпочтения, в последние два десятилетия закрепилась тенденция голосовать за кандидатов-демократов. Однако в силу смешанной идеологической ориентации представители меньшинств разделяют как положения либеральной традиции, так и консервативной. При наличии продуманной стратегии привлечения их на свою сторону, Республиканская партия потенциально может эту тенденцию изменить.

*** КУВАЛДИНА Анастасия Викторовна, аспирант ИСК РАН. Для связи с автором: ana-kay@yandex.ru *** (1) С августа 2011 г. Г. Лок занимает пост посла США в Китае.

*** Aguilar R. 2005. The Blue Tint of Indian Country. Доступ: http://wvvw.alternet.org/story/27024?page= Ahtone T. 2008. Paying Attention to the Native American Vote. Votes of Native Americans could impact several battleground states. Доступ:

http://www.pbs.org/frontlineworld/election2008/2008/11/paying-attention-to-the-n.html Espino R., Leal D.L., Meier K.J. (Eds). 2007. Latino Politics: identity, mobilization and representation.

University of Virginia Press.

Ethnic Diversity in the Senate, б.г. Доступ: http://www.senate.gov Laney G.P. 2003. The voting rights act of 1965: Historical Background and Current Issues. N.Y.: Nova Science.

Latinos and the War in Iraq. 2007. Washington, DC: Pew Hispanic Center. Доступ: http://pewhispanic.org Limonic L. Latinos and the 2008 Presidential Elections: A Visual Data Base. Center for Latin American, Caribbean & Latino Studies. Доступ: http://web.gc.cuny.edu/lastudies Lopez M.H. 2008. The Hispanic Vote in the 2008. Washington, DC: Pew Hispanic Center. Доступ:

http://www.pewhispanic.org/2008/ll/05/the-hispanic-vote-in-the-2008-election Lopez M.H. 2011. The Latino Electorate in 2010: More Voters, More Non-Voters. Washington, DC: Pew Hispanic Center. Доступ:

http://www.pewhispanic.org/2011/04/26/the-latmo-electorate-m-2010-more-voters-more-non-voters Lopez M.H., Taylor P. 2009. Dissecting the 2008 Electorate: Most Diverse in U.S. History. Washington, DC: Pew Hispanic Center. Доступ: http://www.pewhispanic.org/2009/04/30/ dissecting-the-2008-electorate-most-diverse-in-us-history McClain P.D., Stewart J.S. Jr. 2010. "Can we all get along?": racial and ethnic minorities in American politics. Westview Press.

Scher R.K. 1992. Politics in the new South: republicanism, race and leadership in the twentieth century.

N.Y.: Paragon House.

Simpson G.E., Yinger J.M. 1985. Racial and Cultural Minorities: An Analysis of Prejudice and Discrimination. Fifth edition. N.Y.: Plenum Press.

The Asian-American Vote in the 2008 presidential election. 2009. Asian American Legal Defense and Education Fund. Доступ: http://www.aaldef.org/docs/AALDEF-ExitPoll-2008.pdf Taylor P., Lopez M.H. 2010. National Latino Leader? The Job is Open. Washington, DC: Pew Hispanic Center. Доступ: http://www.pewhispanic.org/2010/11/15/national-latino-leader-the-job-is-open The Economist. 2010a. Power in numbers. Доступ: http://www.economist.com/node/ The Economist. 2010b. Reshaping politics. Доступ: http://www.economist.com/node/ Wilkins D.E., Stark H.K. 2006. American Indian Politics and the American Political System. Rowman & Littlefield Publishers.

ОПЫТ СОЦИОЛОГИЧЕСКОЙ ДИАГНОСТИКИ МИХАИЛА ГОРШКОВА(*) Дата публикации: 11.12. Автор: С.В.Чугров Источник: Полис Место издания: Москва Страница: 175, 176, Выпуск: ((*)Горшков М.К. Российское общество как оно есть (опыт социологической диагностики). М.:

Новый хронограф, 2011. — 672 с.) Ключевые слова: Россия, общество, социология, М.К.Горшков, опросы общественного мнения, диагностика.

