авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |

«Введение В ХХ веке масс-медиа, в особенности электронные СМК, превратились в мощный властный механизм, эффективный идеологический конвейер и артикулятор социальных ...»

-- [ Страница 2 ] --

Альтюссеровское понятие интерпелляции позволяет марксистским медиатеоретикам объяснить политическую функцию медиатекстов. Будучи заданной структурой, текст интерпеллирует зрителя, создавая из него субъект. То есть сила масс-медиа заключается в том, что они позиционируют субъектов таким образом, чтобы медиасодержание воспринималось как отражение повседневной реальности. Альтюссер не видит возможности индивидов сопротивляться процессу интерпелляции, текст видится как единственный детерминант реакции субъекта. По мнению британского теоретика Т.Беннета, «Альтюссер подходит на опасное расстояние к структурализму, утверждая, что идеологические формы делают вклад в воспроизводство существующей системы, и представляя капиталистическое общество монолитным, свободным от внутренних конфликтов».35 В то же время американский философ Ф.Джеймисон справедливо указывает, что «для Альтюссера структура – совокупность различных уровней, которые, хотя и связаны друг с другом, но обладают относительно самостоятельной логикой. При этом структуралистом Альтюссера можно назвать лишь в специфическом смысле – структура для него – лишь способ производства, являющийся детерминирующей инстанцией. Несмотря на то, что Альтюссера критиковали за излишний текстуальный формализм и пренебрежение проблемами производства и восприятия текстов, французский философ, по мнению то же автора, «является главным проводником, посредством которого семиотики». марксизм впитал идеи Дальнейшие исследования марксистов культурологов, провозгласили большую свободу аудитории в восприятии теста и возможность субъектов восприятия создавать свои собственные значения текстов. При этом в отличие от структуралистов марксисты обращали внимание на фактические условия функционирования социальных групп и контекстуализировали масс-медиа в обществе, которое виделось как «комплексная целостность, выражающая идеи». *** Конструктивистский структурализм П.Бурдье подразумевает социогенез, в котором участвуют, с одной стороны, модели восприятия, мышления, поведения, составляющие габитус, с другой – социальные структуры, в частности, классы. Бурдье констатирует, что во всякой социальной науке существуют два внешне непримиримых направления – объективизм и субъективизм. В концепции Бурдье предпринимается попытка преодолеть указанное противоречие и доказать диалектическую связь объективизма и субъективизма, структуры и представлений. Французский философ считает, что социальные классы должны быть созданы, но они не являются данностью, присущей социальной реальности (здесь Бурдье видел теоретическую ошибку Маркса). В предмет социальной науки должна включаться как сама реальность, так и ее восприятие, представление о ее развитии, возникающее у субъектов в зависимости от их положения в реальном социальном пространстве.

По мнению Бурдье, объективные связи представляют собой соотношение позиций в сфере распределения ресурсов, приобретающих активный характер в конкурентной борьбе.

Основные типы власти формируются тремя видами капитала: экономическим, культурным и символическим, причем в форме последнего могут выступать все виды капитала. Субъекты в социальном пространстве располагаются в соответствии с суммарным объемом и структурой принадлежащего им капитала различных видов.

Установки и ориентиры субъектов, их габитус, ментальная модель постижения мира возникают в результате интернализации структур социальной реальности.

Бурдье полагает, что каждый индивид в соответствии с типом образования, получает набор основных, глубоко интериоризированных шаблонов, на базе которых он получает другие шаблоны таким образом, что система шаблонов, по которому организовано его мышление, зависит не только от природы составляющих ее шаблонов, но и от частоты использования шаблонов на уровне сознания. Примерами шаблонов могут служить следующие: победитель, неудачник, интеллектуал, артист, бунтарь, панк, джентльмен, леди, преступник, законопослушный гражданин.

В контексте концепции Бурдье любопытным выглядит простой эксперимент, проведенный двумя американскими психологами в одной из школ своей страны и наглядно иллюстрирующий глубокое неравенство и систему шаблонов, вплетенные в образовательную систему США. Психологи предоставили учителям результаты тестов, которые якобы ставили задачу выявить среди учеников будущих успешных людей.

Результаты на удивление точно подтвердились в будущем, если не учитывать того обстоятельства, что никакого теста на самом деле не проводилось. Ученики были выбраны случайно. Восприятие учителями результатов «теста» сильно повлияли на то, как учителя стали относиться к указанным ученикам. Ученики, в свою очередь, позитивно откликнулись на внимание педагогов, и это действительно привело их к успеху. Увы, большинству школьников не повезло оказаться на месте «избранных».39 Американский педагог Г.Коль в работе «36 детей» рассказывает, как талантливый учитель выявлял потенциал учеников и вдохновлял их на успехи в образовании. Однако система образования разрушила усилия детей и затем третировала их сильнее, чем обычных учащихся. Образ социальной реальности возникает в результате двойного структурирования: на объективном уровне он социально структурирован вследствие комбинирования присущих субъектам и институтам характерным признаков, на субъективном он структурирован, поскольку модели восприятия и оценки, особенно зафиксированные в языке, отражают строение символических связей.

Объективный элемент неопределенности и семантической неоднозначности объектов создает основу для многообразия мировоззрений и символической борьбы за власть и право формировать и навязывать определенное представление о легитимном порядке. Эта борьба происходит на двух уровнях. На объективном предпринимаются акции для выявления и акцентирования определенных реалий (демонстрации, митинги), на субъективном производится трансформация восприятия и оценки общества, когнитивных и оценочных структур. Именно категории восприятия, системы классификации, конструирующие социальную реальность, составляют основное содержание политической борьбы, ведущейся за возможность навязывать принципы видения мира, за легитимизацию идеологического воздействия.

Так как символический капитал – это признанный экономический или культурный капитал, соответствующий навязываемым категориям восприятия, символическая связь стремиться воспроизвести его, укрепить отношения подчинения, составляющие структуру социального порядка. Легитимизация осуществляется не столько с помощью символического обмана или целенаправленного воздействия пропаганды, сколько через признание субъектами соответствия структур восприятия и оценки объективным структурам и ощущения миропорядка как само собой разумеющегося. В символической борьбе за формирование общественного сознания – монопольное право на законное обозначение существующих реалий – субъекты используют приобретенный символический капитал, дающий юридические гарантии. Бурдье пишет, что в борьба классификаций лежит в основе борьбы классов. Власть, навязывающая определенные представления, выявляющая и определяющая имплицитное социальное расслоение, оказывается социальной властью. Она способна создавать группы, манипулировать структурой общества. Масс-медиа входят в «интеллектуальное поле» общества, которое придает символическую ценность экономическому и культурному капиталу.

!

Принципиальное отличие теорий Бурдье и Альтюссера заключается в понимании репрезентации. Посредством введения понятия «габитус» Бурдье децентрирует репрезентацию, освобождает ее от непосредственной связи с повседневным жизненным миром, фактически превращаясь в поструктуралиста. Масс-медиа, в отличие от других элементов капиталистической системы, обладают прежде всего символическим капиталом. Стоит заметить, что монополизация социокультурных комплексов, включая масс-медиа, слияние культурного и финансового капитала значительно облегчают управление обществом посредством «символических репрессий». Символическая власть может теперь легитимизировать и распространять свою систему оценок (идеологию) через большее количество «разнообразных» источников, принадлежащих одному владельцу. То есть создается еще более мощный инструмент конструирования «здравого смысла», лежащего в основе «добровольного» принятия индивидом необходимых власти установок.

Неомарксистские исследователи внесли выдающийся вклад в критический анализ основ капиталистического общества. Влияние идей Грамши, Франкфуртской школы, Дебора, структуралистов и других неомарксистов ощущается в большинстве современных медиаисследований нелиберального характера. В большинстве случаев неомарксисты, как и сам Маркс, видели разрешение противоречий капитализма в революции. В 80-е годы появляются исследования, которые предлагали другой вариант развития событий.

*** В конце ХХ века одной из наиболее модных в науках о человеке и обществе становится постмодернистская концепция. Единой постмодернистской теории не существует даже в рамках конкретных дисциплин, соответственно, по-разному постмодернистская мысль проявляется в различных науках. Например, в культурологии постмодернизм видится как замена искусства эпохи модерна, а в философии дискуссия касалась того, закончилась ли традиция модернистской философии, и что будет представлять собой новая постмодернистская философия. Протагонисты постмодернизма яростно атаковали модернизм в культуре, философии, экономике и политике. Во многом постмодернизм стал одним их ключевых звеньев в современных теоретических дебатах о рационализме и универсализме метанарратива Просвещения. Под метанарративом понимаются теории, описывавшие закономерности функционирования мира. Эти теории определяли западную политику, экономику и культуру в течение последних 250 лет. Постмодернисты поставили под сомнение концепцию модернизации, теоретизированную Марксом, Вебером и другими учеными. Эпоха модернизации характеризовалась последними как инновационная и динамичная в отличие от предшествовавших - кустарных и статичных.

