авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 10 | 11 || 13 | 14 |   ...   | 16 |

«РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК Институт лингвистических исследований М. Н. Приёмышева ТАЙНЫЕ И УСЛОВНЫЕ ЯЗЫКИ В РОССИИ XIX В. ...»

-- [ Страница 12 ] --

Около 30 слов общие с другими украинскими арго 1: бараи ‘икона’ (+ГалицкЛирн), барват ‘волоса’ (+ГалицкЛирн), вовчак ‘пиво’ (+ГалицкЛирн), кито ‘яйцо’ (+Лабр 2, ГалицкЛирн), корх ‘поп, священ ник’ (+Лабр, КиевскЛирн), крим ‘грех’ (+ГалицкЛирн, но крэм, Минск Нищ), кудоныты ‘звонить’ (+ГалицкЛирн), лекша ‘каша’ (+ГалицкЛирн), лопотня ‘овин, рига’ (+ГалицкЛирн), моздир ‘человек’ (ср. мозгир ‘хо лоп’, ГалицкЛирн), морзуля ‘лук’ (+Лабр, ГалицкЛирн), осняк ‘навоз, гной’ (+ГалицкЛирн), рахтий ‘дождь’ (+ГалицкЛирн, рахтей, Лабр, но ср. ракцей, МинскНищ), цыза ‘вошь’ (сиза, ГалицкЛирн, цызка, Лабр) и некот. др.

Ряд фонетических вариантов, соотносимых с офенскими и белорус скими арго, в украинских арго совпадают, например, дикона ‘десять’ (ср.

декан, ВлОф), зитко ‘рожь’ (ср. зетка), зикро ‘окно’ (ср. зехло), караво на ‘девушка’ (ср. каривон), кемить ‘спать’ (ср. кемать, ВлОф), курга ‘ли ра’ (ср. кугра, МоглНищ и др.) и др.

Выявляются следующие случаи использования криптоформантов:

ку-: кувечер, кувестияне ‘христиане’, кудень, куматочок ‘кусочек, шматочек’;

сив-: сивгород;

ша-/шо-: шалеко, шалото, шоловина;

шу-: шулиция, шулицейский;

криптосуффиксы:

-ом(к): деромка ‘дыра’, духомка ‘душа’, свитомка ‘свет’, слугомка ‘слуга’, слухомка ‘ухо’;

-ив(н): босивный ‘босой’, новивный ‘новый’, чуживный ‘чужой’;

Однако в ряде случаев есть основания соотнести их опять-таки с белорус скими арго.

Ввиду «малороссийской» составляющей лаборства при учете фиксаций сов падений только у украинских арго учитываем данные этого языка как украин ского арго.

Глава IV. Основные условные языки в России XIX в.

-омы(ты): скакомыты ‘скакать’, трасомыты ‘трясти’, утухморыты ‘задавить (удушить)’;

-оры(ты): кусморыты ‘кусать’, отчыпорыты ‘отпороть’, пасторыты ‘пасти’, сухморыты ‘сушить’;

-оны(ты): дермоныты ‘рвать’(драть), слугоныты ‘служить’;

-ошы(ты): правошыты ‘править’.

Причем среди этих слов незначительный процент оказывается еди ничными среди других условных языков: кувестияне, шулицейский, де ромка, духомка, свитомка. Босивный, новивный, чуживный, правошыты употребляются также в языке галицких лирников.

В языке киевских лирников используется криптопрефикс би-, исполь зуемый также в языках харьковских невлей, галицких лирников: бивже ‘уже’, бивин ‘он’, биему ‘ему’, бимы ‘мы’, биты ‘ты’ и др.

Обращает на себя внимание тесная лексическая взаимосвязь не только с белорусскими арго, но и с украинскими, причем наиболее тесная – с арго галицких лирников.

Собственно оригинальных лексем, корни которых не соотносятся с указанными выше традициями, насчитывается в этом арго около 20: бак лун ‘табак’, балайка ‘губа’, крутыло ‘колесо’, кунсо ‘хлеб’, курдымиль ‘дядя’, лоскотыро ‘лоскут’, макохтий ‘месяц’, моргуля ‘неделя’, мургом ‘бегом’, насикы ‘панталоны’, пикота ‘рог’ (безпикотный ‘безрогий’), плавутень ‘индюк’, стеблюк ‘ягода’, тартаса’ ‘колбаса’, тырын ‘сыр’ и др. В незначительном количестве этих слов можно предположить ис пользование мотивированных основ (крутыло, плавутень, стеблюк).

Таким образом, язык киевских лирников помимо элементов, связан ных с офенской лексикой (фондом, общим для ряда условных языков), обнаруживает наиболее тесную связь с белорусскими и украинскими арго (также с их общим фондом), наибольшее число совпадений имея с языком галицких лирников. Использование криптоформантов традици онно и нерегулярно. В незначительной оригинальной части не обнару живаются системные тенденции образования новых единиц.

4.3.3.4. Языки галицких лирников. Включение материалов галицких нищих в данный обзор несколько проблематично ввиду того, что Гали ция в XIX в. принадлежала Австро-Венгрии. Однако ввиду значительной общности лексики киевских и галицких лирников для полноты картины приведем небольшой анализ языка этой социальной группы. Более того, язык галицких лирников традиционно рассматривается как украинское арго [Jaworskij 1902;

Студинский 1894;

Гнатюк 1895;

Горбач 1957 и др.].

Ср. также: «Народонаселение Галиции в главной массе славянское;

оно разделяется почти поровну на малороссов и поляков… Поляки зани мают западную, гораздо меньшую часть страны... все остальное про странство (3/4 страны) заселено русскими» [БрЭфр: 13, 907–908].

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

I. Во львовском журнале «Зоря» 1 К. Студинский под псевдонимом Викторин Кост [Jagi 1895: 21] опубликовал небольшой материал по языку галицких нищих, жебрацку мову (250 слов). В 1894 г. во Львове выходит небольшая монография этого исследователя «Лирники», в кото рой очень подробно представлен исторический, этнографический мате риал, а также данные уже частично опубликованного в 1886 г. языка га лицких лирников, жебрацка мова, лепетинская мова (331 слово), вклю чающие лексику первой публикации 1886 г. В этой публикации лексика галицких лирников дается с лексическими параллелями киевских лирни ков, русских офеней и черниговских шаповалов. В 1895 г., в «Етнографiчнем збiрнике» публикуется статья В. Гнатюка с данными языка лирников, которые ходят по Галиции и Буковине, а «до России не йдут» [Гнатюк 1895: 1–76] (476 слов). См. Приложение 3.

II. Слов, общих с офенским языком и другими условными языками, в словниках галицких лирников насчитывается около 50: батуз, вандзири ти, галимо, делька, дулясний, кимить, киндик, клюжити, киурий, киурий ка и мн. др., которые представляют собой различные ее фонетичсекие варианты.

Значительная часть фонда является однокоренной с белорусскими и украинскими арго: андрус, андруска, арнак, арначка, баглай, ботинь, букшийка, бухтаука (ср. пухтавка), велия, вислюга, вислюжник, волот, глауда, гудлай, жуклийка, охвес и мн. др.

Насчитывается около 20 совпадений только с языком киевских лир ников (примеры см. выше). При преобладающем количестве совпадений с языком киевских лирников (лексических, фонетических, словообразо вательных вариантов от общих корней) интересны среди них случаи омонимии: волот ‘осёл’ / ‘конь’ 2, красинка ‘ягода’/‘кровь’;

ликорник ‘учитель’/‘доктор’. В языке галицких лирников оригинальным оказыва ется значение слова волот, идентичное в других белорусских и украин ских арго, а также мотивированность слова ликорнык (возможно, в язы ке киевских лирников образованное от лекарь).

В языке более активно, чем у киевских лирников, использовались криптоформанты, традиционные преимущественно для белорусских ар го:

ку-: кубанок ‘жбан’, кубрак ‘жебрак, нищий’, кублизко, кувечер, кувизо, кувизно, кувирх ‘крыша’, кудинь, куднись ‘сегодня’, кузад, кузатра, кузач (?кучас), кулопата, куматок ‘шматок’, кучас, кучери ‘ужин, букв. вечеря’, кучерити ‘ужинать’, возможно также к этой модели следует отнести: козум ‘разум’, козумний ‘разумный’;

сив-: сивгород ‘место’;

шму-: шмурак, шмурити, шмурний;

Зоря. 1886. № 4. С. 237–239.

ГалицкЛирн/КиевскЛирн Глава IV. Основные условные языки в России XIX в.

шу-: шулиция, шулицейский;

криптосуффиксы:

-ив(н): босивный ‘босой’, -имн(ик): красимник ‘чеснок’, -имн(ый): близимно, гиркимный, красимний ‘красный’, новимний, -ом(к): духомка ‘душа’, скакомка ‘танец’, слугомка ‘служба’, слухомка ‘ухо’, стерегомка ‘защелка’, -он(ник): возмонник ‘возница’, закаплонник ‘замок’ (закаплонити ‘за крыть’), -ор(ник): маскорник ‘щётка’, сухморники ‘сухари’, чихморник ‘гребень’, -оми(ти): дергомити ‘молоть’, задухомити ‘задушить’, повихтомитися ‘повеситься’, скакомити ‘скакать’, слугомити ‘служить’, слухомити ‘слушать’, трихомити ‘трясти’, -ори(ти): застижморити ‘застегнуть, кусьморити, кучморити ‘кусать’, маскорити ‘чистить’, чихморитися ‘чесаться’, шукморити ‘искать’, -они(ти): возмонити ‘возить’, дермонити ‘драть’, видермонити ‘вы драть’, когонити ‘гнать’, викогонити, закогонити, -ошы(ти): гривошитись ‘греться’, платошити ‘платить’, правошыты ‘править’.

У галицких лирников также использовался криптопрефикс би-, при меры с которым в словниках малочисленны, однако отмечается, что это «придавка, яку майже всюда можна класти» [Студинский 1894: 27], в ма териалах 1895 г.: бийак ‘як’, битому ‘тому’. Ср., также возможное сово купное использование формантов би-, ку-: бикуцельский ‘полицейский’.

