авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 ||

«Generated by Foxit PDF Creator © Foxit Software For evaluation only. Э.А. ПОЗДНЯКОВ ФИЛОСОФИЯ ГОСУДАРСТВА И ПРАВА ...»

-- [ Страница 9 ] --

вспомним хотя бы "кесарю – кесарево, богу – богово". Да ведь и десять заповедей Моисея излагаются в императивной форме, и их нарушение влекло за собой самые жесткие санкции.

История говорит нам, что везде и повсюду, в любых человеческих сообществах нравственные нормы всегда сопровождались санкциями в случае их нарушению, и по-другому быть не может. Да, возможно, что отдельные люди способны следовать каким-то нравственным требованиям вполне свободно, по доброй воле, но не о них речь. Речь идет о тех миллионах слабых, порочных людях, о которых пекся Великий Инквизитор Достоевского. Так что в вопросах нравственности дело обстоит далеко не без принуждения.

Однако мы не сможем понять до конца проблему, не выяснив предварительно, что понимается под свободой вообще и какое она имеет отношение к праву и нравственности. Тут, как и во многих других случаях, царит изрядная разноголосица.

Слово "свобода" к тому же донельзя затрепано политическими демагогами всех времен и народов и часто превращается в ни к чему не обязывающую тему для лживых посулов. Тут невольно на память приходит начальственный афоризм «свобода лучше несвободы», который вызвал среди российских либерал-демократов приступ восторга.

Generated by Foxit PDF Creator © Foxit Software http://www.foxitsoftware.com For evaluation only.

- 185 Парадокс свободы состоит в том, что свобода подавляет, я бы даже сказал, пожирает сама себя, превращаясь в свою противоположность. Это же означает: чем больше свободы имеет человек, тем меньше её на деле. Здесь действует тот же закон, что и в конкуренции, которая как раз и есть полное выражение свободы в экономике.

Подобно тому, как конкуренция неизбежно ведет к монополии, так и неограниченная свобода неотвратимо ведет к концентрации (монополии) свободы в руках немногих, что мы и видим в реальной жизни. В этом и состоит подлинный смысл начальст венного афоризма «свобода лучше несвободы» – смысл, ненароком ускользнувший от высокого ума и столь же высоких его помыслов.

По существу дела лозунг «свобода лучше несвободы» – это призыв к анархии.

Его реализация в жизни России уже приносит свои горькие плоды. Если к этому присовокупить тот факт, что человек есть существо с неуравновешенной психикой, то сами понимаете, во что может обернуться на деле эта самая свобода, которая лучше несвободы, а именно – в сплошной дурдом, явные признаки чего мы сегодня наблюдаем повсеместно.

Если не играть словами, то на практике «свобода лучше несвободы» – это жить «по понятиям», это – катастрофическое нравственное разложение общества, это – станица Кущевская в масштабах всей страны, постоянные техногенные катастрофы, нескончаемые теракты, это – сборища националистически настроенных фанатов, рейдовские захваты, убийства на улицах городов средь бела дня, насилие над детьми, это – царящий повсюду страх… и это, конечно, переизбыток дешевой демагогии со стороны власти при полной её неспособности к практическим делам.

Всю свою долгую историю общественный человек был озабочен главным образом укрощением своей «свободы». С этой целью он и создал государство, призванное держать свободу в узде, в определенных, ограниченных законом рамках с тем, чтобы свобода одних не посягала на свободу других. Человек же при всяком удобном случае норовит выйти за пределы этих рамок. Выходя же из них, он тем самым покушается на свободу других людей. Так что, тот, кому принадлежит афоризм «свобода лучше несвободы», либо шутил – тогда шутка эта неуместна;

либо считал его верным – тогда вбрасывающий такие лозунги в массы, может не только сам погибнуть от их реализации, но и погубить других. Все революции – хорошее тому подтверждение.

Если и говорить о подлинной свободе человека – не свободе эгоизма, а свободе гражданина, – вся она умещается в гегелевское понимание свободы как осознанной необходимости. Что это означает? – Свобода в этом смысле означает способность действовать и принимать решения с полным осознанием личной ответственности перед обществом за их последствия.

Или, как отмечал Лев Гумилев, свобода, – это "отнюдь не право на безответ ственность. Наоборот, это тяжелый моральный груз, ибо, находясь в социуме, человек отвечает не только за себя и свое еще не родившееся потомство, но и за свой коллектив, своих друзей, соплеменников, наследие предков, благополучие потомков и, наконец, за идеи, формирующие его культуру и даже идеалы, ради которых стоит жить и не жаль умереть" В нынешнем же мире под свободой понимают всё, что угодно, только не это, тогда как настоящая свобода – в преодолении самих себя и своих страстей. Если такого осознания нет – нет и свободы, а есть произвол, который многие и принимают Generated by Foxit PDF Creator © Foxit Software http://www.foxitsoftware.com For evaluation only.

- 186 за свободу. Вот эту свободу-произвол мы сегодня и видим повсюду. Она вылезла из всех щелей, «малин», подвалов и подворотен и, поощряемая всякими придуривающи мися правозащитниками и малограмотными политиками, заигрывающими с толпой, нагло попирает всё вокруг себя. Мудрый Кант писал:

«из столь кривого дерева, из какого сделан человек, не может быть вытесано ничего совершенно прямого». Человек «непременно злоупотребляет своей свободой в отношении других, себе подобных, и хотя, как разумное существо, желает иметь закон, который бы полагал границы свободы для всех, но всё же себялюбивая животная склонность побуждает его к тому, чтобы делать для самого себя исключение повсюду, где он только в состоянии».

(см. «Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане»).

Мир со времени Канта нисколько не изменился и человек всё такой же «кривой» и всё так же «плохо отёсан». По-моему, с той поры он даже еще больше «окривел» и стал еще хуже «отесан». Во всяком случае, он продолжает оставаться всё тем же неисправимым эгоистом, использующим, где только можно, свободу в своих личных целях и в ущерб другим.

А вообще-то, в устах главы государства куда как уместнее были бы слова:

«Порядок лучше беспорядка» или «Стабильность лучше нестабильности». Глядя на окружающий мир и всё, что в нем происходит, уверен, что с течением времени именно эти принципы будут делаться все более актуальными и востребованными, пока не станут совершенно императивными.

** * Прав Г.Федотов, считая, что строгое определение свободы встречает большие философские трудности. Однако существенно, по его мнению, не содержание свободы, а вера в свободу или пафос свободы, поскольку именно эти вера и пафос движут человеком, а вовсе не рациональное знание содержания термина "свобода"[35].

С этим нельзя не согласиться: так в основном и происходит в практической борьбе человека за свободу. Но беда в том, что одни лишь вера и пафос свободы сплошь и рядом заводят человека в еще большее рабство. Пафос, вера – это иррациональные стороны человеческой деятельности. Никак не отрицая их роли, мы все же не должны ограничивать нашу задачу одним лишь этим признанием.

Для лучшего прояснения вопроса рассмотрим понятие свободы в правовом, философском и житейско-бытовом значениях. Правовое его значение раскрывает в принципе самая радикальная конституция – "Декларация прав человека и гражданина" 1793 года. Ее 6-я статья гласит: "Свобода есть присущая человеку возможность делать все, что не причиняет ущерба правам другого".

Здесь сразу же возникает вопрос: кто или что определяет те границы, в рамках которых каждый может двигаться без ущерба правам другого? Они же определяются прежде всего и главным образом не чем иным, как законом, то есть положительным правом. Коли это так – а это действительно так, – то свободу уместнее определить как лимитированное нормами общественного, гражданского бытия поведение человека. Свобода человека, таким образом, выражает прежде всего внешнее ограничение действий человека существующими в данном обществе нормами положительного права и обычаев, или необходимость действовать в достаточно узком правовом пространстве. Она есть продукт регламентации: один человек может быть свободным в той мере, в какой другой ограничивает свое физическое, Generated by Foxit PDF Creator © Foxit Software http://www.foxitsoftware.com For evaluation only.

- 187 экономическое или иное превосходство с целью ущемления его свободы. Удержать же от этого могут только действующие в обществе законы. Они, как мы выяснили, с этой целью и были созданы на заре человеческой коллективной жизни. Законы формулируют права и обязанности граждан: прав не существует без обязанностей.

