авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 16 |

«РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК Институт лингвистических исследований М. Н. Приёмышева ТАЙНЫЕ И УСЛОВНЫЕ ЯЗЫКИ В РОССИИ XIX В. ...»

-- [ Страница 2 ] --

Коллективная этика, сохранение группового престижа, коллективной профессиональной традиции может быть гипотетически связана и с ми форитуальной традицией. В этой связи интересны наблюдения Т. Б. Ще панской, которая объясняет «феномен» природы мужского профессиона лизма на примере ряда крестьянских профессий, например, пастуха, куз неца, плотника и др., генетической связью с мифоритуальной деятельно стью: «магия (или ее имитация) выступает в качестве механизма соци альной регуляции, определяя статус профессионала в деревне и его пове дение в конкретных случаях. По сути, магическая сила (или знание, ста тья, слово – тайна) являлась в глазах населения знаком и синонимом профессионализма» [Щепанская 2001: 27, курсив источника]. Деятель ность представителей ряда мужских деревенских профессий предполага ет сознательное создание «атмосферы таинственности», «имитации» на стоящего ритуала, например, при строительстве дома, лечении лошади и т.п. Однако в отношении бродячих ремесленников отмечается меньшее «разнообразие» магии, что «связано с меньшим разнообразием отноше ний и конфликтов, или, точнее, меньшей их разработанностью в фольк лорном сознании» [там же: 25]. Поэтому условные языки ряда странниче ских профессий могут интерпретироваться как форма компенсации от сутствия такого разнообразия 1.

Свидетельством престижа можно считать еще один ментально традиционный фактор, сформулированный исследовательницей: «Тайная сила в традиционном понимании связана с дорогой, чужестью, со стату сом чужака (пришельца, переселенца). В ряде случаев обладатель маги В связи с этим отметим очевидность гендерной асимметрии в природе тайно речия. Это подтверждает как фрагменты лексико-понятийной системы ряда ус ловных языков, так и наблюдения психологов. Ср.: «Мальчики часто предпочи тают жаргон или закодированный язык… Взяв за основу спортивную, юридиче скую или военную лексику, мальчики склонны придумывать свой закодирован ный язык и пользоваться им» (М. Гариен. Мальчики и девочки учатся по разному. М., 2004. С. 53). Также в связи с указанным наблюдением Т. Щепан ской можно предположить, что исчезновение ходебных промыслов, как следст вие, тайноречия, связано с новыми тенденциями в обществе: с развитием науки, с возникновением престижа образования и т. п.

Глава I. Тайные и условные языки как объект лингвистического исследования ческой силы действительно чужой, пришлый» [Щепанская 2001а: 72] 1.

Дополнительным фактором референтности группы могут выступать этнопсихологические ее особенности. Часто в этнографических очерках отмечалась связь возникновения условного языка и этническая предрасположенность жителей некоторых регионов к обману, хитрости, предприимчивости. Самые первые по хронологии из известных на текущий момент времени данные о языке кричевских мещан 2 содержат социально-психологическую оценку носителей этого особого языка:

«Сие наречие подобно многим российским, а особливо суздальскому, введено в употребление праздношатавшимися и в распутстве жившими мастеровыми, которые, привыкнув уже к лености и пьянству, при нужденными находились для прокормления своего оное выдумать и сплесть, дабы посторонние их не разумели и они всех тем удобнее обкрадывать и мошенничать могли» [Мейер 1901: 90]. Ср. также ряд этнопсихологических наблюдений о носителях других условных языков:

«В селе Заозерье (Угличского уезда) местные обыватели славятся развитою смышленостью, переимчивостью во многих родах промыш ленности, проворством в своих занятиях и набожностью» [Соколов 1850:

98];

«Мужество, предприимчивость, лукавство и особая страсть к обманам – вот отличительная черта характера торопчан, собственно жителей города, с весьма давнего времени» [Семевский 1870: 96];

«Мещане дорогобужские скрытны и всегда себе на уме;

сами не прочь обмануть и украсть» [Добровольский 1897: 321]. Именно смышленостью и страстью к обманам чаще всего объясняется авторами публикаций воз никновение условных языков у торговцев.

Возникновение же нищенского промысла чаще всего объясняется отсутствием этих качеств. Ср.: «Почва Жиздринского уезда Калужской губернии малоплодородная, песчаная, вследствие этого и вследствие малой предприимчивости жителей, в некоторых волостях развито нищество» [Добровольский 1900: л. 1].

Социальные психологи выделяют также дополнительный фактор, способствующий ускорению формирования референтной группы:

В работе исследовательницы приводится следующая цитата Г. Попова из книги «Русская народно-бытовая медицина» (СПб., 1903), характеризующая особенное доверие к профессионализму чужаков, странников: «В роли народ ных врачевателей выступают нередко коновалы, кузнецы, пастухи, мельники, бывшие больничные служители из солдат, а также наша “бродячая Русь” – странники и странницы, которые придя на ночевку в деревню рассыпают вра чебные советы направо и налево» [Щепанская 2001а: 73].

Несмотря на то что этот фрагмент рукописи Андрея Мейера цитировался не однократно (С. Максимов, В. Трахтенберг, В. Стратен, В. Д. Бондалетов, В. Козловский и др.), мы позволили себе также его использовать как иллюстра цию к сформулированному тезису ввиду самой ранней ее датировки из имею щихся в наличии.

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

официальная асоциализация индивида обусловливает стремление к объединению в группы с жесткой границей между обществом и другими группами. Аналогичный вывод делает Й. Хейзинга в аспекте психокуль турологической концепции «человека играющего»: «Играющий, который не подчиняется правилам или обходит их, есть нарушитель игры».

Исключенные из одной «сферы игры» вынуждены вступить в другую:

«Эти узники совести, не мешкая, образуют новое сообщество с новыми собственными правилами. Именно (outlaw), революционер, член тайного клуба, еретик – все они необычайно подвержены сплочению в группы и одновременно почти всегда обладают сильно выраженным игровым характером» [Хейзинга 2001: 26–28].

Важным представляется следующее утверждение Т. Шибутани:

«Внутри каждого социального мира вырабатывается особый согласованный мир;

переживания категоризируются особым образом, и для обозначения таких значений используется специальная система символов… Словарь любой группы, если он отличается от общего словаря, является прекрасным показателем ее интересов и занятий.

Особые символы относятся к особым различиям, которые необходимы для выполнения действий, характеризующих группу. Развитие таких особых языков создает в дальнейшем барьеры, отделяющие группу от посторонних, ибо последние часто совершенно не в состоянии понять, что было сказано» [Шибутани 1969: 114]. В этой связи показательно, что в языках торговцев, ремесленников, нищих «кодируются» наименования предметов обихода, наиболее актуальные явления бытовой жизни и профессиональной деятельности, в воровских языках – преимущественно реалии профессиональной деятельности и т. п.

Сделанные выше наблюдения можно соотнести с такой категорией теории речевого поведения, как социальный символизм, рассматриваемой в работах Е. Я. Басина, В. М. Краснова, Е. Ф. Тарасова, Л. С. Школьника и др. «Социальный символизм возникает тогда, когда демонстрация некоторого ритуализованного поведения имеет целью регуляцию социальных отношений взаимодействующих личностей... Различие между языковым и социальным символизмом выступает наружу всякий раз, когда языковое поведение само втягивается в орбиту социального символизма, приобретает значение социального символа. Например, жаргон каких-либо маргинальных групп, непосредственно выполняющих в них “секретную” коммуникативную функцию и совершенно непонятный представителям других “социальных миров”, может получить значение символа групповой принадлежности» [Басин, Краснов 1971: 164–165].

Социальный символизм проявляется на различных языковых уровнях.

На социальную маркированность фонетических признаков обращал вни мание Е. Д. Поливанов [1968]. Социально-символическую функцию фонологических единиц выделял, как отмечает Е. Ф. Тарасов [1973], Глава I. Тайные и условные языки как объект лингвистического исследования Н. С. Трубецкой. «Наиболее широко используются в социально-симво лической функции лексические средства. Не случайно именно лекси ческие единицы являются основным средством так называемой речевой характеристики персонажей» [Тарасов 1973: 49].

Социально-символическими оказываются лексические средства всех видов социально-детерминированных форм речи: просторечия, профессиональной лексики, жаргонов, арго. Но есть существенная разница в мотивации их использования 1.

В. Карасик отмечает следующие типы выражения социального ста туса: вербальное – невербальное;

ненамеренное («помимовольное»

Е. Д. Поливанов) – намеренное;

прямое – косвенное;

основное – дополни тельное. «Намеренное выражение статуса имеет двоякую направ ленность: это – осознанное и акцентированное выражение того, что проявляется помимовольно, а, кроме того, это – стилизация способов выражения, свойственных представителям той или иной статусной группы» [Карасик 2002: 7].

Существенна для разных видов тайных, условных языков намеренная демонстрация своего социального статуса (vs. идеологической позиции, мировоззрения): т. е. «социальный символизм» лексических и фонетических средств у носителей арго имеет следующие параметры:

вербальное, намеренное (акцентированное и стилизованное), прямое и основное выражение.