Концепция модернизации базировалась на рациональном мышлении как источнике прогресса знания и общества и механизма достижения истины. Классик постмодернизма Ж.Деррида ввел понятие деконструкции, которой должна быть подвергнута вся западная традиция, для лучшего ее осмысления.

Именно за поиск фундаментального знания, рационализм, универсализацию и абсолютизацию, за идеи возможности достижения истины и отражения теорией реальности, теоретики потмодернизма критиковали модернистские концепции. Вместо этого они утверждали, что любые теории могут дать лишь частичное или относительное знание, а любое когнитивное представление мира будет опосредовано исторически и лингвистически. Один из классиков постмодернизма Ж.-Ф.Лиотар сформулировал три основные идеи модерна, которым противостояли новые теории:

• обращение к метанарративу с целью легитимизировать фундаментальные теории, • использование идей легитимизации, делегитимизации и исключения, • гомогенные эпистемологические и моральные предписания.

Лиотар, отвергал идеи макроперспектив общества и предлагал «микротеории» и «микрополитику». Постмодернистская теория также оспаривала идеи социального соответствия и причинно-следственных связей и делала упор на многообразие, плюрализм, фрагментацию и недетерминированность.

Центральным в развитии постмодернистской теории стал процесс перехода французских философов от структурализма к постструктурализму. После Второй мировой войны модернизация во Франции происходила быстрыми темпами. Она включила в себя распад Французской империи и развитие новых промышленных, экономических и социальных феноменов. 60-е годы были полны противоречий. С одной стороны, это были годы процветания страны, что создавало впечатление вступления в новую эру, с другой, - это была беспокойная эпоха, запомнившаяся студенческими и рабочими волнениями. Новые формы массовой культуры, «общество потребления», технологическая модернизация вызывали одновременно и восхищение и беспокойство. Именно в то время Р.Барт критически оценивал методы натурализации и идеализации массовой культурой новых социальных конфигураций путем мифологизации – инструмента пропаганды нового потребительского общества. Ж.Бодрияр анализировал структуру, коды и практику общества потребления. Практически все классики французского постмодернизма начинали как неомарксисты и утверждали, что потребительский капитализм и бюрократия пользовались изменениями в обществе, чтобы укрепить свое доминирование. Однако затем концепция Маркса также была подвергнута критике как модернистская, универсалистская и претендующая на однозначность.

В 60-е годы экзистенциализм и феноменология во французской философии уступили место лингвистически ориентированному структурализму. Структуралисты применяли структурно-лингвистические концепции в различных гуманитарных науках: Лакан в психологии, Леви-Стросс в антропологии, Альтюссер в культурологии. Барт определил этот процесс как реконституирование объекта и определение правил его функционирования. То есть структура представляет собой симулякр объекта, который не включает свойства естественного объекта, остающиеся невидимыми или недоступными разуму, идеальная структура представлялась недостижимой. Таким образом, структурализм обращал внимание на правила, которые организовывали явления в социальные системы. Целью были объективность, соответствие и избавление от субъективности. Корни структурализма можно найти в семиологических теориях Ф. де Соссюра, который утверждал, что язык может анализироваться с точки зрения его использования без ссылок на исторические свойства. При этом по де Соссюру «знак»

имеет две характеристики: «означаемое» и «означающее». «Означаемое» относилось к некоторому материальному носителю, а «означаемое» - к смыслу предмета. «Знак»

представляет собой связь вещами, а не себя самого, значение определяется не содержанием как таковым, а отношениями в системе.

Постструктуралисты, появившиеся как критики структурализма, атаковали попытки структуралистов создать научную базу для изучения культуры. Постструктуралисты заявили, что любые формы сознания, идентификации или значения могут рассматриваться только с исторической точки зрения и изменяются в различные исторические периоды. Ведущими теоретиками постструктурализма были Ж.Деррида, М.Фуко, Ю.Кристева, Ж.-Ф.Лиотар, Ж.Бодрияр и Р.Барт.

Постструктуралисты писали о динамической производительности языка, нестабильности значения, необходимости разрыва с конвенциональными схемами значения. Они считали, что содержание – это лишь момент в непрекращающемся процессе означивания, в котором значение генерируется лишь временно в бесконечном взаимодействии значений.

Это привело к утверждению, что философию модернизации погубило стремление найти фундаментальное знание, абсолютную истину, которая бы гарантировала релевантность философской системы.

Постструктурализм сформировал матрицу постмодернистской теории, в частности в теории дискурса. Она рассматривает социальные явления как структурированные семиотически в виде кодов и правил, которые поэтому могут быть объектом лингвистического анализа с использованием практики «означаемого» и «означающего».

Однако, в отличие от структурализма, теория дискурса определяет дискурс как поле борьбы, на котором различные группы борются за гегемонию в определении значения и идеологии.

В основе теории дискурса лежали принцип Р.Барта «смерть автора – рождение читателя»

и триадная концепция основоположника концепции прагматизма, американского философа-семиотика Ч.Пирса, добавившего к диадной концепции «означаемого» и «означающего» де Соссюра понятие интерпретатора, то есть акцентировав роль индивида, воспринимающего знак. В контексте плюрализма значений теория «нового анализа аудитории» предполагала значительно большую свободу реципиентов медийной информации в восприятии текстов, отвергался концепт «объединенной действительности» отправителя и получателя информации.

Несмотря на то, что классики постмодернизма критиковали либерализм как часть проекта модернизации, во многом эта теория последовала за основными либеральными постулатами. Только на смену принципу плюрализма пришел принцип полисемии – многозначности текста. Социолингвистические интерпретации и семиологические исследования определяли значение как нечто мобильное, а не фиксированное, и признавали «системы значений в конкретных социальных ситуациях».

В то же время, хотя «новое исследование аудитории» считается постмарксистским направлением изучения медиаэффектов, отметим, что перенос внимания с текстов на значения фактически означал признание манипулятивной сущности текстов, а также того, что они являются идеологическим продуктом капитализма. Постмодернистские исследователи редко оспаривали гегемонию капитала в дискурсном поле, новизна их идей заключается в признании возможностей аудитории сопротивляться этой гегемонии. Так как большинство концепций этого ряда касались анализа этих возможностей, направление также называют «анализ восприятия».

Одним из родоначальников постмодернистской теории медиавлияния является неомарксисткий исследователь, британец С.Холл. Холл базировался на теории Грамши о непрекращающейся борьбе за СМК как инструмент идеологического доминирования. Он приводил в пример идеологическую гегемонию «новых правых» во главе с Тэтчер в Великобритании в 80-е годы, достигнутую, по его мнению, за счет контроля над информационными потоками таблоидов. Успех «тэтчеризма» объяснялся Холлом именно с точки зрения популистского дискурса, а не поддержкой конкретных действий (приватизация, либерализация, жесткая финансовая политика, сокращение социальных расходов и другое). Следуя неомарксистской традиции, Холл видел в претензиях масс медиа на отражение общественного мнения средство укрепления консенсуса. При этом Холл исследовал масс-медиа как поле борьбы соперничающих групп и доминирующие дискурсы, которые исключали альтернативные точки зрения. Кроме того, изучении идеологического доминирования он переключил свое внимание с классовых вопросов на этнографические характеристики аудитории – расы, пола, этнической принадлежности. Он был более осторожен в оценке эффектов медиа сообщений и подчеркивал возможности сопротивления аудитории. Британский исследователь выделил три типа контакта отправителя и получателя информации:

• доминирование и гегемония • переговоры • оппозиция аудитории гегемонии.

Упор был сделан на восприятие сообщений и на то, что тексты могут иметь несколько значений в зависимости от прочтения. Сообщения кодируются СМК и декодируются аудиторией. Невозможно оценить влияние сообщение только на основе текста. Как замечал Холл, человек - это не чистый лист, он читает газету и смотрит телевизор в контексте своей внутренней и социальной идентичности, хотя существует и «предпочтительное прочтение» текста на основе значения, заложенного доминирующей идеологией. При этом Холл настаивал на границах для значения, которое не может быть «частным и индивидуальным». Еще один представитель «нового исследования аудитории» - французский исследователь М. де Серто, анализировавший тактику «семиотического партизанского сопротивления»

аудитории. Он указывал на фундаментальную, по его мнению, ошибку тех, кто предполагает, что общественное мнение формируется навязываемой ему информацией.

Более подходящим было бы, на взгляд де Серто, сфокусироваться на том, как люди используют эту информацию.

Французский постмодернист считает, что простые люди вырабатывают тактику (искусство слабых), чтобы осуществлять «рейды» против стратегии доминирующих элит.

Аудитория видится де Серто как «браконьеры», выхватывающие по крупицам значения из культурной продукции, предложенной им. Будь то таблоид или классический роман, текст приобретает значение только в контексте его прочтения читателем. То есть потребитель медиатекстов не может быть идентифицирован на основе журналистской или коммерческой продукции, которую он потребляет, идентификация зависит от того, как он пользуется этой продукцией. Зрители могут смотреть сюжеты по разным причинам, и не будут обязательно разделять дискурс отправителя информации. Они могут, например, посмотреть телешоу и удивляться его глупости. Как писал де Серто «Хорошо бы всегда помнить о том, что нельзя думать о людях как об идиотах». Взгляды де Серто отличаются от концепции Холла прежде всего тем, что британский исследователь делал акцент скорее на анализ медиатекстов, а не на то, как аудитория пользуется информацией.