Создавая обязанности, закон в той же самой мере посягает на свободу людей. Без такого рода посягательства невозможна жизнь общества, поскольку нельзя дать людям права, возложить на них обязанности, защитить человека, его жизнь, репутацию, собственность, наконец, саму свободу иначе, как только за счет ограничения этой самой свободы. Ни один человек не может иметь прав, не жертвуя при этом частью своей свободы, так как приобретая какие-то права, он одновременно берет на себя соответствующие обязательства, которые уже по определению суть ограничители его свободы. Ограничение свободы связано и с взаимозависимостью людей в обществе. Каждая из выполняемых ими функций необходимо зависит от других, образуя тем самым единую систему связей. Отсюда – из характера избранного занятия рождаются постоянные обязанности. Выполняя такую-то функцию, будь то семейную или социальную, мы благодаря этому попадаем в сеть обязанностей, от которых не имеем права уклониться, оставаясь членами семьи, общества. Конечно, в выборе профессии и некоторых наших семейных функций мы обладаем определенной степенью свободы;

но как только решение принято и выбор сделан, тот перестает быть нашим внутренним делом, мы связаны налагаемыми на нас обществом обязанностями. Определяется же это тем, что индивид – единица несамодостаточная;

он получает все необходимое ему от общества, и сам работает на него. Таким путем у индивида образуется сильное чувство зависимости от общества, и он приучается оценивать себя согласно своей истинной и реальной ценности как части целого.

Философский смысл понятия свободы выражен в известной формуле "свобода есть осознанная необходимость". Ее истоки находим уже в философии стоиков, затем она воскресает с новой силой в период Возрождения и Реформации, позже – в этике Гоббса, Спинозы, Юма, в немецкой классической философии и в марксизме. Каково бы ни было конкретное понимание необходимости, ее осознание в каждом случае, служит одновременно внутренним ограничителем его действий. И.Ильин выразил эту мысль так:

"Свобода вообще состоит не в ежеминутном торжестве личного произволения, а в добровольном принятии правовых границ своей жизни....Достоинство человека состоит не в том, чтобы никогда и ничему не подчиняться, но в том, чтобы добровольно подчиняться свободно признанному правовому авторитету"[36].

Ведь и та свобода выбора, которую ожидал от своих последователей Христос, подразумевала весьма существенное и даже жесткое лимитирование пространства поведения человека, и далеко не все даже среди истово верующих способны были ограничить свое поведение и образ жизни рамками веры, настолько те были подчас жестки и невыносимы.

Как бы то ни было, всякая вера способна держаться только на основе определенной системы запретов и разрешений. Свободный выбор тут ограничен до предела. Здесь уже вне всякого сомнения приоритетом становится принцип "ты должен", долг же равнозначен принуждению. И эта система образует то мироощущение или ту "кору привычек", которая со временем воспринимается как нечто естественное, само собой разумеющееся, не требующее подтверждения и Generated by Foxit PDF Creator © Foxit Software http://www.foxitsoftware.com For evaluation only.

- 188 отождествляемое с высшей формой проявления свободы. Можно с полным основанием утверждать, что во все времена там, где царила нравственность в подлинном смысле этого слова, там всегда свобода совпадала с необходимостью, ибо соответствующее ей самоограничение, связывание своей произвольной свободы во имя какого-нибудь идеала есть торжество самопознания и самопонимания, а тем самым и торжество нравственности.

Бытовая же свобода – это те достаточно широкие пределы человеческого поведения, которые находятся вне рамок лимитирования со стороны положительного права. Она определяется народными традициями и обычаями, сложившимся бытом, характером народа и т.п. Эта свобода сохраняется даже при самых жестких тираниях, и она, возможно, представляет наиболее ценное и прочное в свободе вообще, ибо служит неиссякаемым ее источником, независимым ни от каких рациональных построений. Она же служит и основой нравственности народа.

И, наконец, можно определить свободу как состояние души, как духовно психическое неприятие какого бы то ни было насилия и принуждения со стороны.

Когда таковое имеется, человек скорее согласится умереть, нежели терпеть рабскую зависимость в любой ее форме. Именно это, надо думать, имел в виду Аристотель, когда писал в своей "Политике": "Одни люди повсюду рабы, другие нигде таковыми не бывают"[37].

Из сказанного, думается, вполне ясно, что определять нравственность через свободу было бы, мягко говоря, не совсем корректно. Она, скорее, в определенном, притом сознательном ограничении этой свободы. Как справедливо замечает Дюркгейм, "нравственность не только не служит освобождению индивида, выделению его из окружающей среды, но, наоборот, имеет существенной функцией сделать из него неотъемлемую часть целого и, следовательно, отнять у него кое-что из свободы его действий"[38].

Здесь логически напрашивается вывод, что не нравственность определяется через свободу, как это считали, скажем, Бердяев или Франк, а, наоборот, свобода определяется через нравственность. Свобода, не имеющая в своем основании нравственности, превращается в произвол, в анархию;

в свою очередь, подлинная нравственность всегда содержит в себе глубокое осознание необходимости, а потому служит основанием и подлинной свободы. Свобода выбора, отмечал Лев Гумилев, "отнюдь не право на безответственность. Наоборот, это тяжелый моральный груз, ибо, находясь в социуме, человек отвечает не только за себя и свое еще не родившееся потомство, но и за свой коллектив, своих друзей, соплеменников, наследие предков, благополучие потомков и, наконец, за идеи, формирующие его культуру и даже идеалы, ради которых стоит жить и не жаль умирать"[39].

Прекрасные слова, которым надо бы обучать молодых людей со школьной скамьи для воспитания в них гражданских чувств.

В этой связи уместно вспомнить и суждение Гегеля о том, что свободе присущи право и нравственность;

без них свобода превращается в произвол, характерный для гоббсова "естественного состояния" со свойственным ему "законом желаний". Вот, кстати, почему желать для себя какой-то иной свободы, кроме той, которая сущест вует в рамках общественных отношений и которая тем самым социально обусловлена и ограничена, значит желать пользоваться одновременно правами и гражданского состояния и состояния "естественного", что невозможно в принципе без неизбежного в этом случае острого конфликта индивидуума с социальной средой (многие Generated by Foxit PDF Creator © Foxit Software http://www.foxitsoftware.com For evaluation only.

- 189 преступления, кстати, являются следствием именно такого желания черпать сразу из двух "кормушек").

Из сказанного более понятным делается определение нравственных принципов и норм Дюркгеймом. Он писал:

"...область этики не так неопределенна;

она охватывает все правила, которым подчинено поведение и с которыми связана санкция, но не более того" (курсив мой - Э.П.)[40].

Эта формула совершенно четко вводит все нормы положительного права в область этики, и так оно есть в действительности, что я и пытаюсь доказать в данном параграфе. Помимо того, она точно отражает общественно-консолидирующую и поведенческо-ограничительную роль нравственности, и эта роль хорошо понималась во все времена и во всех обществах. Любое общество держится ведь не только на какой-то форме согласия, но и на принуждении. Общественное согласие без принуждения – нонсенс. Каждое согласие в той или иной степени принудительно, оно основано на "силе" каких-то факторов, а потому всегда обусловлено. Если данные условия согласия меняются, оно естественным образом прекращается, начинается борьба, и новое согласие устанавливается на новых уже условиях.

"Не существует политической организации, которой удалось бы избежать перемен, взлетов и падений;

в самом либеральном государстве, равно как и при самой подавляющей тирании всегда существует согласие, и оно всегда принудительно, обусловлено, изменчиво. Без этого не существовало бы ни государства, ни его жизни, – так считает Бенедетто Кроче, – поэтому ошибаются те, кто отстаивает один лишь приоритет силы и власти, и те, кто делает акцент только на согласии и свободе, так как исключаемое ими понятие уже содержится в том, которое они признают, ибо оно его коррелят"[41].

Вот почему есть все основания утверждать, что право – это коррелят свободы, как и наоборот, свобода – это коррелят права. Нравственность же есть то, что объединяет и то и другое в единство, называемое государством, которое само есть высшая форма социального согласия.

* * * Тот факт, что нравственность есть продукт общественно-политического бытия человека, а не врожденное природное его качество отмечали многие выдающиеся мыслители прошлого и настоящего, как бы подтверждая тем самым концепцию культуры современных антропологов как благоприобретенного типа поведения человека. Эту идею мы уже встречаем в "Государстве" Платона. Значительно позже Спиноза на основе глубокого и всестороннего изучения Священного писания приходит к важному выводу, недостаточно еще оцененному в политической литературе. В "Богословско-политическом трактате" он отмечает, что мораль сама по себе никакой особой власти над людьми не имеет иначе, как только через власть государства.

"Справедливость и абсолютно все правила истинного разума, а следовательно, любовь к ближнему получают силу права и заповеди только от государственного права", – пишет он [42].