Оригинальных слов в языке галицких лирников насчитывается около 60, что в процентном соотношении гораздо больше, чем в языке киев ских лирников;

ср.: бикута, биштура ‘палка’, бикуцельский ‘полицей ский’, вошарник ‘купец’ (ср. ошар, ошара), гаулид ‘вол, бык’, гаулиста ‘скот’, конопалки ‘конопля’, краватка ‘перевязь, верёвка’, кремед ‘свек ла’, кремис ‘чеснок’, круляти ‘варить’, кумуньский ‘ласковый’, ламахи ‘блины’, ламусати ‘ломать’, лебий, липетень ‘дед, нищий’, лешен ‘рак’, лизинь ‘язык’, лопухар ‘портной’ (ср. лопухи ‘сапоги’, ВлОф), лоскотира ‘полотно’, маглит ‘поляк’, нюнчик ‘сын’, нюнчичка ‘дочь’, носкотинь ‘нос’, мех 1 ‘человек, мужик’, накевиця ‘рукавица’, наютник ‘повар’ и др. В ряде случаев очевидны случаи использования мотивированных ос нов. В словники попала также общеизвестная лексика: бучмаки ‘башма ки’, велия ‘великий’ (цсл).

Языки галицких и киевских лирников обнаруживают существенное сходство: их общая часть содержит как офенскую лексику, офенские корни, так и лексику (корни) белорусских арго;

в этих языках нерегуляр но, но достаточно часто используются криптоформанты, аналогичные белорусским арго. Оригинальная часть их словарей не позволяет обна Возможна опечатка в публикации (например, лох).

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

ружить новые системные принципы их организации: они аналогичны моделям белорусских арго, но представлены в значительно меньшей сте пени. Чуть более самостоятельным по количеству новообразований и по частотности использования криптомоделей оказываются словники га лицких лирников.

В целом языки украинских нищих во многом близки белорусским ар го, практически не обнаруживая самобытной лексики, корней или спосо бов словообразования. Специфическим можно считать используемый только в украинских арго криптоформант би-. Общая лексическая зона только украинских условных языков минимальна.

Значительная часть лексики белорусских и украинских арго обнару живается в польском воровском (см. 5.4.) и арго польских охвесников, образников [Budziszewska 1957], что закономерно ввиду территориаль ной близости их функционирования.

4.3.4. Языки городских нищих. Городские нищие, как отмечалось выше, социальная группа, имеющая иные социальные функции, нежели нищие странствующие. С одной стороны, они занимают ту же социаль ную нишу, что и первые, с другой, – это одновременно категория деклас сированных элементов, близкая к мошенникам.

Обзор быта московских нищих и некоторые слова их языка приводит в своих публикациях А.Лавров [1863;

1863а]. Лексика нищих Петербурга освещена в очерках Н. Свешникова «Спиридоны-Повороты» (1880-е), «Петербургские вяземские трущобы» (1900), А. Бахтиарова «Босяки.

Очерки с натуры» (1903), в котором последний, в частности, отмечает, что нищие, например, в Саратове называются галахами (по названию до ма купца Галахова, в котором для них сделан приют), в Казани – журав ликами (по названию дома купца Журавлёва), в Нижнем Новгороде – ку сочниками (в их приюте, доме Бугрова, им по вечерам бесплатно выдают кусок хлеба).

В публицистическом очерке Н. Свешникова «Спиридоны-повороты»

приводится в комментариях около 40 слов, употребляющихся у столич ных «босяков»: бирка ‘паспорт’, бока, бочонки ‘карманные часы’, го реть, сгореть ‘быть арестованным, попасться под арест’, двадцать шесть ‘Острегись! Кто-нибудь идёт’, домуха ‘дом, квартира’, домушник ‘квартирный вор’, за машинку ‘за горло’, карась ‘десятирублевый крас ный билет’, катинька ‘сторублевый билет’, колесо ‘рубль’, крест ‘новая тюрьма на Выборгской’, лопатошник ‘бумажник’, лататы ‘убежать’, лафа ‘свободно’, лепень ‘платок’, монах ‘подштоф’, острёмить ‘захва тить’, паук ‘городовой, вообще полицейский’, перетырить ‘передать’, петух ‘пять рублей’, пискарь ‘пятак’, плашкет ‘тщедушный, недоро сток’, рыжие ‘золотые’, сидеть на якоре ‘просить милостыню сидя, при творяясь калекою’, смолить ‘курить’, смолка ‘табак’, срубить ‘сорвать, вытащить’, срубить с кольца ‘взять сразу’, стрелок ‘нищий’, стоять на Глава IV. Основные условные языки в России XIX в.

стрёме ‘сторожить, чтобы не захватили’, торговать ‘фортовать, мазур ничать’, трёкнуться ‘спохватиться, догадаться’, финоги ‘вообще кре дитные билеты’, фортовый ‘мазурик’, ходить по музыке ‘мазурничать’, чепчиха ‘женщина, не совсем деревенская’, ширман ‘карман’, шмель, шмелюга ‘кошелек’, шмонить ‘шарить, искать’.

В других источниках лексика городских нищих Москвы и Петербурга также аналогична воровской: беляк ‘рубль’, бирка, глаз ‘паспорт’, жел тяк ‘империал’, заначить ‘припасти’, коты ‘туфли’, монополька ‘вод ка’, окосевший ‘пьяный’, паук, фараон ‘городовой’, сгореть ‘попасться’, слам ‘добыча’, спулить ‘продать’, стрелок ‘нищий’, стрелять ‘попро шайничать’, фигляр ‘полицейский’, шмель ‘портмоне’, шхеры ‘нары’ и т. д. [Лавров 1863;

Бахтиаров 1903].

Есть, однако, и слова понятийной сферы, актуальные только для про сителей милостыни: стойка ‘способ прошения на одном месте’, сесть на якорь ‘просить, сидя на голой земле’, ходом ‘у встречных прохожих’, боковик ‘боковой кошель, сумка’, горбовик ‘мешок, который носят на спине’ и др.

Использование метафорических переносов, частично – лексики офен ских языков (спулить, заначить), вторичное заимствование немотивиро ванных основ (слам, фигляр, шхеры), понятийная зона, существенно ог раниченная сферой асоциальной деятельности, существенно отличают даже этот небольшой словарный фрагмент от вышеприведенных.

Отсутствие специфических социальных функций у этой социальной группы не привело к созданию самобытного лексикона: зафиксирован ные данные позволяют утверждать, что городские нищие используют в незначительном количестве лексику воровского арго, а «синкретизм»

социальной деятельности способствовал расширению ее функциониро вания, а также возможному переходу собственно воровского арго в жар гон, общий для этих асоциальных групп.

Этот факт определенным образом интерпретируется с позиции соци альной психологии. Как отмечал Г. Тард, один из важнейших социаль ных законов – «закон подражания», определяющий факт «заразительно сти» поведения, особенно поведения девиантного. Наибольшей зарази тельностью, по мнению социолога, оказываются психологические факто ры, наименее существенные в повседневной жизни, например, такие, как дерзость и гордость. Именно поэтому, «когда в шайке инсургентов ни щие, как это часто бывает, смешиваются с преступниками, тон задают вторые, а не первые, потому что нищета первых, будучи страданием, не может, как таковое, сообщаться через простое соприкосновение, тогда как порочность вторых есть совокупность тенденций и, как таковые, об ладают способностью очень легко распространяться, выражаясь как фи зиономиею, так и словами» [Тард 1902: 132].

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

*** Сводный словник по языкам русских, белорусских, украинских ни щих включает более 4000 единиц.

Есть некоторые существенные лингвистические особенности в анали зируемых материалах, обусловленные регионально и этнически.

Языки нищих центральной части России (рязанских, тульских) мак симально связаны с офенским языком, хотя в материалах последних мно го также данных, свидетельствующих о контактах этих групп с белорус скими нищими. Язык брянских нищих образует переходную зону между собственно русской арготической традицией и белорусской: обе тради ции в нем представлены существенно.

Наиболее многочисленны и представительны данные по языкам бело русских нищих, которые, очевидно, имеют и собственную лингвистиче скую традицию (помимо незначительной связи с офенской): значитель ное количество корней греческого генезиса, не употребляющихся в ус ловных языках центральной России, значительно количество собствен ных слов и корней, а также богатую традицию использования крипто формантов, что эпизодически представлено в языках торговцев, а также в языках белорусских ремесленников.

Языки украинских нищих по ряду лексических и этимологических особенностей приближены к языкам белорусских нищих, не образуя са мобытной лексической традиции.

Помимо незначительной части элементов, общих с офенским языком, языки нищих обнаруживают взаимосвязь 1) преимущественно по прин ципу территориальной близости, 2) отчасти и по принципу профессио нальной деятельности: в этой связи очевидно доминирование традиции белорусских арго. Около трети всего фонда языков нищих общая, в неё же входит и лексика офенского языка: это существенно отличает нищен ские арго, например, от языков ремесленников.

К иной социо-лингвистической традиции относятся лексические сис темы городских нищих. Их лексика в силу социальных условий деятель ности группы приближена к собственно воровской.

4.4. Воровское арго в России XIX в.

Рассмотрение воровского языка как «тайного и условного» требует особых комментариев. В русской лингвистике, вслед за европейской, сложилась достаточно устойчивая традиция отнесения воровского арго к «тайным» языкам 1. Ср., например, «воровской язык, как язык особой ор Научная традиция изучения воровского языка в XIX в. сложилась особенно очевидно в отношении к французским и немецким арго. Появляются не только богатейшие сопоставительные материалы по этим и ряду других европейских арго [Pott 1844, Michel 1856, Kluge 1901], но и фундаментальные обобщающие теоретические работы [Pott 1844, Avе-Lallement 1858, Dauzat 1929] и др.

Глава IV. Основные условные языки в России XIX в.

ганизации, имеющей тенденцию к обособлению, является тайным язы ком» [Тонков 1930: 64].

