авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 16 |

«РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК Институт лингвистических исследований М. Н. Приёмышева ТАЙНЫЕ И УСЛОВНЫЕ ЯЗЫКИ В РОССИИ XIX В. ...»

-- [ Страница 3 ] --

шу-: шур ‘вор’, шуровать ‘воровать’, шусто ‘место’;

ши-: ширман ‘кар ман’, широбка ‘коробка’, ширговать ‘торговать’ и др. Эти и другие ана логичные форманты используются и в детских тайных языках. Следует особо отметить «живучесть» такой формы русской тайнописи, как «тара барская грамота», которая перешла и в устную форму. Она была попу лярна не только в среде раскольников, но и была распространена как один из видов детских тайных языков.

Существенны, как и для всей традиционной русской культуры, так и для возникновения и существования тайных языков понятия языкового сознания (и языкового самосознания) и коллективной языковой лично сти. К носителям тайных языков также относится предположение С. Е. Никитиной, сделанное на основе анализа фольклорных текстов: «во времена складывания основных традиционных фольклорных жанров фольклорная коллективная языковая личность и бытовой языковой кол Глава I. Тайные и условные языки как объект лингвистического исследования лектив по мироощущению, системе ценностей, а также по языку были близки друг другу … Это значит, что близки были и тезаурусы, содер жащие регулярные семантические связи между словами и понятиями, посредством которых фиксировалась языковая картина мира, т.е. суще ственная часть языкового сознания. Время, изменения в укладе, натиск цивилизации неуклонно разводили их» [там же: 13].

Важной особенностью тайных языков, как отмечалось выше, являет ся их вариативность. Ср. также у С. Е. Никитиной: «По-видимому, неко торые признаки фольклорных текстов связаны со свойством устного вос произведения, т. е. с тем, как устроена память отправителя сообщения – исполнителя. К таким признакам относится глобальное, фунда ментальное свойство фольклора – его вариантность и конкретнее – способы варьирования. Другие признаки ориентированы на восприятие и запоминание, т. е. на слушателя;

таковы, например, повторы, компен сирующие необратимость устного текста, хотя функции повторов этим не ограничиваются» [там же: 7].

Следующим параметром, тесно связанным с предыдущим, можно считать непосредственно творческий пафос тайноречия, который оче виден при наблюдении за некоторыми фольклорными рефлексами в уже развитых формах арго и который позволяет генезис, в частности, «ино сказательного» типа тайноречия тесно связать с устной народной куль турой. Не будем забывать, что само по себе создание тайного, пусть и краткого во времени своего существования языка, несомненно, – про цесс творческий.

Показательны в этой связи «Истории» о Ваньке Каине, разбойнике и мошеннике, которые традиционно в работах по условным языкам и во ровскому жаргону рассматриваются как один из ранних источников изу чения воровской и офенской речи (С. В. Максимов, Н. Н. Виноградов, Д. С. Лихачев, В. Д. Бондалетов, М. А. Грачёв). «Истории» мошенника и вора Ваньки Каина известны с XVIII в. в трех основных вариан тах: 1) анонимная литературная история 1, 2) анонимная «автобиогра фия» 2 и 3) роман Матвея Комарова 1.

Анонимная «литературная» история «О Ваньке Каине славном воре и мо шеннике краткая повесть», вышедшая впервые в 1775 г., переиздавалась трижды в XIX в. и предшествовала появлению «автобиографии».

Авторство самого Каина по ряду причин ставится исследователями под со мнение. Традиционно считается, что «автобиография» написана неизвестным со слов Каина [Сиповский 1902]. Основной вариант названия: «История славного вора, разбойника и бывшего Московского сыщика Ваньки Каина со всеми его обстоятельствами, разными любимыми песнями и портретом, писанная им са мим при Балтийском порте в 1764 г.». Ранний из существующих вариантов дан ного жизнеописания датирован 1777 г. Обзор всех редакций автобиографии, в сокращении, в пересказах см. [там же]. Как отмечает Сиповский, «в XVIII веке существовали две редакции рукописного жизнеописания Ваньки и довольно М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

В. Б. Шкловский так характеризовал язык анонимной автобиографии:

«Вся книга написана прибауточной прозой. У анонима установка на ор наментальность языка … Язык становится способом характеристики героя. Аноним широко пользуется воровским жаргоном, причем для него жаргон играет роль украшения. Жаргонная речь с ее близкой, недавно созданной образностью, вообще неоднократно применялась в литературе для создания установки на язык… у анонима весь эпизод построен на прибаутках и на иносказании, не только в речах действующих лиц, но и в действии» [Шкловский 1929: 60–61].

Язык этих источников неоднократно попадал в поле зрения исследо вателей. Очевидными при анализе языка «автобиографии» становятся несколько специфических параметров воровской речи, которые позво ляют генезис раннего «мошеннического диалекта» отнести к фольклор ному. Достоверность лингвистического анализа «языка» героя затрудня ется тем, что автобиография относится к литературной традиции плутов ского романа, наивной беллетристике, которая окончательно не отмеже валась от народной сказки. Поэтому стиль и язык героя еще не социально значимым, однако весьма информативен с точки зрения исторической и культурологической.

Во-первых, бросается в глаза принципиальная ориентированность «автора» автобиографии на использование иной речевой парадигмы в своем повествовании, очевидно его стремление сделать «свою» речь осо бенной, загадочной, непонятной. Он (аноним vs. Каин) повествует с гор достью не только о том, что он сделал, кого обокрал, но и что он при этом сказал. В этой связи наиболее интересна синтаксическая поясни тельная конструкция с союзом «то есть» в каждом случае, когда автор (vs. рассказчик) сознательно использует «свой язык» или сознательно противопоставляет свой перифраз обычному смыслу: «сидит в гостях в много списков с вариантами, и что в печати эти жизнеописания выходили в те чение XVIII века в трех видах пятнадцать раз (2 без означения года), а в XIX в.

в лубочных изданиях выходят до наших дней» [там же: 98]. В исследовании ис пользуется издание 1785 г. «История славного вора, разбойника и бывшего Мо сковского сыщика Ваньки Каина со всеми его обстоятельствами, разными лю бимыми песнями и портретом» (без указания места издания).

В 1779 г. выходит роман М. Комарова «Обстоятельное и верное описание до брых и злых дел российского мошенника, вора, разбойника и бывшего москов ского сыщика Ваньки Каина, всей его жизни и странных похождений». В том же году была переиздана в сборнике «Обстоятельные и верные истории двух мо шенников: первого российского славного вора, разбойника и бывшего москов ского сыщика Ваньки Каина, со всеми его сысками. розысками, сумасбродною свадьбою, забавными разными его песнопениями и портретом его. Второго французского мошенника Картуша и его сотоварищей» (СПб., 1779.). Анализ материала ведется по первому изданию. Обзор всех редакций романа М. Ко марова, в сопоставлении друг с другом, также в сопоставлении с анонимными источниками см. [Сиповский 1902;

Шкловский 1929].

Глава I. Тайные и условные языки как объект лингвистического исследования холодной избе, то есть мертвый брошен в колодезь», «увидали за собою погоду, то есть погоню», «я был пойман и приведен в светлицу, где те купцы пишут, то есть в контору» и т. д. Аналогично говорит атаман во ровской шайки, в которой оказался Ванька Каина: «что честь твоя с то бою, а теперь попал в мои руки, то разделайся со мною, торг яма, стой пряма! Видя яму не вались, а с ворами не водись, не зван, в пир не ходи;

то есть для чего так нечестно поступил, и хотя грамоте и горазд, токмо и опять не думай, чтоб в наши руки не попасть, то есть, не дал бы пого ни». Уточнение «то есть» к пояснительной конструкции с «то есть» еще больше затрудняют понимание и без того не вполне убедительно «пере веденной» речи. Для рассказчика важно подчеркнуть, что эта речь значи тельная, особая, при том, что средства этой особости пока находятся в пределах обычной парадигмы слова-знака, и не стали еще социальным словом-«признаком» говорящего, что будет наблюдаться в воровском языке, по данным письменных источников, уже в XIX в. Однако «посло вично-прибауточный» стиль этой речи очевиден.