Если согласиться с данным выводом Спинозы – а тот, как мы увидим ниже, имеет веские основания, – то тогда рушатся все построения записных моралистов и последователей естественного права. Отметим мимоходом, что в "Книге Судей" [гл.

21 (25)] есть такое примечательное место: "В те дни не было царя у Израиля;

каждый делал то, что ему казалось справедливым". В этой короткой фразе как бы Generated by Foxit PDF Creator © Foxit Software http://www.foxitsoftware.com For evaluation only.

- 190 сосредоточена вся суть проблемы: нет государства ("царя"), – нет и основ общественной нравственности, и каждый следует собственным представлениям о том, что нравственно (справедливо) и что нет. Такое состояние, как было выяснено ранее, и называется состоянием "естественным", противоположным гражданскому и равносильным анархии.

Точка зрения Спинозы не исключение. Близок к ней и Кант.

"Не от моральности надо ожидать хорошего государственного устройства, – считает он, – а, скорее, наоборот, от последнего – хорошего морального воспитания народа..."[43].

Ту же мысль находим у Гоббса и Руссо.

"Всякая справедливость – от Бога, – замечает Руссо, –...но если бы мы умели получать ее с такой высоты, мы бы не нуждались ни в правительстве, ни в законах... Если рассматривать вещи с человеческой точки зрения, то при отсутствии естественной санкции законы справедливости бессильны между людьми;

они приносят благо лишь бесчестному и несчастье – праведному... Необходимы, следовательно, соглашения и законы, чтобы объединить права и обязанности, вернуть справедливость к ее предмету"[44].

В самом деле, господствующим в природе законом является верховенство насилия вместо права, чувств и инстинктов вместо разума, притом не только в мире животных, где это естественно, но и среди людей, если они позволят себе опуститься до "естественного" состояния. Для предотвращения его вредных последствий, отмечает Шопенгауэр, у цивилизованных народов существует государственный порядок. Но как только порядок этот каким-либо образом перестает существовать или действовать, закон природы тотчас же появляется на сцене снова[45].

Непонимание, а то и просто пренебрежение этой специфической связью между нравственностью и государством, представленной тут суждениями мыслителей прошлого, в наше время отмечал Ганс Моргентау.

"Существует глубокая и нередко игнорируемая истина, скрытая в афоризме Гоббса, – пишет он, – что государство создает мораль так же, как оно создает закон, и что нет ни морали, ни закона вне государства"[46].

Индивидуум, следовательно, не порождает из самого себя ни справедливости, ни добра, ни совести, ни долга. Все эти чувства, равно как и свободу, он приобретает только в политическом общении, то есть в обществе, в государстве, через существующие в них нормы положительного права и обычаи. Вне государства и общества человек есть либо животное, лишенное нравственных понятий и руководствующееся лишь законами силы, желаний, инстинктов и борьбы за существование, либо, как замечал еще Аристотель, – сверхчеловек, презирающий общество. Также очевидно что нравы общества и действующие в нем нравственные принципы не только не противоположны праву, но, напротив, суть его основания.

Более того: само положительное право есть составная органическая часть всей системы нравственности общества. Из сказанного делается понятнее утверждение Гегеля, что государство есть нравственный универсум и что вся ценность человека, вся его духовная действительность существуют благодаря государству[47].

В то же время нужно иметь в виду то важное обстоятельство, что существует и весьма значительное различие между тем, что можно назвать государственной моралью, воплощенной главным образом в нормах положительного права, и моралью индивидуальной. Каждое государство как воплощение конкретной исторической общности людей в лице органов верховной власти руководствуется особыми этическими принципами;

оно не подчиняется прямо внешним по отношению к нему моральным принципам и не следует никаким абстрактным Generated by Foxit PDF Creator © Foxit Software http://www.foxitsoftware.com For evaluation only.

- 191 соображениям человеческих прав в реализации государственного интереса, особенно в области международных отношений. Потому-то о государстве нельзя судить на основании тех норм, которые относятся к индивидам, то есть норм нравственности и морали различных субкультур. "Суждение о нем должно соответствовать принципам, определенным его собственной природой и его конечными целями", писал известный немецкий историк Генрих фон Трейчке[48]. Трейчке, подобно многим мыслителям, рассматривает эту природу как нравственную и дающую основу для более высокого типа морали. Аналогичной точки зрения придерживались и многие выдающиеся политики-практики. "Нагорная проповедь, – говорил Черчилль, – есть последнее слово христианской этики... Но министры основывают свою ответственность за управление государством не на ней"[49].

В самом деле, при сравнении государственной нравственности и нравственности индивидуальной (частно-групповой) нельзя не видеть очевидного различия в некоторых их принципах и нормах: что расценивается как предосудительное в поведении индивида, считается нормальным в поведении государства и наоборот.

Индивид может позволить себе быть альтруистом, он может жертвовать собой ради идеи, может подставлять левую щеку, когда бьют по правой и т.п. Ничего подобного не может позволить себе государство. Как отмечал Моргентау, индивид вполне может положить в основу своего действия известный принцип: "Fiat justitia et pereat mundus"*, но государство не имеет морального права этого делать во имя своих же подданных, равно как и не имеет права позволять, чтобы его собственные моральные оценки поведения других государств перерастали в практические политические действия, ставящие под угрозу чужую и собственную безопасность.

"Абстрактная этика, – утверждает он, – судит действия на основе их соответствия неким общим законам морали;

политическая этика в основу своих суждений кладет возможные политические последствия этих действий"[50].

Позволю привести на этот счет мнение еще одного современного политического мыслителя, уделившего рассматриваемой проблеме специальное внимание. Речь идет об английском философе и государствоведе Бернарде Бозанке. В своей известной работе, посвященной теории государства, он прямо ставит вопрос о том, должны ли действия государства оцениваться теми же моральными нормами, что и действия частные. Ответить на этот вопрос, считает Бозанк, нельзя, не определив природу государства как особого типа ассоциации. Она же, по его мнению, в том, что "государство как таковое не имеет никаких других целей, кроме общественных". Если даже какой-либо его отдельный "агент" (отдельное лицо или учреждение) пойдет на нарушение нравственных норм, вполне искренне полагая при этом, что он действует во имя желаемых государством общественных целей, то он, конечно, виноват, но нравственность его поведения не может быть отнесена на счет публичной воли, носителем которой является государство. Причиной неморального поведения частных лиц по большей части служит чувственный эгоизм, последний же едва ли имеет место в действиях публичной воли, по крайней мере в том смысле, что и в случае с частным волеизъявлением.

Государство существует для обеспечения нормальной, безопасной и нравственной жизни своих граждан, и все, что оно делает, никак не может быть нравственно индифферентным. Но его действия в то же время не могут отождествляться с * "Пусть восторжествует справедливость, если даже погибнет весь мир" - лат.

Generated by Foxit PDF Creator © Foxit Software http://www.foxitsoftware.com For evaluation only.

- 192 поведением его "агентов" или же подвергаться тому же нравственному суду, что и индивиды. Его собственные действия всегда суть публичные действия;

само оно представляет собой не какой-нибудь отдельный орган или учреждение общества;

оно есть высшее сообщество и хранитель целого нравственного мира. Кража или убийство, ложь или нарушение обязательства, любой иной частный поступок, считающийся безнравственным, не могут быть по сути своей быть публичными актами. Они не содержат в себе общего интереса, выражаемого государством.

Публичные акты, включающие всякого рода потери, например, война, конфискация, отказ от уплаты долгов и т.п., совершенно отличны от убийства или воровства. Они не являются действиями какого-либо частного лица;

они не могут быть мотивированы частной злобой или алчностью в строгом смысле слова и не являются нарушениями установленного нравственного порядка в обществе, ибо находятся внутри него и зависят от него в организации и защите повседневной жизни общества. Они относятся к действиям верховной власти, имеющей конечную ответственность за сохранение той формы жизни общества, которую она и призвана этим обществом защищать.

Разумеется, средства, выбираемые такой верховной властью для реализации своей ответственности в целом, не могут не быть предметом критики с точки зрения бытующих представлений о добре и зле. Но ничем иным, как элементарной путаницей следовало бы назвать применение к актам верховной власти определений и характеристик, заимствованных из оценок индивидуальных действий, и перенос на них моральных суждений в том же смысле, что и суждений о частных актах.

"Мы не считаем, – заключает Бозанк свои рассуждения, – что действия государств выше моральной критики... Но мы против того, чтобы судить государства с тех же позиций, с каких судятся частные лица при совершении ими неморальных поступков..."[51].