Все мы с детства помним тютчевские строки, что "умом Россию не понять, аршином общим не измерить...". Не избежал искушения процитировать эти строки, написанные поэтом в ноябре 1866 г., почти полтора столетия назад, и Михаил Константинович Горшков в книге "Российское общество как оно есть", сделав, однако, прямо-таки обратное — попытавшись понять ее умом. Монография вышла в самом конце прошлого года, став своего рода антитезой расхожей истине о нашей стране.

Ученый не только подвергает верификации истинность этого суждения;

он избирает в качестве интеллектуального "аршина" методы социологической диагностики. Монография — это и плод раздумий над своим опытом шести десятилетий познания окружающего мира (если считать с первого сознательного года жизни), и суммирование 20-летнего опыта социологических замеров, проводившихся в Институте социологии РАН. В результате такого анализа смысложизненных проблем нашего общества директор Института, доктор философских наук, академик РАН, лауреат Государственной премии, автор более двухсот научных работ, признан одним из ведущих разработчиков теории и методов изучения состояний массового сознания, структуры российской идентичности, социальных типов граждан в России.

Монография уже успела пройти экспериментальную обкатку в качестве подспорья для воспитания нового поколения социологов. Эти строки написаны под влиянием дискуссий на протяжении двух семестров семинарских занятий с моими студентами Отделения социологии массовой коммуникации Факультета международной журналистики МГИМО (У) МИД России. От занятия к занятию будущие социологи штудировали главу за главой книги Горшкова (наряду с монографией Института социологии "Двадцать лет реформ глазами россиян" [Двадцать лет... 2011]), выходя за рамки прочитанного и пытаясь разгадать причины зависимости развития общества от исторических и других факторов (path dependance).

Ученый ставит цель проанализировать динамику изменений интересов и ценностей наших соотечественников, понять, способны ли они адаптироваться к новой среде, проследить за их восприятием происходящих в обществе процессов, а также оценить, насколько комфортно они ощущают себя в постоянно изменяющемся социуме. Именно социологии как "науке о закономерностях становления, функционирования и развития общества, которая изучает социальные факты, процессы, отношения, деятельность и поведение индивидов и социальных групп, институциональные формы их организации на основе широкого использования эмпирических данных" [Горшков, Шереги 2009: 6], и предназначено решить эту задачу.


Для того чтобы совладать со всеми сложностями анализа, как считает автор книги, науке необходимо прийти к его "эмпирической и аналитической обоснованности". Метод диагностики в полной мере отвечает этим требованиям. "Диагностика — это процесс распознавания и оценки свойств, особенностей и состояний социума путем целенаправленного исследования, им занимается современная социология, представляющая результаты подобного исследования в виде обобщенного заключения — социального диагноза", — считает Горшков (с. 10).

В итоге книга, похоже, в определенной степени опровергает известные тютчевские строки: все же ум, пожалуй, более продуктивен, чем апофатические и поэтические методы познания истинной России. Во всяком случае, он позволяет выбраться за пределы дискурса о таинственной русской душе, предоставляет инструментарий для диагностики. При этом исследователь одновременно и погружен в фактологию, и полностью свободен от какой-либо исконно российской пристрастности или субъективизма — говоря словами Ульриха Бека из статьи, опубликованной в прошлом номере "Полиса", мы в России "депровинциализируемся", т.е. "нашим социологическим методом становится умение смотреть на мир глазами других". Именно это Бек называет "космополитическим поворотом" в социологических и политических исследованиях [Бек 2012].

Книга М.К. Горшкова включает в себя семь разделов, в каждом из которых анализируются мнения граждан об изменениях конкретной области общества. Перечислю названия разделов книги, чтобы не оставалось сомнений в том, что в ней содержится всесторонний охват жизни страны: "От социологии как науки об обществе к социологии как науке для общества";

"Прошлое и настоящее в массовых оценках и суждениях";

"Социальная структура пореформенной России";

"Реформы в России в социальном контексте";

"Молодежь в пореформенном возрасте";

"Российские граждане о внешнеполитических процессах";

"Прямая речь в публичной социологии".