Интересна ее интерпретация Д. Мордовцевым в XIX в. Исследова тель отмечает: «На очной ставке Каин прибегает к своему спасительному средству – к воровскому жаргону», и приводит в качестве примера сле дующие выражения:

«– Овин горит, а молотильщики обеда просят, говорит он своему това рищу (это значит, что следует подкупить секретаря и повытчика)...

К Каину приходит какая-то старуха и говорит ему:

–У Ивана в лавке по два гроша лапти.

– Чай примечай, куда чайки летят, отвечает Каин» [Мордовцев 1887: 56].

Понимание этой остроумной, прибауточной иносказательности как «воровской речи» ведет к важному наблюдению. В этой «особости» речи Ваньки Каина прослеживается генезис воровской речевой «парадигмы»:

стремление «лингвистически обособиться» пока реализуется в синтезе песенно-пословичного, «прибауточного» народного творчества и специ фической перифрастической номинации, отражающей идеологию героя разбойника, скомороха, шута, острослова. Как отмечал Д. Мордовцев:

«Каин почти везде объясняется рифмованными каламбурами – в этом его сила, его влияние на товарищей и на массу: гипербола и парабола – са мые сильные оружия в руках народных коноводов и пророков, и Каин постоянно и везде побеждает всех этим оружием» [там же: 55]. Ср., на пример, пословичные рифмованные перифразы: «Принес (краденые ве щи) к ней;

и притом сказал: только и ходу из ворот да в воду (чтобы ни кому не объявляла)», сказал, отдавая деньги: «вот тебе луковка попова!

Облуплена готова! Знай почитай, а умру поминай!», в ответ на вопрос «где был?», ответ: «наши вислоухи во дворе сторожки, а ты будь сын грыбами, а держи язык за зубами», «Выпимши говорили пол да серед сами съели, печь да палати в наем отдаем, а идущим по сему мосту М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

тихую милостыню подаем (то есть мошенники) и ты будешь брат на шего сукна епанча (то есть такой же вор)!».

Следует особо выделить ритмический и рифмованный фрагмент тек ста автобиографии Каина, который без текстового выделения на строки попал в «Песни Каина» в издании М. Комарова: «По прошествии ночи поутру в полицию меня представил, где к той же песне еще голосу при бавил, ибо оная для ночи не вся была допета, потому что дожидался я света;

в тот же час драгуны ко мне подбежали и в тот монастырь (стука лов), куда хотел, помчали» и т. д. Фрагмент подтверждает «песенно скомороший» характер речи известного вора.

Нельзя не сказать о том, что такая «воровская речь», или такое ее от ражение в литературных источниках, не является особенностью данного произведения (хотя в нем оно реализуется максимально полно). Это сво его рода народно-литературная традиция, зафиксированная в источниках и в XVII в., и в XIX в.

Анализируя «Смеховой мир» Древней Руси XVII в., Д. С. Лихачев обращает внимание на речь вора в «Сказании о крестьянском сыне»:

«Когда вор начинает разбирать кровлю на клети, он произносит «Про стирали небо, яко кожу, а я крестьянскую простираю кровлю». Спуска ясь на веревке в клеть, он говорит: “Сниде царь Соломон во ад и сниде Иона во чрево китово, а я в клеть крестьянскую” и т. д.» [Лихачев 2001:

371]. В данном фрагменте языковое «шутовство» усложнено сатирой на церковную службу, но показательным оказывается факт необходимости остроумного «языкового» комментирования происходящего. Приведем вслед за В. В. Сиповским, Д. С. Лихачевым показательный отрывок из сборника И. Новикова «Похождения Ивана Гостина сына» («О лукавом нищем»). Рассказчик, подразумевая пытки нищего и его товарища в Сы скном приказе, говорит: «как-то ненароком попали в такую западню, из которой трудненько было вылезть, отведены были в Сыскной приказ к суду, где мазали их по спинам долгою об одном конце плетью, а после парили сухими вениками и трусили зажженные на тела листья, и хотя баня была и не топлена, но вельми жарка показалась, а потому и вини лись во многих татьбах и разбоях… По окончании спросов отвели их в такое место, где роют землю и ищут того, из чего делаются деньги и от куда никто назад не возвращается» [Повести 1989: 443].

Нельзя в связи с этим не вспомнить часто цитируемый разговор на постоялом дворе между вожатым и хозяином постоялого двора из «Ка питанской дочки» А. С. Пушкина: «“Отколе бог принес?” Вожатый мой мигнул значительно и отвечал поговоркою: “В огород летал, конопли клевал;

швырнула бабушка камушком – да мимо. Ну, а что ваши?” – Да что наши! – отвечал хозяин, продолжая иносказательный разговор. – Стали было к вечерне звонить, да попадья не велит: поп в гостях, черти на погосте. – “Молчи, дядя, – возразил мой бродяга, – будет дождик, бу дут и грибки;

будут грибки, будет и кузов. А теперь (тут он мигнул Глава I. Тайные и условные языки как объект лингвистического исследования опять) заткни топор за спину: лесничий ходит”.

Я ничего не мог тогда понять из этого воровского разговора;

но после уж догадался, что дело шло о делах Яицкого войска, в то время только что усмиренного после бунта 1772 года» [Пушкин 1978: 270–271]. В этом фрагменте обращает на себя внимание то, что намеренная, инфор мативная иносказательность также дается в контексте пословично прибауточной традиции: в огород летал, конопли клевал;

швырнула ба бушка камушком – да мимо;

будет дождик, будут и грибки;

будут гриб ки, будет и кузов.

В этой связи нельзя не вспомнить и сказку, рассказанную Гриневу Пугачевым, об орле и вороне. Аналогичная же «иносказательность»

встречается, например, и в песне «Не шуми ты, мати, зеленая дубравуш ка», которую поют казаки в «Капитанской дочке» и которая в автобио графии Каина приводится среди его любимых песен. Ср., например, о виселице: «Я за то тебя, детинушка, пожалую Среди поля хоромами вы сокими, Что двумя ли столбами с перекладиной».

Таким образом, ранний иносказательный «воровской язык» находил ся долгое время на стадии синтеза пословично-прибауточного и песенно го жанров, возможно, определяя одну из важнейших тенденций сущест вования «иносказательной» арготической речи, постепенно утрачиваю щей связь с народной поэтической культурой.

Еще в конце XIX в. (80-е годы) воровские песни сохраняют черты классического фольклора. Так, при рассмотрении собрания бурлацких, разбойничьих, воровских и острожных песен (из собрания ПФА РАН) очевидно, что классическая формульность при традиционной образности (буйный молодец, сокол, соколик и т. п., реже вор-разбойник) и метафо ричности еще позволяет говорить о традиционной народной культуре (несмотря на четкую социальную обособленность героя). Ср., например, Сокол в поимани (Корсунский уезд, Симбирская губ.) Бывало у соколика времячко Летал-то соколик высокохонько...

Уж то он был, побивал гусей-лебедей, Гусей-лебедей, уток серыих.

А ноне соколу время нету, Сидит-то сокол в поимани, Во той, во золотой клеточке, На серебряной, сидит, на шесточке, Резвы его ноженьки в путанках … Никто об удаленьком не потужит же, Только тужит-плачет одна сударушка.

[Песни бурлацкие: л. 16].

Приведем еще один пример из более позднего источника по истории воровской речи – рукописи начала XX в.: «бунтарский дух живет и те М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

перь в рядах обездоленной голытьбы, многие шутливые изречения, пого ворки, обороты отдают стариной, от них так и веет Разиновским духом.

Вот, например, шутливое обрисовывание разных ремесел и профессий, которые и теперь можно услышать в Сибирских тюрьмах, когда старый, закоренелый бродяга, потерявший счет совершенным убийствам, придя в хорошее расположение духа, начинает ирониизировать над молодым, неопытным арестантом: – Кем ты был-то на воле? Портным говоришь?

Клёво дело. Портной, так портной. Вот поступай ко мне в портновскую артель. Будем шить, пришивать, сармак (деньгу) наживать. Наше дело хорошее. Знай стой на пути столбовой с огромадной иглой. Раз стягнул, вот тебе и шуба новая али шапка бобровая. А то и чекмень золотой, шке ры (карманы) полны государской казной. Работа хорошая, чистая, за первый сорт. У тебя видать ряжка (лицо, физиономия) хорошая. С такой маской я тебе от разу, не торгуясь, 75 рублей в месяц положу со своими ножами. Да еще посдельно получать будешь. С каждой пришивки ма ришник (гривенник) тебе да дерцо (1 руб.) мне, как главному мастеру.