Как и предыдущие ученые данного направления, британский исследователь Дж.Фиске признает, что стратегия доминирующего класса состоит в том, чтобы навязать свое «предпочтительное прочтение» аудитории. Он признает вклад критической теории в изучение медиаэффектов: «С одной стороны, мы должны сконцентрироваться на глубокой структуре текстов путем идеологического, психологического, структурного и семиотического анализа. Он показывают, насколько настойчиво и упорно работают силы идеологического доминирования во всех сферах патриархального потребительского капитализма. Объединенные с работами политэкономистов и критических теоретиков, они с ужасающей ясностью демонстрируют способы, которыми экономические и идеологические требования системы определяют почти каждый аспект повседневной жизни». Однако Фиске говорит о конце критической теории: «… ограничиться только этими исследованиями значит отрезать себя от не менее важных аспектов культуры капиталистического общества и ограничиться дебилизирующим пессимизмом. Он может оправдать нашу ненависть к системе, но не дает большой надежды на прогресс». Фиске отвергает не только положение о том, что тексты посылают всем людям одинаковые сообщения, а люди – «культурные наркоманы», пассивная и беспомощная масса на милости капиталистической индустрии, но и о том, что капиталистическая индустрия производит разнообразные продукты, чье разнообразие иллюзорно, так как они способствуют процветанию капиталистической идеологии. По мнению исследователя широкое разнообразие капиталистических голосов само по себе является свидетельством сопротивления эксплуатируемых классов гомогенизирующим силам капиталистической идеологии. Фиске продолжает разговоры о «поле битвы»: «Текст - это поле борьбы значений, которое воспроизводит конфликт интересов между производителями и потребителями культурной продукции. Программа производится индустрией, текст – читателями».47 Касается он и «партизанских рейдов»: «Необходимо анализировать тексты, чтобы показать их противоречия, значения, которые избежали цензуры». По мнению Фиске, ошибочно отождествлять процессы в «культурной экономике» и «финансовой экономике». Соответственно Фиске критикует концепцию «культурного капитала» П.Бурдье: «Выражающий институциональные ценности буржуазии культурный капитал постоянно подвергается сопротивлению, исследованию, маргинализации и игнорированию, чего никогда не происходит с экономическим капиталом. Культурный капитал (имеется в виду массовая культура – В.С.) может сохранять относительную автономию, так как финансовый капитал может осуществлять контроль только над его частью». Фиске считает, что массовая культура может служить механизмом эмансипации.

Например, женщина, читающая любовные романы может таким образом сопротивляться патриархальным ограничениям, наложенным на нее браком. Такое сопротивление Фиске называет микрополитическим, признавая, что оно является скорее сиюминутным:

«Представляется спорным, что нужды людей удовлетворяются… действиями на микрополитическом уровне и оттуда более организованными атаками на систему лучше, чем радикальными или революционными социальными изменениями». Среди представителей «нового исследования аудитории» можно выделить также Д.Морли, британского исследователя изучавшего британскую телеаудиторию (исследовательские программы «Общенациональная аудитория» и «Семейное телевидение» в 1980 и 1986 гг.). Он также обращал внимание на необходимость исследования использования медиатекстов в повседневной жизни. В частности, его интересовало телевидение как инструмент поддержания патриархальных устоев в семье.

Голландский ученый Й.Анг в исследовании «Смотрящие «Даллас»» приводил примеры того, как аудитория по-разному воспринимает установки американской мыльной оперы.

!

Главный вклад «нового исследования аудитории» в теорию влияния масс-медиа заключается в том, что оно обратило внимание на контекстуальный характер отношений между аудиторией и текстами, а также выявило противоречия в восприятии текста.

Например, исследования аудитории показали, что люди могут не одобрять и отвергать определенные категории печатной и визуальной информации в принципе, но получать удовольствие от восприятия конкретных текстов из этого ряда. Разумеется, идея активности аудитории в восприятии медиаинформации не являлась новой, однако очевидная новизна подхода заключалась в акцентировании внимания на «тактике сопротивления» или «семиотической партизанской войне». Поэтому можно говорить о том, что анализ использования аудиторией медиатекстов и социальной ситуации конкретных реципиентов внес ценные коррективы в семиотику.

Вместе с тем, анализируя взгляды Фиске и его единомышленников, можно сделать следующие критические замечания.

Первое касается разнообразия в капиталистическом обществе и относительной самостоятельности культурного капитала по сравнению с финансовым. Монополизация практически всех важнейших социокультурных комплексов, достигшая на рубеже XX XXI веков угрожающих размеров, сужает поле для плюрализма даже внутри доминирующего класса до минимума. Разумеется, противоречия внутри капитала остаются, хотя и носят тактический характер, но это обусловлено объективными законами функционирования капиталистического строя, ведь его субъекты стремятся к постоянным поглощениям и слияниям с целью расширения рынка, и интересы субъектов могут не совпадать (пример – война в Ираке). Кроме того, процесс демассификации масс-медиа предполагает выбор гомогенных аудиторий и трансляцию информации, «упакованной»

именно для этих групп. Гомогенизированное содержание медиапродукции сводит влияние аудитории на эти процессы к минимуму.

В связи с этим уместно привести концепцию У.Эко об «отклоняющемся декодировании».

Эко описывает тексты как «открытые» и «закрытые». К открытым относятся тексты, у которых может быть множество возможных значений. Это литературные произведения, где используются метафоры, символические образы и поэтическая экспрессия. Тесты СМК обычно бывают закрытыми, так они пишутся «сформулированным журналистским стилем» по программным стандартам. Эко считает, что закрытые тексты оставляют небольшое пространство для отклоняющегося декодирования. Культурный же капитал превратился в один из ключевых элементов неолиберального сценария, и отделить его от финансового становится все труднее, тем более что коммуникационные концерны превратились в начале XXI века в одни из наиболее капиталоемких. Разнообразие же культурной капиталистической продукции подтверждает теорию Грамши о непрекращающейся гегемонии и все новых способах эту гегемонию удерживать.

Второе замечание относится к сути сопротивления аудитории и анализа использования культурной продукции. Представители «нового исследования» фетишизируют процесс сопротивления, «наслаждение сопротивлению». Фиске, де Серто и другие радуются сопротивлению, как таковому, не задумываясь о результатах. «Партизанская война»

ведется ради войны, а не для победы. Й.Анг замечает, что если использовать военную терминологию, то лучше сказать, что аудитория отступает, а не сопротивляется.52 Лучшей характеристикой эффективности сопротивления аудитории может служить успешное неолиберальное давление на социальную сферу, знаменующее политику крупнейших капиталистических стран в последние два десятилетия, особенно с момента распада СССР. Это усиливающееся социальное неравенство, все более репрессивное трудовое законодательство, усиливающаяся безработица и тому подобное. Тактика «микросопротивления» может отвлечь внимание от этих проблем, поощряя «наслаждение сопротивлением» и потерю интереса к публичной политике, что сделает такое «сопротивление» выгодным праволиберальным элитам, против которых и задумывались «семиотические рейды».

Третье замечание касается возможности аудитории вырабатывать собственные значения текстов на основе конкретных социокультурных ситуаций. Социальные и экономические изменения рубежа ХХ-XXI веков, привели не только к беспрецедентной монополизации СМК, но и к потере влияния других институтов: семьи, школы, рабочего коллектива или церкви. Школьники учатся по стандартным программам, нацеленным на нужды капиталистического общества, еще более характерно это для университетов, все реже предлагающих универсальное гуманитарное образование. Университетские преподаватели все плотнее отождествляют себя с «верхним средним классом». Еще в году Л.Альтюссер, развивая известный тезис Ленина о неизбежности партийности философии, писал по этому поводу: «Профессора философии – это преподаватели, то есть интеллигенты, работающие в рамках данной системы образования, подчиненные этой системе и в массе своей выполняющие социальную функцию по вдалбливанию учащимся «ценностей господствующей идеологии». Если в учебных или иных подобных учреждениях может возникнуть ситуация, позволяющая отдельным профессорам обратить процесс преподавания и собственное мышление против предустановленных «ценностей», это не меняет суммарного результата деятельности профессоров по распространению философского знания. Философы – это представители… мелкой буржуазии, и в массе своей они подчинены буржуазной и мелкобуржуазной идеологии». С тех пор правящие классы значительно консолидировали свое господство над системой образования. Яркий пример – реформа образования в США, предложенная в Дж.Бушем, которая предполагает не только дальнейшую приватизацию среднего и высшего образования, но и дальнейшее увязывание организации учебного процесса с бизнес-стандартами (стратегия производства, гранты, эффективность, стандартизация, незначительное внимание общеобразовательным дисциплинам). Кроме того, высокая стоимость образования не дает возможности обучения значительной части населения.