Состояние современной России противоречиво;

ее лихорадит. Реформы сначала проводились в рамках существовавшей социалистической системы, которая без радикального пересмотра отношений собственности, конкуренции, рынка не могла быть реформирована в принципе. За последнее десятилетие XX в. российский социум претерпевал период мучительной адаптации к новым условиям. Лично я назвал бы это время периодом хаотичных преобразований с неопределенной перспективой. Все это оказывает влияние на изменения в интересах, ценностях людей, их представлениях о современной России и происходящих в ней процессах. Убедительные результаты диагностики показывают, что "Россия во многих отношениях не является обществом, в котором доминируют ценности демократии, частной собственности, рыночной экономики и гражданских институтов" (с. 13). Действительно, из социологических выкладок возникает ощущение, что Россия находится лишь на стадии перехода к демократическому режиму. Более того, данный процесс происходит в противоречивых условиях, которые не исключают тенденций к формированию авторитарной модели.

Привлечет внимание пытливого читателя раздел о социальном контексте реформ в России, в котором ученый анализирует, в частности, функциональные характеристики социальных сетей и наполнение поддержки, получаемой их участниками (с. 332-333).

Как и можно было ожидать, особо оживленные эмоции среди студентов-социологов вызвал пятый раздел этого солидного фолианта, озаглавленный "Молодежь в пореформенном возрасте". Он включает в себя исследования, посвященные планам российской молодежи на будущее, их отношению к политике, а также раскрытию ценностных ориентации молодых людей в обществе. В отличие от личных наблюдений и личного опыта общения, на которых основывается большая часть современных суждений и представлений о российской молодежи, репрезентативное социологическое исследование дает информацию, максимально рельефно отображающую реальную жизнь.

Монография читается на одном дыхании, что нечасто можно сказать о социологических трудах.

Главной причиной интереса к авторским аргументам, на мой взгляд, служит череда тщательно подобранных, постоянно сменяющих друг друга парадоксальных фактов российской действительности, о которых даже самому пылкому уму порой сложно судить до прочтения этой книги. Книга бесценна благодаря четко структурированным вопросам и тому, что ответы на них были получены в результате репрезентативного общероссийского социологического исследования.

Среди достоинств монографии есть еще одно — данные социологических замеров в книге предельно понятно интерпретированы. По прочтении книги М.К.Горшкова не остается сомнений в том, что современная российская социологическая наука, развивающаяся вместе со всеми социальными сферами, "является тем ресурсом изменений в общественной жизни и общественных институтах, которая сосредотачивает в себе способы рационального осмысления социальных проблем" (с. 21), а, следовательно, призвана объяснить все происходящие в общественном сознании изменения с наибольшей точностью.

*** ЧУГРОВ Сергей Владиславович, доктор социологических наук, профессор МГИМО (У) МИД России, главный редактор "Полиса". Для связи с автором: new-polis@politstudies.ru *** Бек У. 2012. Живя в мировом обществе риска и считаясь с ним: космополитический поворот. — Полис, N 5.

Горшков М.К., Шереги Ф.Э. 2009. Прикладная социология: методология и методы. М.: Альфа-М;

ИНФРА-М.

Двадцать лет реформ глазами россиян: опыт многолетних социологических замеров. 2011 / Под ред.

М.К.Горшкова, Р.Крумма, В.В.Петухова. М.: Весь Мир.

ПОЛИТИЧЕСКАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ И ПОНЯТИЕ ПОЛИТИЧЕСКОГО Дата публикации: 11.12. Автор: Л.В.Сморгунов Источник: Полис Место издания: Москва Страница: 178, 179, 180, 181, 182, 183, 184, Выпуск: Ключевые слова: идентичность, политическая идентичность, культура, политическое сообщество, постмодернизм, конструктивизм.