Идёт что ли? Поступай ко мне подручным в портновскую артель. Будем шить, пришивать, сармак наживать. Работа без обиды. Если пред старым бродягой находится бывший сапожник или какой-нибудь другой ремес ленник, бродяга обрисует и его мастерство в своеобразном шутливом освещении. В подобных рацеях немало встречается всевозможных арха измов, в силу чего я и заключаю, что эти рацеи являются пережитками старины. Самый стиль построения подобных фраз, употребление ска зуемого после подлежащего указывают на старинное происхождение от разбойничьих присказок» [Ильин 1912: л. 187–188]. «Разбойничьи»

присказки изредка перемежаются уже жаргонной лексикой: данный при мер является интересным образцом синтеза различных традиций, отра жающих различные этапы истории воровской речи.

Однако в начале века появляются образцы иного типа воровской пес ни, предваряющие современный «шансон»:

…Тут присяжные смутились Совещаться удалились… Бирки на руки вручили И на волю отпустили… И на радости такой Загуляли мы с тобой.

Приезжаем в ресторан:

Ванька бух опять в карман!

Карасей пару купил, Бочонки рыжие срубил… Вот мы пили, вот мы ели, Через час опять сгорели… Фрагмент сопровождается интересными наблюдениями Н. Виногра дова: песня «представляет любопытный образчик народных песен новой Глава I. Тайные и условные языки как объект лингвистического исследования формации – периода перелома в народном миросозерцании и перехода от коллективной песни к индивидуальной. Новому складу жизни, новому миропониманию стал тесен узкий кафтан старинного песнотворчества, и он треснул по всем швам, хотя еще и не нашлось новой одежды. Старая форма, прежнее содержание перестают удовлетворять современный люд, и из-за старинной песни неудержимо рвется на волю новая, молодая»

[Виноградов 1906: 8].

Существенное отличие последней песни от предыдущей – полное от сутствие ориентации на классическую традицию (формульную, метафо рическую, сюжетную и т. п.), но зато совершенно очевидно стремление героев продемонстрировать свой социальный статус, чему способствует уже не традиционно-песенная образность, а, в частности, специальная лексика воровского жаргона. Бльшая часть песни ее лишена, но нехит рый сюжет целиком связан только с социально обусловленным стереоти пом поведения и совершенно не соотносится с общенародной поэтиче ской традицией 1.

На современном этапе очевидно, что воровская среда порождает не только свой язык, но и не менее популярное в русском народе песенное творчество. Современный «русский шансон», очевидно, может рассмат риваться как расцвет такой песенной традиции. В то же время, по источ никам XIX в. (В. Крестовский, П. Якубович) очевидно, что воровской фольклор был представлен также устными легендами, сказками, посло вицами, поговорками и анонимным поэтическим творчеством.

Со временем «пословично-прибауточный» элемент этой ино сказательности утрачивается, но сохраняется сам принцип передачи ин формации посредством игровой формы.

Эта перифрастичность, иносказательность тесно связана и с жанро выми особенностями загадки. На генетическую связь загадки и тайных языков обращает внимание исследователь русского народного творчест ва В. И. Чичеров: «Иносказательный язык, широко использующий прие мы обозначения предметов, обычных для загадок, становится тайным языком, сохраняется и в XVIII и в XIX в. В литературе он, например, от ражен в разговоре Пугачёва с ямщиком в “Капитанской дочке”» [Чиче ров 1959: 323].

Тот же принцип иносказания сохраняется и в «иносказательном язы ке», использующемся в переписке раскольников в XIX в.: «у нас в сусеке соли довольно, пересыпали ее по мешкам, для сохранности, да больно черну купили, – бузун. Масло у нас прогоркло, а льняного семени вовсе нет. Мы все-таки не тужим, теперь цены не подходящие»2 [Раскольниче Заметим, что и более поздние материалы иногда дают образцы старых пе сен. Здесь мы говорим лишь о вербализации новой фольклорной традиции.

Перевод в источнике: «у нас при часовне есть иеромонах;

держим его, для безопасности, не в самом селе, но по деревням. Он жизни не хорошей, пьяница горький, да нечего делать. Теперь нельзя сманить хорошего священника».

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

ская переписка 1866: 271]. Аналогичный пример приводит Б. А. Ларин:

«Ты где теперь работаешь? – На Марсовом Поле… нанялся потолки кра сить»: «Условное значение ‘я безработный’ дано тут осложенным не сколькими семантическим “обертонами”, возникающими именно из со поставления арготического значения фразы с “общим” (или “прямым”):

Марсово Поле – арена деятельности и убежище стоящих вне закона, по толки красить – специальность, с которой не разживешься, наконец, по толки Марсова Поля – небо» [Ларин 1977: 188].

Возможным подтверждением того, что тайные языки – один из «жан ров» устного народного творчества, можно считать тот факт, что их но сители обязательно оказываются создателями или хранителями и других его жанров. Иначе говоря, тайные языки вписываются в общую пара дигму устной словесной культуры каждой конкретной социальной груп пы. Частым для этнографических исследований ряда социальных групп, в которых фиксируются их тайные языки, оказывается включение песен ных текстов. Исследования быта и жизни нищих (В. Гнатюк, А. Малинка, П. Тиханов и др.), помимо указания на владение тем или иным тайным языком обязательно сопровождается текстами псалок, духовных песен.

А. Н. Веселовский, анализируя сюжеты духовных стихов, которые исполнялись каликами-перехожими и богомильскими странниками (Жи тие Алексея человека божьего, Жития Варлаама, Юсафта, Видения Исайи, Сказания о крестном дереве и др.), устанавливая их историко генетическую связь с манихейством и богомильской ересью, обобщил следующее: «У наших калик перехожих есть, таким образом, своя длин ная поэтическая история, в которой иногда трудно разграничить область действительности и вымысла... Сначала пришельцы с славяно византийского юга, они водворили у нас живые воспоминания о нем, и вместе с дуалистической ересью богомилов цветущие апологи востока и буддийские сказки. Позднее наши богомильные странники к святым мес там увидели их толпы на берегах Иордана, у гроба Господня, и отожде ствили их с паломниками. Былина сделала их дородными молодцами, могучими богатырями. Теперь они обратились в калек, сидят на распуть ях, у церковных дверей, распевая старинные стихи и понимая в насущ ном смысле, что в них говорилось о благодатном питании словом Божь им:

Ты дай им свое святое имя… Будут они сыты и пьяны»

[Веселовский 1872: 722].

Таким образом, некоторые категории странствующих нищих в XIX в., транслируя богатейший пласт народной песенной культуры, бы ли хранителями древнейших религиозных и еретических традиций.

Исследования по офенским языкам также часто включают тексты пе сен. Ср., например, одну из первых фиксаций песни на офенском языке из статьи И. И. Срезневского:

Глава I. Тайные и условные языки как объект лингвистического исследования «Ой, проёрдышный, ой усё разванщики Да у хрутку клёву батусу ёрдали.

А приёрдамши, по турлицам турлили, По турлицам турлили, клевенько вершали.

Клёв костёр батуса – не хилой то костер:

Пехаль касух рымов, а ни ёной ряхо, А ни ёной-то иной лоховской ряхи»

[Срезневский 1839: 11].

Аналогично обстоит дело с сектантами 1: исследования их быта и осо бенностей верования обязательно включают помимо использования спе циальной «терминологии», «дешифрованной» интерпретации библей ских текстов (П. И. Мельников, И. П. Липранди, Н. И. Надеждин) и тек сты песен. Специфика социолекта сектантов несколько иная, чем в вы шеупоминаемых тайных языках. Здесь условность проявляется на уровне семантики: слова: известная библейская лексика имеет в различных сек тах свои собственные значения. Интересно, что эта символико семантическая спецификация также проявляется на уровне их песенного фольклора. Ср., например, фрагмент скопческой песни:

«Со восточной со сторонушки на западную Привезли древо кипарис 2, На этом древе пятьсот 3 золотых ветвей, Это ветви 4 – Израильские дети;

А везли его по пятиста коней, И на всяком коне по пяти ста ковров… И провезли древо в Питер град;

Постановляют его от земли до неба, Будут строить град Иерусалим…»

[Мельников 18722: 55].