Например, в США около половины детей из семей с совокупным доходом в менее чем тысяч долларов не попадают в школы, в то время как из семей с совокупным доходом в более чем 100 тысяч долларов в школу идут 94% детей. Только в Лос-Анджелесе (штат Калифорния) около 25 000 детей ежегодно не могут пойти в школу. В Калифорнии в целом, обычно воспринимающейся как образец процветания, ученики сталкиваются с беспримерно тяжелыми условиями обучения. В 1999 году Американский союз гражданских свобод подал в суд на штат (Уильямс и другие против штата Калифорния), в мотивационной части иска в частности говорилось: «У многих школьников вообще нет никаких учебников. Другие вынуждены надеяться на неразборчивые и ненадежные фотокопии, которые учителя делают за свой счет и свое личное время… Иногда одна книга приходится на трех или четырех человек, естественно без возможности взять ее домой, чтобы приготовить домашнее задание… В некоторых школах лишь 13 процентов учителей имеют необходимую квалификацию…, некоторые не могут обеспечить учеников простейшими учебными принадлежностями: карандашами, мелом, бумагой и ножницами».55 Вместо того чтобы устранять эти безобразия, штат Калифорния уже 6 лет тратит средства на судебную тяжбу.

Процедура, предусмотренная американским законом, цинично названным «Не оставим в стороне ни одного ребенка», требует от школ чрезмерных трат на проведение тестов. Их общая годовая сумма достигает 400 миллионов долларов.56 Так как школы со слабыми результатами тестов штрафуются, руководство учебных заведений вынуждено тратить дополнительные деньги на улучшение показателей. То, что средства расходуются столь непродуктивно, отвлекает школы от нормального образовательного процесса, помогает тем, кто выступает против общественных школ и за дальнейшую приватизацию сектора среднего образования в США. Цинично выглядят и аргументы о том, что приватизация общественных школ приведет к повышению весьма низких зарплат работающих там учителей. Очевидно, что работодатели в школах, которые станут частными, не связанные обязательствами с профсоюзами учителей, будут применять обычные неолиберальные рычаги – увольнения и урезания зарплат.

В Великобритании реформа образования, осуществленная консервативными правительствами в 1979-97 годах, привела к уравниванию государственных расходов на школьников и студентов в независимости от уровня доходов их семей, что во многом уравняло британскую образовательную систему с американской, где уже в школе в детей закладывают социальные модели и шаблоны (в бедных школах учатся будущие неудачники, в богатых – будущие успешные люди). Правительство лейбористов продолжило практику конкуренции между более богатыми и бедными школами, что подорвало возможности качественного обучения в «смешанных» школах. Процветает подбор учеников для престижных колледжей и университетов в зависимости от влияния и благонадежности их родителей (parental choice). Международный валютный фонд и Всемирный банк требуют неолиберальной организации образовательного процесса в европейских странах и странах «третьего мира». Сотрудники крупных корпораций подбираются по принципу «корпоративных интересов», и независимых мнений в коллективе практически не бывает из-за угрозы немедленного увольнения. Наиболее строго из западнохристианских конфессий относящаяся к соблазнам современного мира католическая церковь стремительно теряет сторонников.

Иллюстративна, например, ситуация в Австралии, где согласно Бюллетеню католической церкви 1996 года, католическая церковь теряла с 1991 по 1996 года около 10% еженедельно прихожан и, что только половина из 160 000 опрошенных полностью признавали полномочия Ватикана на проповедование доктрин.58 Семейные ценности выдавливаются массовой культурой. Д.Морли констатирует, что возможность зрителей интерпретировать значения едва ли эквивалентна дискурсивной мощи централизованных медиаинститутов, позволяющих конструировать тексты нужным образом.59 То есть расчет на сопротивление аудитории не чужд либерального элитаризма – сопротивляться сможет только универсально образованная аудитория, основная масса населения предпочтет «отступление».

Список вопросов для самоконтроля 1. В чем главное отличие культурософских и эмпирических исследований массовой коммуникации?

2. Что составляет принципиальные отличия в понимании массовой культуры консерваторами, либералами и неомарксистами?

3. В чем главное отличие политэкономического и культурологического направления в неомарксизме?

4. В чем принципиальная новизна теории Грамши о гегемонии в марксистской парадигме?

5. Почему представители Франкфуртской школы сравнивали коммуникационные процессы в США с коммуникационными процессами в фашистской Германии?

6. Чем структурализм Альтюссера и Бурдье отличается от структурного функционализма?

7. Что такое «общество спектакля» по Дебору?

8. Что легло в основу критики эпохи модерна постструктуралистами?

9. В чем принципиальная новизна «нового исследования аудитории»?

10. В чем главные недостатки теорий генерирования значений аудиторией?

Часть 3 Теории информационного общества: критический анализ Появление теории информационного общества связано с резкими коммуникационными и социокультурными изменениями в западном обществе во второй трети ХХ – начале ХХI века. Важной предпосылкой создания теории стали работы в 40-е – 50-е годы американского экономиста К.Кларка «Условия экономического прогресса» и Ж.Фурастье «Великая надежда ХХ века», в которых были сформулированы методологические положения теории постиндустриального общества – классификация всего общественного производства на первичный (сельскохозяйственный), вторичный (промышленный) и третичный (сфера услуг) секторы, и предположение о грядущем росте третичного сектора по сравнению с первичным и вторичным в рабочей силе и структуре валового внутреннего продукта. Основой для таких предположений стал факт того, что в 1947 году количество рабочих, занятых во втором и третьем секторах экономики практически сравнялось.

Структурный анализ становления постиндустриального общества был проведен Д.Беллом американским социологом в работе «Грядущее постиндустриальное общество».60 Анализ сосредоточен на основных процессах, воплощавших, по мнению Белла, фундаментальные сдвиги в жизни общества: развитие экономики услуг, формирование класса носителей знания, изменение образовательной структуры общества и других. Помимо Белла, основной вклад в развитие теории информационного общества внесли У.Ростоу, З.Бжезинский, Дж.Гэлбрейт, Р.Коэн, Э.Тоффлер, М.Кастеллс, Э.Гидденс, А.Турен и другие.

Обобщим основные признаки информационного общества, отмеченные этими авторами:

• теоретическое знание, а не капитал, является организующим началом социальной системы, информация становится центральным стратегическим ресурсом, к ней переходят экономические и социальные функции капитала, • уровень знаний, а не собственность, становится определяющим фактором социальной дифференциации, • ведущая роль производства услуг, технологический рост обеспечивает рост производства товаров.

• на движение информационных потоков уже не оказывают существенного влияния государственные границы и различные барьеры, • децентрализация общества, • глобализация капитализма, создание глобальных информационных сетей • информатизация экономики, • уменьшение временно-пространственных ограничений.

В начале XXI века вряд ли можно подвергать сомнению факт драматических социокультурных сдвигов, вызванных внедрением информационных технологий. С определенностью можно говорить и о том, что информационализация общественной жизни создает новое социокультурное пространство, требующее новой методологии, внимание к коммуникации должно помочь избежать излишнего редукционизма экономической теории. Однако сущностным остается вопрос о том, изменили ли коммуникационные изменения последних десятилетий отношения в сфере распределения ресурсов - экономических, политических, социальных, коммуникационных, человеческих, и изменились ли кардинально субъектно-объектные отношения в сфере коммуникаций.

Чтобы ответить на него, необходим политэкономический анализ современной западной социальной системы и системы коммуникаций в частности. Вначале проанализируем сугубо экономические показатели.

1. Прежде всего, обратимся к распределению экономических ресурсов в США – наиболее иллюстративному примеру развития постиндустриального общества. 40% всех богатств в этой стране принадлежат 1% населения. За два десятка лет с 1979 по 2000 год 1% американских семей захватил 38,4% национального дохода, в то время как беднейшие 20% - лишь 0,8%.61 В 1998 году 10 процентам самых богатых принадлежало 76% всего богатства страны. 60% людей «с другого конца» остаются лишь остатки, их положение экономически нестабильно, персональный долг в «кредитной» экономике постоянно растет. При этом в течение 80-х и 90-х разница между 10% и 60% населения в США постоянно увеличивалась. Один процент населения составляют большей частью те, кто получает доход от капитала. В Великобритании в период с 1979 по 1996 годы реальный доход 10% наиболее бедной части населения упал на 18%, за тот же период времени реальный доход 10% наиболее богатой части населения увеличился на 61%.62 В Бразилии 10% самых богатых получают доходы в 78 раз больше, чем беднейшие 10%, крупнейших землевладельцев имеют больший доход, чем 3,3 миллиона мелких фермеров. Не менее впечатляющей является разница между доходами «менеджеров высшего звена»

(CEOs) и обычными работниками в США. С 1967 по 2000 год коэффициент средних зарплат первых по отношению ко вторым вырос с 24 до 300, по отношению к беднейшим слоям населения с 1970 по 1998 годы он вырос с 30 до 500.64 При этом зарплата высших управленцев растет вне зависимости от производительности труда. Улучшение макроэкономических показателей идет на пользу крупному капиталу, а не людям труда. В период преодоления спада 2001 – 2004 годов доходы корпоративного сектора с учетом инфляции составили 32,2%, в то время как зарплаты в среднем по стране выросли лишь на 1,2%. 2. Стремительно развивается неолиберальное наступление на исторические завоевания класса производителей. Ликвидация сущностных границ между либералами и социал демократами обостряет проблему.66 Окончательный консенсус буржуазной элиты выражается в пренебрежении к социальному протесту. В Италии выдвижение дискриминационных социальных законов (как, например, «закон Марони», урезавший пенсии) привели к общеитальянской забастовке, однако законы все равно были приняты.