В отличие от индивидов с их моральными принципами, определяемыми той или иной этической системой и соответствующей ей субкультурой, в основе нравственности государства всегда лежит высший его интерес (и он же долг) – интерес обеспечения безопасности, самосохранения, выживания народа, нации как целостной культурно исторической общности. На примере государства и его первейшего государственного интереса наиболее очевидна истинность утверждения Ницше, что всякая мораль есть в конечном счете функция инстинкта сохранения рода и средство для этого. Но интерес сохранения рода, обеспечение его выживания выходит за пределы так называемых простых норм нравственности и справедливости, каковы бы те ни были, и входят в сферу политики с ее особыми законами, в том числе и законами положительного права.

Итак, подведем некоторые общие итоги сказанному. Чтобы правильно понять соотношение права и нравственности, необходимо прежде всего взглянуть на оба феномена с ценностно-культурологических позиций. Только под этим углом зрения можно обнаружить подлинное их содержание и связь как явлений не только однопорядковых, но и по сути своей идентичных. Считать, что право и нравственность несовместимы, можно лишь с житейско-обывательской точки зрения:

они суть производные определенной культуры, неотъемлемые ее компоненты.

Культура, напомню еще раз, в общем ее значении охватывает определенные способы поведения людей. Эти способы, в свою очередь, регламентируются особыми для каждого общества и его культуры правилами (нормами) поведения. Эти нормы имеют как общий (общекультурный) характер, так и характер более частный, ограниченный рамками той или иной субкультуры.

Generated by Foxit PDF Creator © Foxit Software http://www.foxitsoftware.com For evaluation only.

- 193 Составной и неотъемлемой частью общекультурных норм являются нормы положительного права, которые наряду с другими видами социальных норм образуют нравственно-этический ареал, и характеризуют, собственно, общество как целостность. Именно это имел в виду Дюркгейм, отмечая, что "характерная черта моральных правил заключается в том, что они выражают основные условия социальной солидарности. Право и нравственность – это совокупность уз, привязывающих нас друг к другу и к обществу, создающих из массы индивидов единый связный агрегат. Морально, можно сказать, все то, что служит источником солидарности, все, что заставляет человека считаться с другими, регулировать свои движения не только эгоистическими побуждениями. И нравственность тем прочнее, чем сильнее и многочисленнее эти узы"[52].

Эти узы солидарности действуют как на уровне общей культуры, так и на уровне субкультур. Конечно, каждая субкультура имеет свои этические представления о добре и зле, справедливом и несправедливом. Они находят свое соответствующее выражение в нормах поведения людей. Нормы эти могут быть схожими и различающимися;

существуя в одном государстве, они соприкасаются, пересекаются, в чем-то расходятся, в другом сходятся, мирно сосуществуют или же конфликтуют.

Человек, как правило, принадлежит одновременно к нескольким субкультурам, что вынуждает его в разных ситуациях следовать то одним, то другим нормам поведения, а тем самым – то одним, то другим системам нравственности, начиная от узкогрупповой – семейной, через профессиональную, конфессиональную, этническую и вплоть до общегосударственной, выраженной в нормах положительного права. И как показывает опыт всех народов, подавляющее большинство людей вполне справляется с такой задачей, часто даже не замечая, что им постоянно приходится исполнять роль своего рода социальных Фигаро, вынужденных поневоле и неосознанно служить одновременно нескольким системам нравственности. Такова, в общем и целом, связь между правом и нравственностью.

3. Преступление и наказание Самое прямое отношение к только что рассмотренной теме имеет проблема преступления и наказания. Более того: они неотделимы одна от другой, и можно утверждать, что исторически они возникли одновременно. Воплощением их единства и одновременного возникновения может служить библейский миф о "грехе" Адама и Евы и их изгнании из Рая за нарушение запрета Бога. Этот эпизод интересен одним важным для нашей темы моментом. Думается, что нет нужды заново доказывать, что такие понятия, как нравственность, преступление, проступок, грех, и соответствующие им наказания присущи только человеческому обществу и что они не существуют в животном мире даже среди организованных сообществ подобных пчелиному рою, хотя в них и протекает весьма сложная коллективная жизнь.

Так вот, Адам и Ева до вкушения ими плода от древа познания были подобны животным, не ведающим ни о добре и зле и различии между ними, ни о законах, ни о запретах. Потому-то слова запрета в их адрес со стороны Бога по своему воздействию можно уподобить нашим словесным увещеваниям в адрес животных (на ум сразу же приходит басня Крылова "Кот и повар") – они им непонятны. Адам и Ева могли осознать разницу между дозволенным и недозволенным, а тем самым – между добром и злом, справедливым и несправедливым, только после "вкушения от древа", Generated by Foxit PDF Creator © Foxit Software http://www.foxitsoftware.com For evaluation only.

- 194 то есть после того, как они стали разумными, а тем самым – и нравственными существами. Поговорка гласит: "Нет еретика без Писания", но также нет и проступка без Закона, то есть без предписания того, что можно делать и чего делать нельзя, и без способности осознать это. "Где нет закона, нет и преступления", – в этой формуле ап. Павла совершенно четко выражена рассматриваемая тут связь[53].

Потому-то, к слову сказать, Адаму и Еве не могло быть вменено в грех то, чего они сами не сознавали как грех, и вся идея "первородного греха" не выдерживает в этом смысле критики ни с точки зрения божьих законов, ни с точки зрения законов человеческих.

Социологически обосновал нормальность преступления как социального факта Дюркгейм. Выступая против ставшей традиционной в социологической литературе оценки преступления как явления ненормального, нездорового, патологического, он обращает внимание на тот очевидный и неоспоримый факт, что преступление характерно не просто для большинства обществ того или иного вида, но для всех обществ всех типов без всяких исключений. Обществ, свободных от преступлений, не было, нет и, надо думать, не будет. Разумеется, в зависимости от места и времени преступления меняли свою форму, характер, тип, направленность, масштабы, но само преступление как социальный феномен не исчезало никогда. Более того, по мере развития цивилизации преступность имеет очевидную тенденцию не к сокращению, а наоборот, – к увеличению. Американский юрист Холл признает, что в "Соединенных Штатах – этой стране наиболее высоко развитой, самой прогрессивной, самой образованной и нравственной, существует и самый высокий масштаб преступ ности..."[54].Вот вам и цена превосходной степени "самый"! Вся совокупность фактов подводит Дюркгейма к выводу, что нет явления с более несомненными симптомами нормальности, чем преступление, «поскольку оно тесно связано с условиями всякой коллективной жизни"[55].

Иными словами, преступность есть имманентная, органическая часть жизнеде ятельности социального организма, она встроена в него, является необходимым спутником этой жизнедеятельности. И если даже считать ее болезнью, то это болезнь врожденная и неизлечимая. Но с преступлением неразрывно связано и наказание, являющееся прямым воплощением и выражением всякой санкции, неважно, исходит ли она от положительного права или от каких-то нравственных норм. Как уже говорилось, различие между ними количественное и формальное, но не сущностное, ибо принуждение и связанная с ним санкция есть характерная черта любого социального факта как, по сути своей, факта этического. Нравственность же и принуждение, как это было показано выше, неотделимы, что бы при этом ни утверждали моральные философы и проповедники (епитимья, кстати, – одна из старейших форм религиозной санкции, даже если она налагается на себя самим индивидом, а не исходит от церковного органа). Ведь существенные условия всякой совместной жизни лежат отнюдь не только и не столько в разуме и понимании истины (что дается лишь немногим). Главным образом условия эти основываются на духе дисциплины и порядка, чувстве долга и ответственности, поддерживаемыми издревле разветвленной системой разнообразных санкций, начиная от наказания детей за их проступки в семье и школе и кончая санкциями законов и норм нравственности. Подчинение существующим в обществе порядкам, обычаям, нравственным нормам, профессиональной этике и законам для большинства людей Generated by Foxit PDF Creator © Foxit Software http://www.foxitsoftware.com For evaluation only.

- 195 вследствие соответствующего воспитания входит в привычку и потому не оценивается как что-то особое, как нравственный или социальный "подвиг", и чаще всего просто не замечается, как не замечается работа здоровых органов тела. То и другое делается заметным и ведет к соответствующим последствиям только при отклонениях от нормы, ее нарушениях. В том и другом случае вступает в действие принуждение в виде социальной санкции в первом случае и медицинского воздействия – во втором.