Опубликованный недавно двухтомник по политической идентичности(*) ((*)Политическая идентичность и политика идентичности: в 2-х тт. / Отв. ред. И.С.Семененко. Т. 1: Идентичность как категория политической науки: словарь терминов и понятий. - 208 с.;

Т. 2: Идентичность и социально-политические изменения в XXI веке. — 470 с. М.: РОССПЭН, 2012.) уже по своей структуре и формату претендует на то, чтобы стать событием, по крайней мере, в российской политической науке. Первая книга — это словарь, включающий основные "кусты" значимых для политического анализа категорий идентичности и смежных понятий. Второй монографический том посвящен исследованию феномена идентичности в контексте современных социально-политических изменений, направлений и акторов политики идентичности, анализу дискурсов и пространств бытования идентичности. Российская проблематика выделена в особый раздел. Редакционная коллегия включает в себя известных специалистов — И.С.Семененко, В.В.Лапкина и Л.А.Фадееву;

не менее известными являются и участники исследовательского проекта: работа написана большим коллективом ученых из Москвы, Санкт-Петербурга, Перми, Екатеринбурга, Краснодара, объединенных в исследовательскую сеть по политической идентичности и работающих по данной проблематике многие годы. Станет ли публикация событием, покажет время, но уже сейчас при первом прочтении ясно, что работа будет, несомненно, замечена и отмечена российской читающей публикой.

Проблематика двух книг охватывает широкий спектр тем, подходов, идей и предположений, касающихся весьма острого в политическом отношении и интересного в научной интерпретации феномена. Действительно, идентичность вообще, а политическая идентичность не в последнюю очередь, приобрела значение решающего фактора жизни человека в современном обществе, подверженном риску, неопределенности, кризису и изменениям. Определение себя и принадлежности к группе, сообществу (малому и большому) стало проблемой для значительной части современного мира, где неудовлетворенность потребительской повседневностью индустриализма и постиндустриализма высвечивает более глубокие основания кризиса метафизического понимания сущности человеческой жизни, а переход к модернизации стимулирует поиски соединения культуры и цивилизации. Глобалистский универсализм принимается и одновременно подвергается сомнению, так как обольщение эффективностью новой тотальности жизненных форм наталкивается на сопротивление "почвы", культуры, смысла и уюта принадлежности к дому. Одновременно невозможность сохранить "дом" в неприкосновенности под натиском явно выраженной потребности в глобализме и модернизации создает драматическое ощущение разрыва, несовместимости, потерянности, а в ряде случаев и трагическое предчувствие надвигающейся катастрофы, пусть и в мягкой форме "заката". Сразу отмечу, что в этом отношении позиция авторов не является радикальной, они не акцентируют внимание ни на милленаризме, ни на эсхатологии, хотя и не обходят данные темы. Очевидно, задача научного, как говорят авторы, "аналитического" подхода заставляет их быть "осторожными" в выражениях. С одной стороны, этот аналитический, объективистский, рационально определенный ракурс рассмотрения проблем идентичности позволяет получить рентгеновский снимок проблематики и зафиксировать то, что есть.

Действительно, задача синтезировать имеющийся дискурсивно наличный (прежде всего научный) материал выполнена успешно. В рецензируемых книгах зафиксированы кризис идентичности в его современных проявлениях ("кризис имманентен природе феномена идентичности") (т. 2, с. 18), множественность ее форм (плюрализм идентичностей и аналитических подходов) и проблема их сочетания (гибридная идентичность, многомерная идентичность, многосоставная идентичность, национально-цивилизационная идентичность и т.д.), политика идентичности как стремление различных акторов конструировать социальные и политические принадлежности. В этом отношении предложенная авторами в первом томе "ментальная карта" изучения идентичности выполнила свою аналитическую задачу. Она позволила "выйти на междисциплинарный синтез, подразумевая применимость конкретного понятия в предметном поле политической науки" (т. 1, с.