Во Франции правительство Ж.-П.Раффарена небезуспешно атаковало пенсионную систему и другие социальные завоевания, несмотря на всеобщее сопротивление населения. Наконец, немецкие «левые», приняв антисоциальный «закон Гартца» и навязав 38-часовую рабочую неделю Восточной Германии (при том, что крупнейший немецкий профсоюз ИГ Металл впервые за 50 лет прекратил забастовки, не добившись уступок), поставили под сомнение статус Германии как социального государства.

Помимо законодательных мер, используется и обходная тактика. По всей Европе процветает практика так называемой «временной занятости». Так как мизерная зарплата при такой форме занятости не позволяет производить социальные отчисления, люди оказываются без медицинского обеспечения, пенсии, пособий по болезни, и хотя официально социальная защита не отменена, люди не могут ей воспользоваться. Тактика временной занятости, гибкость рынка рабочей силы используется, чтобы обойти главное противоречие капитала – противоречие накопления. Постоянное увеличение накопления возможно только при постоянном увеличении эксплуатации – либо увеличении абсолютного рабочего времени, либо уменьшении рабочего времени, которое работник тратит на себя. Оба этих способа неизбежно приведут к социальному протесту. Поэтому, когда эксплуатация одного работника становится неэффективной, его увольняют и меняют на другого, после чего эксплуатация (испытательный срок, стартовая зарплата, «стабильная зарплата») снова будет способствовать накоплению.

В Германии, например, число частично занятых в 2004 году составило 7,2 миллиона человек. При этом официальное число безработных в этой стране достигло 5 миллионов человек, эта цифра впервые в новейшей истории приближается к предфашистскому ( год) показателю в 6,1 миллиона. Безработица – естественный механизм шантажа рабочего класса в капиталистическом государстве, однако слишком большое количество безработных может привести к нежелательным для капитала социальным взрывам.

Европейские профсоюзы фактически вплелись в консенсус и отказываются проводить общеевропейские протестные акции.

Бездействие профсоюзов связано прежде всего с иллюзиями высокооплачиваемых квалифицированных работников относительно выгоды, которую может принести им сокращение социальных расходов (особенно пенсионных и пособий по безработице), а также с их нежеланием квалифицированных работников, составляющих большинство в профсоюзах, сотрудничать с низкооплачиваемыми, «временно занятыми» работниками.

Либеральная трансформация профсоюзов может пойти по пути, уже пройденному европейскими социал-демократическими партиями, апофеозом чего стало формирование в Германии правительственной коалиции «неолиберального капиталистического единства». Однако эти иллюзии разрушаются беспрецедентными массовыми увольнениями квалифицированных работников с крупнейших американских, европейских и трансатлантических предприятий (Ай-Би-Эм, АОЛ, Даймлер-Крайслер, БМВ, Фольксваген). Те, кто выступает против солидарности с работающими на условиях временной занятости и безработными, оказываются на их месте.

Старая Европа таким образом умирает, новая, либеральная Европа в виде Евросоюза все меньше отличается от Америки. В самой Америке тоже идет активное наступление на социальные завоевания производительного класса, достигнутые в 60-е годы, прежде всего это выражается в предложениях приватизировать систему социального страхования – столп социальной системы США. Динамика безработицы за четыре года президентства младшего Буша оказалась худшей со времен Гувера. Американские профсоюзы также становятся все слабее и сговорчивее, за последние 20 лет количество членов профсоюзов упало с 20,1 до 12,5 процента (показатель 2004 года), в частном секторе количество работников, состоящих в профсоюзах, упало до 7,9% - худший показатель, начиная с 1900 года.67 В штатах Индиана и Миссури вообще были отменены тарифные переговоры с профсоюзами.

3. В основе этого лежат существенные изменения в сути капитализма, которые произошли в конце ХХ века. Приведем классическую периодизацию немецкого политэкономиста Э.Манделя, выделившего три этапа в истории капитализма – 1) рыночно-конкурентный, 2) монопольно-империалистический, 3) многонациональный.68 Каждая из этих стадий диалектически продолжает предыдущие, абсорбируя их важнейшие черты. Последние лет прошлого и начало двадцать первого века характеризуются переходом капитализма из второй стадии в третью. Нормальное состояние капиталистической экономики в монопольно-империалистической стадии – стагнация. Гигантские корпорации пытаются довести до максимума экономические излишки, находящиеся в их распоряжении, контролируя и тщательно регулируя расширение производственных возможностей.

Перенакопление капитала, связанное с уменьшением потребления, ведет к свертыванию инвестиций, так как монополии избегают вложения средств в убыточное производство (так называемый кризис перепроизводства). В результате происходит снижение экономического роста.

Этот процесс происходит в результате отсутствия ценовой конкуренции в самых высокоразвитых отраслях промышленности. Цены идут только в одну сторону – вверх, за исключением цен на устаревающую продукцию. Корпорации отвечают на убытки не понижением цен, а «сокращением расходов» - закрытием предприятий и увольнениями сотрудников, чтобы сохранить показатели прибыли. Повышение производительности также в основном ведет не к понижению цен или повышению зарплат, а к перераспределению излишков между высшими руководителями и главными инвесторами корпораций. В результате – перенакопление и уменьшение реального потребления.

Излишки увеличивают состояние крупной буржуазии, идут на непроизводительное потребление и не используются для эффективных и целенаправленных инвестиций, что также существенно уменьшает возможности экономического роста.

Тем не менее капитализм нуждается в конкуренции. Реальная конкуренция ограничена лишь сферами инноваций, удешевляющих производство, и маркетинга. На смену реальной конкуренции приходит виртуальная, связанная с игрой инвесторов на финансовых рынках.

Инвесторы, которых интересует лишь быстрая прибыль, оценивают показатели корпораций, «наказывая» их за любые временные неудачи. Это вынуждает корпорации принимать условия виртуального рынка, подчинять свою деятельность его требованиям.

Постоянный стресс и боязнь «впасть в немилость рынка» диктуют формирование внутрикопоративной структуры. Конкуренция осуществляется не только на уровне различных подразделений, но и на уровне индивидов. Реализуются принципы «стрессового» и «партиципативного» менеджмента. Подписываются индивидуальные контракты, ориентированные не на творческую работу, а исключительно на количество личных продаж, что значительно подрывает возможности солидарности коллектива против работодателя. Функции служащих простираются далеко за пределы их специализации (при небольшом увеличении зарплаты или вообще без такового).

Процветает временная занятость, длительные «испытательные сроки». Ухудшение условий труда связано и с внедрением новых производственных технологий.

Телекоммуникационное оборудование помогает руководителям отслеживать все критические замечания, сделанные на рабочих местах, изолированные рабочие места уменьшают возможности для общения и выражения солидарности. Рабочие подвергают себя «самоэксплуатации», но выхода у них нет. На их место всегда найдется безработный, переход в другую корпорацию в сущности ничего не изменит. Таким образом неолиберальный социально-дарвинистский сценарий (естественный отбор в обществе) переходит с макро- на микроуровень.

Вместе с этим в прошлом остаются фордистские и кейнсианские понятия «рационального капитализма» и «государства благополучия». В 70-е годы в период стагнации в американской экономике и ее виртуализации укоренились такие понятия, как «жесткие меры», «реструктуризация», «дерегулирование», «приватизация», «свободный рынок», «глобализация» и другие. Неолиберализм означает максимальную ориентацию на накопление и прибыль без учета социальных последствий. Это ведет к уменьшению зарплат, нейтрализации профсоюзов, уничтожению государственной поддержки и субсидирования «неконкурентоспособных отраслей», устранению барьеров для мобильности капитала, отказу от перераспределения доходов в пользу более бедных слоев населения (что неизменно происходит в США в последние 25 лет) и тому подобному.

Неолиберальные принципы распространяются и на сферы жизнеобеспечения:

здравоохранение, образование, средства массовой информации, пенсионную систему, экологию.