Несмотря на проблемность отнесения лексики сектантов к тайным языкам, есть ряд факторов, косвенно позволяющих это сделать, поэтому в общих мате риалах отчасти учитываем и эту социальную группу.

Ср.: «И положил Соломон построить дом имени Господню и дом царский для себя. И пришли мне кедровых дерев, и кипарису и певгового дерева с Ливана»

(Вторая книга Паралипоменон, глава 2, стихи 1–18).

Возможно, что число обусловлено и следующим тезисом Евангелия: «6потом явился более нежели пятистам братий в одно время, из которых большая часть доныне в живых, а некоторые и почили» (Первое Послание к Коринфянам, глава 15, стихи 1–11).

Ср.: «Господь Иисус Христос – лоза, дерево виноградное;

христиане - ветви и отростки. Мы прицепляемся к Нему верою, плод же приносим жизнью по ве ре. Отец Небесный – вертоградарь, который смотрит за этим деревом. Какая ветвь не приносит плода, то есть, кто верует, а не живет по вере, – ту Он отсека ет: а какая приносит плод, ту очищает» (Святитель Феофан Затворник. Мысли на каждый день года. Дея. 21, 8–14;

Ин. 14, 27–15, 7).

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

Выбранный фрагмент содержит для примера самые простые симво лические интерпретации, позволяющие понять связь социолекта скопцов и их народного творчества: Израильские дети, израильский полк – само название скопцов, Иерусалим, Давыдов дом, Святое место – место ра дений скопцов, более точно – дом, в котором жил их «искупитель» Кон дратий Селиванов. Согласно принципу фольклорной поэтики сектантов, очевидному при анализе других примеров, вероятно, и «пятьсот ветвей, пятьсот коней» имеют возможные символические или референциальные истолоквания.

Расцвет жанра «Песни» в поэзии романтизма исследователи эзотери ческой традиции связывают с влиянием масонской традиции [Сахаров 2000]. Например, От нас, злодеи, удаляйтесь, Которы ближнего теснят, Во храмах наших не являйтесь, Которы правды не хранят.

Теснит кто бедных завсегда, Тому затворен вход сюда [Масонские песни: л.27.].

Ср. в этой свя примечание в источнике: «Злодеи: По объяснению ма сона Руфа Семеновича Степанова, мнение которого весьма ценилось в масонских кругах, под словом “злодей” понимались не только дурные люди, но и дурные мысли;

если брат, внимая этой песни, обратится внутрь себя, то эти злодеи-мысли действительно удалятся» [Там же].

В целом, рассмотрение тайных языков только как лингвистического объекта во многом снижает их культурологическую ценность и значи мость. Выход за пределы лингвистической парадигмы анализа позволяет этот объект охарактеризовать полнее. По форме, сфере, традициям быто вания и сохранения, по доминирующей поэтической языковой функции, по факту того, что тайные языки обязательно существуют в системе дру гих фольклорных жанров их носителей, они, несомненно, могут считать ся одной из форм устного народного творчества.

1.7.2. Тайные языки и народная смеховая «антикультура». Раннее воровское арго, как один из условных языков, связано не просто с уст ным народным творчеством, а с особой его ипостасью – смеховой народ ной культурой, антикультурой.

В современной науке рассмотрение арго или жаргонов как проявле ния карнавальной культуры уже сложилось в определенную традицию (В. С. Елистратов, М. В. Китайгородская, Н. Н. Розанова, В. А. Саляев).

Следует подчеркнуть взаимосвязь этой традиции и традиции изучения различных форм народного «смеха» (А. Н. Веселовский, М. М. Бахтин, Д. С. Лихачев, А. М. Панченко) и обратить внимание на то, что обе эти тенденции были отражены в работах Д. С. Лихачева.

Глава I. Тайные и условные языки как объект лингвистического исследования Вводя категорию смехового «антимира» древнерусской литературы, Д. С. Лихачев характеризовал его так: «Вселенная делится на мир на стоящий, организованный, мир культуры и мир ненастоящий, организо ванный, отрицательный мир, мир “антикультуры”. В первом мире гос подствует благополучие и упорядоченность знаковой системы, во втором – нищета, голод, пьянство и полная спутанность всех значений. Люди во втором – босы, наги не имеют общественного устойчивого положения и вообще какой-либо устойчивости» [Лихачев 2001: 348].

Подробный анализ поэтики «антимира», «антикультуры» в работах Д. С. Лихачева, А. М. Панченко касается преимущественно различных форм древнерусской пародии. Исследователи констатируют, что к веку XIX эта поэтика утрачивает свои принципиальные формы, свою «соци альную заостренность», растворяясь в народном балаганном творчестве.

Однако можно утверждать, что смеховой «антимир» древнерусской сатирической литературы по концептуальной установке сохраняется в системе русского тайноречия, наиболее ярко в той его зоне, которая ак туальна у асоциальных, чаще – криминальных элементов.

Это наблюдение почти закономерно вытекает из ряда положений в исследованиях Д. С. Лихачева о «смеховой культуре» и об условно профессиональных арго: «Смысл древнерусских пародий заключается в том, чтобы разрушить значение и упорядоченность знаков, обессмыслить их, дать им неожиданное и неупорядоченное значение, создать неупоря доченный мир, мир без системы, мир нелепый, дурацкий – и сделать это по всем статьям и с наибольшей полнотой. Полнота разрушения знако вой системы, упорядоченного знаками мира, и полнота построения мира неупорядоченного, мира «антикультуры», во всех отношениях нелепого, – одна из целей пародии» [Лихачев 2001: 348]. В этом утверждении об наруживаются все свойства «поэтики» тайных языков.

Д. С. Лихачевым отмечается и новая тенденция, возникающая в «ба лагурстве балаганных дедов» в XVIII–XIX вв.: «Древнерусский смеховой мир в какой-то мере продолжал жить и в XIX в. Одним из таких пере житков было балагурство балаганных дедов. В этом балагурстве мы ви дим попытки строить по тем же принципам смеховой мир, но мир этот лишен социальной заостренности демократической смеховой литературы XVII в. Всюду мы видим те же приемы изображения антимира как мира несчастья, неудачи, что и в древнерусских смеховых произведениях, но с одним существенным отличием: в смеховом мире этом начинает играть заметную роль мелкое воровство и мелкое жульничество. То и другое камуфлируется различными иносказаниями. Полицейский участок изо бражается как бесплатная баня, полицейские – банщики, порка – банное мытье, прутья – банные веники» [там же: 340] 1.

Ср. выше примеры из «Сказания о крестьянском сыне», повести «О лукавом нищем», из автобиографии о Ваньке Каине.

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

В-третьих, нельзя не вспомнить работу Д. С. Лихачева об условно профессиональных арго, в которой исследователь рассматривает катего рию «смешного» в условных языках: «Арго есть словесный маскарад, арготическое слово – маска, причем маска, долженствующая выражать известное превосходство над внешней средой, известное преодоление ее … Цель арго – высмеять враждебную стихию. Вот почему всякое арго тическое слово для представителя чужой социальной среды кажется ци ничным, вульгарным, свидетельствующим о какой-то черствости, непо датливости, косности психики, безжалостности, неуступчивости, а для самого арготирующего, наряду с остроумием, хлесткостью, имеет отте нок приподнятости и даже героичности» [Лихачев 1964: 344, 346]. Также нельзя не вспомнить мнение М. М. Бахтина о том, что к народной смехо вой культуре относятся не только «обрядово-зрелищные формы, словес ные смеховые (в том числе пародийные) произведения разного рода», но и «различные формы и жанры фамильярно-площадной речи» [Бахтин 1965: 295]. Таким образом, предлагаемая ниже интерпретация ранних зафиксированных форм русского воровского арго, существенно отли чающихся от дальнейших их более развитых социально усложненных форм, позволяющая нам отождествить их генезис с общей скоморошьей древнерусской «антикультурой», основана на уже заложенном концепту альном фундаменте и лишь развивает намеченные в работах Д. С. Лихачева положения.

Семиотическим проявлением «смеховой» идеологии, идеологии «ан тикультуры», «антимира», по Д. С. Лихачеву, оказываются, во-первых, нарушение формы языкового знака и, во-вторых, особая ироничная прагматика языкового знака, прагматика, основанная на идеологическом и социально-символическом векторах.