15). С другой стороны, такой синтез позволил авторскому коллективу создать весьма солидную научную базу для стимулирования дальнейших исследований идентичности и политической идентичности в российской политической науке. По-видимому, следует согласиться с общей постановкой и решением вопроса о том, что идентичность во всех своих модусах (а не только политическая идентичность) должна быть предметом политического исследования. Я написал "по-видимому" с учетом того обстоятельства, что многие не согласятся с этим, так как идентичность весьма многоаспектный феномен, а политический подход, по доминирующему мнению, является лишь одним из возможных. Судя, однако, по тексту рецензируемой работы, идентичность трактуется не просто как объект анализа политической науки, но и как понятие, выражающее свойство политики и политического. Вот здесь и возникает второй смысл "по-видимому".

С идентичностью как объектом политического исследования более-менее все понятно. Почему бы и нет. Здесь нет спора, так как с политологической точки зрения можно анализировать любой общественный феномен, особенно тогда, когда он вклинивается в политическую проблематику.

Если в первом томе акцент делается преимущественно на идентичности как предмете политической науки, то во втором — идентичность прямо трактуется как категория политической науки и указывается, что "включение исследования идентичности в предметное поле политической науки обусловлено расширением научного знания о политике и самого понятия 'политического'" (т. 2, с.

8). При этом выделяется два относительно самостоятельных обоснования этого включения. Первое обусловлено формированием "субъективного фактора", или субъектностью политического актора.

Идентификация выступает здесь базовым условием политической деятельности. При этом она становится политической, когда индивид (и референтное сообщество) включаются в решение/деятельность по установлению определенного политического порядка или по выбору путей общественного развития. Общий смысл следующий: тот, кто определен, не только знает, что делать, но и действует. Второе обоснование говорит о том, что политика сегодня находится под влиянием различных факторов социального и культурного содержания. Во введении ко второму тому читаем: "Общим ракурсом анализа стала идентичность в ее политическом измерении:

исследование опирается на расширительную трактовку политической идентичности как проекции национально-цивилизационных, этнонациональных, религиозных и конфессиональных, территориальных, возрастных, тендерных, культурных и иных составляющих социальной идентичности в политическую сферу. Политическая идентичность формируется в процессе политизации этих идентичностей и вовлечения их носителей в отношения, связанные с реализацией политических интересов и конкретных практик, воплощающих понимание общественного блага" [там же]. Прошу читателя не обращать внимания пока на последнюю фразу;

мы к ней возвратимся позже. Пока же отметим, что и первая, и вторая интерпретации могут быть приняты, так как они соответствуют эмпирической реальности (так оно и есть) и многочисленным публикациям о политике. Возникшие направления этнополитологии, экономической политологии, гендерной политологии, политической теологии и т.д. подтверждают сделанный вывод. Авторы двухтомника в соответствующих статьях словаря и главах монографии на многочисленных примерах из политической практики, социологических исследований, цитирования научных публикаций подтверждают сказанное. Нам тоже следует, по-видимому, согласиться. Или?...

Конечно, следует принять констатацию и хороший, в ряде случаев — блестящий анализ происходящего в современном политическом мире. Продемонстрированы противоречия современной политики идентификации, показаны несовместимости различных идентификационных проектов, выявлены опасности соединения ряда модусов идентификации или, наоборот, перспективность целостного соподчинения некоторых из них. Читатель на многих страницах двух книг найдет заслуживающие внимания идеи о российской национально-цивилизационной идентичности, о политической идентичности в других странах и в других цивилизационных пространствах (отметим, что цивилизационный принцип в исследовании идентификации авторами избран в качестве одного из центральных). В русле современного мэйнстрима идет обсуждение вопросов о глобализации и идентификации, о возможностях, сложностях и рисках глобального гражданства. Все так, и все же...