4. Неолиберальная глобализация – очередная стадия развития капитализма. Поздний капитализм продолжает решать внутренние проблемы за счет трансграничного расширения. Сжатие пространственно-временных отрезков (Д.Харви) и финансовое дерегулирование ведут к беспрецедентной мобильности капитала, значительно облегчая трансграничные механизмы накопления. Поэтому экономические бумы капиталистической экономики связаны именно с войнами не просто как стимулом увеличения инвестиций в оборонную промышленность, но и как возможностью трансграничной экспансии. Например, экономический бум в США после Второй мировой войны исследователи связывают не только с самой войной, но и с последствиями войны:


это реконструкция западноевропейской и японской экономики под американским началом, статус доллара как валюты-эталона в Бреттон-Вудской системе, создание перманентно милитаризованной промышленности, которая оправдывалась «холодной войной». Ответом капитала на естественное падение экономических показателей и стагнацию в последовавшие годы был рост империализма и количества войн.

Экономика, разгоняемая за счет военных расходов, равно как и уменьшение налогов на корпорации и самые богатые слои населения, неизбежно создает огромный бюджетный дефицит, внутренний и внешний долг. Фактически американская экономика – оплот неолиберализма – это гигантская пирамида, требующая постоянных накачек. Между тем бюджетный дефицит, создаваемый в интересах правящего класса, используется как предлог для свертывания социальных программ, направленных на помощь бедным и среднему классу, «классовой войны сверху».

В мирное время только невидимое изъятие стоимости «первым миром» из «третьего», имеются в виду главным образом мизерная оплата труда, ничтожные налоговые выплаты и неравные условия конкуренции, установленные ВТО, МВФ и Всемирным банком, составляет около 400 миллиардов долларов в год. Сюда не включаются «видимые»

потоки: вывоз прибылей иностранного капитала, проценты на внешний долг и «бегство»

капиталов компрадорской буржуазии.69 В итоге если в 1900 году разница в доходах на душу населения между богатейшими странами и «третьим миром» составляла 5 к 1, в 1970 году – 7 к 1, то в 1990 году она выросла до показателя 260-360 к 1, а в 2002 – до показателя 470-500 к 1. Рассмотрим подробнее механизмы реализации крупными капиталистическими странами неолиберальной стратегии в отношении стран «третьего мира». Одним из главных компонентов неолиберального дискурса в международных отношениях является свободная торговля, которая должна увеличивать эффективность экономик и максимизировать благосостояние населения. Чтобы поддерживать свободную торговлю, организации-оплоты неолиберализма (прежде всего ВТО), делают все для ограничения и блокирования государственного и общественного регулирования экономической деятельности. Например, Договор о связанных с торговлей аспектах прав на интеллектуальную собственность (ТРИПС) резко ограничивает возможность государств отказывать в патентировании определенной продукции или контролировать использование продукции, запатентованной в других странах (включая обязательное лицензирование для обеспечения доступности жизненно необходимых медикаментов).

Договор о связанной с торговлей инвестиционной политике (ТРИМС) ограничивает возможность государств предъявлять требования к прямым иностранным инвестициям (ФДИ), особенно поощряя вложения, связанные с использованием местной рабочей силы.

Проект изменений в Генеральное соглашение по торговле услугами (ГАТС) заставит государства открыть национальные рынки услуг, в том числе в сфере здравоохранения и образования для иностранных инвесторов. Проект Генерального соглашения по поставкам (ГПА) отрицает возможность государств использовать при подписании контрактов неэкономические критерии, такие как условия трудовой деятельности или экологию. Эти документы редко обсуждаются в буржуазных СМИ, так как им невыгодно обсуждение непопулярного противостояния «частное - общественное». Вместо этого они предпочитают указывать на преимущества свободной торговли, как таковой.

Прежде всего, речь идет о классической теории «сравнительного преимущества», предложенной Д.Рикардо в 1821 году в работе «Принципы политической экономии и налогообложения». Суть теории в том, что лучшая экономическая политика страны – та, что позволит нерегулируемому международному рынку определять ее сравнительное преимущество и в конечном итоге то, что она должна производить.71 Современные неолиберальные трактовки теории Рикардо можно разделить на три ветви. Наиболее важной и часто применяющейся является теория Гешкера-Олина, которая утверждает:

если в основе сравнительного преимущества страны лежат ресурсы, то страны третьего мира, практически не обладающие капиталом, должны концентрироваться на производстве, требующем интенсивного труда. Другая теория, базирующаяся на уравнении «производительные силы – цена», предполагает, что свободная торговля поднимет цену на интенсивно используемые производительные силы (главным образом, имеются в виду неквалифицированные рабочие в развивающихся странах), и в итоге цена производительных сил во всем мире уравняется. Третья теория – Стоплера-Самуэльсона, утверждает, что от свободной торговли пострадают, прежде всего, наиболее уязвимые производительные силы: капитал в «третьем мире» и рабочие в богатых странах. К основным достоинствам неорикардианских теорий обычно относят: полное использование производительных сил в процессе реструктуризации экономики, реальность цен, поддержание баланса международной торговли. Наибольшие сомнения вызывает первый тезис. Сама по себе капиталистическая экономика не способна функционировать на основе полной занятости, так как безработица необходима для запугивания производительных классов и их шантажа потерей работы. Посыл о том, что потерявшие в результате воплощения механизмов свободной торговли работу быстро и безболезненно найдут себе новые рабочие места, также спорен. Рабочие (как и другие производительные силы) вряд ли будут столь продуктивны на новом рабочем месте, если оно не соответствует их специальности. Помимо трудностей переквалификации, необходимо учитывать психологический фактор перемены рабочего места, чаще всего в сторону понижения социального статуса, ведущий к стрессам и понижению производительности труда. То есть даже если предположить, что будут использованы все производительные силы, стоимость реструктуризации для страны превысит все доходы от свободной торговли. Тезис о реальности цен не выдерживает критики в контексте монопольной сущности современного глобального капитализма. Поддержание баланса международной торговли выглядит весьма уязвимым перед лицом набравшего огромную мощь спекулятивного капитала, что наглядно продемонстрировали азиатские финансовые кризисы конца 90-х.

Основные институциональные единицы глобального капитализма регулярно публикуют цифры возможных прибылей развивающихся стран в случае создания ими благоприятных условий для свободной торговли. В докладе «Глобальные экономические перспективы»

(2001 год) Всемирный банк предсказал совокупный доход в 1,5 триллиона долларов для развивающихся стран в 2005-2015 годах при условии дальнейшей либерализации их экономик.73 Уже через год Всемирный банк снизил прогноз за тот же период до миллиардов долларов (52% от совокупного мирового дохода), из них 114 миллиардов должны стать результатом либерализации сельскохозяйственного сектора «третьего мира». Разумеется, доклад выполнен с предвзятостью - Запад давно стремится к экспансии сельскохозяйственных рынков развивающихся стран, пока защищенных высокими протекционистскими тарифами, при этом не спешит допускать сельхозпродукцию стран Азии, Африки и Латинской Америки на свои рынки. Но даже если рассматривать эти цифры всерьез, то они означали бы около 0,6% увеличения ВВП для стран с низкими и средними доходами. То есть в странах «черной» Африки средний доход на душу населения мог вырасти с 500 долларов в год до 503 долларов.74 Добавим, что в докладе от 2005 года Всемирный банк снизил прогноз прибыли для развивающихся стран от либерализации торговли до 216 миллиардов в 2015 году. Надо сказать, что термин «развитие» стал применяться к освободившимся от колониального гнета странам после Второй мировой войны. Тон проектам развития «третьего мира» задала конференция африканских и азиатских стран в индонезийском городе Бандунге. Бандунгская конференция провозгласила целями индустриализацию экономики, модернизацию общества и государства. Этот проект модернизации предусматривал, что Север должен приспосабливаться к развитию Юга, развитие Юга было концептуализировано как необходимость догнать Север. В Латинской Америке аналогом стала концепция «desarrollismo». Развитие означало уничтожение колониальной модели управления перифериями руками местной компрадорской буржуазии (в основном, торговцев и землевладельцев) и соответствующие реформы социальной системы.

Переворот в политической конъюнктуре произошел в 80-е годы, когда дискурс самостоятельного развития Юга был заменен «структурным приспособлением» к нуждам Севера, прежде всего, к необходимости накопления капитала. Неолиберальная доктрина вместо добровольной трансформации политических, социальных и экономических структур взяла курс на их подчинение требованиям расширения рынков.

В целом неолиберальная стратегия Запада в отношении стран «третьего мира» ведет к их деиндустриализации, усилению зависимости от импорта. Деятельность ТНК на рынках «периферийного капитализма» направлена на то, чтобы все средства, полученные от экспорта, либо направлялись в западные банки (в классических колониальных традициях) либо расходовались на импорт западной продукции. Как пишет американский экономист М.Харт-Ландсберг, «Политика развивающихся стран, попадающих в русло неолиберальной мировой экономики, не является результатом свободного выбора, а представляет собой структурный ответ противоречиям современного капитализма». В 1960-е – 70-е годы большинство стран Азии, Африки и Латинской Америки покрывали торговый дефицит за счет займов в западных банках. Экономическая нестабильность в США и других развитых капиталистических странах вызвала рост процентных ставок кредитования и глобальную рецессию. Стоимость займов для развивающихся стран резко увеличилась, их доходы от экспорта пошли вниз, вызвав «долговой кризис» в странах «третьего мира». Не уверенные в возврате кредитов, банки значительно сократили предоставление займов, усугубив экономические и социальные проблемы бедных стран.