В этой связи для сравнения охарактеризуем через эти же параметры другие типы социальных диалектов, входящие в трехчастную типологию:

Просторечие/профессиональные Корпоративные жар- Условные язы лексические системы 2 гоны ки (арго) вербальное вербальное вербальное ненамеренное намеренное намеренное косвенное косвенное прямое дополнительное дополнительное основное Выражение, демонстрация социального статуса могут быть обуслов лены социально-психологической, идеологической оппозиционностью конкретной группы. Намеренное вербальное прямое выражение может быть направлено по различным векторам: «группа» – «общество» (не Коммуникативные функции тайноречия рассматриваются в разделе 1.4.

Для выражения социального статуса система его проявлений у просторечия и профессионального языка совпадают, отличается только фактор самого стату са: просторечие – вербализация социального статуса (образование, воспитание и т.п.), профессиональная лексика – профессионального. Здесь проблема не лин гвистики, а сложности и многоуровневости социологического понятия «соци альный статус».

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

официальная культура – официальная культура), «группа» – «другие группы». Показательным для определения «зоны социальной оппози ционности» становится номинируемая в условных языках понятийная зона, отражающая социально-психологические особенности группы и специфику ее социального статуса.

Таким образом, несмотря на то что каждая социальная группа имеет свои языковые средства идентификации, некоторым социальным груп пам свойствен особый канал социально-символической коммуникации.

Для возникновения в социальной группе тайного, условного языков не обходимо несколько условий: 1) тип социальной группы (большая груп па, условно организованная, относительно закрытая, референтная);

2) обусловленный структурой и референтностью особый группповой престиж, особая групповая этика, идеологически противопоставленная или обществу в целом, или другим группам, требующая специального поддержания через специальные средства выражения. Именно групповой этикой диктуется необходимость «демонстрирования» социального, в широком смысле, статуса через вербальное, намеренное (акцентирован ное и стилизованное), прямое и основное его выражение, наиболее четко проявляющееся в понятийной и тематической системе особого словаря группы. Социально-психологическим фактором возникновения условно го, тайного языка оказывается стремление референтной группы проде монстрировать наличие особой традиции группы, позволяющей усилить ее социальный (или сакрально-«профессиональный») престиж, свиде тельством чего являются языки, более насыщенные особой лексикой, наиболее отличающиеся от общенародного языка, нежели профессио нальные жаргоны. Поэтому важнейшим параметром тайноречия оказы ваются социально-психологически обусловленные коммуникативные ситуативные намерения и цели говорящих, т. е. его речевые функции 1.

1.4. Функциональный аспект тайноречия Основополагающим для выявления специфики кодов, субкодов той или иной социальной группы оказывается набор и иерархия выпол няемых ими соответствующих речевых функций. М. Бахтин отмечал, что «нет высказывания без отнесенности его к тому или иному речевому жанру» [Бахтин 1986: 428–429].

Много для детализации функциональной теории речевого поведения сделали ученые Пражского лингвистического кружка, О. Есперсен, Р. О. Якобсон, американские ученые, последователи Р. О. Якобсона. Ср.:

«Какая-то концепция функций речи обязательна для любой теории, если она хочет объяснить речь… соперничающие взгляды по многим вопро Ср.: речевые, факультативные, функции «проявляются в отдельных актах речи в зависимости от их целенаправленности» [Аврорин 1975: 35].

Глава I. Тайные и условные языки как объект лингвистического исследования сам, касающимся речи, могут быть лучше всего интерпретированы как основанные на различных допущениях о существовании и относительной важности тех или иных функций» [Хаймс 1975: 66–67].

Несмотря на то что концепций типологии речевых функций доста точно много, остановимся на тезисе Р. Якобсона, поддержанном рядом ученых: «Хотя мы различаем шесть основных аспектов языка, мы едва ли, однако, найдем словесные сообщения, которые выполняют только одну функцию. Разнообразие функций коренится не в монопольном по ложении одной из этих функций, а в иерархическом порядке функций, разном в разных сообщениях. Словесная структура сообщения зависит преимущественно от главенствующей функции», со ссылкой на Р. Якобсона [там же: 73].

Поскольку условные языки – традиционно-формульные речевые суб страты, актуальные только в определенной ситуации, то будем рассмат ривать их через призму выполняемых ими речевых функций, хотя здесь возникает определенная погрешность 1. Вслед за Ф. Кайнцем, К. Аммером А. А. Леонтьев различает «обязательные», «первичные»

языковые функции, свойственные любому речевому акту, и факуль тативные, «вторичные», «потенциальные», «не обязательно присущие всякому речевому акту» [Леонтьев 1968: 106]. Как отмечает иссле дователь, «дать их полный перечень затруднительно, так как они в наи большей степени зависят от того конкретного общества, в котором раз вертывается речевая деятельность» [там же]. В качестве примеров рече вых функций исследователь приводит магическую в первобытных обще ствах, диакритическую – подсистему речевых сигналов в профессио нальной деятельности, экспрессивную, эстетическую функции [там же].

В. А. Аврорин развивает это наблюдение: «функции речи проявляются окказионально, факультативно, в зависимости от конкретной цели выска зывания» [Аврорин 1975: 44]. Среди традиционно выделяемых речевых функций ученый называет: «1) номинативную, 2) эмотивно-волюн тативную, 3) сигнальную, 4) поэтическую, 5) магическую, 6) этничес кую» [там же: 45].

В отношении к тайным, условным языкам сложилась закономерная традиция их характеристики через дополнительные функции.

В. Д. Бондалетов, характеризуя функции условно-профессиональных языков как функции языка, рассматривает доминирующие – конспира тивную (эзотерическую) и эмоционально-экспрессивную. Ср.: «Принимая во внимание: а) многочисленные наблюдения над сферой употребления арго, б) данные этнографов об условиях жизни арготирующих вне дома, а также учитывая в) характер лексико-понятийной системы арго, Ср. различные классификации, например [Аврорин 1975: 45;

Хаймс 1975: 67;

Якобсон 1975;

Мечковская 2000: 27–28], а также обзор коммуникативных и со циальных функций языка [Бурыкин 2000].

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

г) словообразовательные типы арготизмов и ряд других особенностей, признаем, что основным назначением такого рода языков (арго) было засекречивание» [Бондалетов 1974: 17–18]. Анализируя функции воров ского арго также как языковые, М. А. Грачёв их иерархию устанавливает следующим образом: конспиративная, опознавательная, номинативная, мировоззренческая функции [Грачёв 1997: 94–154].

Закономерно, что особые речевые формы, к которым относятся раз ного рода арго, учеными интерпретируются через нетрадиционные функции, и специфическая – конспиративная – функция оказывается до минирующей.

Соглашаясь с принципиальной установкой исследователей на необ ходимость выявления дополнительных функций у арго, не вполне при нимаем термин конспиративный, эзотерический в виду его коммуника тивной односторонности: несомненно, употребляющие арго, скрывают определенную информацию от посторонних, однако, одновременно, тем самым идентифицируют друг друга и демонстрируют этот факт окру жающим. Учет более сложной коммуникативной прагматики тайноречия не позволяет согласиться с термином, с одной стороны, точно соотнося щимся с логикой «затаивания», но с другой, не вполне отражающим эту сложность. Поэтому остановимся на коммуникативных функциях тайно речия с целью выявления их особенностей и иерархии.

Менее всего тайные языки при условии стандартного общения вы полняют номинативную функцию. Нерехтский помещик Смирнов в сво их «Заметках о различии наречий афенского языка в губерниях Ярослав ской, Владимирской и Костромской» отмечал, что «афени» не всегда по нимают друг друга, а больше «догадываются о значении» сказанного [Смирнов 1850: л. 2об]. О том же пишет священник М. Преображенский, характеризуя офенский язык костромских офеней: «Горинские разносчи ки в торговле часто употребляют свой язык, заимствованный по увере нию их от Вязниковцев, которых большая часть торгует теми же товара ми во многих уездах разных губерний и которых часть с ними сходятся.

Язык свой они называют Афенским. Горинские разносчики много гово рить по-офенски не могут. Они знают только небольшую часть этого наречия. Определить значения слов тоже не могут. Иногда одно и то же слово имеет разные значения … впрочем, между собою понимают друг друга через одни намеки слова, догадываясь, к чему речь клонится»

[Преображенский 1854: л. 1, 4].

Г. C. Виноградов, описывая детские тайные языки, отмечал, что, к примеру, «заумный» детский язык сам не понимается говорящими, но имитирует экспрессию, важность и значительность разговора взрослых [Виноградов 1926].

Номинативная функция имеет в отношении к тайным языкам опреде ленную специфику: значительное количество предметов, явлений, про цессов называются в условных языках принципиально иначе, чем в об Глава I. Тайные и условные языки как объект лингвистического исследования щенародном языке, т. е. можно говорить о «вторичности» номинативного плана тайноречия, о квазиноминативной функции. Поэтому особое зна чение в тайноречии приобретают иные функции.