Слова тайный, условный в отношении к воровскому арго вряд ли имели буквальное терминологическое значение: в большей степени здесь очевидна историко-культурная традиция, о чем писал Д. С. Лихачев:

«Всеобщим убеждение, ведущим свое происхождение еще в первых столкновений “легального” общества с воровской речью в XV–XVI вв.

является убеждение в ее “тайном” и “условном” характере. Этот слабо обоснованный взгляд, иногда совершенно откровенно родняйщий воров скую речь с тарабарщиной, с шифром, с воляпюком, есть своего рода “коллективное представление” исследователей, принятое на веру и никем по-настоящему не оспариваемое… Обычная речь вора так же естествен на и не условна, как и речь представителя любой другой социальной группы. Законы развития всякого языка – ее законы» [Лихачев 1935: 49].

Более того, в различных типологиях русских социальных диалектов, основывающихся, в основном, на наиболее четкой классификации В. Д. Бондалетова, воровское арго однозначно относится к особому са мостоятельному их типу. Этому способствует ряд собственно лингвис тических факторов. Как отмечает исследователь, «в этой классификации впервые разграничены условные языки (арго) и жаргон деклассирован ных как два разных типа социальных диалектов, поскольку они вызваны к жизни разными социальными причинами и имеют разное назначение.

Их функциональные различия повлекли расхождения: 1) в материально понятийном составе лексики… (словарь ремесленников-отходников рав номерно покрывает все сферы их жизни и повседневных интересов, во ровской словарь отличается специализацией);

2) в доле экспрессивно ок рашенной лексики (в арго господствуют нейтральные слова, в жаргоне воров – эмоционально-экспрессивные);

3) в ведущих приемах словопро изводства (в арго превалируют словарные, словарно-фонетические и фо нетико-морфологические арготизмы, в жаргоне – семантические, в част ности метафорические и метонимические образования);

4) в источниках основных заимствований (в арго – заимствования из “близлежащих” язы ков, в жаргоне деклассированных – их “отдаленных”, нередко межэтни ческих (международных языков)» [Бондалетов 1987: 70].

Как самостоятельный тип социальных диалектов рассматривает во ровское арго и современный его исследователь М. А. Грачёв [1997]. Бо лее того, в социальной диалектологии в направлении изучения различ ных жаргонов также достаточно давно воровское арго рассматривается как воровской жаргон. Частотное колебание терминов арго/жаргон, осо бенно в отношении к воровскому языку это подтверждает 1. Также следу ет обратить внимание на принципиальную номинативную идентифика Но с другой стороны, позволяет говорить о модификации этого типа соци ального диалекта.

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

цию именно воровского арго: музыка, байковый язык, блатная музыка, феня и др.

Очевидно, что на современном этапе все социальные жаргоны и во ровской, в том числе, не относятся к условным языкам, что становится очевидным при их сравнении с рассмотренным выше материалом. Одна ко ранние материалы по воровскому арго XIX в., особенно одесскому, позволяют утверждать, что перед нами еще иная форма его развития, приближенная к условным и тайным языкам, и не являющаяся еще ши роко известным корпоративным жаргоном.

Принципиальным для такого утверждения оказывается очевидность исторической изменчивости объекта, его иная функциональная и истори ко-лингвистическая характеристика, нежели в языке начала XX в.

По совокупности выполняемых функций раннее воровское арго было не столько экспрессивной формой выражения социальной психологии воровских корпораций, сколько выражением ее «социального престижа»

по аналогии с группами, имеющими более долгие традиции 1, со своим социально-символическим кодом, причем широко неизвестным 2, кодом самого простого по репрезентации, примитивного лексического уровня.

Именно социально-символическая функция, вербально реализуемая в своей «конспиративной» ипостаси, наиболее очевидна в раннем воров ском арго.

Подчеркнем упомянутые выше наблюдения Н. Греча о том, что «у нас условный язык существует не между ворами, а между торгашами ходебщиками» [Греч 1840: 43], что позволяет предполагать очевидную герметичность воровского арго в исследуемый период. Выше также при водились неверные оценки воровской речи у В. Одоевского, определение любого иносказания как «воровской» речи в текстах А. Пушкина, А. Толстого, Д. Мордовцева, В. Сиповского. Свидетельством «малоиз вестности» воровского арго еще и в середине XIX в. оказывается вклю чение в ранние воровские словари большого количества образных про сторечных выражений, просторечной лексики.

Жесткие социальные границы и, как следствие, малоизвестность лек сической спецификации русской воровской речи, функциональная бли зость к условно-профессиональным языкам, аналогия традиционного от несения воровского арго (например, французского) к тайным языкам по зволяют все ранние материалы по русскому воровскому арго рассматри вать в качестве условного языка.

Возможно, именно поэтому номинатические элементы заимствовались из более «развитых» условных систем и в процессе «социализации» группы немо тивированных основ становилось все больше.

Актуализация публикаций словарных материалов и исследований воровско го языка конца XIX – начала XX вв. свидетельствует о его новой социальной роли, следовательно, и о его новых социальных функциях.

Глава IV. Основные условные языки в России XIX в.

Очевидна, как по существующим лексическим материалам, так и по обусловленному ими достаточно традиционному мнению ученых, взаи мосвязь воровского арго и условно-профессиональных языков.

Э. Г. Туманян, как отмечалось в I главе, на основании внутриструктурно го и функционального критериев объединяла профессиональные арго и воровское в группу «особых условных языков» [Туманян 1985: 92]. Ср.

также: «нет надобности создавать особой категории между отдельными профессиональными языками и тайным языком воров, как это делает Ла рин, который пытается совершенно отграничить арго воров и др. жарго ны от словесной игры, вернее словесного маскарада школьников и тор говцев … Между воровским языком и прочими условными языками происходит взаимный обмен языковым материалом, что отразилось и продолжает отражаться на воровском словаре» [Тонков 1930: 52, 54].

Если «просторечный» генезис значительной части столичного арго ввиду его «понятности» непосвященным позволяет сомневаться в его условности, то словарик одесских воров [Скидан 1889] (см. далее), функ ционально аналогичный первому, лингвистически ориентирован на иную социально-лингвистическую традицию и не оставляет в этом сомнения.

Совокупные материалы как художественных, так и лексикографиче ских источников XIX в., их географическая отнесенность, а также социо лингвистические тенденции начала XX в., хорошо изученные в научной литературе этого периода, позволяют историю распространения воров ских арго XIX в. вкратце охарактеризовать следующим образом.

По материалам XIX в. можно четко выделить две языковых традиции, которые к концу века интегрировались, превращая язык отдельных круп ных асоциальных групп в общий воровской язык, который в дальнейшем в силу популярности и распространенности стал лексической базой «об щего» русского жаргона.

Четко выявляются два центра воровских арго XIX в.: в 40–70-е годы XIX в. – столицы, Петербург, Москва, в 70–90-е годы – юг России (Одес са, Киев, Харьков, Ростов), и как следствие, – две различные арготиче ские традиции 1. С конца 90-х годов 2, по данным источников, очевидно уже их слияние на базе последней 3.

Эти выводы обусловлены с лингвистической точки зрения: в материалах словарей начала XX в. представлена лексика, исторически восходящая преиму щественно к этим двум традициям. Хотя в начале XX в. В. Тонков отмечает, что «в отношении языковых особенностей воровских жаргонов можно было наме тить следующие центры: Московский, Ленинградский, Одесский и Дальнево сточный» [Тонков 1931: 55].

После революции происходит актуализация этого языкового материала в языковой культуре и печати, но новых лексических тенденций в воровском жар гоне уже не обнаруживается.

Синтез двух традиций закономерно отразился в наименовании воровского арго начала XX в. «блатная музыка»: музыкой назывался язык петербургских М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

Генетически, лексически, хронологически эти традиции существенно различаются.

Социальные тенденции их дальнейшего существования, изменение тюремной системы России с 70-х годов XIX в.: уменьшение числа каторг и увеличение закрытых тюрем, их региональное перераспределение и ряд других социально-политических причин, – способствовали процессам интеграции, ассимиляции воровского мира, и, как следствие, разгермети зации воровских лексических систем и их синтезу. Во многом этому спо собствовал институт тюрьмы и каторги. Интегративная роль тюрьмы в формировании русского единого воровского арго, и как следствие, в формировании основной лексической базы русского воровского жаргона не вызывает сомнения (В. Александров, А. Бахтиаров, Г. Брейтман, Н. Виноградов, В. Дорошевич, Ф. Достоевский, И. Ефимов, П. Ильин, Ф. Ливанов, А. Свирский, П. Шилков и др.).

4.4.1. Язык петербургских мазуриков 1 (1840–1870). Ввиду того, что именно в больших городах, а тем более в столице воры играли сущест венную роль, наибольшее количество лингвистических материалов соб рано по языку именно столичных воров 2.

I. Историю описания языка петербургских воров можно проследить по нескольким типам источников.

Во-первых, это ее фиксация в художественной и публицистической литературе XIX в.

В 1844 г. была опубликована повесть В. Ф. Одоевского «Живой мерт вец» (1839), в которой впервые 3 фиксируются собственно воровские сло ва. Ср. в разговоре двух слуг: клёвый маз, хер, фига, шатун, стуканцы (деньги ?!), фомка, жулик, уборка, а также выражения «ходить по музы ке», «глазеть на смольное» [Одоевский 1844: 113–114].

мазуриков, блат, блатной (из евр. жарг.) ‘незаконный, скрытый, связанный с преступным миром’ (из языка одесских, польских воров) [Грачёв, Мокиенко 2000: 40].

Мазурики – распространенное наименование петербургских воров, но, как отмечал В. Бахтиаров, не используемое самими ворами [Бахтиаров 1903]. Раз личные гипотезы происхождения слова см. [СлДаля;

Грачёв 1989]. Несмотря на традиционную полигенетичность арготических слов, нельзя не увидеть законо мерной взаимосвязи самоназвания воров-профессионалов – мазы – и самоназва ния носителей торговых арго – мазы, масы. Ср. также одно из самоназваний офеней: мазыки, наемных матросов – мазуры.