Один из уроков философии постмодернизма, который был усвоен современной политической философией, состоит в том, что в мире модерна знания о модерне подчинены властному дискурсу, а деятельность субъекта — дисциплинарным практикам, т.е. тоже господствующему типу организации жизни. В этом отношении все, что господствует, должно быть подвергнуто деконструкции (дискурсы, практики, понятия, формы организации и т.д.), так как власть скрывает свое господство под разными личинами легитимации. В противоположность монизму, иерархии и тоталитаризму постмодернизм выдвинул плюрализм и политику различения, подвергнув переосмыслению критическую функцию науки (в широком смысле слова). Теперь она виделась не в описании (что) или объяснении (почему), а в раскрытии (зачем), ибо постмодернизм принял в качестве одного из своих постулатов конструируемость человеческого мира, т.е., говоря старыми словами, объединения объективного и субъективного, судьбы и доблести, материального и идеального. Вообще, конструктивизм здесь — это не методология противопоставления естественности и искусственности, а особый взгляд на формирование реальности, в процессе которого задействованы не только внешние силы, но и активность человека. В своей общей направленности против репрезентации и целостности постмодернизм с подозрением относился к идентификации и идентичности, т.е.

привязке каких-либо определенностей к чему-то более общему, целому, ясному и т.д. "Текучая современность" Зигмунда Баумана, на которую с удовольствием ссылаются многие в рецензируемой работе, есть не что иное, как потеря определенности. Авторы так это и понимают, но не принимают основывающийся на этой идее принцип подозрения к идентичности, или подозрения к фиксации принадлежности. Напротив, ими делается вывод о всяких возможных смешениях и совмещениях, но не о радикальном отрицании самого модерного принципа фиксации принадлежности. Вот почему на многих страницах двух книг мы обнаруживаем весьма уничижительную оценку постмодернизма, ибо он разрушил бы логику повествования. И все же постмодернизм присутствует в работе неявным образом. Отметим только одну, на наш взгляд, центральную идею книги, которая родом из постмодернизма, - политика поддержания различий направлена против господствующей идентификации либерализма.

Такая политика, действительно, признается авторами книг в качестве решающей для современности, так как невозможно не признать факт пролиферации функциональных ролей(1) и то, что без насилия нельзя подвести кого-либо под универсальное определение (универсальное в книге иногда понимается скорее как горизонт, а не как устойчивая определенность). Хотя эта идея и проводится непоследовательно, но она является основополагающей для тематики идентичности.

Идентичность — это зафиксированное различие, а идентификация предполагает определенную политику отношения к различиям. Само политическое понимается как устройство различий (см., например, гл. 4 в т. 1). Отсюда идея "плавильного котла" не может быть принята, но, как показано на многих страницах издания, и мультикультурализм как идеология политики различия оказался неэффективным. Общим методологическим принципом служит суждение: "идентификация может происходить по разным основаниям, но точкой отсчета становится ценностный выбор, тем или иным образом регулирующий отношение к различию" (т. 1, с. 22). Приверженность этому принципу настораживает, и авторы пытаются отвести угрозы дифференциации, порожденные вопросом об идентификации. Политика идентификации, несмотря на присущее ей родовое качество политики различия, начинает трактоваться в духе необходимости сохранения метаповествований в виде национальной, общегосударственной, а то и глобальной идентификации. Даже "онтологическая идентичность" приобретает черты всечеловечества. Речь заходит и об иерархии идентичностей, что подрывает идею ее плюральности и текучести. Трактовка политического как устройства различий соединяется с пониманием политического как достижения целостности, универсальности и единства, пусть даже и многообразного. Здесь также мы видим некоторое отрицательное отношение к существу идей постмодернизма, который был радикален в критике модерна (современности), но оказался провальным в отношении конструктивной программы выхода из состояния углубляющихся различий, т.е. идентичностей. Понятной становится акцентирование работ Юргена Хабермаса — наиболее часто цитируемого автора в двухтомнике, который противостоял постмодернизму идеей "модерн — незавершенный проект". За этим внешним противостоянием политики различий и политики единства скрывается, на наш взгляд, проблема политического, которая решается диалектически, но именно так она и может быть решена в контексте идентичности и идентификации, даже текучей.

По-видимому (опять "по-видимому"), политическое лишено идентификаций. Или более определенно, политическое знает одну идентичность — тотальную. Культура имеет (порождает) множество идентичностей. Вот почему идея — "идентичность всегда имеет культурную природу" (т.



Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.