Пресуппозицией в процессе коммуникации у носителей арго оказы вается не содержание речевого акта, а его форма. Ср. тезис Пражского лингвистического кружка: «В своей социальной роли речевая деятель ность различается в зависимости от связи с внелингвистической реально стью. При этом она имеет функцию общения, то есть направлена к озна чаемому, либо поэтическую функцию, то есть направлена к самому зна ку» [ПЛК 1967: 25]. Так как пражцы понимали термин «поэтический»

буквально, Р. Якобсон предложил трактовать его шире: «направленность на сообщение, как таковое, сосредоточение внимания на сообщении ради него самого – это поэтическая функция языка. Любая попытка ограни чить сферу поэтической функции только поэзией или свести поэзию только к поэтической функции представляет собой опасное упрощенче ство... Главенствование поэтической функции над реферативной не уничтожает саму референцию, но делает ее неоднозначной» [Якобсон 1975: 202, 221]. Как отмечал Делл Х. Хаймс, такое главенствование этой функции отнюдь не является приоритетом языка поэзии, а возникает ка ждый раз в том акте речи, при котором очевидна установка говорящего на приоритет формы по отношению к содержанию [Хаймс 1975: 73].

Приоритет формы по отношению к содержанию – конституирующий признак поэтического и в концепции Й. Хейзинги: «Тесная связь загадки и поэзии может быть установлена по разным признакам. Слишком ясное считается у скальдов технической погрешностью. Старое требование, которого некогда придерживались древние греки, гласит, что слово поэта должно быть “темным”. У трубадуров, чье искусство, как никакое дру гое, демонстрирует свою функцию публичной игры, особенно почита лась поэзия “trobar clus”, буквально “закрытая поэзия”, “поэзия с потаен ным смыслом”» [Хейзинга 1991:83].

В том же значении трактует «поэтическое» И. А. Бодуэн де Куртенэ в своем «Предисловии» к «Блатной музыке» В. Ф. Трахтенберга: «Предла гаемый здесь сборник содержит в себе богатый материал для исследова телей “поэтического”, т. е. созерцательного, не аналитического воспри нимания того, что существует и происходит как в нас самих, так и предположительно в так называемом “внешнем мире”» [Бодуэн де Кур тенэ 1908: XIV].

Ср. аналогичное понимание, «Языковую игру в Разговорной Речи можно рассматривать как реализацию поэтической функции язы ка» [Земская, Китайгородская, Розанова 1983: 172].

При такой интерпретации поэтической функции и «поэтического» в отношении к тайным языкам несомненным оказывается приоритет имен но поэтической функции. Здесь обоснованно, а не фигурально можно утверждать, что тайные, условные языки любого генезиса есть форма М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

языковой игры, находящейся, как увидим ниже, в пределах определенных традиций устного народного творчества.

Аналогичный смысл, но с учетом других критериев, вкладывает Э. М. Береговская в термин «людическая» 1 (vs. игровая) функция [Бере говская 2007: 266–270] в отношении арго, выделение которой представ ляется убедительным. Ввиду возможного неоднозначного понимания термина «поэтический» будем преимущественно использовать термин «игровая», «людическая» функция, под которой понимаем обусловлен ный целями коммуникативной ситуации приоритет креативности формы высказывания над его содержанием. Этот термин в значительной степени отражает тот факт, что тайные языки – одна из форм языковой игры, по нимаемой в широком смысле как любые формы языкового творчества, а не в узком – как языковая шутка или выражение, претендующее на дос тижение комического эффекта. Эта функция может соотноситься с мета языковой в концепциях Р. Якобсона, Н. Мечковской.

По мнению Т. Шибутани, когда говорящему важно что он говорит, то это свидетельствует об индивидуализации говорящего, когда важнее как говорит, то на первый план выдвигается задача собственной соци альной идентификации.

А. Ф. Потт отмечал, что «деление языка все глубже и глубже», за пределы «технических» и профессиональных языков, приводит к языку отдельного индивидуума, далее к слогу и к поэзии [Потт 1885: 84–89], тем самым подчеркивая некоторую их взаимосвязь.

Заметим, что «поэтическая», людическая функция, главный акцент которой направлен на форму языкового выражения, оказывается логиче ски двусторонней. Здесь достаточно четко различаются намерение (цель) и реализацию этого намерения (средство). При учете этого различия ста новится ясно, что собственный «символический» канал (поэтическая функция) коммуникации одновременно оказывается непонятным для не посвященных, что и позволяет исследователям говорить о конспиратив ной функции 2.

Стремление к коммуникативному обособлению закономерно проис ходит посредством языковой игры, источником и ресурсами которой оказывается та «символическая» система, которая идеологически, чаще Ср. также термины «людический диалект» об условном языке стекольщиков [Mgiste 1958: 19], «ludlings» (игровой язык, «игрояз») о различных способах языковой игры в тайных языках [Laycock 1972: 61]. Или: «игровая функция язы ка – это один из частных видов поэтической функции» [Земская, Китайгород ская, Розанова 1983: 173].

Заметим, что по отношению к некоторым типам тайноречия (когда кодирует ся только содержание языкового знака), возможно использование термина кон спиративная функция, так как скрывается сам факт символической коммуника ции. Но с другой стороны, ее можно также рассматривать и как модификацию социально-символической функции.

Глава I. Тайные и условные языки как объект лингвистического исследования всего сознательно, предпочитается той или иной группой 1. C другой сто роны, только стремлением к творческому «самовыражению» определен ной социальной группы можно объяснить использование особой формы языковой игры. Форма оказывается своего рода символом определенной идеологии, определенной традиции, определенного (для этой социальной группы) престижа. Поэтическая, людическая функция, можно утвер ждать, при использовании тайноречия обязательна.

В ряде типологий выделяется магическая функция. Поэтическая функция (шире – людическая, игровая, метаязыковая), ориентированная на нестандартность формы коммуникации, а также на некий эффект та инственности, вполне может рассматриваться и как модификация маги ческой, как наследие последней на следующих этапах развития произ водственных отношений. Очевидно, что тайные языки, сохранившиеся еще в племенных, общинных культурах (языки, используемые некото рыми народами Новой Гвинеи во время рыбной ловли, табуированный язык алеутских охотников, осетинских охотников и наездников) восхо дят, очевидно, к первобытным табу, когда наименования жертвы (живот ного, рыбы) ввиду возможной ее одушевленности от нее же скрывалось.

Выше отмечалась предложенная Т. Б. Щепанской [2001а] концепция обусловленности «статуса специалиста» в деревне его связью с «магией», магическими ритуалами, и возможный генезис профессионального тай норечия в этой связи оказывается прямым наследием мифоритуальной традиции. Профессиональная исклюючительность отхожих промыслови ков, торговцев в народной культуре поддерживалась путем «имитации»

тайны. О «магической» функции слова в воровской речи писал Д. С. Лихачев, считая ее отражением «примитивного сознания»: для во ров, как и для первобытного человека, важна не коммуникация, не ин теллектуальная насыщенность речи, не двусторонняя связь, а «односто ронняя», только стремление к материализации личных эмоций, сигналов и т. п. [Лихачев 1935: 56–60]. Не выделяя для тайных языков самостоя тельной магической функции, считаем важным подчеркнуть ее генетиче скую и гипотетическую взаимосвязь с игровой (поэтической).

Заметим, что в зоне перехода от игровой языковой культуры к экспрессивно игровой (к которой можно отнести жаргон как признак той или иной социаль ной группы, того или иного социального статуса) поэтическая функция уступает место экспрессивной и уравнивается с ней. На этом этапе жаргон (особенно во ровской и современный молодежный) также остается в границах народной сло весной культуры, но переходит в одну из ее разновидностей, которую Д. С. Лихачев называет «антикультурой», запретной культурой, тоже традици онной культурой, но противопоставленной «официальной» ее ипостаси. Поэто му неслучайно достаточно давно возникла традиция интерпретации разного ви да арго, сленга, «площадной брани», некоторых жаргонов как проявления «сме ховой культуры» (М. М. Бахтин, Д. С. Лихачев, А. М. Панченко, В. С. Елистратов, А. В. Саляев).

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

Целевое использование особой языковой «формы» свидетельствует о наличии еще одной важнейшей функции, которая выделяется в ряде ра бот по социальной психологии и социолингвистике – это функция «сим волическая» или «социально-символическая»1. В самом общем смысле ее можно соотнести с этнической функцией (по Аврорину), с метаязыковой и одновременно ситуативной функциями Р. Якобсона, но принципиально она может быть отнесена только к социально-детерминированным фор мам речи: «язык социальной группы не сможет быть исключительной собственностью членов данной группы, если не будет обладать ещё и специальной функцией – символической, которая находит своё выраже ние, например, в том, что социально-групповой диалект используется носителями как средство социальной ориентации в обществе. Сущест вуют три разновидности символической функции – репрезентативная, интегрирующая и дифференцирующая» [Бойко 1975: 9–10]. Эта терми нология используется и в работах Е. Ф. Тарасова о социальном симво лизме в речевом поведении. Характеризуя ту же символическую функ цию речевого поведения, Е. Ф. Тарасов отмечает: «регулирование пове дения взаимодействующих личностей может осуществляться и в тех слу чаях, когда в содержании языковых единиц нет никаких указаний, пред писаний и т. д. Речевые действия, или типы речевых действий, реализу ясь в определенных актах совместной деятельности, приобретают при знаки этой деятельности и функционируют в качестве знаков-признаков»

[Тарасов 1973: 40]. Очевидно, что символическая функция в равной сте пени оказывается определяющей для всех видов социальных диалектов, поэтому обратим внимание на следующее.