Заметим, что тенденция по месту и времени собирания материалов не может считаться случайной. Более поздняя хронология источников воровской лексики Одессы является закономерным фактом социально-лингвистической истории города [Степанов 2004].

По обнаруженным на данный момент источникам.

Глава IV. Основные условные языки в России XIX в.

Около 30 слов языка петербургских мазуриков толковались на стра ницах очерков Н. А. Лейкина «Апраксинцы» [Лейкин 1862].

В 1864–1867 годы в журнале «Отечественные записки» был напечатан роман Вс. Крестовского «Петербургские трущобы», в котором на период середины XIX в. оказался самый большой словник воровского языка (около 160 слов). Как уже отмечалось выше, опубликованный впоследст вии в Известиях ОРЯС [Смирнов 1899].

Во-вторых, это собственно лексикографические источники и словари ки воровского языка, опубликованные и хранящиеся в архивах (см.

2.3.2.).

В 1904 г. в «Записках И. Д. Путилина», начальника петербургской по лиции в 1866–1889 годы, публикуется словарь под названием «Условный язык петербургских мошенников, известный под именем “музыки” или “байкового языка”» (около 160 слов), материалы которого редактором отнесены к 60-м годам XIX в. Несмотря на то что датировка условная, словарь составлен (или дополнен) не позднее 1864 г., когда им уже поль зовался Вс. Крестовский при написании своего романа.

В 1871 г. в книге «Сибирь и каторга» С. В. Максимов публикует «Тю ремный словарь и искусственные байковые, ламанские и кантюжные языки», в котором имеется большой лексический материал по языку пе тербургских мазуриков с указанием, что его источник датируется 1842 г.

и дополнен в 1869 г. (около 170 слов) [Максимов 1891а].

В Архивах РАН и РНБ хранятся еще несколько источников. Первый – под названием «Условный язык петербургских мошенников, известный под именем “музыки” или “байкового языка”» [Условный язык 1850].

Два источника – один, аналогичный по составу предыдущей рукописи (около 120 слов) [Наречие воров 1870], другой, незначительный по объе му (29 слов) [Воровское наречие 1870] – хранятся в ПФА РАН в фонде «словарных материалов, присланных в канцелярию II отделения АН (ОРЯС) разными лицами» в разделе «простонародное наречие» (1870– 1880-е годы).

Совокупные материалы всех указанных источников (около 600 слов) позволяют в общих чертах охарактеризовать язык петербургских мазу риков. Словарь в своем максимальном объеме (по совокупности всех со бранных материалов 1) составляет 420 слов, в своем ядре (общем для всех словарей) – не более 140 единиц. См. Приложение 4.

II. Особенностью воровского словаря столичных воров оказывается значительное количество слов, образованных от исконных основ, и слов, являющихся семантическими дериватами общеупотребительных.

Более трети словаря представляет лексика, образованная на базе мо тивированных основ: боковня ‘бумажник’, буквоед ‘священник’, вертун Учитываем только лексикографические, опубликованные и рукописные, ис точники.

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

‘коловорот’, веснухи ‘часы золотые’ (веснуха веснушки рыжий ры жий = золотой), домовуха ‘дом’, затемнить ‘убить’, захороводить ‘за вербовать, подкупить’, камышевка ‘большой лом’ и др.

Почти треть словаря составляют собственно русские слова с иными, чем в общем языке, значениями: около 130 единиц сводного словаря можно отнести к семантическому типу тайноречия. Общими для этих двух типов оказываются направления семантической мотивированности.

Основная исконная лексика по типам переноса или символизации значений может быть подразделена на несколько групп.

1. Наименования неодушевленных предметов, явлений окружающего мира, инструментов и т. п. образуются путем обычного метафорического переноса по ассоциации, академия ‘тюрьма’, бабки ‘деньги’, бирка, глаз ‘паспорт’, колесо ‘целковый’, музыка ‘воровской языка’, мякоть ‘по душка с экипажа’, окорока ‘меховые вещи’ и др.

2. Не менее частотны случаи метафорических переносов на основании внешнего сходства, функции: аркан ‘цепочка на шее’, болтун, звякало ‘язык’, весло ‘ложка’, двуглазая, двуглазка ‘бинокль’, вертун ‘колово рот’, змееныш ‘маленький вор-форточник’, крючки ‘отмычки’ и мн. др., случаи метонимии: касса ‘театр’.

Частотны сравнения с одушевленными предметами: антипка ‘дорож ный чемодан’, голуби ‘белье, белье на чердаке’, шмель ‘бумажник’, кам бала ‘лорнет’, канарейки ‘общее название для золотых предметов’;

ср.

также названия денег по цвету: голубка, снегирь, синичка, воробей, пест рухи, ср. также Джек ‘часы’, Фома Иванович ‘фомкалом’, Каролина Ивановна ‘кистень’, Леди Грин ‘тюремный священник’, кобыла ‘инстру мент, на котором наказывали плетьми’, миноги ‘плети’, пчелы ‘фальши вые деньги’ и др. Зооморфизмы – обязательный элемент воровского сло варя (А. Pott, Fr. Av-Lallement, М. А. Грачёв, О. В. Чериан и др.) 3. Одушевленные объекты часто номинируются через неодушевлен ные существительные: в ряде случаев очевиден ассоциативный перенос по внешнему сходству, иногда – неочевиден: звонок ‘ученик мошенни ка’. В номинации лиц и предметов «враждебного» ворам мира обяза тельно появляется экспрессивный (коннотативный, ироническо саркастический) компонент, демонстрирующий «остранение» [Ревзин 1962], некоторое превосходство арготирующих, их личное удальство и т. п.: аршин ‘купец’, вода, песок, зола ‘солдаты’ (вероятно, большое ко личество солдат позволяет аналогию с «текучестью»), выручка, карман ‘квартальный надзиратель’ (+ сема взяточничества), крючок ‘письмово дитель в квартале’, мешок ‘барышник’, стрела ‘казак’ (сема быстроты), Глава IV. Основные условные языки в России XIX в.

фараон 1 ‘будочник’ (сема молчаливости, внешней неприступности, так же нахождения в будке).

Реже одушевленные объекты номинируются через одушевленные: па ук ‘полицейский’, трясогузка ‘горничная’, халдей, денщик ‘лакей’, бук воед ‘священник’.

4. Часть исконной лексики, предположительно, употребляется в ус ловных значениях, обусловленных референциально и потому для непо священных – ввиду неочевидности аналогии – немотивирована: два дцать пять ‘сыщик’, двадцать шесть! 2 ‘берегись!’ (ср. стрёма!), ки рюшка ‘палач’ (по имени настоящего палача Кириллы Тимофеева), В ряде случаев используется исконная лексика по принципу фонети ческого сходству с уже употребительной в воровском языке (интродук ция): лакей – лак, Алёшка Алексей Алексеевич;

замок ‘серёжка’ (ассо циация по внешнему сходству) Сергей Иванович, двери – двербасы, левый карман – левик, правый карман – правик.

Незначительная часть глагольных арготизмов образована на базе мо тивированных основ, но с очевидным широким ассоциативным диапазо ном мотиваций (одно из направлений которых предполагает понимание реальной ситуации): вспотеть ‘попасться без надежды на освобожде ние’, огорчить ‘приговорить к тяжелому наказанию’, сгореть ‘попасть ся’, прогореть ‘проторговаться’.

Часть слов (амба, чертогон, чертоплешина), особенно глагольных ар готизмов оказываются зафиксированными в других словарях русского языка, в том числе в СлДаля, что позволяет говорить об их просторечном генезисе: хлобыснуть, шаркнуть, чебурахнуть, дать чертоплешину;

влопаться, облопаться ‘попасться’, сбондить, слямзить ‘украсть’, чебу рахнуть, ‘ударить’, заливать ‘обманывать’, надуть ‘обмануть’, выту рить ‘выгнать’.

Почти четверть словаря представляет лексика, образованная от немо тивированных основ (заимствованные слова или образованные на их ос нове). Генезис части лексикона (около 40 слов) восходит к условным языкам (подробнее см. 5.4.), например, жулик ‘ножик’, но также – ‘уче ник мошенника’, пропулить ‘продать’, клёвый ‘хороший, выгодный и т. п.’, курёха ‘дом, изба’, лепень ‘платок’, яманный ‘плохой’, сара ‘день ги’, и др., или связан с ними, так как в ряде случае трудно установить первоисточник.

Также возможно предположить собственный вектор заимствования из цыганского и татарского языков, но и здесь есть основания предпола Ср.: фараонами также называли «жителей Рыбной слободы г. Галича» «по природе своих чрезвычайно нелюдимых и недоверчивых» [Виноградов 1915:

215]. Ср. также фараон ‘цыган’ (КалужНищ).

См. обзор этимологических интерпретаций [Отин 2006а: 307].

Следует заметить, что чем позже датировка материалов, тем более в них со держится слов с немотивированными основами.

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

гать, что это заимствование осуществлялось не непосредственно, а через контакты с конскими барышниками. Единицы счета мазуриков совпада ют с данными языка конских барышников (из татарск.): беш ‘5 руб.’, дерс ‘4 руб.’, (СП1859), ‘рубль’ (Макс.1869), жирмабеш ‘25 руб.’, капчук ‘100 руб.’ и др. [Бурнашев 1843].

Показательно, что корни глагольных арготизмов заимствованы пре имущественно из условных языков или образованы от заимствованных слов:

пулить ‘купить, продать’ (ВлОф, из греч), пропулить ‘продать’, спу рить ‘продать’;

начить (в ряде условных языков): выначить ‘вынуть из кармана’, заначить ‘присвоить’, обначить ‘обмануть’, отначить ‘отучить, ото гнать’, ‘оттянуть от другого’, подначивать ‘подговаривать’, приначить ‘присвоить, приласкать’;

зетить (в ряде условных языков) ‘зорко глядеть’;

петрить ‘проговариваться’ (в ряде условных языков): пропетриться ‘проговориться’;

тырить (из цыг.) ‘воровать’: перетырить ‘перепродать’, протырить ‘все сбыть’, стырить ‘продать’, ‘украсть’;

хрять (из цыг.) ‘бежать’: ухрять ‘ускакать’.