Социальная санкция имеет форму наказания за совершенный проступок или преступление. Нас в данном случае интересует наказание за нарушение норм положительного права, то есть наказание, налагаемое в государствах судебным порядком путем вынесения приговора. В чем, собственно, состоит социальная суть самого наказания и в чем его функция? Этот вопрос оказывается не таким уж простым, как это может показаться на первый взгляд. По крайней мере, над ним ломали голову многие выдающиеся философы, социологи и правоведы, так и не выработав единого на этот счет мнения или единого подхода к оценке данного явления. В прежние времена социальная значимость наказания и его польза для общества не вызывали сомнения, а его мера определялась принципами, близкими к законам талиона – "око за око, зуб за зуб". Отношение более ранних обществ к наказанию с исчерпывающей полнотой выражена в законах Ману, в которых говорится:

"Именно боязнь наказания позволяет всем движущимся и недвижущимся созданиям наслаждаться тем, что им принадлежит, и она же мешает им уйти от своих обязанностей.

Наказание управляет человеческим родом, наказание его охраняет;

наказание бодрствует, когда всё спит;

наказание есть справедливость, говорят мудрецы. Все классы развратились бы, все преграды были бы опрокинуты, мир представлял бы хаос, если бы наказание не исполняло свои обязанности"[56].

Собственно, в этом отрывке с присущей древним авторам откровенной непосред ственностью, максимально приближавшей их к истине, выражена та же идея, что в более завуалированной и изощренной форме присутствует у большинства совре менных авторов, признающих необходимость положительного права и связанных с ним санкций.

Нюансы же и расхождения между ними касаются главным образом форм наказания и их эффективности. Наиболее популярная теория сегодня исходит из того, что истинная цель уголовного наказания состоит в перевоспитании преступника, чтобы он мог затем нормально жить в условиях существующего социального порядка. Смесь сентиментальных и утилитарных мотивов придали этому взгляду большую популярность.

Рост в западном мире общего благосостояния и распространение гуманных идей вызвали в обществе негативное отношение к жестокости старой карательной теории и практики. Растущая вера в эффективность методов воспитания и образования и в силу современной медицины рождала у многих надежду, что правонарушители могут быть либо перевоспитаны, либо излечены, чтобы потом стать полезными членами общества. При этом предполагалось, что лучше приложить усилия к их спасению для полезной жизни, нежели наказывать их заключением в тюрьму, что, как показывает практика, в большинстве случаев делает их хуже, чем они были до заключения.

В данном подходе при всей его внешней привлекательности имеется, однако, ряд весьма спорных вещей, нуждающихся в критическом взгляде. Многие прекрасно Generated by Foxit PDF Creator © Foxit Software http://www.foxitsoftware.com For evaluation only.

- 196 душные социальные реформаторы, делая упор на воспитательный аспект наказания, склонны не замечать или игнорировать число преступников, занимающихся своим делом с холодным расчетом и превративших правонарушение в ремесло. Затем, сама идея перевоспитания весьма сомнительна, если не сказать больше: человек отнюдь не глина, из которой можно лепить все, что душе угодно по воле чиновников всяких благотворительных организаций или тюремной администрации, тем более, если учитывать, что преступники – не дети, а уже сформировавшиеся люди. Подавляющее их большинство прошло школьную систему воспитания, многие из них религиозны, знают основы права, а некоторые из них большие в нем доки. Тем не менее, при всех усилиях ни школьное, ни семейное воспитание, ни религия, ни влияние социального окружения, которое в целом отнюдь не поощряет правонарушения, не устраняют преступности. Нет признаков и того, что они как-то уменьшают ее масштабы. Если же преступность детерминируется воздействием определенных социальных групп, то тем более представляется неэффективной воспитательная работа с отдельными индивидами, поскольку они не являются самодостаточными единицами. В этом случае уже потребуется иметь дело с целой группой, к которой преступники естественно принадлежат или тяготеют и которая определяет их нравственное лицо.

Но тогда встанет задача их переадаптации к какой-нибудь другой группе или к другим социальным условиям, что является весьма сложной и пока что неразрешимой задачей социальной инженерии. Мы уже не говорим об огромной стоимости такого рода проектов.

Американский юрист М. Коэн полагает, что если мы смотрим на преступника как на лицо, создающее угрозу обществу и его нормальной жизни, то не только наше право, но и наш долг защитить если и не себя, то, по меньшей мере, тех, кто от нас зависит. Против права общества защищать себя и принимать должные меры для предотвращения преступлений путем изоляции преступника мало кто возражает.

Оспаривается эффективность наказания на основании убеждения, что наказание на деле не оказывает сдерживающего влияния ни на самого преступника, ни на других.

Не помогает и ссылка на риск и опасность совершения преступлений, поскольку всегда есть надежда на удачу и, кроме того, в обществе существуют гораздо более опасные увлечения и профессии, нежели преступления, и тем не менее люди не удерживаются от повторных рискованных действий[57].

К этому надо добавить, что преступный мир окружен своим ореолом романтики и таинственности, особого мужества и ловкости;

тут и надежды на быстрое и легкое обогащение и беззаботную жизнь – все это к тому же всячески афишируется и рекламируется через литературу, телевидение и другие средства массовой информации.

Получается парадоксальная ситуация: общество стремится оградить и защитить себя от преступлений средствами, неэффективность которых оно сознает уже наперед. Коэн тем не менее успокаивает себя и читателей банальным в общем-то выводом, что преступлений было бы значительно больше, если бы наказания были отменены вовсе, присовокупляя известное со времен Беккариа положение, что более эффективно предотвращает преступление не только и не столько суровость наказания, сколько его неотвратимость[58], – положение в общем и целом тоже далеко не бесспорное.

Generated by Foxit PDF Creator © Foxit Software http://www.foxitsoftware.com For evaluation only.

- 197 Итак, большинство рассуждений по вопросу цели и функций наказания вращается в некоем подобии порочного круга: цель наказания состоит в том, чтобы по возможности оградить общество от преступлений, чтобы удерживать преступ ления в каких-то рамках (каких? – никто сказать не может) и, говоря словами того же Беккариа, "помешать преступнику в нанесении дальнейшего ущерба обществу и предотвратить совершение подобного же преступления другими лицами".

Поэтому, считает он, "должен быть выбран такой род наказания, который произвел бы наиболее сильное и наиболее длительное воздействие на сознание других и в то же время причинил бы минимальное физическое страдание для преступника"[59] – задача в общем-то непосильная, по крайней мере, до сей поры ее никому не удалось решить.

Положения Беккариа долгое время оставались руководящими для большинства юристов, многие разделяют их и поныне, поскольку они вполне соответствуют простому здравому смыслу и нынешней либеральной тенденции. Но беда в том, что, как показал долгий опыт всех народов, никакие наказания не мешают преступнику наносить дальнейший вред обществу и не предотвращают подобные же преступления со стороны других. Преступления множатся, делаются более изощренными по мере развития средств борьбы с ними, тюрьмы растут и полнятся, и, естественно, вновь и вновь встает вопрос о цели, функциях, назначении и эффективности наказаний.

Если преступность не только не сокращается, но, наоборот, растет, притом и количественно, и качественно, если воспитательная и сдерживающая функция наказания ничтожна, то в чем тогда, спрашивается, его смысл? С одной стороны, как это очевидно, общество не может оставаться равнодушным к правонарушениям и антиобщественным деяниям, с другой, – принимаемые им меры малоэффективны.

Простое ужесточение этих мер также показало малую свою эффективность, по крайней мере в течение длительных периодов – тут тоже действует эффект социальной усталости, поскольку жесткая борьба с преступностью требует больших социальных усилий и социального напряжения, которые благодаря лишь этому не могут быть длительными. Психологически же их эффект может состоять в расширении той "трещины", которая всегда существует между официальными правовыми учреждениями и обществом, и вести к созданию в нем атмосферы сочувствия преступникам как "невинно пострадавшим" и, соответственно, – к правовому нигилизму (в России такое чувство было особенно заметным вследствие исторически возникшего со времен Петра I отчуждения между официальной Россией и Россией народной).

Проблема эта не может быть, на мой взгляд, как-то удовлетворительно решена без обращения к самому обществу, его культуре, уровню его развития и нравственному его состоянию в каждый отдельно взятый период времени. Попытки решить проблему преступления и наказания вне этих вещей идут от упоминавшегося уже такого явления, как "юридизм", то есть желания и стремления рассматривать сложнейшие социальные явления с узкой, часто формальной, юридической точки зрения. Здесь могут быть только тупики или ошибочные решения, цена которых, как хорошо известно, обычно бывает очень высокой.