Принципиально важно, что социально-символическая функция суще ствует одновременно в этих трех разновидностях, так как использующий арготическую лексику, во-первых, демонстрирует окружающим (репре зентативная подфункция) свою причастность к какой-либо группе (ин тегрирующая подфункция), у которой такой же языковой код (или, при вариативности последнего, к социальной нише групп с частично анало гичными языковыми средствами);

во-вторых, тем самым противопос тавляет себя и свою группу (или идеологию группы) либо другой груп пе, либо окружающим (т. е. обществу) (дифференцирующая подфунк ция). Социально-символическая функция выделяется учеными при ис следовании любых социально-детерминированных форм речи, однако принципиальной для тайных языков оказывается реализация всех ука занных подфункций. Причем репрезентативную подфункцию можно рассматривать и как функцию демонстрирования социального престижа, демофункцию (А. А. Бурыкин).

Т. Шибутани социально-детерминированный тип коммуникации также назы вал символическим. См. об этом работы Е. Я. Басина, А. А. Бурыкина, В. М. Краснова, Е. Ф. Тарасова, А. Д. Швейцера, Л. С. Школьника.

Глава I. Тайные и условные языки как объект лингвистического исследования Эмотивно-волюнтивная, экспрессивная функция (выражение чувств, побуждения) также имеет свою специфику в тайноречии. В отношении к материалам XIX в. говорить о значимости эмоциально-экспрессивной функции не приходится: она не выявляется в лексике условно профессиональных арго, фразовом материале, других условных языках, минимально проявляется в материалах воровского арго. «Экспрессив ность» арготической лексики приобретается со временем, что, вероятно, позволяет этот факт считать переходом ее в жаргонную. Следует подчер кнуть экспрессивный «потенциал» арго, но не его доминирование в пе риод функционирования. Ср.: «В том, что профессиональному арго, по мимо функции засекречивания, свойственна и экспрессивная функция, кроется причина того, что, несмотря на уничтожение социально-эконо мической базы – отсутствие у нас коробейничества и отходничества, – условная речь кое-где частично сохраняется и теперь» [Бондалетов 1974:

19]. Об этой же тенденции пишет А. В. Громов, автор современного сло варя ранее бытовавшего в Костромской области жгонского языка: «В своей деревне Макарово Мантуровского района Костромской обл. я по стоянно слышал, как в обычную речь наши мужчины в шутку, а иногда и всерьез вставляли незнакомые мне слова, которые как-то по-особому оживляли речь. Это были жгонские слова» [Громов 2000: 13].

Об особой экспрессивности воровской речи писал Д. С. Лихачев:

«Вор интересуется не передачей своих мыслей и взглядов… а единствен но лишь тем эффектом, которое слово производит на окружающих» [Ли хачев 1935: 58].

М. А. Грачёв, рассматривая функции воровского арго, не выделяет собственно экспрессивную функцию, однако широко понимаемая иссле дователем мировоззренческая функция отчасти ее включает. Принципи ально важным наблюдением ученого считаем предположение о динамике основных функций арго в исторической перспективе: «Можно предпо ложить, что первоначально в арго доминировала номинативная функция, то есть арготирующие стояли перед фактом создания новых слов для обозначения тех реалий, которые имелись в их жизни и отсутствовали среди законопослушного населения. Далее, по мере осознания арготи рующими себя социумом, совершенно непохожим на другие социальные группы, в языке деклассированных элементов начинает играть роль и мировоззренческая функция» [Грачёв 1997: 151] 1.Таким образом, на на взгляд, для условных, тайных языков не выявляется собственно конспи ративная (эзотерическая, криптолалическая, криптофорная функция) по той причине, что в целевой установке говорящих на арго, особенно при Исследователь не выделяет в воровском арго самостоятельной экспресс сивной функции, но широкое им понимание «мировоззренческой» позволяет условно включить в нее тот аспект, который близок (по Д. С. Лихачеву) к экспрессии.

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

отсутствии посторонних, она не содержится 1. Эзотерический эффект для окружающих достигается за счет совокупности «социально-символи ческой» (репрезентативной, интегрирующей и дифференцирующей) – целеполагающей функции и «игровой» (или «людической», поэтической функций), т. е. использования принципиально отличных от базового язы ка языковых, часто креативных, средств. Эзотерическая установка, веро ятно, имеет место на самом начальном этапе возникновения того или иного «языка», когда формируется формальный «код». Именно ввиду отсутствия конспиративной функции у условных языков возможно их достаточно широкое распространение: «В арго шифр становится настоя щим, живым словом, лишаясь своего искусственного характера, так же точно, как давно утратили свой искусственный и условный характер, став полноправными словами, многочисленные в современном русском языке аббревиатуры» [Лихачев 1964: 318].

Остальные функции можно считать в тайных языках традиционны ми, коммуникативно обусловленными и не связанными со спецификой их формы.

Несмотря на то что анализируемый объект социально множествен, речевые функции в коммуникативных установках говорящих практиче ски совпадают. Приведем несколько примеров.

(1) Фрагмент (или имитация) диалога мазуриков:

– Ну и что же ты? Маху не дал?

– Еще б те маху! Шмеля срубил да и выначил скуржаную лоханку! – самодовольно похваляется мазурик.

– Мешок во что кладет веснухи? – спрашивается в то же время в другой группе [Крестовский 1990: I, 92].

Неизвестные для читателей слова употребляются прежде всего с це лью демонстрации говорящими принадлежности к определенной соци альной группе (социально-символическая функция: репрезентативная, идентифицирующая подфункции). Незнакомые с такой лексикой оказы ваются за пределами ее понимания (социально-символическая функция:

дифференцирующая подфункция), вне контекста коммуникации. Сам выбор языковых средств обусловлен традицией каждой такой социаль ной группы: игровая функция здесь обусловлена социально. Вне данных социально-символических условий, которые очевидно, первичны, так как идет нарочитое использование особой языковой формы, выполняется и собственно коммуникативная функция.

Не можем не согласиться с терминологической целесообразностью этих терминов и возможностью их использования для схематического обозначения прагматической специфики тайноречия.

Глава I. Тайные и условные языки как объект лингвистического исследования (2) Пример разговора одоевских торговцев:

«– Спруш, тарна выкеришь?

– Не хило.

– Кулико стяхивать?

– На стрема верешник стяхивай, клево будет.

– Поклим к терменьщику.

– Клим!» 1 [Н. Я. 1897: 155].

Бытовой характер разговора не предполагает доминирования особых целевых установок. Содержание беседы могло быть сообщено и обыч ными словами, следовательно, ситуативно доминирует функция «игро вая» (поэтическая, людическая). Важной оказывается и социально символическая функция (репрезентативная, идентифицирующая под функции), только при наличии посторонних слушателей диалога можно говорить о наличии дифференцирующей подфункции. Этот пример (воз можно фальсифицированный) показывает, что условные языки использо вались не только «для сокрытия секретов ремесла» и «обмана покупате лей».

Таким образом, считаем тайноречие особой формой языкового коди рования, формой языковой игры, при которой выполняется ряд комму никативных функций, иерархия которых определяет его социолингви стическую специфику и не является идентичной другим социально детерминированным формам речи:

1) игровая (поэтическая, людическая);

2) социально-символическая (репрезентативная, интегрирующая, дифференцирующая подфункции);

3) ситуативно коммуникативные функции (информативная, референ ционная, директивная и пр., в том числе эмотивная) 2.

В зависимости от ситуации, от традиции использования, от социаль ной роли группы первые две функции актуализируются в различной ме ре. Так, например, для детских тайных языков очевидно доминирование собственно игровой функции.

Доминирование двух первых функций над остальными позволяет группы различных лингвистических объектов отнести к тайным язы Перевод источника: «– Товарищ, вина выпьешь? – Не худо. – Сколько брать.

– На три гривенника бери, хорошо будет. – Пойдем к буфетчику. – Идем!»

Например, для жаргона как функционально-стилистической категории мож но логически предположить следующую иерархию коммуникативных функций:

1) эмоционально-экспрессивная функция;

2) поэтическая (людическая);

3) коммуниктивная;

4) социально-символическая (только в репрезентативной форме);

для жаргона как социальной категории – 1) коммуниктивная;

2) эмо ционально-экспрессивная;

3) социально-символическая (только в интегрирую щей форме);

4) поэтическая (людическая).

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

кам, тогда как их иерархия дает возможность внутренней классификации тайноречия, в котором теоретически можно выделить несколько типов:

1) табуированные языки, языки-табу, племенные тайные языки (ма гическая функция как форма поэтической): некоммуникативные лекси ческие системы, не выполняющие социально-символической функции;

2) собственно тайные языки (поэтическая функция доминирует над социально-символической;

последняя реализуется только в одной-двух из трех подфункций): относительно коммуникативные, ситуативно коммуникативные лексические системы или формулы синтагматического плана реализации, например, детские тайные языки, ли-языки, «говор по херам», жаргонные коды;

3) условные языки (социально-символическая функция, реализуемая во всех трех подфункциях, доминирует над поэтической): собственно коммуникативные лексические системы 1.

Иерархия выполняемых тайными языками речевых функций, во первых, позволяет увидеть, что цель их употребления не столько комму никативная, сколько социально-символическая или игровая, а во-вторых, также позволяет констатировать функциональные отличия от других форм социальных диалектов.