В рассматриваемых источниках есть лексика французского генезиса, употребляемая немотивированно, что также подтверждает просторечный генезис части воровского словаря 1: для блезиру ‘для виду’, быть в лаван де ‘скрываться от полиции’.

В словаре петербургских мазуриков фиксируются также слова, обра зованные от немотивированных основ и не встречающиеся в условных языках: агалчить ‘неосторожно толкнуть товарища и помешать ему’, трёкать: ‘толкать’, втрёкаться ‘втолкнуться’ (из голл., через язык мо ряков [А. В. 1852]), ошмалать ‘ощупать, обыскать’ ошмалаш, бани ‘часы’, блюндары ‘панталоны’, гамля ‘собака’, задать лататы ‘удрать, скрыться’, талыгай ‘военный’, фига ‘сыщик’, шкеры ‘брюки’ (из цыг.), яхши ‘хорошо’ (из татарск.) 2.

В словаре И. Д. Путилина даются три нетранслитерированных слова:

Sinker ‘фальшивые деньги’, Smasher ‘человек, пускающий в обращение фальшивые деньги’, Swag.(?) ‘вообще всякая украденная вещь’.

Таким образом, словарь петербургских воров середины XIX в. пре имущественно состоит из лексики исконной или образованной от моти вированных основ, употребляющейся в иных (переносных, условных) значениях, в некоторой степени – из заимствованной (из условных язы Немотивированное использование слов французского происхождения отли чает просторечие XIX в. (см. также [Наречие мещан 1870].

Указание на возможный генезис см. [Баранников 1931;

Дмитриев 1931;

Бон далетов 1990].

Глава IV. Основные условные языки в России XIX в.

ков торговцев, цыганского, татарского);

причем только часть ее возмож но трактовать как указание на взаимосвязь условных языков и воровско го арго, так как вектор заимствования проблематичен.

Показательно, что прилагательных в словнике очень немного: фикси руется несколько качественных (клевый, човый ‘хороший’, козырный ‘дорогой’, яманный ‘плохой’), жулевый ‘маленький’ (от жулик ‘мальчик, помощник вора’), огнёвый ‘бойкий, удалой’, небольшой ряд относитель ных: безглазый ‘беспаспортный’, липовый ‘фальшивый’, рыжий ‘золо той’, скуржевый ‘серебряный’, тёмный ‘беспаспортный’.

В источниках 60–70 годов появляется лексика, отражающая влияние новой традиции (Леди Грин, Джек, нетранслитерированная).

4.4.2. Язык московских жуликов (1860-1870). Данные по лексике московских воров представлены минимально, но можно утверждать ее наличие и тесную взаимосвязь с языком петербургских мазуриков.

Нельзя не обратить внимания на то, что уже в романе Матвея Комаро ва («жителя города Москвы» [Шкловский 1929]) о Ваньке Каине (1779) перечисляются несколько упомянутых выше слов «условного языка»

конских барышников.

В словарике столичных мошенников, опубликованном в «Северной пчеле», есть следующее уточнение: «пойти пострелять ‘пойти погра бить’ – выражение московских мошенников» [Собрания 1859: 1129].

Как отмечалось выше, в своих записках «Московские тайны, рассказ сыщика» М. Максимов комментирует ряд слов из языка московских во ров: фомка ‘лом’, кольцо ‘сережкой’, грушка ‘гирька’, нитка ‘веревка’, отмычка ‘бурав’, закладка ‘гирька в рукаице’, кистень ‘гирька на рем не’, перетырить ‘сжать, помогать?’, стрёма ‘смотрят, наблюдают’, трёкнуться ‘сорваться, спохватиться, почувствовать’.

В очерках «Трущобные люди» (1871–1881) В. А. Гиляровский приво дит ряд слов и выражений, которые также были в употреблении у мос ковских мошенников. Например, угодить к «дяде» ‘попасть в тюрьму’, пострелять ‘пособирать милостыню’, фараон ‘городовой’, угодить под шары ‘попасть в часть’, за бугры жигана водить ‘попасть в Сибирь’, фискал ‘доносчик’, в ширмоху за лопатошником ‘в карман за бумажни ком’, сгореть ‘попасться, быть арестованным’, сюжета не было ‘не бы ло подходящего случая’.

Есть указания на специфические единицы словаря московских мо шенников в словаре В. Беца. Комментарий: «наречие босяков Хитрова рынка в Москве» – используется по отношению к следующим словам и выражениям: выначить ‘вынуть из кармана’, глазастый ‘бывалый’, ду бак ‘мужик’, затыривать ‘начинать’, сара ‘деньги’, сдербанить ‘снять’, торговать ‘воровать’, шемонить ‘ощупывать’ [Бец 1901].

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

Просторечный генезис языка московских воров очевидна по двум примерам В. А. Гиляровского, которые не встречаются в материалах во ров петербургских: угодить под шары, сюжета не было.

Несомненно, языки одной и той же социальной группы, но имеющей различное географическое распространение отличались, и вероятно, ме жду языками петербургских и московских воров такие отличия были.

Однако, в целом, по имеющемуся незначительному материалу можно отметить следующее: язык московских жуликов не имел существенных и принципиальных отличий от языка петербургских мазуриков, лексико семантические принципы организации речи в языках столичных воров были аналогичны.

4.4.3. Языки воров южной России (1870-1890). Нельзя не увидеть определенной закономерности в том, что материалы по языку петербург ских воров достаточно широко описываются и собираются с середины до конца XIX в., тогда как с конца XIX в. и в начале XX в. появляются ма териалы блатного языка городов южной России – Одессы, Киева, Росто ва, генезис которого уже совершенно иной.

ЛЕКСИКА ОДЕССКИХ ВОРОВ. Историко-культурные и особые со циально-экономические условия, а также этническая специфика торгово го города – международного порта сформировали особые лингвистиче ские доминанты «языка города» Одессы [Степанов 2004]. Также отмеча лось выше наблюдение Е. Д. Поливанова о значительной роли Одессы в формировании блатной музыки [Поливанов 1931а].

В 30–50-е годы XIX века, по данным источников, Одесса была про винциальным русский городом 1, тогда как с 60-х годов происходит по степенное изменение её этнической, социально-экономической и, как следствие, лингвистической парадигмы. Как отмечает в своих воспоми наниях К. П. Зеленецкий, во время губернаторства Воронцова Одесса стала «столицей южной России» [Зеленецкий 1839]. О начале расцвета культурной и социальной жизни в 40-е годы пишет и А. Скальковский [Скальковский 1839], при этом «год от года в Одессе увеличивается простой народ, который нравственностью похвалиться не может», появ ляются «казино», увеличивается «тяга к разгульной жизни» [Маркевич 1839: 482–497].

Самый ранний из опубликованных источников на данный момент по истории языка одесских воров – небольшой словарик, опубликованный в Атлас Д. Г. Старая Одесса в русской литературе (1820–40-е годы) // Изв.

Одесск. библиограф. об-ва при Императорском Новороссийск. ун-те. Т. 1.

Вып. 2. Одесса, 1911. С. 39–58;

Одесский альманах на 1839. Одесса, 1839;

Одес ский альманах на 1840 г. Одесса, 1840;

Гроссул-Толстой П. Собрание рассказов:

из одесской жизни. Одесса, 1869;

Гусляров Л. Из моего дневника (1883–1889).

Одесса, 1890. и др.

Глава IV. Основные условные языки в России XIX в.

«Путеводителе по Одессе и ее окрестностям. (Справочная книга для одесситов и приезжих)» [Скидан 1889]. Лексические материалы публи кации значительные 1, но приведем для наглядности только ее собственно лексикографическую часть (в алфавите источника):

бимбер часы шленгель платок муссомет портмоне тувель бумажник блятопсиха внутренний замок генгер внешний, висящий на кольцах замок вильде магазин хол комнатное окно шнымп потерпевший там ухер поднялся шум-крик гипеш обыск блатокаин 2 скупщик краденных вещей блатноги, блатопоездник извозчик, помогающий увозить вещи полукошко железный ломик, с 2 рожками для взламы вания замков тицмантель пальто, при помощи которого уносятся вещи Для развития воровского языка 3 в этом регионе необходимо учиты вать особую социолингвистическую ситуацию в Одессе и ряде южных городов России и особый этап в этот исторический период в развитии Ср., например, характеристику одного из видов преступников: «1) Мара вихер;

это мастер по вытягиванию из карманов мелких вещей, попросту – кар манщик. Иногда у него бывает помощник – фертицер;

задача которого – заго варивать с намеченной жертвой, чтобы отвлечь ее внимание от маравихера. Ар тисты между карманщиками, покушающиеся на карманы, в которых предпола гаются большие суммы, называются флокеншиссерами. Их инструменты – нож ницы и гехтель (маленький перочинный ножик)» [Скидан 1889: 284].

См. обзор этимологических концепций происхождения слова блат и пред положения о возможных путях его проникновения в язык русских воров [Грачёв 1997: 71–72]. Ср. также «БЛАТ.. польск. вlat ‘укрыватель’ из евр.-нем. blat ‘по священный, согласный’» [Фасмер: I, 72]. Хотелось бы отметить, что в русских источниках сначала фиксируются слова с этим корнем [Скидан 1889: 225, Сту динский 1894: 54, 55], и позднее – само слово. Ср., в польском blat ‘скупщик краденого’, blatka ‘скупщица краденого’ [K. E. 1867].

Ср.: «Языки еврейский и цыганский, к которым в некоторых слоях населения существовало особое предубеждение, оказались в арго наиболее действенными, дав в русском, немецком и английском языках наибольшее количество арготи ческих производных» [Лихачев 1964: 330]. Ср. о влиянии идиш на воровские арго Германии, Польши [Pott 1844, Michel 1856, Av-Lallement 1958, Estreicher 1903, Бах 1956] и др.