Принципиальность установки на «нарушение формы» языкового зна ка очевидна из собственно русского названия для ранних форм воровско го арго: отверница. Ср.: «отвернитса, kantinge. A severall languadge usde bu the rouges of Rusland. арго. Особый язык бродяг в России. отверница»

[Ларин 2002: 282] 1. Это слово в древнерусском и русском языках означа ло «Противоположение;

противоречие... В знач. нареч. Наоборот»

[СлXI–XVII: 13, 191], «противное» [Востоков 1858: II, 69], «иноречие, Слово встречается чуть раньше в часто цитируемых записках Исаака Массы «Краткое известие о Московии в начале XVII в.» при описании казацкого бунта под предводительством И. Болотникова (1606–1607 годы): «Эти казаки различ ных племен... из Московии, Татарии, Турции, Польши, Литвы, Корелии (Core len) и Неметчины, по большей части Московиты и говорят по большей части по московски, но сверх того между собой они употребляют особый язык (besonder gemaekte spraecke), который они называют “отверница” (otvernitza), и этот народ – по большей части бежавшие от своих господ холопы, плуты и воры, и различ ные бездельники, и поселяются они, главным образом, в татарских степях, близ реки Волги» (М., 1937. С. 77).

Глава I. Тайные и условные языки как объект лингвистического исследования иносказание, обиняк, намек» [СлДаля: II, 714] 1.

Показательно, что «отверницей» называется также первый по хроно логии из зафиксированных источников по условным языкам – арго кри чевских мещан 2.

Наименование раннего русского арго оказывается показательным: в самом его названии заключается признание «ино-речия», «отвернутости»

от обычной речи, – факт, затемененный для нас в заимствованных словах «арго», «жаргон», «сленг». Вероятно, что именно такая речь, как у Пуга чева в «Капитанской дочке», учитывая традицию употребления этого слова в нескольких источниках XVIII–XIX вв., и называлась «отвер ницею». Сама форма тайноречия, игра со словом, игра с элементами сло ва – это также модель «ломания» действительности, демонстрация оппо зиционности традиционной форме.

Ироничная прагматика воровского слова становится очевидной даже на той его стадии, когда само воровское слово еще не сформировалось.

Приведенные выше примеры из автобиографии о Ваньке Каине – иллю страция не только «пословично-прибауточного» характера его речи, они позволяют утверждать вслед за Д. С. Лихачевым, что в такой речи «эле мент смешного имеется в наиболее незамаскированной форме» [Лихачев 1964: 337]. Очевидна ее «остроумность», «маскарадность», принадлеж ность к общей «смеховой культуре» [там же]. В частности, Е. Иванов, собиратель «московских слов и словечек», в 20–30-е годы XX в. интер претировал народное русское «меткое», «красное» словцо как общекуль турное явление русского «скоморошества» [Чудаков 1982].

Как отмечал русский историк Д. Л. Мордовцев в очерке о Ваньке Каине, «поражает одна неизменная черта у всех народов: народная па мять почти исключительно останавливается не на светлых рельефах прошлого, а на его тенях … Особенность эта до того присуща народной памяти, что если бы исторические народы не имели писаной истории, то устная народная история большею частию группировалась бы или вокруг нескольких событий, и непременно таких, которые поразили страну ка ким-нибудь особенным бедствием, или вокруг нескольких имен, которые Ср. пример отверницы Г. Р. Державина в комментариях Я. К. Грота к Соб ранию сочинений писателя: «“Гудок гудит на тон скрипицы, И вьется локоном хохол” – В сих двух стихах заключается насмешливая отверница или обиняк (quivoque), под коим разумеется: под гудком Гудович, тамбовский военный губернатор, человек ума посредственного, но по благоприятству счастия имею щий важные должности;

а под хохлом гр. Безбородко и прочие Малороссияне, знатные роли счастливо игравшие, ибо всех малороссиян в простонародьи назы вают хохлами» (Cочинения Г. Р. Державина с объяснительными примечаниями:

В 9 т. Т. 3. СПб., 1866. С. 626).

См. [Мейер 1901: 90], упоминается и цитируется у С. В. Максимова, В. Трахтенберга, Е. Р. Романова, П. Тиханова, Д. С. Лихачева, В. Стратена, В. Д. Бондалетова, В. Козловского.

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

страна могла бы лишь оплакивать» [Мордовцев 1887: 5–6]. А интерес к личности Ваньки Каина объясним тем более: «Каин – микрокосм нашего деморализованного общества, которое, начиная от лиц, стоявших у пре стола, и кончая голью кабацкой, практиковало в широких размерах нрав ственные и гражданские правила Ваньки Каина – воровало, мошеннича ло, грабило, доносило» [там же: 17]. Ср. также замечание С. В. Максимова при характеристике тюремного языка XIX в.: «Содейст вие остроумия для иносказания в новейшее время от старого объяснялось лишь тем, что опыт и практика умудрили мастеров выражать понятие коротким термином, одним словом (у мазуриков: трясогузка – горнич ная, меховые вещи – окорока, барышник – мешок, белье на чердаке – го луби). В старину до этих иносказаний доходили не сразу, но рядом целых выражений» [Максимов 1891а: 391].

Ощущается ирония, сарказм в воровской лексике XIX в., образован ной путем метафорических переносов: буквоед – священник, вода, зола, песок – полицейский солдат, волчий паспорт – пропуск для следования на родину, выдаваемое тюремным начальством заключенному при от пуске его на поруки, фараон, паук – будочник. Снисходительное отно шения к «иному», официальному миру, бравада очевидны в таких выра жениях, как попасть к дяде на поруки – попасть в тюрьму, Кирюшкина кобыла – инструмент, на котором наказывали плетьми. Полезность «ра бочих» инструментов выражается в «уважительном» их наименовании, например, Каролина Ивановна – кистень, Фомка, Фома Иванович – лом, Серёжка, Сергей Иванович – висячий замок и др.

Практически во всех исследованиях по воровской речи отмечается особый ее «юмор», очевидный сарказм, обязательный как часть мировоз зрения этого «анти-мира». Ряд исследователей подчеркивает, что юмор обязательно возникает в тех видах арго и жаргонов, носители которых находятся в состоянии постоянного риска для жизни, например, у воен ных (T. Imme, Л. В. Успенский, П. Лихолитов и др). Ср., у Т. Имме о солдатском языке (со ссылкой на О. Клауса): «Исчезнет его юмор – ис чезнет его суть» [Imme 1917: 8].

В исследовании С. Максимова о тюремном языке также встречаем аналогичные наблюдения: «Это присутствие сарказма, эти взрывы серди того остроумия с беспощадным самоунижением составляют характерную особенность всех разбойничьих песен;

оно же слишком приметно и зна менательно в сочинении слов не только новых, но и в древних тюремных... Зато Каиново же сказание переполнено такими немудреными блест ками дешевого площадного остроумия, в которых уже нельзя не видеть стремления выработать новые слова для обихода и в которых столь обычная тюремным сидельцам озлобленность, обнаруживается уже в полном блеске» [Максимов 1891а: 390, 392].

И. А. Бодуэн де Куртенэ, характеризуя «блатную музыку», писал:

«Многие слова и выражения искрятся своебразною иронией и юмором, Глава I. Тайные и условные языки как объект лингвистического исследования который чаще всего, – как этот иначе и быть не может, – подходит под понятие так называемого “виселичного юмора” (Galgenhumor). Но мы не должны забывать, что в переживаемое время нам необходимо уп ражняться и совершенствоваться именно в “виселичном юморе”. А то без этой поддержки нам просто пришлось бы отчаяться и… повеситься. Спа сибо “блатной музыке” за укрепление в нас этого, столь драгоценного и живительного настроения» [Бодуэн де Куртенэ 1908: XV].

В рукописи П. Ильина 1912 г. о воровском жаргоне в главе V «Влия ние, оказываемое тюрьмой на психологию арестантов. Невероятное оди чание нравов в Сибирских острогах и виселичный юмор» отмечается:

«Атмосфера постоянных кровопролитий создает такое безразличное от ношение к жизни, что подчас даже жутко становится, когда взглянешь на тот чудовищный кошмар, который окутывает преступный мир Сибири.