Одним из первых, кто предпринял попытку рассмотреть проблему преступления и наказания с социологической точки зрения был, на мой взгляд, Иеринг. Он прямо связал силу и действенность закона с нравственным состоянием всего общества, Generated by Foxit PDF Creator © Foxit Software http://www.foxitsoftware.com For evaluation only.

- 198 народа, которое он определил как правосознание. Сам Иеринг не дает определения правосознания, но для удобства читателя приведем разъяснение данного понятия из одного советского исследования, которое, думается, дает о нем достаточно полное представление.


Правосознание как сложная форма общественного сознания включает в себя, во первых, правовую идеологию как систему знаний о правовых явлениях и как систему представлений и идей о том, каким должно быть право;

во-вторых, правовую психологию – представление о праве широких слоев населения, не искушенных в знании права, тем более, в правовой науке;

в-третьих, представления, выражающие отношение этих людей к праву, рациональную и эмоциональную оценку ими норм права как справедливых или несправедливых;

отношение к известной им практике применения права административными и судебными органами[60].

На мой взгляд, лучше было бы поменять местами означенные тут пункты в соответствии с их реальной значимостью, а не значимостью в глазах юриста профессионала, поскольку именно второй пункт относит нас к правосознанию как категории общественной нравственности, и в целом – к нравственному состоянию общества. В этом ключе понимает правосознание и сам Иеринг, когда пишет:

"Лишь там, где национальное правосознание достигло непреоборимой силы, право гарантировано от всякого покушения на него, и на такой гарантии основана в последней инстанции полная прочность, обеспеченность права. Такой гарантии не представляет конституция: сколь искусно ни составляй ее, нельзя даже представить себе такую конституцию, которая бы фактически лишала государственную власть права попирать закон.

Такой гарантией не могут служить и клятвы – опыт показывает, как часто они нарушаются.

Не помогает и ореол святости и неприкосновенности, которым наука окружает закон – это неприкосновенность академическая, не импонирующая произволу. Ему импонирует единственная реальная сила, стоящая за закон, а именно – народ, смотрящий на право, как на условие своего существования, и на оскорбление этого права, как на смертельную обиду, наносимую ему самому...

Таким образом, прочность, обеспеченность права зависит исключительно от энергии народного правосознания. Сила и значение законов всегда стоят на одном уровне с моральной силой правосознания – вялое правосознание обусловливает собой непрочность права;

здоровое, сильное национальное правосознание служит указанием прочности права;

прочность, обеспеченность права есть дело рук самого народа, она есть благо, которое не дается историей даром, не подарено ею ни одному народу, а приобретается путем трудной борьбы..."[61].

Я специально привел этот длинный отрывок из сочинения Иеринга не только для прояснения понятия правосознания, но и с просветительской целью – ознакомить нашего неискушенного в правовых знаниях читателя с некоторыми достижениями мировой правовой мысли в лице ее лучших представителей, а Иеринг относится именно к таковым.

Состояние понимаемого таким образом правосознания определяет и отношение общества к тому, что принято называть правонарушениями или антиобщественными явлениями: равнодушно ли оно к ним, отдавая все на откуп органам власти, или же принимает их близко к сердцу, помогая если и не их устранению, то ограничению и созданию атмосферы нетерпимости к ним. Мера сходства или расхождения отношений к преступлениям со стороны общества и органов государственной власти есть лучшее свидетельство меры целостности государства как системы, меры его здоровья, меры существующей в нем коллективной солидарности. Она же определяет, говоря словами Гегеля, и "качество или размер" преступления, которые, по его Generated by Foxit PDF Creator © Foxit Software http://www.foxitsoftware.com For evaluation only.

- 199 мнению, изменяются "соответственно состоянию гражданского общества, и в этом заключается оправдание в одном случае того, что кража нескольких су или репы карается смертной казнью, а в другом – кража в сто или тысячу раз больших ценностей влечет за собой мягкое наказание....Поэтому уголовный кодекс связан прежде всего со своим временем и с состоянием гражданского общества в это время"[62]. И далее, в развитие мысли о связи меры наказания с нравственным состоянием общества, с его прочностью и стабильностью, Гегель продолжает:

"То обстоятельство, что совершенное в обществе преступление, будучи более тяжким, тем не менее карается менее сурово, кажется внутренне противоречивым. Но если, с одной стороны, общество не может оставлять преступление безнаказанным, ибо в таком случае это преступление было бы положено как право, то, с другой стороны, поскольку общество уверено в себе, преступление есть всегда лишь нечто единичное, направленное против общества покушение, нечто шаткое и изолированное. Благодаря прочности самого общества преступление обретает значение чего-то чисто субъективного, возникшего, как кажется, не столько как продукт обдуманности и воли, сколько из природных импульсов....Если же общество само еще недостаточно устойчиво, то наказание должно служить устрашающим примером, так как наказание само есть пример, направленный против примера преступления.

...Следовательно, суровые наказания в себе и для себя – не несправедливость, а находятся в соотношении с состоянием времени, один и тот же уголовный кодекс не может быть пригодным для всех времен"[63].

Если попытаться экстраполировать гегелевские положения к состоянию нашего общества в данный момент, то можно сказать, что оно не только непрочно и нестабильно, но и внутренне дезинтегрировано, чему соответствует низкая степень коллективной солидарности. Это способствует, во-первых, сильному количествен ному и качественному росту и широкому распространению преступности и, во вторых, безучастности к этому явлению общества.

Вчерашняя общественная нетерпимость к антиобщественным явлениям сменилась почти полной апатией, и в такой атмосфере вялого и упадочного правосознания пышным цветом расцвели все виды преступности, многие из которых были прежде вовсе неведомы нам, и о них мы знали только понаслышке: рэкет, сращивание мафиозных и государственных структур и проч. В этих условиях можно с уверенностью утверждать, что борьба с преступностью со стороны призванных для этого органов в принципе обречена на провал, – в лучшем случае она будет вести к заполнению и без того переполненных тюрем без снижения уровня самой преступности. Ведь в этом мире также существует конкуренция, свои "переливы" сил и энергии из одной сферы в другую, более прибыльную или более доступную, и здесь, как, быть может, нигде в другом месте, верен принцип: "свято место пусто не бывает". Это тем более так, если власть в государстве ослаблена, если общество лишилось нравственных ориентиров, если в нем потеряли общественную значимость, ценность и престижность профессии, связанные с производительным трудом, наукой и искусством. В этом случае сами обстоятельства как бы "выдавливают" значительную часть творческих, энергичных и работоспособных людей, не имеющих возможности проявить себя, в сферу преступной деятельности. Однако, вернемся к теме.

Как бы ни была изменчива сфера преступлений, ее масштабы и виды, понятие преступления повсюду в принципе одно и то же: со стороны преступника – представление о посягательстве на "жизненные условия общества" (Иеринг), со стороны же общества – представление о том, что оно должно и имеет право защитить Generated by Foxit PDF Creator © Foxit Software http://www.foxitsoftware.com For evaluation only.

- 200 себя от такого рода посягательств посредством наказания.

"Преступление, – подчеркивает Иеринг, – есть констатированное законодатель-ством вредоносное посягательство на жизненные условия общества". Масштабом же, по которому определяется именно такой, общественный характер преступления служит не конкретная опасность отдельного случая, а абстрактная опасность целой категории деяний"[64].

Важность данного положения состоит в том, что оно переключает акцент значимости преступления и наказания за него с индивидуального уровня, с уровня преступника, его личности, – уровня, которого придерживаются многие концепции преступления и наказания, – на уровень общественный. Оно подчеркивает как общественную опасность преступления, так и общественный характер наказания и его общественную значимость. Иными словами, подлинный смысл наказания не столько в том, чтобы наказать данного конкретного преступника, и не в том, чтобы отвратить его от дальнейших проступков или же послужить уроком для остальных, сколько в удовлетворении оскорбленного чувства общественной нравственности, в удовлетво рении общественного мнения, неприемлющего преступные посягательства со стороны кого бы то ни было на принятые в обществе правила общежития.

Эта идея, которой в целом придерживаюсь и я как автор, наиболее полно была развита Дюркгеймом. Рассмотрим основные ее положения как ввиду ее важности для понимания общественно-нравственного характера наказаний за совершаемые преступные деяния, так и по причине того, что в этом вопросе царит еще изрядная путаница.

Дюркгейм в общем исходит из той же посылки, что и Иеринг. Какими бы различными ни казались, на первый взгляд, проступки, считает он, они должны иметь какое-то общее основание, так как повсюду одинаково затрагивают нравственное сознание народа и повсюду вызывают одно и то же следствие: все они караются соответствующими наказаниями. Отсюда следует: если мы хотим знать, в чем состоит сущность преступления, надо выделить одни и те же черты во всех криминальных разновидностях различных социальных типов. Ни одним нельзя пренебречь, настаивает Дюркгейм, притом юридические концепции низших обществ представляют не меньший интерес, чем концепции самых развитых обществ[65].