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

идиш, «еврейско-немецкого языка» (Л. Винер), «еврейского жаргона» 1 в контексте этой ситуации 2. См. подробнее [Фридман 1931, Степанов 2004].

В своем предисловии к роману «Еврейский Дон-Кихот. Произведение еврейской жаргонной литературы» Климен Юноша приводит значитель ные по объему рассуждения на предмет сущности, формы и истории ев рейского жаргона и жаргонной литературы: «Евреи обладают двумя ли тературами и двумя языками, совершенно непохожими друг на друга.

Первая литература – древнееврейская или гебрайская, вторая – жаргон ная… Литература жаргонная – это народная литература... Жаргонные книги печатаются гебрайскими буквами на языке, который представляет из себя какую-то особенную лингвистическую микстуру. Без определен ных форм, без грамматики, без правильного синтаксиса, со множеством самых разнообразных, случайно попавших в него слов, он настолько произволен, что почти каждый писатель пользуется им совершенно ина че» [Юноша 1899: 3–4].

На специфику этого «странного языка», по мнению автора, повлияло несколько этническо-лингвистических традиций: 1) переселение евреев из немецких государств, 2) «религиозные книги добавили традиционные гебраизмы», 3) «сношение с коренными народностями добавило славян ские слова»: «Можно себе вообразить, какое лингвистическое чудовище создалось из этих обстоятельств» [там же: 4.] Ср. «Еврейско-немецкий язык развился из восточно-франконского, и отчасти более южного, немецкого диалекта средних веков при помощи еврейского язы ка, из которого он заимствовал большое количество слов, относящихся к рели гии, философии, науке, и означающих вообще отвлеченные понятия. На русской почве в состав его вошло много русских и польских слов, которые вместе с не которыми синтаксическими и фонетическими особенностями славянских наре чий, определили его настоящую форму, известную у самих русских евреев под именем жаргона» [Винер 1895: 57]. Ср. также: «Еврейско-немецкий диалект или, правильнее, жаргон» [БрЭфр: 11, 485];


«Жаргон. Наречие, говор, изоби лующий местными особенностями. Еврейский жаргон, немецкое наречие, кото рым говорят западно-русские и польские евреи» [СлШахм: II, 1, ст.220]. См.

также название словаря общеупотребительной лексики: Бен Яков. Русско еврейский жаргонный словарь (Вильна, 1908).

Ср.: «два обстоятельства замедлили в дореволюционное время нормальное развитие новоеврейского национального языка в условиях подымающегося ка питализма: во-первых, господство клерикальной письменности на “священном” древнееврейском языке.., во-вторых, языковая и культурная ассимиляция во вто рой половине XIX в. и в начале XX в. еврейской буржуазии и буржуазной ин теллигенции, нередко с презрением относившихся к так называемому “жарго ну”, как языку “невежественных” народных масс… Таким образом, до начала XX в. язык идиш представляет необычную картину диалектов в основном го родского типа, с значительной территориальной дифференциацией, при отсут ствии соответствующей базы крестьянских говоров и крайней шаткости объе диняющей нормы» [Жирмунский 1940: 136].

Глава IV. Основные условные языки в России XIX в.

М. Б. Темкин, автор публицистического очерка о еврейском жаргоне, так цитирует своего оппонента: «А жаргон, что? Калека! Он как нищий, берет у каждого по копеечке и набирает полную сумку» [Темкин 1907:

5]. Но сам ему возражает: русский язык, обогащенный новыми «поня тиями» формировался почти 2 столетия, «точно также создавался наш жаргон. Лет 25–30 тому назад, когда еврейского пролетариата почти не было, вся наша интеллигенция очень мало интересовалась жаргоном.

Одна часть нянчилась с древне-еврейским, а другая, ассимиляторская, кроме русского языка ничего не хотела знать... Но вот в России начинает развиваться промышленность. Создается сознательный еврейский проле тариат, в лице которого еврейская социал-демократическая интеллиген ция видит удобную почву для агитации и пропаганды социалистических идей. Еврейский же пролетариат, кроме жаргона другого языка не знал»

[там же: 9] 1.

На страницы русской литературы в конце XIX – начале XX в. попада ет уже «новый» воровской язык 2. Для примера, в повестях одесского пи сателя Л. О. Кормана употребляются новые для истории русского арго слова, например, мент ‘постовой, солдат’, клифт ‘пальто’, бимберы ‘ча сы’ 3, скокарь ‘вор-карманник’ и т. п. [Кармен 1904]. Арготическая лек сика одесских воров представлена также в очерках, эссе [Свирский 1893;

Кармен 1903;

Фон-Ланге 1906].

Очевидно, что самобытный язык одесских воров еще только отдель ный социальный диалект, однако в силу социальных причин оказавший значительное влияние не только на языки ближайших городов, но и на язык российского преступного мира в целом. В дальнейшем развитии последнего очевидно преимущество немотивированных лексических элементов перед мотивированными 4.

ЛЕКСИКА ВОРОВ КИЕВА, РОСТОВА, ХАРЬКОВА. Представляет ся, что ряд разговорно-просторечных наименований («Одесса-мама» и «Ростов-папа»), а, возможно, и актуализация обобщенного значения сло Курсивом в обеих цитатах выделены несколько, на наш взгляд, существен ных мыслей: произвольный характер еврейского жаргона, его социальная де терминированность (пролетариат), а также хронология актуализации (70–80-е годы XIX в.).

При учете такой языковой ситуации на юге Росси попытка определения ге незиса ряда слов блатного языка от немецко-еврейских корней через польский язык не вполне убедительна. (О взаимодействии русского и польского воров ского арго см. раздел 5.4).

Для сравнения, у петербургских мазуриков часы – веснухи.

Ср о еврейских заимствованиях в русском воровском арго: «если принять во внимание то, что носители всяких диалектов конспиративного характера имеют стремление комплектовать свой словарь лексемами заимствованными из языков мало известных и трудных по инородности структуры, то станет яснее роль ев рейского языка в системе русской «блатной музыки» [Фридман 1931: 131].

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

ва жаргон в значении «еврейский жаргон» подтверждает общее направ ление развития указанной тенденции.

Достаточно регулярными по данным некоторых художественных и публицистических источников оказываются сведения о лексике воров еще нескольких южных центров России – Киева, Ростова, Харькова, представленные в источниках конца XIX – начала XX вв. [Безруких 1916;

Фон-Ланге 1906;

Свирский 1930;

Миртов 1929]. При большом количест ве слов «еврейско-немецкого» генезиса в собранных материалах встреча ется и лексика столичных воров или аналогичная ей по принципам се мантических переносов. Ср. примеры, демонстрирующие синтез двух арготических традиций, выбранные из рассказа А. И. Куприна «Вор»

(1895–1898): маз ‘учитель’, марвихер ‘карманный вор’, звонить ‘бол тать’, стырить ‘украсть’, клевый ‘удачный’, карась ‘намеченная жерт ва’, кайстра ‘мешок’, гостиница ‘тюрьма’, стукалы ‘часы’, коньки ‘са поги’, шкары ‘панталоны’, гудок ‘галстук’, лягавый ‘сыщик’, барбос ‘го родовой’, менто ‘надзиратель’, масалка ‘военный’;

скок, скачок, скокцер ‘ночной домашний вор’, перо, хомка, жулик ‘отмычки, нож’, штемп (по киевски) 1 ‘стоящий на стреме’, шнифер ‘вор-взломщик’ и др.

Большое количество колоритной воровской лексики представлено в этнографическом исследовании Г. Н. Брейтмана «Преступный мир»

[1901]: она включается И. А. Бодуэном де Куртенэ в словарь В. Трахтен берга «Блатная музыка» с соответствующей пометой Бр.

Представленные в публицистических и художественных источниках слова отражают очевидную тенденцию интеграции двух основных арго тических традиций: столичной и южнорусской, и говорить уже о герме тичных лексических парадигмах не приходится как в силу размеров этой социальной группы, ее территориальной распространенности, так и в си лу нарастающей моды на «блатной язык»: возможно, что тенденции раз вития воровского арго на протяжении XIX в. – яркое свидетельство воз можной модификации социального диалекта от условного языка к жар гону, от жаргона отдельной социальной группы к жаргону ряда асоци альных групп или к общему жаргону (или к жаргонизированной форме просторечия), а затем к соотвествующей стилистической категории.

Актуализация публикаций такой лексики в различного рода источни ках происходит не ранее 90-х годов XIX в., причем в большинстве случа ев приводится лексика «тюремная», что позволяет определить хроноло гические границы и «зону» перехода воровского арго в воровской (vs.

тюремный) жаргон. С усложнением социально-экономических тенден ций происходит и популяризация его в национальном языке.

Показателен комментарий А.И.Куприна к этому слову: «Говорим «по киевски» потому, что многие термины, как например, «стремить», «жулик» и др., повсеместны, а некоторые принадлежат только киевскому языку» [Куприн 1964: 36].

Глава IV. Основные условные языки в России XIX в.

Заявленные языковые традиции далее не рассматриваются по сле дующей причине: очевидно их слияние. Причем, можно говорить, что некий субстрат складывается на базе обеих традиций с очевидным доми нированием последней. В целом он органично включает в себя как обыч ную метафорическую базу собственной русской лексики, в незначитель ной степени лексику условных языков, лексику южных воров немецко еврейского генезиса, так и образованные на их базе через систему рус ского словообразования элементы.

Словари, изданные как в Одессе, так и в Москве, Санкт-Петербурге в начале века, в целом дают уже представление о достаточно целостной для России системе общего уголовного (преимущественно арестантского, тюремного) жаргона 1.

Таким образом, воровское арго – особый тип социальных диалектов (В. Д. Бондалетов, М. А. Грачёв), однако по функциям и социальной гер метичности можно ранние его формы (XVIII–XIX в.)2 рассматривать еще как условный язык, тогда как все более распространяющееся как по «го ризонтали», так и по социальной «вертикали» воровское арго через инте гративную зону «тюрьмы и каторги» постепенно превращалось в жаргон.