На подобной почве и возрастает то шутливое презрительное отношение к жизни и смерти, которое проф. И. А. Бодуэн де Куртенэ справедливо на звал “висельным юмором”. Высмеивают и шутливо относятся к таким вещам, которые сами по себе должны бы возбуждать совершенно проти воположные чувства. Такие явления, как убийство, смертная казнь, смерть, бессрочная каторга и проч. получают своеобразное освещение на преступном языке … “висельный юмор” имеет корни своего зарожде ния в той бунтарской эпохе, когда обездоленная голытьба стекалась под знамена Стеньки Разина, и голубая красавица Волга оглашалась разбой ничьим кличем “Сарынь на кичку”» [Ильин 1912: л. 186].

В XIX в., таким образом, смеховая «антикультура» все же не раство ряется в «балагурстве балаганных дедов», она продолжает существовать в неофициальной народной устной культуре. Она продолжается в воров ском языке, в набирающих силу социальных жаргонах (бурсацком, мор ском). В дальнейшем она продолжает свое существование в «блатной музыке», впоследствии переходя в различные «карнавальные» формы жаргонов, просторечия, сленга, «антипословицы», «тусовочный» язык.

1.7.3. Тайноречие и тайнопись. Одной из культурных традиций, от части связанной с тайноречием, оказывается тайнопись.

Тайнопись также можно рассматривать как форму языковой игры, но ввиду письменной формы существования у нее совершенно иные функ ции. Нет связи с коллективным сознанием, однозначно есть функция конспиративная и она главная. Тайнопись – культурный факт, связанный не с народной культурой, а с развитием культуры письменной. Социаль но тайнопись имеет более высокий статус, является частью элитарной письменной традиции. Не случайно, что расцвет тайнописи на Руси свя зан с развитием дипломатии, а в XVIII–XIX вв. – c деятельностью рас кольников и масонов [Соколовская 1906;

Савва 1908;

Соболева 1994;

Язык].

На идеологическую связь тайнописи и тайноречия обратил внимание М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

П. А. Лавровский: «тайнописание является плодом возникшего и устано вившегося уже недоверия к себе подобным;

в основании его, таким обра зом, лежит преднамеренное усилие отвести общественное внимание от задуманного плана или решения, держать это внимание в заблуждении, в обмане.... С тем же характером является тайнописание и среди различ ных обществ одного и того же народа, даже между отдельными его лич ностями... В пример можно указать на наших раскольников, нередко применяющих в дело при сношениях между собой известную тарабар скую грамоту. Способы тайнописания, исходя из источников значитель но поколебленной нормальности и чистоты человеческих отношений, спускаются и ниже, по мере ослабления нравственных начал, и находят, наконец, широкий приют в среде воров и мошенников. Здесь господство криптографии иногда совпадает с вымыслом и особого условного языка, как у русских офеней, и последний становится даже в тесную связь с тайнописью, подобно тому, как раскольники применяют тарабарскую грамоту и к своим устным разговорам, чтобы утаить свои мысли от ок ружающих посторонних людей» [Лавровский 1870: 30].

Тайнопись в южнославянских и позднее восточнославянских памят никах имела в большей степени игровую и декоративную функции, не имея реального практического применения. Первые криптографические записи датируются в русских памятниках XII–XIII вв. (Е. Ф. Карский, Л. В. Черепнин). Собственно дипломатическая тайнопись возникает на Руси не ранее конца XVI в. (П. А. Лавровский) в царствование Федора Иоанновича. Однако расцвет «затейного» письма приходится на период правления Алексея Михайловича (А. И. Попов, И. И. Срезневский), ко торый «любил пользоваться им даже в частных своих переписках внутри государства» [там же: 55].

В рассмотрении связи традиций русского тайноречия и русской тай нописи можно выделить два аспекта.

Незначительный ряд социальных групп, применяющие те или иные формы тайноречия, пользовался тайнописанием. Причем закономерным оказывается довольно высокий социальный статус таких групп (расколь ники – купцы, средние и зажиточные крестьяне;

масоны – преимущест венно дворяне), исторически и культурно обусловленные их идеологиче ские системы (старообрядчество, эзотерическая традиция), а также их ориентация на книжную традицию 1. Применение условного языка, на пример, в письмах одоевских торговцев [Краснопевцев 1896], костром ских шерстобитов [Виноградов 1918], незначительно и является иной формой существования условного языка, а не особой формой тайнописи.

Выявляется только один вид тайнописи, который широко использо вался раскольниками в переписке и который стал одной из форм тайно Интересно мнение С. Е. Никитиной о том, что и фольклор раскольников ори ентирован на книжную традицию, на письменные тексты [Никитина 1993].

Глава I. Тайные и условные языки как объект лингвистического исследования речия – тарабарская грамота.

В романе П. И. Мельникова (А. Печерского) «В лесах» настоятель ница раскольничьего скита Манефа получает письмо из Петербурга, в котором после обычного текста следует фрагмент: «Велено по самой скорости шо шле лтикы послать, чтоб их ониласи и шель памоц разо брать и которы но мешифии не приписаны, тех бы шоп шылсак». К дан ной фразе дается примечание автора: «Это так называемая “тарабарская грамота”, бывшая в употреблении еще в XVII веке и ранее. Некогда она служила дипломатической шифровкой, теперь употребляется только ста рообрядцами в их тайной переписке. Пишут согласные буквы русской азбуки в таком порядке бвгджзклмн щшчцхфттрп и употребляют б вместо щ и щ вместо б и т. д. 1 По этой тайнописи в письме к Манефе было написано: “Велено по самой скорости во все ски ты послать, чтобы их описать и весь народ разобрать, и которы по реви зии не приписаны, тех бы вон выслать”». И далее: «За письмом к Дряби ну долго просидела Фленушка... Все сплошь было писано тарабарской грамотой» [Мельников 1956: II, 20, 24].

В анонимной статье «Раскольническая переписка» отмечается:

«Обыкновенная переписка раскольников ничем почти не отличается от переписки наших необразованных людей и совершенно доступна пони манию всякого из нас. Совсем иное дело – раскольнические известия и целые письма секретные, таинственные, потаенные, не подлежащие об щей гласности, касающиеся дел собственно раскола. Для сообщения та ких известий в обыкновенных письмах, равно как и для написания целых писем с такими известиями, раскольники употребляют большею частию особый язык, понятный вполне только тем, к кому пишется. Язык этот, сколько известно, трех родов: тарабарский или шифрованный, иносказа тельный и офенский» [Раскольническая переписка 1866: 263].

Похожий способ устной и письменной формы шифровки – «галиматья» – ис пользовался в немецком воровском языке [Av-Lallement 1858]. Ср. также об аналогичном методе, использующемся в переписке между преступниками в кон це XX в.: «Шифр. Весь алфавит пишут в 2 ряда по 16 (sic!) букв в каждой строч ке букву под буквой, а именно а б в г д е ж з и к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ы ъ э ю я При зашифровке текста написанные буквы заменяют на противоположные бук вы другого ряда. Например, слово «Иван» будет зашифровано «штрэ» [Вориво да 1971: 61]. Таблица представляет собой аналог «мудрой литореи».

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

Автор статьи приводит тот же шифровальный код, что указан выше, и образцы такого письма. Например, «ры лощмасиль люца Щоча маци цся лналепия цувъ лшоижъ, томрирля окъ нороби сципошhмпыжъ щса чокшомикесей, тундешъ ролтошлтижъ» мы собрались сюда Бога ради для спасения душъ своихъ, кормимся отъ помощи единовhрных благо творителей, купцевъ московскихъ».

Также в статье отмечается, что «В письмах раскольнических, писан ных обыкновенным русским или офенским языком, собственные имена, особенно важные в отношении к расколу, пишутся нередко по тарабарски. По-тарабарски же делаются иногда раскольниками подписи в рукописях их» [там же: 267–268].

Таким образом, тарабарская грамота – это не обобщенное непонят ное, шифрованное письмо, а особый тип русской тайнописи и, что самое важное, известный на Руси достаточно давно.