1.5. Лингвистическая специфика тайноречия Как отмечалось выше, дифференцирующие признаки тайноречия – это намеренная демонстрация социального статуса, социальной исклю чительности, а доминирующие функции – игровая и социально символическая. Закономерным лингвистическим следствием этих соци ально-символических мотиваций оказывается то, что приоритетной для возникновения и функционирования каждого такого языка является «форма» языкового знака, а не его содержание, поэтому важными стано вятся несколько формальных выводов, подтверждающихся конкретным материалом.

Так как собственно номинативная функция слова в тайноречии не основная, следовательно, значимой и принципиальной оказывается толь ко его форма. Применение условных семантических структур в виде се мантического треугольника, квадрата, трапеции, многоугольника и т. п.

(А. Реформатский, Г. Мельников, Л. Новиков, М. Никитин и др.) к арго тическому слову очень проблематично ввиду специфики последнего. Для схематического определения этой специфики используем вслед за И. И. Ревзиным соссюровскую оппозицию: означаемое – означающее. В В силу конкретно исторической направленности исследования материалы первой группы не попадают в сферу дальнейшего анализа, тогда как материалы, относящиеся к двум другим типам тайных языков, будут подробно проанализи рованы в 3 главе.

Глава I. Тайные и условные языки как объект лингвистического исследования этой связи можно условно говорить о «законе семантической относи тельности», актуальном во всех случаях, когда номинативная функция не существенна, а в коммуникативной ситуации преобладает социально символическая или экспрессивная цель. Любые формы народного слово творчества, жаргоны, «красное словцо» – ярчайший пример «асиммет рии» языкового знака: стремясь к образности, оригинальности высказы вания, говорящий ориентирован только на «форму» языкового знака, его содержание оказывается традиционным. Это тот случай, когда ориги нальная форма оказывается «преодолением» содержания, прагматика становится приоритетнее семантики. Исследователь-самоучка «народной словесности», собиратель «народного слова», В. И. Симаков в 40-е годы XX в. отмечал: «Все такие слова и выражения и понимаются не в том смысле, как они произнесены, а в переносном смысле, а именно так, как их хорошо привык понимать сам обыватель. К таким выражениям мы привыкли с детства и считаем все это обычным и никто из нас друг друга не спрашивает, что то или другое речение значит. Для приезжего ино странца, для человека мало знающего русский язык, такие изгибы рус ского языка, такие странные переносы будут мало понятны или даже со всем не понятны. Таких выражений в русском языке не сотни, а целые тысячи. А между тем все эти явления являются повседневной живой ре чью великорусского народа и великорусского наречия» [Симаков-Рук6.:

л. 286–287]. Ярким примером такой асимметрии можно считать много численные синонимы для обозначения самых распространенных в быто вой обиходной речи понятий. Так, по записям В. Симакова, глагол ук расть в речи обывателей, воров, хулиганов, имеет около 230 синонимов (сбагрить, сбондить, дядяхнуть, вычалить и т. п.), глагол выпить – око ло 300 (дербонуть, стукнуть, цапнуть, царапнуть, хватить, дунуть, двинуть, херакнуть, приурезать, клюнуть, шарахнуть, пропустить и т. п.), глагол драться – около 100 синонимичных слов и выражений (ко кошиться, колошмятиться, косаться, поцапаться, теребиться, погла диться, повалтузиться, сыграть на кулаках и т. п.) [Симаков-Рук.6].

Очевиднее такая асимметрия языкового знака становится в воровской речи: «Воровское слово не способно раскрыть какое-либо новое для вора содержание, оно лишь указывает на факт. В воровской речи мы имеем дело с апперцептивным процессом по преимуществу… Семантика во ровской речи значительно отличается от обыденной. Так же, как и речь первобытного человека, понятия ее по большей части конкретны: эмо циональная насыщенность слова устанавливает тесную связь между сло вом и явлением. Как правило, воровское слово обширно по содержанию и бедно по объему… воровской язык представляет редкий образец со вершенно не стабилизированной и диффузной семантики… логическое значение всюду вытесняется эмоциональным. Последнее в нем наиболее устойчиво, и сама полисемантичность может быть лучше всего опреде лена как полисемантичность эмоциональная… Воровская речь идет по М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

пути ослабления связи между значением слова и его звуковой стороной»

[Лихачев 1935: 58, 70–71, 73].

Несмотря на то что фактор экспрессии может быть отнесен не ко всем типам арго, самое важное, на что обратил внимание ученый, это специфика семантической структуры арготического слова в целом 1.

«Асимметрия» арготического слова оказывается обратно пропор циональной «асимметрии» слова литературного языка: в условных язы ках очевиден перевес исключительно в сторону означающего.

Подчеркнем, что те же термины использовал И. И. Ревзин, рассмат ривая прием «остранения» в тайных языках: «В общем виде прием ост ранения сводится к отталкиванию от общенародного языка, в частности к такому разрыву скрытого или стертого отношения между означаемым и означающим, который воспринимается именно на фоне этого отноше ния» [Ревзин 1962: 33]. Исследователь отмечал, что прием «остранения»

В. Б. Шкловский использовал, рассматривая специфику художественного языка, тогда как в воровской речи эстетические задачи отсутствуют, од нако факт «остранения» в лексико-семантических построениях воров ской речи очевиден. Показательно, что тот же термин в отношении к ар го использует В. Штайниц [Steinitz 1967].

То, чем обычно насыщено «содержание» языкового знака, в услов ных языках относится к их форме. Если содержательно для семиотики тайноречия свойственно «остранение», то формально-лингвистическим облигаторным его принципом оказывается «отстранение»: все способы маскировки внутренней формы арготического слова «отдаляют» послед нее от лексической системы базового языка.

Именно форма становится предельно насыщена различного рода со циально-символической, культурно-специфической, идеологической, эмоциональной и прочими видами коннотаций. Если традиционно объ емной является семантика языкового знака, то в условных языках объем ным оказывается сам знак при однозначной, фрагментарной семантике.

Именно форма становится символом причастности к корпорации, выра жением ее идеологии, мировоззрения, именно выбор слова как формаль ного особого знака призван сказать собеседнику больше, чем номина тивное и даже экспрессивное содержание высказывания. Частным случа ем доказательства такого приоритета формы слова над его содержанием в воровском языке оказываются модные слова: «Мы подошли к чрезвы чайно интересному явлению “модных” слов – слов фаворитов, употреб лять которые возможно чаще считается признаком особой лихости. Для того чтобы употребить слово возможно чаще, слово все время как бы “накачивается” новыми и новыми значениями, неожиданность и острота Исследования по специфике семантики жаргонного и арготического слова позволяют говорить об их перспективности (В. Н. Андреев, М. М. Копыленко, Р. И. Розина, Е. Н. Саблина и др.).

Глава I. Тайные и условные языки как объект лингвистического исследования которых занимает и радует арготирующего. Само собой разумеется, что эмоционально-экспрессивная сторона слова учитывается при этом твор честве в первую очередь. Это явление фаворитных слов лучше всего мо жет быть квалифицировано как языкового озорство – разрушить основ ное значение, поставить его “на голову”, придать ему необычную остро ту» [Лихачев 1935: 73–74].

Форма как цель оказывается зоной языковой игры, которая, в свою очередь, не беспредельна по способам затаивания. Именно поэтому виды тайных языков множественны: определенные лексические парадигмы с различными принципами организации формы языкового знака не позво ляют ее абсолютизировать. Но вариативность формы, обязательная на определенном этапе «развития / разрушения» арго, не может выйти за пределы особой традиции группы, ее мировоззрения так же, как и фор мульность в фольклоре. Форма затаивания обязательно ограничена:

а) фонетикой, грамматикой общенародного языка, так как условный язык создается в оппозиции к нему, но на его же грамматической базе, часто путем использования традиционных способов словообразования, б) историко-культурными и прочими видами социальных взаимо связей;

прямым доказательством этой обусловленности является наличие заимствований в условных языках;

в) мировоззренческой этикой корпорации (например, метафори ческие переносы, использование зооморфизмов для наименования денег в ранней воровской речи;

библейские аналоги в лексике сектантов и т. д.

– номинация или традиционные переносы значений осуществляются не произвольно, а согласно идеологическим «стандартам» корпорации);

г) национальной традицией тайноречия (например, предпочтением определенных криптоформантов, принципов их использования) 1.

Таким образом, форма языкового знака, ее специфика для арготи рующих является сознательным и принципиальным выбором.

Приведем несколько примеров.

Б. Х. Бгажноков, характеризуя различные тайные и групповые языки адыгов, выделил три их основных типа.

1. Лексематический: «В лексематических тайных языках в качестве элемента, скрывающего от непосвященных смысл высказываний, высту пает особая «ключевая» лексема (имеется в виду не лексема в собствен ном смысле слова, а периодически повторяющийся структурный элемент тайноречия), которая сопровождает каждое слово во фразе, но сама не несет никакой смысловой нагрузки»;

2. «Силлабические тайные языки содержат регулярно повторяющиеся бессмысленные слоги, которые присоединяются почти ко всем слогам Несмотря на эти ограничения, тайноречие очень различно, поэтому реальны ми критериями отнесения той или иной особой лексической парадигмы к тай ным языкам могут служить прежде всего выполняемые ими функции.