То есть, в истории воровского арго этап «тайноречия» – один из этапов его социально-лингвистического и функционального развития.

В истории русского языка XIX в. очевидно выделяются две различные традиции воровского арго.

1. Арго столичных воров, использующее элементы как семантическо го типа кодирования (условно-метафорического, условно-номинативного подтипов), так и номинатического типа (преимущественно использова ние мотивированных основ). Генезис ряда немотивированных основ оп ределяется первичными историческими контактами воровского мира столиц: условные языки торговцев, цыганские, татарские слова. Вероят ный расцвет этой традиции приходится на 40–70-е годы XIX в.

2. Арго воров южной России (Одессы, Киева, Ростова, Харькова), преимущественно использующее элементы номинатического типа (немо тивированные основы). Генезис последних определяется как «еврейский»

Заметим, что меняется и социальная парадигма его носителей: в середине века под воровским языком подразумевается язык корпораций свободных во ров, обитающих в определенных местах столиц (очевидна обязательная его ре гиональная отнесенность), тогда как под воровским языком, жаргоном, арго с конца XIX в. – лексика уголовного мира регионов, а в начале века – особая лек сика в речи криминального мира по всей России в целом.

Трудно согласиться с широкими хронологическими границами воровского арго, предлагаемыми М. А. Грачёвым [1997;

2003] ввиду незначительного коли чества раннего лексического материала, а также ввиду учета только фактически подтвержденных фактов социализации данной социальной группы. Поэтому под «ранним» воровским арго понимаем только этап социализации его лексической системы (XVIII–первая половина XIX в.).


М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

диалект немецкого языка (Л. Винер). Начало данной традиции следует датировать не ранее 70-х годов XIX в., а ее объективацию на более ши роком социальном фоне – с начала 90-х годов XIX в.

Именно на основе последней традиции с незначительным влиянием предыдущей складывается блатная музыка – жаргон криминального, уголовного мира России. Очевидно, что одним из условий такой инте грации оказывался институт тюрьмы и каторги.

Таким образом, формирование воровского жаргона и его социальная вербализация в начале XX в. связаны не с традицией распада условных и условно-профессиональных языков (В. Стратен, В. Трахтенберг, Л. И. Скворцов и др.), а с интеграцией на социальной базе тюрьмы и ка торги собственно двух самостоятельных арготических традиций: арго столичных воров и арго воров юга России. Раннее воровское арго про должает развитие традиции народной «смеховой» антикультуры, кото рая постепенно преобразуется в самостоятельную по доминированию ряда лингвистических составляющих герметическую систему, а ее раз герметизация, ввиду увеличения размера социальной группы, усиления ее социальной роли вела к появлению уже воровского жаргона.

*** Наличие и функционирование тайных языков, несмотря на очевидную закономерность их существования в каждой культуре, по данным пись менных источников, в русской языковой культуре XIX в. принципиально показательно с точки зрения ее существования: такого количества мате риалов и упоминаний о тех или иных тайных языках в истории русского языка более не встречалось. Однако для истории языка, русских соци альных диалектов, русского жаргона наиболее существенными оказыва ются условные языки крупных социально значимых групп: торговцев, ремесленников, нищих и воров ввиду размеров группы и их социальной роли.

Условные языки представителей ходебных промыслов (торговцев, ремесленников, нищих) представляют собой не хаотические системы лексических элементов, а определенным образом организованные лекси ческие системы, несмотря на объем анализируемого материала: как слов ники в 100, так и в 1000 единиц позволяют увидеть основные принципы их пополнения.

Обращает на себя внимание, что лексика каждого условного языка со стоит из трех «зон»

1. Лексика, общая с языком владимирских офеней или образованная на базе ее корней (именно поэтому, а также вследствие широкой социаль ной популярности этой социальной группы традиционно делается вывод о его особой роли в системе русского и, шире, – восточнославянского тайноречия). В силу обязательного наличия такой лексики в каждом ус Глава IV. Основные условные языки в России XIX в.

ловном языке оказывается релевантным ее процентное отношение к ос тальному материалу, т. е. общий объем такого заимствования.

По количеству офенской лексики в том или ином условном языке можно выделить различные степение ее влияния.

I. 60–80%: языки шуйских офеней, костромских офеней, самарских офеней;

калужских прасолов;

симбирских, рязанских портных;

рязан ских, тульских нищих.

II. 40–60%: тверские коновалы, брянские нищие.

III. 20–40%: торговцы Галича, Нерехты;

Углича, Бежецка, Кашина, Калязина;

дорогобужские мещане, нижегородские шаповалы, пензенские шерстобиты, калужские портные, дрибинские шаповалы, ладвинские стекольщики, калужские нищие.

IV. 10–20% торговцы Одоева, Торопца;

шкловские шаповалы, бело русские нищие, харьковские невли, киевские и галицкие лирники.

2. Лексика, общая с языками других условных языков или образован ная на базе ее корней.

Помимо ряда несистемных совпадений, кроме офенской выделяются еще две традиции: а) «угличско-кашинская»;

б) «белорусская».

Достаточно большое количество совпадающих материалов (преиму щественно татарского генезиса) обнаруживается в языках торговцев Га лича, Нерехты, Бежецка, Кашина, Калязина, Углича, что позволяет гово рить не только о территориальных, но и профессиональных контактах торговцев этих городов. В ряде случаев эта лексика встречается и в дру гих условных языках.

Особенно следует выделить собственную традицию белорусских арго (наличие значительного числа немотивированных основ греческого гене зиса, не употребляющихся в русских арго;

значительное количество не мотивированных лексем различного генезиса;

регулярное и системное использование криптоформантов). Лексика белорусских нищих имела широкое территориальное распространение: ее элементы в значительном количестве зафиксированы в языках украинских нищих, в языках доро гобужских мещан, калужских портных, дрибинских шаповалов, калуж ских нищих, брянских нищих;

в незначительном количестве в языках тульских нищих, ладвинских стекольщиков.

3. Оригинальная лексика, не имеющая буквальных совпадений и ана логов в других условных языках.

Принципы номинации последней группы очень различны, что позво ляет делать выводы о специфике того или иного языка. Причем такая специфика оказалась в целом системна, что позволяет гипотетически предполагать различные «уровни» стабильности и, как следствие, орга низации того или иного языка.

Так, выделяются языки со следующими системными организациями самобытных элементов:

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

1. В ряде арго оригинальные элементы представлены преимуществен но 1 немотивированными основами (как правило, заимствованными), что предполагает их знание и системное использование. Этот тип можно раз делить (условно) на два подтипа: немотивированные основы, заимство ванные через профессиональные социально-территориальные контакты (например, татарские корни в языках торговцев Углича, Кашина;

немо тивированные основы, заимствованные через этнические территориаль ные контакты (например, финские корни в лексике олонецких стеколь щиков, мордовские корни в языке пензенских шерстобитов и т. д.). К та ковым языкам относятся сам офенский язык, языки торговцев г. Галича, Нерехты, Углича, Бежецка, Кашина, Калязина;

Одоева, Торопца, языки нижегородских шерстобитов, костромских шерстобитов, пензенских шерстобитов, в меньшей степени языки калужских портных;

ладвинских стекольщиков.

2. В ряде языков оригинальные элементы преимущественно образова ны через системное употребление криптоформантов, что предполагает использование системных принципов создания слов, знание этих принци пов. К таким языкам относятся: языки белорусских нищих, украинских нищих, дрибинских, шкловских шаповалов, в незначительной степени – киевских и галицких лирников.

3. В ряде языков оригинальные элементы представлены эклектично:

это преимущественно лексика, представляющая собой словообразова тельные варианты от уже существующих корней, а также образованная от мотивированных основ или использующая несистемные или систем ные, но нерегулярные способы затаивания внутренней формы слова.

Употребление немотивированных основ также эклектично;

использова ние таких элементов не предполагает их знания или знания системных принципов, а язык в целом не представляется самобытным, так как не устанавливаются, хотя бы в общих чертах, закономерности его организа ции. К таким языкам можно отнести язык симбирских портных, тверских коновалов, черниговских шаповалов, калужских нищих, харьковских не влей.

4. В ряде языков оригинальные элементы минимальны, язык в целом, очевидно, зависим от другого языка: костромские, самарские офени, ка лужские прасолы (максимально ориентированные на языки владимир ских офеней), рязанские нищие, портные.

К условным языкам крупных социальных групп в XIX в. относились и воровские арго, которые до 90-х годов XIX в. еще были малоизвестными, закрытыми лексическими системами, разгерметизация которых происхо дила под влиянием особых социально-экономических и исторических Заметим, что почти в каждом языке есть элементы всех типов, но нельзя бы ло не обратить внимания именно на доминирование ряда из них.

Глава IV. Основные условные языки в России XIX в.

условий: реформа тюремной системы, усиление промышленного роста страны способствовали как росту, так и интеграции воровского мира.

Краткий анализ отдельных языков позволил увидеть в общей системе русского тайноречия наличие отдельных лексических микросистем и вы явить их общие лексические зоны и векторы взаимодействия, что важно для установления дальнейшей судьбы генетически арготических элемен тов в истории русского национального языка.

ГЛАВА V АCПЕКТЫ ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ УСЛОВНЫХ ЯЗЫКОВ И ОБЩЕНАРОДНОГО ЯЗЫКА в XIX в.

5.1. Социальные аспекты лингвистического взаимодействия условных языков с различными формами национального языка Тайные языки – герметичные лексические системы, актуальные толь ко в определенный исторический период в какой-либо социальной груп пе. Однако «естественный», «спонтанный» характер функционирования арго, в том числе условных языков, за редким исключением признается большинством лингвистов, о чем писали исследователи французского, немецкого арго, Д. С. Лихачев, В. М. Жирмунский и др. По мнению В. Д. Бондалетова, условные языки занимают «промежуточное положе ние» между «искусственными» и «естественными» языками: сознатель ное творчество в их создании позволяет говорить о близости к искусст венным языкам, однако «в отличие от чисто искусственных языков... ус ловные языки – продукт коллективного и в известной мере непринуж денного творчества;

жизнь этих языков в основном протекает по ествест венным, мало поддающимся сознательной регулировке законам» [Бонда летов 1974: 23]. Именно «естественные» механизмы функционирования и варьирования и позволяют объяснить «просачивание» [Попов 1957:

101] лексики условных языков в общенародный язык.