В истории русской тайнописи тарабарская грамота представляла собой шифровальную систему, которая была наиболее распространена из всех видов русской криптографии. Как отмечал И. И. Срезневский: «на звание грамоты тарабарскою, у нас относительно новое» [Срезневский 1871: 238]. Тарабарской грамотой, по данным источников XIX в., назы вали систему тайнописи, которая в древнерусских источниках XV– XVII вв. упоминается как литорея. Литорея была двух видов: «простая»


предполагала замену только согласных букв по определенному ключу, «мудрая» – еще и замену гласных. Наиболее распространенным ключом «простой литореи» был точно такой же принцип замены согласных, ко торый указан выше в Примечании П. И. Мельникова-Печерского.

Аналогичная вышеупомянутой таблица приводится в работах П. А. Лавровского, Е. Ф. Карского, М. Н. Сперанского, Л. В. Черепнина.

Эта же таблица публикуется в «Очерках поповщины» П. И. Мельникова [1898в: 94], в приведенной выше статье «Раскольническая переписка»

[1866], в отчете МВД П. И. Мельникова [1911]. М. Н. Сперанский этот код считал каноническим, так как зашифрованные им тексты встречают ся чаще. Однако по текстам XVII в. восстанавливается еще 17 вариантов «простой литореи», представляющих собой незначительные модифика ции основной [Сперанский 1929: 97–107]. Например, бвгджзклмн прстфхцчшщ Основной шифр «простой литореи», который получил в России наи большее распространение в XVII–XVIII вв., начал регулярно встречаться в памятниках с середины XV в., а в XIX в. в публицистике и научной ли тературе получил название «тарабарской грамоты».

Несмотря на то что первая фраза, написанная тарабарской грамотой датируется XIII в. (пятистрочная запись на Шенкурском Прологе 1229 г., Глава I. Тайные и условные языки как объект лингвистического исследования сгоревшем во время пожара 1812 г.), многими исследователями ставится под сомнение ее древность [Лавровский 1870;

Сперанский 1929].

Как отмечали А. Соболевский, П. Лавровский, в Древней Руси прак тически все обнаруженные виды тайнописи, как правило, имеют аналоги в тайнописи византийской. Однако, по наблюдениям М. Н. Сперанского, система «тарабарской грамоты» такого аналога не имеет: «…ни одного примера греческой криптографии более или менее сходного с нашей простой литореей мы до сих пор не нашли... Условная замена одних букв другими, какую мы видим в “простой литорее”, – настолько про стой способ “затаения”, что придти к нему можно было и непосредствен но, и независимо от готового образца. Косвенно в пользу такого предпо ложения говорит то, что способ условной замены одних букв другими встречается с весьма раннего времени на Востоке... С другой стороны, в пользу русского изобретения этого способа в славянской письменности говорит и то, что «простая литорея» у югославян (где ввиду греческого влияния во всех сферах жизни она, будь она греческого происхождения, явилась бы раньше и оттуда, как обычно, могла бы проникнуть на Русь) происхождения как раз русского, притом довольно позднего (XVI– XVII вв.), когда мы видим и в других случаях русское влияние на юге славянства» [Сперанский 1929: 107]. И хотя расцвет русской тайнописи, по данным памятников, приходился в России на вторую половину XVI– XVII вв., вероятно, ввиду очень простого принципа шифрования тара барская грамота сохранилась вплоть до XIX в 1.

Тарабарский язык используется и в детских тайных языках. Как от мечается в исследовании Г. С. Виноградова, «некоторые из искусствен ных детских языков называются в детской среде тарабарскими... Чаще тарабарским называется в среде детей и подростков весьма широко рас пространенный язык, в основе которого лежит замена десяти согласных, идущих от начала русского алфавита, согласными, идущими от конца его, при полной неприкосновенности гласных» [Виноградов 1926: 101– 102], и далее приводится таблица, идентичная первой из приведенных выше. Исследователь обосновывает и возможную традицию передачи этого языка: «В детскую среду он проник, надо думать, тоже через книгу.

В моих материалах по детскому языку имеется такая запись: “Мы в дет стве охотно говорили на тарабарском языке, который вывезли из бурсы мои дяди. Они взяли его у Мельникова-Печерского из романа “В лесах”.

В свое время имели большой спрос среди читателей и “Исторические очерки поповщины” этого автора, где дается ключ к тарабарскому языку и образцы разговоров”» [там же: 102]. Перед нами не просто факт, по зволяющий установить конкретный механизм передачи устной традиции, Однако в XVIII–XIX вв. тарабарская грамота это уже не только название простой литореи, но и устойчивое словосочетание, обозначающее «нечто непо нятное» (о письме, о речи) (Сл1847).

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

но и пример того, как эта традиция продолжает свое существование: воз никает только проблема первоисточника.

Таким образом, тайные языки обнаруживают генетическую связь с устным народным творчеством. Воровская речь, генетически связанная с традициями смеховой «антикультуры», отчасти продолжает одну из форм народной языковой игры. Связь с указанными традициями обнару живается и у некоторых жаргонов только в сфере «антикультуры», но не устанавливается у профессиональной речи. Таким образом, культуроло гический аспект характеристики тайных языков, рассмотренные выше «исторические корни» русского тайноречия также позволяют увидеть специфику исторической обусловленности данной формы языковой игры и подчеркнуть ее отличия от других форм социальных диалектов.

Таким образом, тайные языки – языковая сфера, относящаяся к самой нижней ступени социально-диалектологических классификаций, но не ограниченная ими: тайные языки занимают пограничное положение ме жду социальной диалектологией и фольклором. К тайным языкам тра диционно относятся как факты социально-детерминированных форм ре чи, особая группа социальных диалектов, которую чаще называют услов ными языками (арго), так и речевые факты фольклорного генезиса (язы ки-табу первобытных народов, детские тайные языки и т. п.), объеди няющиеся по использованию особых механизмов языкового кодирова ния, а также по доминированию социально-символической и игровой функций над остальными коммуникативными функциями (при учете до минирования первой в социально-детерминированных формах речи и второй – в фольклорных). Эту дифференцированность объекта условно можно представить в следующей схеме:

СОЦИАЛЬНЫЕ ДИАЛЕКТЫ Языки-табу Собственно Условные Корпоратив- Профессиональ (некоммуни- тайные языки языки (арго) ные ная лексика кативные (ситуативно (коммуникатив жаргоны (проф.

системы) коммуникативные ные просторечие) системы: механи- лексические ческие способы системы) языкового кодирования;

другие формы) ТАЙНЫЕ ЯЗЫКИ Теоретические свойства объекта рассматривались исходя из его обобщенного традиционного понимания, тогда как в дальнейшем характеристики его коммуникативных подсистем (в частности условных языков) будут уточняться. По рассмотренным выше параметрам оказалось возможным выявить дифференциальные отличия тайных (vs.

условных) языков от ближайших к ним по «нелитературной» зоне социальным диалектам.

Глава I. Тайные и условные языки как объект лингвистического исследования Тайные Корпоративные Профессиональ (условные) жаргоны ная речь языки;

арго (профессиональн.

просторечие) Тип социальных Большие (малые) Малые (большие) Малые групп Организованные Условно организован- Неорганизованные (условно органи- ные зованные) Устойчивые /ситуа- Устойч Устойчивые тивные вые/ситуативные Закрытые (отно- Открытые (относи- Открытые сительно закры- тельно закрытые) Группы членства тые) Группы членства (ре Референтные ферентные) Выражение Вербальное Вербальное Вербальное социального Намеренное Намеренное Ненамеренное статуса Прямое Косвенное Косвенное Основное Дополнительное Дополнительное Иерархия вы- 1. Социально- 1.Коммуникативная 1. Коммуникатив полняемых символическая 2. Эмоционально- ная, функций (репрезентатив- экспрессивная 2. Эмоционально ная, интегри- 3. Игровая) экспрессивная, рующая, диф- 4. Социально- 3. Прочие функции, ференцирующая символическая (толь- обусловленные со подфункции) ко в интегрирующей держанием выска 2. Игровая подфункции) зывания 3.Собственно коммуникативная 4. Прочие функ ции, обусловлен ные содержанием высказывания, в т. ч. и экспрес сивная Структурная Фактическое су- Гипотетическое суще- Несистемная струк организация ществование как ствование системы;

тура наименований лексической системы элемен- фактическое сущест- отдельных элемен системы тов (парадигма) вование отдельных тов Функционирова- элементов Эпизодическое их ние преимущест- Преимущественно использование венно синтагма- эпизодическое функ тическое ционирование (воз (возможно эпизо- можно синтагмати дическое ввиду ческое ввиду наличия недостаточности необходимых для лексических высказывания языко средств) вых средств) Лингвистиче- Намеренное ис- Традиционное, но Необязательное ские пользование не- необязательное ис- использование тра особенности традиционных пользование различ- диционных для язы для базовой язы- ных, традиционных ковой системы ме ковой системы для языковой системы ханизмов (обычно в М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