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

обычного высказывания постпозитивно или препозитивно, исходя из удобства произношения»;

3. «Метафорический тайный язык. К нему следует отнести в первую очередь так называемый “охотничий язык”, в котором метафорическому обозначению подвержены вещи или явления, так или иначе связанные с охотой, но прежде всего сами животные» [Бгажноков 1977: 110–111] Ю. Ю. Карпов, выделяя девичий язык среди молодежных тайных языков осетин, отмечал: «У осетин “девичий язык” чызджытывзаг отли чался от обычной речи тем, что к каждой согласной букве прибавлялась гласная, а некоторые слоги повторялись по два раза» [Карпов 2001: 55].


Аналогичные модели описывает Н. Пантусов, характеризуя моло дежные языки и язык зергери (ювелиров) Туркестана. «Маскирование слов разными приставками и употребление их в особой речи нравится молодежи, но способы образования оной различны среди уличной и сре ди ученой молодежи. Уличная молодежь использует: скай, скей, ученая – за и зи» [Пантусов 1888: 21], у татар местных и казанских прибавляется - фе, - фа, - фын, - фень, - фи. Другой способ маскировки: первый слог отбрасывается от слова и ставится на его конец: «узин кельгин (ты сам прийди)» будет выглядеть как «зин-у гин-кель». Интересен следующий комментарий автора: «На этом замаскированном языке говорят преиму щественно старые торговцы. Прежние учителя их с давних пор называли этот язык «фаранг тили» – «европейским языком» (!), теперь же при сношениях с русскими узнали, что жаргон сей не имеет ничего общего с европейскими языками» [там же: 22]. «У кульджинских таранчей, пре имущественно среди воришек, практикуется язык с “оборотными слова ми” … В этом случае тоже замечается правило, что первый слог отделя ется и ставится на конце слова (тюря – ря-ту). Если слова односложные, то прибавляются слоги: гай, ге» [там же: 22]. «Другой способ маскирова ния слов, употребляемый таранчами состоит в том, что слово делится на слоги и к каждому слогу спереди добавляется приставка ги или гир. На пример, адам (человек) – гир-а-гир-дам» [там же: 23]. Более трудным для составления и дешифровки представляется «ютюрма сюз» и «ютюрма хат» – скрытая (спрятанная речь) и скрытое письмо.

А. Л. Хромов, обобщая исследования иранских исследователей о раз личных условных языках, к которым, в частности, отнесена и упомяну тая выше работа Н. Н. Пантусова, делает следующий вывод: «Независи мо от того, на базе какого естественного языка они специальные, тай ные, тарабарские языки построены, их всех объединяют следующие общие черты:

а) вставки искусственно созданных слогов в слова нормальной речи;

б) перестановка слогов естественной речи;

в) комбинирование вставок и перестановок слогов;

г) быстрый темп речи» [Хромов 1976: 3]. Последний параметр, веро ятно, следует считать факультативным (или условием функционирования Глава I. Тайные и условные языки как объект лингвистического исследования первых трех), так как собственно быстрый темп речи не может рассмат риваться как способ тайноречия.

По аналогичным схемам создаются детские тайные языки: а) вставка слога перед каждым слогом слова (в различных комбинациях и количе ствах), б) вставка слога перед каждым словом, в) мена окончания основы на условленный слог, 4) перестановка звуков из основы (вставки / удале ния в различных модификациях) и т. п. [Виноградов 1926: 89–102].

Р. Грассери, рассматривая различные формы тайных языков, выделя ет несколько морфологических способов образования новых слов: а) де формацию слова;

б) вставку суффиксов;

в) перестановку слогов;

г) вставку унификсов и некоторые другие [Grasserie 1907].

Аналогичные способы образования слов отмечает Е. Д. Поливанов в «дворянском языке или языке “уорков” у черкесов» (обыкновенный чер кесский язык, видоизмененный лишь посредством добавления к каждому слову звука з (или слога со звуком з)», в «языке ли» (Li-sprache) немец ких буршей, «существованию которого мы обязаны происхождением слова “филистер”» и пр. [Поливанов 1931: 157].

Д. Лейкок, анализируя материалы исследований по тайным языкам Австралии, Франции, Англии, Исландии, Вьетнама, Японии, Китая, Су дана, ряду племенных языков и пр., обнаруживает 5 основных способов языковой игры, используемых в этих культурах, которую предлагает на зывать «ludling»: а) добавление звуковых комплексов, б) вставка, в) субституция, г) перестановка, транспозиция, д) комбинированные спо собы [Laycock 1972].

Помимо морфемных и силлабических транспозиций, протез и т. п. в воровских языках обязательно выделяются различного рода переносные значения. Воровские языки различных народов также состоят из иден тичных структурных элементов (А. Pott, R. Grasserie, Fr. Av-Lallemant, A Dauzat, М. А. Грачев и мн. др.): а) заимствования;

б) переносные зна чения (метафоры и пр., особенно часто за основу берется лексика, обо значающая части тела, животных);

в) композиты;

г) транспозиция;

д) неологизмы;

е) различные дериваты. Среди различных видов транспо зиции А. Потт, например, выделяет и перестановку слогов [Pott 1844].

Особый тип шифрования смысла представляют собой «жаргонные коды», называемые так в криптографии, которые «свое распространение получили от воровского жаргона, распространенного в то время в XV в. в Англии, и от разговорной формы иносказания – эвфемизма, принятого в высшем свете». Пример дипломатической тайнописи такой формы: «Волчий мех сейчас очень моден в Петербурге. Я слышал, что герр Еммерих из Германии послал заказ на 30 тысяч кротовых шкурок» [Соболева 1994: 12–13].

Перевод в источнике: «Россия и Австрия собираются заключить союз. Ходят слухи, что прусский король попросил у Англии 30 тысяч солдат».

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

Таким образом, с одной стороны, структурно-лингвистические типы тайных языков в своей совокупности идентичны у ряда языковых куль тур, доказывая, в определенной степени, что эта форма языковой игры – особый жанр устного народного творчества, так как в тех же формах продолжает функционировать на протяжении нескольких веков у разных народов. Вместе с тем, в каждый отдельный исторический момент вре мени в каждом отдельном этноязыке тайные языки не представлены во всей потенциальной совокупности элементов, являя собой лишь актуаль ный фрагмент в общей парадигме тайноречия.

Таким образом, можно назвать следующие лингвистические особен ности тайноречия: 1) абсолютная асимметрия языкового знака в направ лении «означающего», ориентация говорящих только на его форму;

2) использование ряда традиционных формул (способов) для «затемне ния» внутренней формы слова. Эти параметры существенно отличают условные языки от профессиональной речи и частично от жаргонов.

Специфика «означающего» в условных языках, принципиальное отличие словесного арготического знака от традиционных для данного языка, обязательное его существование в системе аналогичных знаков позволя ет рассмотреть тайные языки и как самостоятельные семиотические сис темы.

1.6. Тайные языки как семиотические системы В тайноречии помимо концептуальной (социально-символической) значимости использования иной языковой формы, отличающейся от об щего языка, определенной символической значимостью обладает и сама форма. Языковая форма оказывается своего рода символом определен ной идеологии, определенной традиции, определенного, внутреннего для определенной социальной группы, престижа. Несмотря на то что тайные языки в общей системе каждого языка являются только подсистемой (Э. Г. Туманян), подъязыком, в отличие от других социально-детер минированных форм речи они функционируют как целостная система, оппозиционная как общеизвестному языку, так и, например, территори альным диалектам. Именно намеренное вербальное выражение социаль ного статуса – одна из сущностных характеристик тайноречия. Не раз подчеркивалось, что социальные диалекты по сравнению с территори альными – не подъязыки, а только лексические подсистемы: социальное противопоставление наиболее релевантно отражается только через лек сику, хотя нельзя исключать и важность фонетики.

Использование просторечной, профессиональной, жаргонной лекси ки осуществляется говорящим спонтанно, в зависимости от прагматики его высказывания, с использованием лексических элементов этих под систем, тогда как условные языки в своем идеальном воплощении функ ционируют как некие системы, в которых только отсутствующие эле Глава I. Тайные и условные языки как объект лингвистического исследования менты компенсируются за счет средств национального языка. Даже ис пользование отдельных элементов такой системы в качестве коммуника тивной дополнительной прагматической установки предполагает указа ние на наличие целой системы. Именно поэтому социально символическая функция для тайных языков, на наш взгляд, оказывается основной, тогда как для жаргона приоритетной является эмоционально экспрессивная. Даже если условный язык незначителен по числу своих элементов, незнающий этого предполагает за единичными элементами некую систему. И именно парадигматичность таких лексических систем – обязательное условие наличия корпоративного престижа, доказательст во наличия особых традиций.

Поскольку тайный язык – определенная знаковая система, то как лю бая знаковая система она способна передавать информацию, в нашем случае – дополнительную (социальную, социально-психологическую, этническую, идеологическую).

Статусный символизм (социальный символизм) является, по мнению социологов, целостной семиотической системой, а акт статусного прис воения – знаковой ситуацией [Басин, Краснов 1969]. Следовательно, языковой символизм как формальное выражение социального статуса сохраняет все свойства семиотической системы только на другом уровне абстракции.

«Основными вопросами описания всякой семиотической системы яв ляются, во-первых, ее отношение к вне-системе, к миру, лежащему за ее пределами, и, во-вторых, отношение статики к динамике. Последний во прос можно было бы сформулировать так: каким образом система, оста ваясь собой, может развиваться», – писал Ю. М. Лотман [2001: 12].