Чтобы справиться с этими проблемами, страны Азии, Африки и Латинской Америки, стали искать новые пути привлечения западных денег. Такой путь был найден в виде прямых иностранных инвестиций (ФДИ). За них в «третьем мире» развернулась яростная борьба. Одна за другой бедные страны создавали на внутреннем рынке либерализованную, дерегулированную, бизнес-ориентированную среду. За государством в таких случаях оставались только обязанность делать внешний долг приоритетом расходной части бюджета (предварительно создавая условия для роста этого долга) и полицейские функции. Национальные элиты в развивающихся странах рождают новые компрадорские классы, состоящие, главным образом, из торговых агентов и финансовых спекулянтов.

ТНК откликнулись на эти изменения (которым, впрочем, они, правительства западных стран и международные организации в способствовали значительной мере), и в 1991- годах ФДИ составили 34% от чистого притока капитала в страны «третьего мира». Именно в 90-е годы был налажен перенос производства, особенно составных частей и компонентов, а также сборки, в эти страны для резкого уменьшения себестоимости продукции. США преимущественно сосредоточились на зоне НАФТА, ЕС – на Восточной Европе, Япония – на Восточной Азии. В результате страны этих регионов осуществили быструю неолиберальную реструктуризацию и стали крупнейшими экспортерами промышленных товаров, прежде всего высокотехнологичной продукции:

транзисторов и полупроводниковых приборов, телекоммуникационного оборудования, компьютеров и их составных частей, другой офисной техники. Итогом стало увеличение доли экспорта промышленных товаров в общем объеме экспорта развивающихся стран с 20 процентов в 1970-е – начале 1980-х до 70 процентов в конце 90-х. Обычно экономисты – протагонисты неолиберальной экономической модели упоминают именно эти цифры в качестве доказательства ее эффективности. Однако не стоит считать приток ФДИ и экспорт промышленных товаров показателем динамичного развития. Сети промышленного производства и торговли, контролируемые ТНК, не внесли существенного вклада в подъем уровня жизни, экономическую стабильность или перспективы устойчивого национального развития. М.Харт-Ландсберг фиксирует три причины, по которым этот вклад не был внесен.

Во-первых, либерализация внутреннего рынка осуществлялась за счет сворачивания собственной промышленности, ориентированной на импорт и конкуренцию на международном рынке, что привело к значительной потере экономического и политического суверенитета, безработице и деиндустриализации. Во-вторых, деятельность ТНК в «третьем мире» редко сопровождалась переносом технологий и созданием интегрированной национальной промышленности. ФДИ и перенос производства сделали экспорт развивающихся стран зависимым от импорта, уменьшив их прибыль от международной торговли. В-третьих, процесс трансграничного накопления капитала все более увеличивает зависимость стран «третьего мира» от внешнего потребления. Конечным пунктом назначения для продукции бедных стран чаще всего являются США, и экспорт «третьего» мира зависит от способности Америки справляться со своим колоссальным торговым дефицитом.79 Дискурс устойчивого развития сводится таким образом к пустой риторике.

Естественно, все это не способствовало улучшению благосостояния людей труда. По данным комиссии ООН по (ЮНКТАД) даже в относительно успешных странах «третьего мира» (Малайзия, Мексика, Южная Корея, Сингапур, Тайвань, Турция) средняя добавленная стоимость в промышленности остается меньше стоимости экспорта промышленных товаров. Коэффициент этих стоимостей упал с 76 процентов в 1981 году до 55 процентов в 1996 году. Показательна ситуация в Мексике, доля этой страны в мировом экспорте промышленных товаров выросла десятикратно за период с 1980 по 1997 годы, в то время как ее доля в общемировой добавочной стоимости в сфере промышленности упала на треть, а доля в общемировых доходах сократилась на процентов. Таким образом можно сделать вывод о том, что теории свободной торговли и свободного рынка, ставящие целью доказать необходимость неолиберальной стратегии для улучшения жизненного уровня производительных классов, искажают сущность динамики развития глобального капитализма. В реальности глобальные процессы накопления капитала абсорбируют все большее количество людей труда и заставляют их служить своим интересам. Создавая прибавочную стоимость для капитала рабочие разных стран, подхлестываемые националистическими буржуазными лозунгами о «национальных приоритетах», роют яму друг другу и в равной степени страдают от неолиберальной глобализации. Ведь перенос производства из развитых стран в развивающиеся предполагает не только рабские условия труда в «третьем мире», но и увеличение безработицы и ухудшение условий жизни в богатых странах. Скажем, так называемые «зоны свободной торговли» (например, НАФТА) ведут к несчастьям не только для бедных стран (Мексика была завалена американским поп-корном, что разорило мексиканских крестьян), но и для рабочего класса США – только в 2004 году в США таким образом было потеряно 400 000 рабочих мест. Монополизация природных и сельскохозяйственных ресурсов стран Азии, Африки и Латинской Америки ведет к повышению цен на соответствующую продукцию. В 1986 году общая себестоимость кофе и кофейных продуктов составляла 9 миллиардов долларов, потребители платили за него миллиардов долларов. В 2006году эти цифры составили 6 и 30 миллиардов долларов соотвественно. Фактически понятие «глобализация» представляет собой семантическую обработку экспансии неолиберальной экономической модели. Понятие оказалось весьма удобным потому, что представляло описываемый им процесс как естественный, неизбежный и безальтернативный, а, кроме того, связанный с развитием технологий. Это действительно объективный процесс, но, важно разделять его разные стороны. Глобализация - это не только развитие новых технологий, но и политика, которая обслуживает определённые интересы, а также соответствующая идеология. «Объективность» глобализации связана с экспансионистской природой капитала. Капитализм создает неравенство не только внутри государств, но и между государствами. Производственные излишки концентрируются в руках небольшого количества капиталистов внутри страны и в руках небольшого количества в глобальном масштабе. Начиная с буржуазных революций XVII XVIII веков, мировые глобальные процессы становятся все противоречивее, поскольку все агрессивнее становится капитал. Наступление на социальные права, сведение до нуля участие государства в экономике с целью ликвидации института государства как такового за ненадобностью – еще одно важное звено в глобализационном сценарии.

5. В последние десятилетия XX века на фоне общего роста ВВП не только сельское хозяйство, но и добывающая и обрабатывающая промышленность становятся малорентабельными, дотируемыми отраслями. Прибыльными, обеспечивающими фиксируемый статистикой экономический рост, являются отрасли, в которых создаются образы. Перемещение процесса создания стоимости в отрасли, ранее расценивавшиеся как непроизводительные, подтверждается и изменением структуры занятости.

Доля занятых непосредственно в сфере «реального» производства (в так называемых первичном и вторичном секторах экономики) снижается, а доля занятых в сфере услуг, куда входят в числе прочего маркетинг, консалтинг и рекламный бизнес, растет. По данным Бюро статистики труда США наибольший количественный рост в 2000 – годах будет наблюдаться в следующих профессиях: сервисные рабочие, работники сферы потребительских услуг, розничные реализаторы, няни, специалисты по компьютерному оборудованию, инженеры-программисты, официанты, кассиры, офисные работники, и охранники. Из представителей вышеперечисленных видов деятельности только для инженеров-программистов требуется высшее образование. При этом 80% рабочих мест создаются в наименее оплачиваемых отраслях сферы услуг.

Сфера услуг стала важнейшим элементом неолиберальной экономики. Она, наряду со спекулятивным сектором и виртуализацией производства, стала фактором появления «яппи» - прослойки между крупным капиталом и бедными слоями населения, переведя процесс эксплуатации в новое русло – помощь капиталу в реализации своей продукции.

При этом из-за глобального перераспределения производства и переноса реальных фабрик и заводов в Латинскую Америку, Азию и Восточную Европу с использованием дешевого труда, а также боязни революционных процессов капитал держит на высоком уровне оплату труда «среднего класса», что обеспечивает (за счет потребления этого же «среднего класса») высокий средний уровень жизни. Экономическое благополучие среднего класса жестко привязано к нуждам капитала: на высокую оплату труда может рассчитывать лишь тот, кто обслуживает капитал. Свобода выбора должностей сводится к выбору наиболее вознаграждаемых социальных позиций.

Последнее же существенное повышение зарплат рабочего класса приходится на годы послевоенного экономического бума. Тогда за период с 1947 по 1973 годы средняя зарплата возросла в 2 раза, кроме того, была выстроена достаточно эффективная социальная система – капитал пошел на это, опасаясь восстания производительного класса. Сейчас «гибкость рабочего времени» - одна из характеристик «постфордизма» ведет к тому, что трудовая неделя, скажем в Великобритании, достигает 70 часов.