Следует заметить, что существует множество поступков, которые рассматри вались прежде и еще рассматриваются и теперь как преступления, хотя сами по себе они не наносят прямого ущерба обществу. К ним относятся, например, прикосновение к нечистому или освященному животному, употребление некоторых видов пищи, игнорирование утвердившихся в обществе праздников или обрядов.

Известно, какое место в обычаях и праве многих народов занимает регламентация ритуала, этикета, церемониала, религиозных обычаев.

Чтобы убедиться в этом, достаточно раскрыть Пятикнижие или Артхашастру.

Поскольку эти факты встречаются повсеместно в некоторых обществах, то вряд ли верно было бы рассматривать их как аномалии или патологические случаи, которыми можно пренебречь. Даже тогда, когда проступок несомненно вреден для общества, степень вызываемого им вреда далеко не всегда одинаково соответствует степени наказания. В уголовном праве большинства народов убийство всегда рассмат ривалось как наиболее тяжкое преступление. Однако социальный или экономический кризис общества, финансовый крах или даже простое банкротство часто дезорганизуют общество и наносят ему ущерб более существенный, нежели отдельное убийство. Убийство, бесспорно, всегда зло, но ничто не доказывает, что Generated by Foxit PDF Creator © Foxit Software http://www.foxitsoftware.com For evaluation only.

- 201 оно есть наибольшее зло. В то же время поступок может быть гибельным для общества, не вызывая никакой кары. Примером тут могут послужить хотя бы все наши так называемые перестроечные дела, ввергнувшие общество в полный хаос, вызвавшие неисчислимый материальный и моральный ущерб, огромные человеческие жертвы, и тем не менее никто из их инициаторов не только не понес наказания, но они продолжают занимать видное место в политической и общественной жизни.

Дюркгейм на основе анализа многих фактов приходит к общему заключению, что действие преступно, когда оно оскорбляет сильные и определенные состояния коллективного сознания[66].

Само преступление создается противоположностью, существующей между преступлением, каково бы оно ни было, и определенными коллективными чувствами.

Иными словами, считает он, не следует говорить, что действие возмущает общее сознание потому, что оно преступно, но, наоборот, оно преступно, потому что возмущает общее сознание[67]. Возмущает же оно общее сознание потому, что оно идет вразрез с господствующим в обществе типом поведения, то есть с господствующей в нем культурой. Или короче: поступок социально дурен, потому что он отвергается обществом, потому что он противоречит общественному сознанию и нравственности. Вот почему, если соответствующие им чувства уничтожены или сильно ослаблены, то самый гибельный для общества поступок может не только быть терпимым, но даже почитаться и ставиться в пример. Мы это хорошо видим сегодня на примере собственной жизни, и я уже отмечал этот момент выше: то, что при существовавшем вчера общественном нравственном сознании считалось аморальным, непристойным и антиобщественным, сегодня благодаря направленному уничтожению этого сознания воспринимается как норма и даже поощряется.

Однако есть случаи преступлений, где предыдущее объяснение уже не работает.

Есть категория поступков, которая карается со степенью суровости, не отвечающей степени его порицания со стороны общественного мнения. Такие поступки, скажем, как похищение государственных секретных документов оставляет нас довольно равнодушными и, тем не менее, наказывается весьма сурово. Нередко случается, что подвергшийся наказанию поступок не возмущает непосредственно никакого коллективного чувства: в нас нет ничего, что активно протестовало бы против ловли рыбы или охоты в запрещенное время и многих других проступков, о которых общество даже не ведает. Без сомнения, ни в одном из этих случаев наказание не кажется вовсе уж несправедливым. Но хотя оно не отвергается общественным мнением, само оно, предоставленное самому себе, или не требовало бы наказания совсем, или оказалось бы менее требовательным. Значит, во всех случаях такого рода преступление – целиком или частично – проистекает не от степени оскорбления им коллективных чувств, а от другой причины. Здесь в этом пункте мы уже переходим в другую сферу общественной жизни и общей системы нравственности – в сферу, определяемую так называемыми государственными интересами, связанными с публичной властью, осуществляемыми ею функциями и задачами, в сферу соотношения общества и государства (формы государственного устройства и типа государственной власти), особенности которого были рассмотрены выше.

Как уже отмечалось, первая функция всякой публичной власти как выразителя общего интереса общества – это заставить уважать верования, традиции, коллектив ные обычаи народа, то есть защищать общее сознание, общую культуру от всех, как Generated by Foxit PDF Creator © Foxit Software http://www.foxitsoftware.com For evaluation only.

- 202 внутренних, так и внешних врагов, равно как и обеспечивать индивидуальную и общую безопасность, сохранность среды обитания, ресурсов и т.д. Но тем самым публичная власть становится символом общего сознания, его живым выражением в глазах всех, а потому она способна сама, по своему собственному усмотрению налагать уголовную санкцию на некоторые виды поведения, иными словами, – определять некоторые виды преступлений. Вот отчасти почему эта власть приобретает ни с чем не сравнимый характер и свою особую, относительно независимую силу. Но в то же время эта сила не абсолютна, ибо ее конечный источник находится в обществе, в народе. Поскольку, отмечает Дюркгейм, "эта сила – только производное от силы, присущей общему сознанию, она непременно имеет те же свойства и реагирует таким же способом даже тогда, когда последняя сила реагирует не совсем так же. Иными словами, она называет преступлениями поступки, которые ее возмущают, не возмущая, однако, в той же степени коллективные чувства. Но именно от последних получает она всю энергию, позволяющую ей создавать преступления и проступки. Она не может явиться из другого источника, так же как и ниоткуда. [68].

В целом же, наказание осталось для нас тем же, чем оно было и для наших предков. Это по-прежнему акт мести и одновременно акт искупления. Оскорбление, нанесенное нравственному чувству общества, – вот за что общество мстит, и это оскорбление должно быть искуплено наказанием. В этом смысле самыми естественными были так называемые законы талиона – древнейшие принципы наказания, существовавшие у всех народов, а потому и поистине общечеловеческие.

Они в наибольшей мере удовлетворяли оскорбленное нравственное сознание общества и на них, собственно, строились многие прежние системы наказаний, хотя заметим, что и современные принципы санкций и наказаний в значительной мере основаны на них же. Как писал по этому поводу Бентам:

"Наказание более легко оставит след в памяти и окажет более сильное влияние на воображение, если оно имеет сходство или аналогию с характером преступления, или же общую с ним природу. Lex talionis в этом отношении восхитителен – "око за око, зуб за зуб". Самое несовершенное сознание способно понять и воспринять эти принципы. Но этот вид наказания редко уже практикуется, и в большинстве случаев он слишком накладен"[69].

Да, в буквальном смысле законы талиона практикуются редко – разве что у полудиких еще народов, но их принципы (наказание как акт мести) лежат в основы всякого уголовного права. Что же касается отношений между государствами, то законы талиона тут действуют в полную силу, – всякий недружественный акт со стороны одного государства в отношение другого, встречает, как правило, адекватный ответ со стороны последнего в полном соответствии с принципом "око за око". И это в наше "цивилизованное" время с его широковещательными призывами к следованию общечеловеческим принципам. На поверку же оказывается, что самый общечеловеческий из этих предполагаемых принципов, общечеловеческий в полном смысле слова, поскольку ему следовали и продолжают в значительной мере следовать и поныне, – это все тот же принцип талиона, все те же "око за око, зуб за зуб". Собственно говоря, наказание в виде смертной казни – типичное проявление законов талиона;

а ведь смертная казнь сохраняется и поныне во многих цивилизованных государствах, несмотря ни на какие доводы ее противников. Одним из них был, кстати, всё тот же Беккариа, который помимо общего принципиального неприятия смертной казни выступал против нее и на том основании, что она, по его Generated by Foxit PDF Creator © Foxit Software http://www.foxitsoftware.com For evaluation only.

- 203 мнению, оказывает меньшее воспитательное воздействие на людей, нежели длительное тюремное заключение[70].

Как, однако, было показано, наказание если и служит цели исправления преступника или устрашения его возможных подражателей, то лишь второстепенным образом. В этом смысле его польза или эффект более чем сомнителен. Истинная же функция наказания, повторяю, – удовлетворение оскорбленного общественного нравственного чувства, сохранение или поддержание общественной связи, а тем самым и общества как культурно-нравственной ценности.