Рассмотрим тайные языки по перечисленным параметрам.

Именно в отношении к «вне-системе» очевидно различие языковых средств, противопоставленных базовой языковой системе (однако в рамках той же системы), и создание целостной (или претендующей на целостность) системы, противопоставленной официальной, т. е. проти вопоставление жаргонов и условных языков, арго. Очевидно, что арго – это иная знаковая система, претендующая на самодостаточность, соз данная принципиально оппозиционной к официальной языковой систе ме. Это ни в коей мере категория не стилистическая, так как речь здесь идет не о выборе языкового средства, а о выборе целого языкового кода с системой установленных, хоть и широко варьирующихся средств.

Очевидным уникальным свойством тайных, условных языков в отли чие от других социально-детерминированных форм речи оказывается функционирование их как некой системы, причем как системы знаков, принципиально оппозиционной всем другим системам и, главное, обще принятому языку, и как системы знаков, принципиально ориентирован ных на наличие дополнительной информации.

Использование иного, нежели общепринятого, языкового кода ин М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

формативно по ряду параметров. Человек, употребляя его, выражает этим принятие не только формы, но, следовательно, и той корпоративной идеологии и этики, символическим отражением которой оказывается эта знаковая система. Можно утверждать также, что ее выбор свидетельству ет и о ее престиже для говорящего.

Обычные носители языка часто не имеют представления о существо вании такого особого языка. Однако в этой связи заметим, что крупные социальные группы оказываются достаточно социально-заметными, и их язык в той или иной мере становится известным другим. Вопрос языко вого престижа, что очевидно, обусловлен престижем социальным. Гово рящий принципиально демонстрирует свою особость, исключительность.

Очевидно, как отмечал Хаймс: «Функция престижа коррелирует с уста новкой на языковую гордость» [Хаймс 1975а: 244].

Очевидно, что при наличии как минимум двух членов корпорации этот код имеет значимость пароля.

Второй аспект, принципиальный для характеристики семиотической системы, это возможность ее развития. Тайные языки как особая форма устной речи, с одной стороны, существует по ее законам. Как отмечал Б. М. Гаспаров, «вся устная традиция в рамках некоторой культуры в це лом может быть уподоблена одному устному тексту или одному устному высказыванию. Культура, основанная на такой традиции, строит свое развитие на постоянном повторении и воспроизведении, с большими или меньшими вариациями, все того же ограниченного круга текстов. Она не знает резкого экстенсивного развития. Появление новой информации обеспечивается варьированием традиционных текстов, а главное – их инкорпорированием во все новые и новые стадии культурного процесса»

[Гаспаров 1978: 98].

Тайные языки существуют только в форме устной традиции, в форме «устного текста». Вместе с тем, как виду устной словесной культуры, в процессе функционирования ей свойственна вариативность. Ср., на пример: «Известно, что офени имеют издавна свой собственный язык, которого тайны они стараются скрыть от непосвященных. Сущность офенского языка заключается в условном употреблении одних русских слов вместо других … в филологическом же отношении это тот же са мый русский язык. Мы слышали на месте, что офенский язык беспре станно меняется» [Безобразов 1861: 291].

Поэтому для тайных языков не стоит вопроса развития. Само суще ствование их не динамично: вопрос существования языка находится в пределах строгого соблюдения традиции. Речь идет не о развитии, а только о формальном сохранении «системы».

Развитие по принципу вариативности уничтожает саму природу тай ного языка, так как определяется только два варианта его «динамики»:

а) полное исчезновение или б) модификация. Последняя возможна также в двух направлениях: арго – термин (при исчезновении социально Глава I. Тайные и условные языки как объект лингвистического исследования символической и людической функций), арго – жаргон, если сохраняется социально-символическая и людическая функции (при вариативности исчезает дифференцирующая разновидность социально-символической функции).

Тот или иной тайный язык сохраняет свою идентичность только при строгом соблюдении языковой традиции (т. е. при формальном воспро изведении элементов): ее варьирование ведет первоначально кразмыва нию границ этой системы (при широком использовании последней), их стиранию, а затем и к исчезновению или к очень быстрому исчезновению (при условии ограниченной сферы употребления, узкого круга лиц, ею владеющих). Такова судьба всех детских тайных языков. Традиционен лишь сам факт создания таковых и сохранение некоторых их традицион ных элементов, свойственных всем тайным языкам вообще. Такова судь ба и собственно специальных «языковых шифров» или «паролей»: «в во ровской среде действительно существуют тайные и условные языки, ни чего общего не имеющие с “блатной музыкой”. Эти языки действительно условные, потому что прежде, чем принять то или иное слово, воры дей ствительно условливаются в их значении. Они действительно тайные, так как употребляются для тайных переговоров. Чтобы не привлечь внима ния, слова в них берутся русские, обыкновенные, по значению они под бираются так, чтобы речь имела какой-то смысл для постороннего и не привлекала внимания своей странностью. Слова в них заменяются только самые необходимые, самые нужные. Тайный язык редко выходит за пре делы шайки и редко живет больше нескольких месяцев. Такой язык но сит название “света” или “маяка”» [Лихачев 1935: 52].

Закономерным выводом можно считать следующий: чем больше со циальная группа, чем значительнее ее социальная роль в обществе, тем дольше существует тот или иной ее языковой код в различных вариан тах. Традиция существует до тех пор, пока существуют механизмы ее поддержания, в частности, корпоративная «этика»: утрата последних ве дет к утрате традиций. Тайные языки – как «народная песня» или другие фольклорные жанры, в которых важно сохранение формы: пока сохраня ется форма, существует жанр. Заметим, что даже данные одного и того же условного языка, записанные в разные годы (см. материалы раздела 4.1: лексика владимирских офеней, галичских торговцев, кашинских тор говцев и др.), позволяют сделать вывод: есть часть лексики, которая ос тается без изменений на протяжении долгого периода, есть часть – кото рая регулярно варьируется. Различаются данные одного языка, записан ные от разных корреспондентов в один и тот же период времени (напри мер, [Тихонравов 1847, 1854, 1856;

Добровольский 1897, 1916;

Алексеев 1965;

Бондалетов 1965]). Иначе говоря, стабильности системы способст вует сохранение определенного лексического ядра, тогда как в целом системы в значительной степени вариативны. Но и варьирование новых элементов подчиняется определенным закономерностям, что позволяет М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

говорить о сохранении если не всей лексики условной системы, то, во всяком случае, о сохранении принципов ее организации.

Очевидно, что функционируя как лексические парадигмы, условные языки исчезают в совокупности всей этой системы: частные случаи вы хода того или иного слова за ее пределы не влияют на ее сохранение.

По этому параметру также очевидны отличия арго (условных языков) от других типов социальных диалектов: в отношении жаргонов можно говорить только об утрате элементов, но не всего жаргона: последний будет утрачен вместе с исчезновением самой социальной группы. Пара дигматика (или потенциальная парадигматика) элементов – также, таким образом, дифференцирующий признак условных языков. Распад пара дигмы, превращение ее в частные элементы можно рассматривать как «развитие» арго, превращение его в «жаргон» отдельной социальной группы.

Именно в отношении больших социальных групп применим вывод В. Д. Бондалетова о том, что, например, условно-профессиональные язы ки возникают как искусственные, но продолжают свое существование как естественные [Бондалетов 1966]. Аналогичны выводы ученых в от ношении развития воровского арго (A. Dauzat, Д. С. Лихачев и др.).

Другое свойство семиотической системы – возможность ее перевода (Ю. М. Лотман, В. Н. Базылев). К традиционным проблемным вопросам теории перевода относятся факты «отклонения от литературной нормы»

(просторечия, диалектов, жаргонов, арго, ломаной речи и пр.) (С. Влахов, Я. Рецкер, С. Флорин и др.) 1. Если перевод жаргонного слова возможен в экспрессивном и иногда содержательном отношении посредством анало гичных языковых средств в другом языке, более того он обязателен в случае перевода на язык другого народа, то с арго все гораздо сложнее:

ввиду специфики языкового знака данной семиотической системы и це левого назначения его употребления (социально-символическая и игро вая функции) арго – принципиально непереводимая система. Ибо содер жание коммуникативного акта не отличается от традиционного, а форма принципиальна только для понимающего тот же языковой код. Под черкнем, что переводу подлежит не отдельная лексика, а вся синтагма.

Перевод можно рассматривать как канал взаимодействия двух разных языковых систем, тогда как перевод арготических блоков – это попытка взаимодействия трех семиотических систем, причем системы посредни ка в строгом смысле не существует.

Каждые элементы, находящиеся за пределами литературной нормы, имеют совершенно различные функции. Так, диалектизмы – свидетель ство региональной принадлежности персонажа, жаргонизмы характе См., например, приведенные соотношения различных моделей переводов диалектных слов и лексико-семантических несоответствий, возникающих при этом, в [Зиновьева 1987].

Глава I. Тайные и условные языки как объект лингвистического исследования ризуют его профессиональный статус, эмоционально-экспрессивный на строй, просторечие – социальную принадлежность, социальный уровень и т. п. Функционально они могут иметь аналоги в другом языке и пере даны через некие условные средства, которые смогут оказаться марки рующими именно по данным функциям, но очевидно, что полной содер жательной эквивалентности здесь все равно не достичь. Традиционно, все указанные типы лексики переводят через просторечную лексику.