Теперь рассмотрим влияние этих процессов на коммуникационную сферу.

1. Слияние финансового и культурного капитала. На рубеже XX-XXI веков монополизация культурных комплексов становится ключевым элементом Глобальный капитал сделал ставку на тотальное неолиберального сценария.

доминирование в сфере массовой культуры, для чего потребовалась полная монополизация средств массовой коммуникации: телевизионных и радиостанций, газет и журналов, издательских домов, телекоммуникационных компаний, киностудий, видео - и аудиопродукции, компьютерных сетей и программ, сетей распространения, технологических платформ и тому подобного. Еще недавно могущественные издательская и киноиндустрия, сейчас теряют самостоятельность вследствие подчиненности коммерческим интересам. Логика монополизации диктуется необходимостью установления контроля над всеми важнейшими звеньями продукции массовой культуры с целью маргинализации оппозиционных мнений. Таким образом транснациональные корпорации с американским доминированием выстраивают вертикаль культурного империализма. Монополии не просто создают “full service network” (полную сеть услуг), они порождают некую виртуальную модель, которой должен следовать их клиент:

смотреть телевизор, покупать программные продукты, играть в виртуальные игры, пользоваться мобильными телефонами и так далее, при этом сеть работает как синхронизированная машина. Это сводит набор человеческих желаний к технологическим, формирует потребительские установки, оставляя духовные устремления на заднем плане.

Журналистика, которая должна быть главным механизмом общественного контроля, сконцентрирована в руках крупного капитала - тех, кто больше всего выигрывает от социальной несправедливости и заинтересован в консервировании нынешнего консенсуса.

Р.Макчесни замечает: «То, что задумывалось как защита интересов граждан, их возможность получать различные точки зрения на события, превратилась в коммерческую защиту для медиакорпораций, их инвесторов и менеджеров, чтобы они могли получать прибыль без всякой общественной ответственности».82 Неолиберальная олигополия уничтожила принцип конкуренции, который закладывался в основу западной демократии.

Теперь, даже весьма богатый бизнесмен не может создать СМИ, которое хоть как-то конкурировало бы с медиагигантами.

2. Монополизация СМК ставит под вопрос утверждения некоторых теоретиков о равноправии субъектов коммуникационного взаимодействия в современном процессе производства и потребления информации.83 Слияние культурного и финансового капитала ведет к консолидации дискурсивного доминирования капитала в коммуникационном пространстве. Это, разумеется, определяет содержание распространяемой информации.

Американский исследователь Г.Шиллер констатирует: «За исключением довольно небольшой избранной части населения, которая знает, что ей нужно, и потому может воспользоваться массовым потоком информации, большинство американцев попадают, хотя в основном и подсознательно, в лишенную всякого выбора информационную ловушку. В сообщениях из-за рубежа и о событиях внутри страны или даже в местных новостях практически нет никакого разнообразия мнений. Это обусловливается прежде всего идентичностью материальных и идеологических интересов, присущих собственникам (в данном случае тем, кому принадлежат средства массовой информации), а также монополистическим характером информационной индустрии в целом.

Информационные монополии ограничивают информационный выбор во всех сферах деятельности. Они предлагают лишь одну версию действительности - свою собственную».

В связи с этим вызывают сомнение тезисы о распаде традиционной субъектно-объектной оппозиции и становлении интерактивного диалога в коммуникационных процессах.

Сомнение подтверждается информационным наполнением американских СМИ, осуществляемым в интересах более богатой части населения. Ситуация на Уолл-стрит, возможности для выгодного вложения инвестиций, буржуазный стиль жизни представляются как общие интересы населения. Освещая экономические события, журналисты опираются на шаблоны мышления, в основе которых лежит прославление бизнеса и «открытых рынков. Как замечает Р.Макчесни, «Большинство американских журналистов, принадлежащих к «верхнесреднему» классу общества, не представляют себе, что такое жизнь без медицинской страховки и постоянного жилья под угрозой полной бедности. Они не знают, что такое отправлять детей в бедную и обветшалую школу, иметь родственников, сидящих в тюрьме или воюющих на передовой. Они живут в ином мире, чем большинство американцев».85 Хотя от журналистов в любом случае зависит не все. Как справедливо отмечает Н.Хомский, «Журналисты часто отвечают высоким профессиональным стандартам работы, проявляя мужество, честность и предприимчивость… Однако речь идет не о честности тех, кто ищет факты, а о выборе тем и выделении проблем в разрешенном спектре мнений, ведущих к тому, что сообщения и комментарии осуществляются в общих рамках для представления определенного видения мира». То есть монополизация социокультурных комплексов, включая образование и СМК, очевидно доказывает, что в исследовании массовой коммуникации невозможно делать ставку лишь на «интерсубъективное»87 общение автора и аудитории, полисемию и генерирование значений. Аудитория действительно является субъектом коммуникации, прежде всего, благодаря своим когнитивным целям. Однако в современных коммуникационных процессах объектная природа аудитории доминирует над субъектной.

Очевидно несовпадение коммуникативных стратегий СМК и интересов аудитории.

Основной субъект коммуникации – капитал делает все, чтобы максимально «закрыть»

журналистские тексты и интертекстуальные комбинации и минимизировать возможности выработки аудиторией девиантных значений.

Представьте себе, что президент Путин выходит на выборы с такой программой действий:

понижение налогов в отношении богатых слоев населения, повышение налогов в отношении беднейших слоев населения, замена льгот мизерными выплатами, увеличение доли платного образования и медицины, сокращение социальных и исследовательских программ, приватизация стратегических предприятий, вложение средств Стабилизационного фонда в западные банки и так далее. Очевидно, что механизмы выработки значений у аудитории стали бы несколько другими, чем те, что стали результатом имиджевой рекламы президента (полеты на военных самолетах, упражнения в спортивных залах, «соленый» юмор и другое). То же самое можно сказать и о любом западном политике, осуществляющем антисоциальные реформы, упомянутые выше.

Вероятно изменилось бы и общественное мнение в отношении войны против Ирака, если бы госсекретарь США К.Пауэлл, потрясавший колбочкой с «иракским бактериологическим оружием», признал, что ее содержимое – зубной порошок?

Коммуникативная стратегия основного субъекта коммуникации актуализирует (в зависимости от структуралистского или постструктуралистского подхода) идеи Альтюссера - об идеологии, трансформирующей человека в субъект, что приводит людей к восприятию себя как самоопределяющихся агентов с персональными убеждениями, намерениями и предпочтениями, в то время как они формируются идеологическими процессами;

и Бурдье – о репрезентациях, соотносящихся с позициями агентов в структурированном социальном пространстве, специфические характеристики которого накладывают ограничения на производимые в данном пространстве репрезентации.

Интерсубъективность часто проявляется лишь в крайнем индивидуализме самодетерминации человека, удовлетворяющем принципам неолиберальной системы.

3. Журналисты теряют статус ключевых субъектов коммуникации. В западных странах, особенно в США, подошла к концу эра «профессиональной автономии» журналистов.

Главными причинами этого стало постоянное ослабление антимонопольных законодательств и развитие технологий, которые позволили значительно усилить коммерческую составляющую СМИ. В конце ХХ века инвестиции в телевизионную индустрию стали сопоставимыми с вложениями в наиболее капиталоемкие отрасли промышленности – нефтяную, машиностроительную, сталелитейную и другие.

Появляется понятие медиа-индустрии, на которую распространяются свойственные бизнесу схемы управления и маркетинга, традиции и схемы производства. Формируются привычные подходы, появляется понятийный аппарат. Как отметил профессор Калифорнийского университета Мануэль Кастеллс, «медиа-бизнес стал глобальным, обладающим капиталом, талантами, технологией и корпоративной собственностью, опутывающей весь мир за пределами национальных государств».88 Медиапотребление в США к концу ХХ века достигло в среднем 11 часов в день.89 Медиасистема становится не просто механизмом информационного диктата капиталистического консенсуса, но и неотъемлемой частью экономики.

Технологические революции только обострили противоречия, связанные с приходом бизнеса в журналистику. Внедрение технологий происходило на неолиберальных принципах экономии на качестве, что вело к увольнениям, закрытию корреспондентских пунктов, использованию большого количества ПР-материалов, тривиальных недорогих сюжетов, ориентацию на прямое обслуживание нужд владельцев и рекламодателей.

Фактически разделение редакционной и коммерческой составляющих сошло на нет.

Журналистика окончательно превращается в компонент сферы услуг с соответствующими «профессиональными» стандартами.

Это ведет к радикальным изменениям в структуре коммуникатора. Профессиональная журналистская среда деморализована, в ней формируются установки на зарабатывание денег вопреки принципам. Учитывая тотальное господство в социуме неолиберальных идей, журналист, восстающий против цензуры капитала, подчинения профессии коммерческим и корпоративным интересам, рассматривается обществом не как борец за справедливость, а скорее как глупец, что делает диссидентов социальными изгоями.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.