Я даже склонен считать, что в этом смысле важно даже не само наказание, тем более, что его реализация скрыта от глаз людей, а важны судебный процесс и главное – приговор. Именно он непосредственно связан с общественными чувствами, именно он вызывает положительную или отрицательную реакцию общественности. Ведь для общества в целом личность преступника – это лишь некая абстракция. Кроме узкого круга близких людей, она никого не тревожит. Десятки тысяч таких "абстрактных" лиц содержатся в тюрьмах и исправительных колониях, и общество не интересуется их судьбой. Его волнует главным образом судебный приговор, сила определенного им наказания и его соответствие силе нанесенного общественной нравственности оскорбления. Что дальше – это уже за пределами его живого интереса. Его даже не волнует, действительно ли наказанное лицо совершило преступление. Я возьму на себя смелость высказать предположение, что если после вынесения приговора и назначения удовлетворяющего общество наказания, даже если им будет смертная казнь, преступника каким-то образом выпустят незаметно для общества, то это ничего не изменит, поскольку интерес общества и его чувство удовлетворения или неудовлетворения заканчиваются с приговором.

Но тут нельзя не принимать во внимание силу общественного мнения в другом аспекте: если наказан невиновный, особенно в случае высшей меры, и если обнаруживается судебная ошибка, то этот факт оскорбляет общественное нравственное сознание не в меньшей, если не в большей мере, нежели само преступление, поскольку жертвой судебной ошибки гипотетическим может стать каждый. Общество действительно не проявляет интереса к личности преступника и его дальнейшей судьбе после вынесения приговора, если его вина была доказана во время судебного разбирательства. Но эти вещи мало того, что должны интересовать соответствующие официальные лица и юридические органы, но самое внимательное и тщательное к ним отношение входит в круг прямых их обязанностей. И тут мы согласимся с тем же Бентамом.

"Необходимо, – пишет он, – чтобы приносимый ущерб не был абсолютно необратимым и невосполнимым, так как, к сожалению, могут быть случаи, в которых обнаружится, что наказание не имеет законных оснований. До тех пор, пока свидетельства и показания остаются несовершенными, пока видимые признаки – обманчивыми, пока люди не имеют определенного критерия, посредством которого можно было бы отличать правду от лжи, одна из самых важных предосторожностей, требующей взаимной безопасности, – это не определять совершенно необратимых наказаний, кроме случаев полной очевидности в их обоснованности и необходимости. Разве мы не были свидетелями того, как вокруг головы обвиняемого собирались все видимые свидетельства преступления, а его невиновность доказывалась тогда только, когда ничего не оставалось, кроме сожалений по поводу совершенной в самонадеянной спешке ошибки? Насколько же мы слабы и непоследовательны! Мы судим как существа, которым свойственно заблуждаться, а наказываем так, будто мы не способны ошибаться"[71].

Generated by Foxit PDF Creator © Foxit Software http://www.foxitsoftware.com For evaluation only.

- 204 Но, увы, человек слаб и несовершенен;

и как бы он ни старался, ошибки неизбежны, хотя и могут быть при соответствующем уровне ответственности и профессионализма быть сведены к какому-то разумному минимуму. "Полная очевидность", о которой упоминает Бентам, и ее достижимость – это идеал, к которому, конечно, нужно стремиться, но который недостижим, как и любой другой идеал. Во всяком случае есть, однако, все основания согласиться с точкой зрения, что преступник должен нести наказание в соответствии с тяжестью совершенного им преступления. Это наказание и сопровождающее его страдание осужденного – отнюдь не бессмысленная жестокость со стороны общества, а есть факт искупления, возмещения зла, нанесенного им обществу и его нравственным чувствам.

Для полноты картины нельзя не добавить, что эту свою функцию наказание может выполнить только там, где существуют коллективные чувства, где живо единое нравственное общественное сознание, в том числе и правосознание, где, иными словами, живо общество как целостность, а не просто как совокупность человеческих особей-атомов, подобных броуновским частицам с их хаотическим и случайным столкновением между собой.

Там же, где такого общества нет, где коллективные чувства разрушены или ослаблены, наказание становится не искуплением, не удовлетворением оскорбленных нравственных чувств, а просто наказанием в силу лишь действия каких-то законов, каких-то органов, которые по обязанности должны кого-то ловить, судить и карать при полном безразличии со стороны общества. В этом случае так называемое общество либо вполне равнодушно к преступлениям и наказаниям, либо проявляет даже сочувствие наказываемым властью, сама которая уже перестает быть символом и выражением коллективного сознания. Именно в таком состоянии находится нынешнее российское общество Вот в таком, на первый взгляд, не самом главном для философии права вопросе, каковым, казалось бы, является вопрос преступления и наказания, как в капле воды сосредоточен весь сложный узел культурных, нравственных, правовых и в целом общественных проблем – узел единый, целостный, в котором если хотя бы в одном из его сочленений начинает слабеть связь, то рано или поздно рассыпается и весь узел.

Generated by Foxit PDF Creator © Foxit Software http://www.foxitsoftware.com For evaluation only.

- 205 ПОСЛЕСЛОВИЕ Итак, труд завершен, и я отдаю его на суд читателя – читателя, как того желает любой автор, строгого, но в тоже время любознательного и доброжелательного. Хотя многие положения книги изложены подчас в излишне категорической форме, в чем проявляются характер, темперамент и связанный с ними особый стиль автора, их никоим образом не следует рассматривать в качестве неких истин. Они, скорее, – повод для размышлений и критического анализа. Вечных истин, слава богу, не существует, по крайней мере, в распоряжении человека. Каждая философия или теория есть выражение своего времени и той социальной почвы, на которой они произрастают и потребности которой так или иначе выражают. "Дух" этой почвы – в данном случае почвы российской – и ее потребности я ощущал на протяжении всей своей работы над книгой самым живым образом, и он был для меня руководящей нитью. Другое дело, – в какой мере и насколько верно удалось его выразить. Если даже эта мера истинности невелика (хотя ее оценка во многом зависит от взятого критерия), то и в этом случае считаю свою задачу уже отчасти выполненной;

если к тому же удалось удовлетворительно раскрыть и содержательную сторону поставленной проблемы и пробудить к ней интерес читателя, то в этом случае я вправе считать задачу выполненной вполне.

При всем стремлении к объективности я рассматриваю свой труд как сугубо личный в том смысле, что наше видение предмета во многих отношениях отличается от взглядов других авторов, которые из его исследования делали иные, а подчас и прямо противоположные выводы. Хотя критика этих выводов была временами, возможно, излишне сурова, я отдаю должное проделанной другими авторами работе в этой области, без коей, как это должно быть очевидно, не появился бы и данный труд.

Главная идея предлагаемой книги заключается в том, что право как социальный феномен не может быть понято из самого права, равно как и политика из самой политики, экономика из самой экономики или искусство из самого искусства.

Действительно значимое познание этих явлений неосуществимо без привлечения всех сторон бытия того или иного общества, к которому они относятся, без раскрытия особенности культуры этого общества, взятой в ее полном объеме. В упомянутых явлениях нет ни одной более или менее существенной детали, в которой не была бы воплощена вся совокупность глубинных тенденций рассматриваемого общества.

Другими словами, к обществу надлежит подходить как к неподлежащей механическому расчленению целостной органической системе, в которой право, экономика, политика и т.д. – суть не механические "части", а ее жизненные функциональные проявления, неотрывные одно от другого и всего целого, и лишь в своем системном единстве представляющие значимость. Такой подход исключает "юридизм", политический или экономический детерминизм и прочие подобные явления, обязанные несистемному, "атомистическому" подходу к изучению социальных объектов и которые продолжают, к сожалению, господствовать во многих сферах социального познания. Многие означенные в книге проблемы не нашли, к сожалению, должного решения. Однако, как представляется, часто бывает более важна постановка вопросов, нежели ответы на них. Круг затронутых в книге проблем относится к той категории, которая, собственно, в принципе не может иметь каких-то окончательных решений – последние всегда обусловлены временем и Generated by Foxit PDF Creator © Foxit Software http://www.foxitsoftware.com For evaluation only.

- 206 позицией автора (научно-методологической, политической и ценностной). Но ведь и сама их постановка также определяется не одними лишь узкими научными интересами автора, но и потребностью переживаемого страной этапа своего развития. Более того, я полагаю, что именно через государство и право как предмет эти потребности только и могут быть выражены наиболее адекватным образом.

Насколько это удалось сделать автору – судить читателям.



Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 ||
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.