Арго (и, шире, тайные языки) – эта та семиотическая система, в кото рой самое важное – форма как символ оппозиционности всей языковой системе, поэтому ее функционально, повторимся, в принципиальном смысле не заменить. Подчеркнем, что у этой проблемы есть традицион ные практические решения [Влахов, Флорин 1986: 331] и др. 1 Нам же, с теоретической точки зрения, важно только обратить внимание на ее принципиальность по отношению к условным языкам: возможны идио матические компромиссы при переводе элементов, но они небезусловны при переводе фрагментов лексических систем.

Например, в романе Вс. Крестовского «Петербургские трущобы»

фрагменты разговоров воровской «музыки» вводятся в главе «Ерши», которая была опубликована на год раньше всего романа в журнале братьев Достоевских «Эпоха» [Крестовский 1864]. В главе дается боль шое количество арготического материала, который комментируется в сносках романа.

Известно, что роман в течение 10 лет после своего опубликования был переведен, по меньшей мере, на 8 языков [Елец 1899]. Однако арго тический материал в ряде переводов был интерпретирован переводчика ми различно.

В немецком переводе «Petersburger Enthllungen» [Krestowski 1868] разговоры «темных» людей пересказаны без сохранения колорита их ре чи. Шведский перевод «Petersburgs Mysterier» [Krestovsky 1882], зани мающий всего 290 страниц (два тома исходного источника приблизи тельно около 700 стр.), можно назвать кратким его пересказом, в котором бытовые зарисовки петербургского «дна» отсутствуют.

Несколько интереснее чешский перевод романа «Petrohradsk pelee»

[Krestovskij 1868]. Здесь часть арготической лексики сохраняется без пе ревода. Например, muzika, chorovodu, budonik, ambo! и др. Частично ма териал передан через просторечные эквиваленты: «Что стырил?»/«Costy dloubnul?» [Ibid.: 76], «Ой, клёвый аль яманный? – отозвался друг Бори сом» / «Nco podneho, nebo nuzckho? – odezval se Borisy» [Ibid.: 71].

В романе Д. Григоровича «Переселенцы» приводится фрагмент раз говора странствующих нищих с хозяйкой дома, обычно принимающих См. также: Бондалетов В. Д. Арготическое слово и его перевод (семантиза ция) средствами литературного языка // Sowo. Tekst. Szas. Materialy V Midzy narodowej Konferencji Naukowej. Szczecin, 2001. S.36–40.

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

их у себя на ночлег. Все, что автор дал в сносках как перевод с условного языка тульских нищих, автор перевода романа на немецкий перевел бук вально в самом тексте разговора, в результате чего странствующие ни щие говорят на литературном языке:

«– Ступайте на деревню;

мало ли дворов… там и ночуйте, – сказала Грачиха.

– Были, касатка, да лунёк много добре, лютые такие, к рыму не под пущают, – заметил посмеиваясь козлячий голос. / – Dort schon waren, Mutterchen, aber die Hunde find bse, die lassen einen nicht an’s Haus fom men … Перебушки растерял, вершать нечем, без котюра стал! / Er hat fein Gesicht verloren, kann nich sehen, hat keinen Begleiter» [Grigorovi 1859: 73].

Вероятно, образцовым переводом арготизмов можно считать перевод классического фрагмента об арго из романа В. Гюго «Отверженные», при котором переводчик сохраняет прагматику исходного текста: француз ским читателям, так же как и русским, не могут быть понятны большин ство арготических слов, поэтому они и не переводятся. В тех же случаях, когда мы имеем дело с метафорой переводчик переводит слово букваль но, но дает его курсивом, тем самым показывая, что это иной языковой регистр. Например, «Древнее готское арго кишит испанизмами. Вот boffette – пощечина, происшедшее от bofeton;

vantane – окно (позднее – vanterne), от vantana;

gat – кошка, от gato … Не существует идиома, более метафорического, чем арго. Отвинтить орех – свернуть шею;

хря стать – есть;

венчаться – быть судимым;

крыса – тот, кто ворует хлеб;

алебардит – идет дождь, старая поразительная метафора, сама в извест ном смысле свидетельствующая о времени своего появления, уподоб ляющая длинные косые струи дождя плотному строю наклонных пик ландскнехтов и умещающая в одном слове народную метонимию: дож дит алебардами» 1.

Таким образом, важнейшим параметром характеристики тайных язы ков оказывается возможность их определения как семиотических систем.

Дифференцирующим признаком тайных языков по сравнению с другими типами социальных диалектов оказывается то, что каждый из них – осо бая семиотическая система, противопоставленная через форму языковых элементов как другим подсистемам языка, так и самому национальному языку, развитие которой возможно только в форме варьирования элемен тов, и не переводимая, в принципиальном смысле, на другой, т. е. третий (по отношению к базовому) язык.

Гюго В. Отверженные. Т. 2. М., 1998. С. 188–189.

Глава I. Тайные и условные языки как объект лингвистического исследования 1. 7. Тайные языки в контексте культурных традиций Как часть общей этнической культуры тайноречие существует в сис теме ряда культурных традиций каждой отдельной нации или опреде ленным образом с ними связана. Выявляются, на наш взгляд, по крайней мере, две культурные словесные традиции, частью наследия которых может выступать тайноречие: 1) устная народная культура, 2) смеховая «антикультура».

1.7.1. Тайные языки и устная народная культура. Тайные языки – явление, социально и лингвистически более широкое, чем социальные диалекты. Тайными языками называются в равной степени как argot французских воров, Rotwelsch, Gaunersprache немецких мошенников, cant английских бродяг, язык российских офеней, петербургских мазури ков, так и языки-табу рыболовов Новой Гвинеи (А. А. Леонтьев), осетин ских охотников, наездников (Б. Х. Бгажноков и др.), молодежные и деви чьи языки адыгов (Ю. Ю. Карпов), жаргоны иранских ювелиров (А. Л. Хромов), детские тайные языки и т. д. В этой связи важно учесть, что тайные языки – это не только особые языки социально замкнутых групп, но и зона народного словесного творчества, что достаточно давно позволяет их рассматривать как факт устной народной культуры (R. Grasserie, С. Никитина). О взаимосвязи языка устной поэзии и со циальных диалектов писала А. В. Десницкая, отмечая их общность в «употреблении постоянных речевых формул, традиционности лексики и типов лексических сочетаний» [Десницкая 1967: 111].

К тайным языкам традиционно относятся детские тайные языки, та рабарская грамота, которые, не выполняя социальных функций, не могут относиться к социальным диалектам, но сближаются по принципу упот ребления с фольклорным жанрами. Следовательно, тайные языки не сколько шире, чем сфера социальной диалектологии.

Это наблюдение позволяет в качестве гипотезы рассматривать тай ные языки не только как «лексические системы» ряда социальных групп, но и шире – как формы традиционной языковой игры, т. е. считать тай норечие пограничным объектом между социальной диалектологией и фольклором (или постфольклором).

Представители Бродячей Руси и хранители «своих» языков – офени, ремесленники, нищие, воры – это носители той неофициальной суб культуры России, которая представляет собой важную часть ее общей народной культуры. Устная народная культура, как в свое время отмеча ла С. Е. Никитина, «вмещает в себя и устное народное творчество, и об ласть диалектной речи, и тайные профессиональные языки, бытующие в народной среде» [Никитина 1993: 5].

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

Тайные языки имеют только устные формы бытования, в отличие, например, от тайнописи – функционально и социально иного типа сло весной игры. Их объединяет с другими формами словесной народной культуры анонимное происхождение, сохранение путем устной тради ции. Определение традиции, данное в работе С. Е. Никитиной, можно отнести и к форме передачи и сохранения условных языков: «Под тради цией … мы понимаем способы хранения, передачи (в частности обуче ния) и регулярного воспроизведения определенного круга текстов, осу ществляемые от поколения к поколению. При этом тексты могут быть весьма различного объема – от традиционного однословного наименова ния до произведений, включающих несколько тысяч слов» [там же: 7].

Офенские языки владимирских офеней, галивонские алеманы (язык галичских торговцев), катрушницкий лемезень могилевских шаповалов, любецкий лемент могилевских и минских нищих, лирницкий (лебий ский) условный язык подольских, галицких лирников, языки брянских, черниговских старцев, харьковских невлей и т. д. – языки, которые, по мнению ряда исследователей, «перечислить невозможно», не просто су ществовали долгое время за счет устной традиции, но и, очевидно, обна руживали взаимное сходство. Общие элементы языки торговцев обнару живают и с арго петербургских мазуриков, что позволяет говорить не столько об их общем генезисе условных и тайных языков, сколько о тра диционном взаимодействии этих форм устной народной культуры.

Некоторые типы тайных языков обнаруживают лексическую преем ственность не только внутри социальной группы, не только между близ кими по социальной плоскости группами, но и в качестве формы народ ной словесной игры имеют некие общие правила. Внимание ряда иссле дователей (В. И. Даль, И. В. Ягич, В. Тонков, В. Д. Бондалетов и др.) бы ло обращено на общность словообразовательных формантов ряда вос точнославянских условных языков, используемых для затемнения внут ренней формы слова, например, ку-: кузолото, куребро, кулезо, кудро;



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 16 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.