Спецификой языковой ситуации XIX в. оказывается хоть и незначи тельная, но «разгерметизация» ряда условных языков, проникновение их лексики в другие лексические подсистемы национального языка. Сам факт возможности изучения этого объекта можно считать одной из форм этого процесса. В XIX в. складывались не только экономические и исто рические предпосылки популяризации и расцвета русского тайноречия, но создавались особые условия для его распространения и лексической проницаемости. Назовем самые существенные из них.

1. Тайные и условные языки многообразны, представляют собой со вокупность различных формул языковой игры. Часть таких языков оста ются неизвестными для непосвященных. Не каждый тайный язык может быть известен как культурно-исторический или этнографический факт.

Однако очевидно, что чем крупнее социальная группа, носитель такого языка, тем ее особая речь заметнее для окружающих. Более того, чем выше социальный престиж такой группы, тем популярнее и «моднее» ее Глава V. Аспекты взаимодействия условных языков и общенародного языка… особый язык. Социально-экономическая необходимость обусловливает актуализацию и социализацию той или иной социальной группы и, как следствие, определяет ее организацию. Именно языки больших социаль ных групп попали в поле зрения исследователей ввиду их очевидной раз герметизации. Предполагать влияние лексики малой социальной группы на языковую систему не приходится.

2. Территориальный фактор оказывается существенным не только потому, что обусловливает фактические языковые пограничные контак ты, а также генезис ряда элементов, исконных для определенной терри тории, но и потому, что именно «странническая, ходебная» форма суще ствования ряда социальных групп способствовала отчасти интеграции их лексических систем. Важнейшим условием, несомненно, является основ ная форма существования большинства из рассматриваемых социальных групп: они все составляют часть института Бродячей Руси. Торговцы отходники, ремесленники-отходники, нищенство находятся в основной зоне социально-лингвистического пересечения, к ним теснейшим обра зом примыкают профессионально близкие социальные группы, не выхо дящие на отхожий промысел, например, торговцы. Территориальный фактор можно рассматривать диалектически: с одной стороны, он опре деляет дифференцирующие свойства арготических подсистем (фонетику, лексику, специфику немотивированных основ), с другой, в XIX в. имеет интегративную роль: странничество, бродяжничество, отхожие промыс лы способствуют объединению страннического мира и централизации воровского мира в крупных городах.

3. Каждый исторический этап предполагает существование не просто различной системы социальных групп, но и различный их статус в этой системе, различные их отношения, т. е. важна социолингвистическая па радигма в целом и социальные каналы ее интеграции. На определенном историческом этапе возникает своего рода иерархия социальных групп, обусловленная степенью их социальной силы и территориальной распро страненности, и как следствие, степенью влияния на другие, смежные по социальной плоскости группы (к примеру, для XIX в. – офени, воры, ни щие, раскольники, сектанты;

причем офени, как увидим ниже, социально и, следовательно, лингвистически наиболее значимая группа;

затем ин ституты офенства и сектантства ослабевают и лидирующую роль с конца XIX в. – начала XX в. начинает играть воровской (vs. уголовный) мир;

нищенство меняет под воздействием социальных обстоятельств свои традиции странничества и сливается с общим уголовным миром, актуа лизируется роль молодежного жаргона и т. д.). Важной частью в языко вой ситуации XIX в. в отношении к нелитературным ее формам оказы ваются не только отдельные «каналы» социального взаимодействия не которых групп, но и само направление интеграции асоциального мира ввиду жесткой противопоставленности более высоким социальным сло ям.

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

Важность двух первых факторов очевидна при учете проведенного выше краткого анализа отдельных условных языков. Для подтверждения важности последнего приведем несколько примеров.

На основе проанализированного в IV главе материала очевиден факт взаимодействия между условными языками торговцев, нищих, ремеслен ников.

В силу экономических причин наибольшее значение в социальной системе России XIX в. (из групп, у которых зафиксированы условные языки) играли торговцы, среди которых особенным образом выделились торговцы – коробейники: офени. Очевидный «канал» лексического взаи модействия для XIX в. это офенский язык – воровской язык. Следы этого взаимодействия обнаруживаются уже в автобиографии Ваньки Каина:

«триока калач ела, стромык сверлюк страктирила» («то есть тут ключи в калаче для отпирания цепи») 1 и «когда маз на хаз, то и дульяс погас» («то есть никто не шевелись») 2 [Ванька Каин 1785: 24, 42] дают нам первый материал для наблюдения за взаимодействием воровской речи и услов ных языков, и, по сути, оказываются первой фиксацией «офенской» лек сики, которая стала попадать в печать в чуть в более поздний период.

Однако несколько слов (сверлюк, страктирила) не встречаются ни в од ном из зафиксированных языков, а другие (триока, стромык) – в иных вариантах (стромак ‘три’ в языке шкловских шаповалов), значения ко торых не приближает к пониманию этой фразы 3. На общность этих не скольких «воровских» слов и лексики галивонского наречия обратил внимание Н. Н. Виноградов, сопоставив «особые слова» галицких мещан и несколько слов из автобиографии Каина (маз – я, хаз – дом, дульяс – огонь, при словах триока, сверлюк и стромык исследователь поставил, однако, знак вопроса) [Виноградов 1915].

Эти две фразы в историко-лингвистическом отношении можно ин терпретировать двояко. Во-первых, можно говорить о знакомстве Ваньки с лексикой условных языков и сознательном ее использовании: по мате риалам его автобиографии известно, что он путешествовал по Волге, во ровал в Коврове, Кашине, на Нижегородской ярмарке, грабил в шайке волжских разбойников, т. е часто бывал в местах, где позже были зафик Фраза воспроизводится и в романе М. Комарова.

В статье В. Сиповского вероятна опечатка с ссылкой на издание 1792 г.: «ко гда мал нахал, так и дульяс погас» [Сиповский 1902: 142]. В исследовании Н. Н. Виноградова о Галивонском наречии со ссылкой на то же издание дается фраза: «когда маз на хаз». Однако С. В. Максимов (без указания на какое-либо издание) данную фразу дает с переводом, соответствующему буквальному по словному офенскому (и воровскому) переводу составляющих выражение слов:

«когда атаман в избу, то и огонь погасили». Заметим, что вопрос семантической точности, согласно всей стилистике этого произведения, а также семантической специфике воровской речи, остается совершенно непринципиальным.

Вариант перевода этой фразы см. [Грачёв 2005: 39–40].

Глава V. Аспекты взаимодействия условных языков и общенародного языка… сированы условные языки;

во-вторых, можно говорить о взаимодействии воровской и условно-профессиональной речи как традиции для этого ис торического периода. Второй вывод вполне вероятен, так как очевидна дальнейшая тенденция такого взаимодействия, которая получила явное подтверждение уже в 40–50-е годы XIX в.

В своей статье «О языках искусственных» В. И. Даль также отмечает:

«Столичные, особенно питерские мошенники, карманники и воры раз личного промысла, известные под именем мазуриков, изобрели свой язык, впрочем весьма ограниченный и относящийся исключительно до воровства, есть слова, общие с офенским языком: клёвый – хороший, жу лик – нож, но также воришка, лепень – платок, ширман – карман, пропу лить – продать» [СлДаля: I, LXXVII].

Вместе с тем язык воров знали и обычные торговцы. Ср. также у Да ля: «Этим языком, который называется у них байковым, или попросту музыкой, говорят также все торговцы Апраксина двора, как надо пола гать, по связям своим и по роду промысла.» [там же: I, LXXVII]. В этой связи можно вспомнить и начало очерка А. Лейкина «Апраксинцы».

Не менее популярен офенский язык был в среде раскольников, о чем уже упоминалось выше. [Раскольническая переписка 1866;

Максимов 1891а, Мельников 1898в, 1911;

1956а]. Ср.: «Все эти языки офенский, ламанский, галифонский, матрайский из переиначенных или придуман ных слов с русской грамматикой и все до одного в ходу у раскольников той или другой стороны Волги» [Мельников 1956: I, 479].

Отметим еще один важнейший канал: офени – сектанты [Мельников 1956;

Липранди 1870].

Восстанавливается канал социальной связи: каторжные – сектан ты. Ср. у С. В. Максимова: «Появилась между филипповцами новейшая секта сопелковского согласия, странников, пустынников, христовых лю дей, бегунов, скрытников, голбешников, подпольников, нырков, смотря по тому, под каким званием захотели признавать их окольные жители», которая была, особенно в Сибири, удобным способом существования бывших и беглых каторжных: «Вольные бродяги с каторжных работ в Сибири еще с самого начала прошлого века живали в лесах бегунами и были настоящими скрытниками» [Максимов 1877: 363, 388].

Очевиден канал взаимодействия: офени – ремесленники. Ср., Н. Мендельсон, публикуя материалы языка портных села Беломуты Ря занской губернии, отмечает, что его корреспондент «раньше был офеней и свой условный язык называет офенским» [Мендельсон 1898: 145].

Социальное взаимодействие нескольких, видимо социально заметных групп, отражено в ряде художественных произведений: воры, мошенни ки – волжские разбойники – торговцы – сектанты (скопцы) (в романах о Ваньке Каине);

воры, мошенники – торговцы магазинов – сектанты – карточные шулеры – аферисты (М. Максимов «Записки сыщика»), воры, мошенники – торговцы – сектанты (хлысты) – карточные шулеры – афе М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

ристы – нищие (Вс. Крестовский «Петербургские трущобы»).



Pages:     | 1 |   ...   | 10 | 11 || 13 | 14 |   ...   | 16 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.