элементов, ус- механизмов (обычно в отношении к содер тойчивых моде- отношении к содержа- жанию языкового лей, механизмов, нию языкового знака) знака) преимущественно отсутствующих в обычном языке (как в отношении к форме, так и к содержанию язы кового знака) Возможность Принципиально Лексика может быть Лексика может быть перевода на непереводимые переведена через про- переведена через другие языки системы (воз- сторечный эквивалент просторечный, раз можность не- говорный эквива транслитериро- лент ванной передачи, других способов литературного перевода) Как конкретно-историческое, социально детерминированное явление тайные языки оказывались частью элементом языкового состояния, фрагментом языковой ситуации в России XIX в., частью общей истории русского национального языка, наличие и популярность которых практически не имели аналогов в последующий период. В социолингвис тической парадигме России XIX в. тайные языки занимали существенное место: было оптимальным сочетание социально-экономических, поли тических условий для их популяризации (институт Бродячей Руси, расцвет отхожих промыслов и пр.).


Именно в этот период тайные языки становятся частью официальной письменной культуры: начинается активная работа по собиранию и исследованию русского тайноречия.

ГЛАВА II ТАЙНЫЕ И УСЛОВНЫЕ ЯЗЫКИ В ИСТОРИИ ПИСЬМЕННОЙ КУЛЬТУРЫ XIX в.

В традиции изучения русского языка XIX в. совершенно незначи тельное место уделяется его нелитературным формам. «В культуре все гда есть определенная иерархия. В русском обществе второй половины XIX в., например, высок был престиж дворянской культуры и, в конце века, культуры интеллигенции. Определенный интерес и уважение вызы вала традиционная крестьянская культура (воспринимаемая как принци пиально иная и оцениваемая как народная, подлинная, исконная). Но культура городских низов (мещане, мелкое чиновничество, мастеровые, слуги и т. д.) либо не замечалась, либо расценивалась чрезвычайно низко – как пошлая, ущербная, грязная. Поэтому о ней осталось очень мало эт нографических описаний и мемуарных свидетельств. Воспоминания о жизни и быте городского простонародья можно пересчитать по паль цам», – отмечал литературовед А. И. Рейтблат [1996: 5]. Аналогично де ло обстояло не только с литературными свидетельствами жизни низовой культуры, но и с русским просторечием, языком социальных низов, с социальными диалектами. Эта сфера традиционно остается за пределами интересов традиции изучения русского литературного языка, чему в не малой степени способствует и недостаточная изученность соответст вующих источников.

Подробный анализ источников русского тайноречия важен по не скольким причинам. Практическая «закрытость» данной темы – резуль тат не только научной идеологии XX в., но и аналогичной цензурной и идеологической политики века XIX в. – не позволяла возникнуть офици альной традиции изучения русских арго. Обзор этих источников одно временно следует рассматривать и как историю вопроса их исследова ния, изучения, осмысления. Объективация такого материала в различно го типа источниках – это отражение определенных социальных и фило логических традиций, следовательно, дополнительная возможность их изучения.

Несмотря на то что тайные языки были принадлежностью устной речи, они так или иначе занимали определенное место в общей языковой социолингвистической картине России, однако только по письменным М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

фактам возможно, хотя бы отчасти, восстановить фрагменты устной языковой культуры / «антикультуры» России XIX в.

Зафиксированных материалов и исследований XIX в. по условным и тайным языкам достаточно для того, чтобы они попали в научный оби ход еще в свое время, а не оставались историческим отзвуком в ряде ис следований XX в. Однако часть собранных материалов так и осталась неопубликованной, большая часть из них, как писал в свое время Д. С. Лихачев, была «рассеяна в провинциальной периодической печати»

[Лихачев 1935: 94]. Самая большая часть представлена этнографически ми записями, опубликованными в специализированных источниках: ар хеографических сборниках, материалах статистических комитетов и т. п.

Даже интерес к этим языкам таких выдающихся лингвистов, как И. И. Срезневский, В. И. Даль, И. В. Ягич, М. Фасмер, В. И. Чернышев, не стал для науки традиционным. Достаточно важные и объемные мате риалы И. И. Срезневского, В. И. Даля остались в архивах, и только на современном этапе становятся достоянием науки [Бондалетов 2004].

Это обусловлено, по меньшей мере, двумя причинами. Несмотря на эпизодический интерес этнографов, лингвистов к тайным языкам, они все равно находились вне зоны социального восприятия ввиду очень же стких границ между элитарной языковой культурой и народной, так как исследуемый материал был маргинальным и для народной языковой культуры. Cо второй половины XIX в. на прочные научные основы толь ко становилась грамматика, этимология, история языка, территориальная диалектология, и социально-детерминированный материал пока не вы зывал должного интереса. Мощно заявившая о себе в 20–30-е годы XX в.

русская социолингвистика невольно, не создав обусловленной методоло гии, лишь эпизодически возвращаясь к материалам прошлой эпохи, соз дала прецедент сугубо синхронического изучения социальных диалектов, в связи с чем материал XIX в. остался в рукописях, малодоступных газе тах и сборниках статистических комитетов.

Поэтому, несмотря на обилие собранных за исследованный период материалов по тайным и условным языкам, они остались практически не изучены.

По данным письменных источников XIX в. выявляется несколько направлений популяризации материалов русского тайноречия:

1) этнографические источники, 2) научная (лингвистическая) литерату ра, 3) собственно лексикографические источники, 4) художественная, художественно-публицистическая и мемуарная литература.

Глава II. Тайные и условные языки в истории письменной культуры XIX в.

2.1. Тайные и условные языки в этнографических источниках XIX в.

В отличие от XVIII и XX вв. в XIX в. появляется значительное ко личество этнографических, любительских свидетельств существования, функционирования условных языков тех или иных социальных групп. С одной стороны, это, несомненно, связано с развитием и демократизацией словесности в целом, с развитием публицистики. С другой, что очевидно, с возрастающей ролью науки, в том числе этнографии, с тем, что на го сударственном уровне началось целенаправленное описание и изучение жизни и быта различных народов. Несомненны и определенные социаль ные тенденции (экономические, политические), при которых жизнь од них социальных групп стала четко противопоставляться другим и стала восприниматься как некий иной объект, достойный этнографического интереса. Вероятно, и само тайноречие, как было отмечено исследовате лями неоднократно, именно в XIX в. в связи с промышленным ростом городов, в связи с увеличением числа крестьян, занимающихся отхожими промыслами, получает наибольшее развитие. XIX в. можно считать вре менем широкого распространения и социализации тайных языков в ре зультате как значительного количественного увеличения ряда социаль ных групп, так и их численности.

Именно поэтому интерес как этнографов, так и местной интелли генции, преимущественно учителей, священников и пр., к различным формам проявления социальной инаковости, в том числе и в сфере языка, нельзя считать случайным. Несмотря на то что данные по ряду условных и тайных языков достаточно эпизодичны и обусловлены только деятель ностью того или иного заинтересованного лица, в целом по XIX веку вы страивается системная картина, позволяющая архивные материалы, а также материалы, опубликованные в периодической печати, в трудах статистических комитетов, комиссий объединить по нескольким направ лениям.

Постепенное развитие лингвистической науки, интерес к русским диалектам, недостаточность теоретического развития территориальной диалектологии, возрастающий интерес к последней способствовали тому, что, наряду с активным собирательством собственно диалектного мате риала, в журналы, газеты, архивы попадали и данные по условным язы кам. В ряде случаев авторы публикаций отмечали специфику такого ма териала, иногда присылали такой материал случайно наряду с диалект ным.

Собственно материалов, предназначенных для диалектологического описания, фиксируется немного 1. Следует подчеркнуть, что очень боль Слова, употребляемые в городе Угличе // Труды ОЛРС. М., 1820. Т. XX, ч. V. С. 115–116.;

Слова, употребляемые жителями города Галича и его уезда, собранные учителями тамошнего уездного училища Дмитрием Ржевским и Яко М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

шая часть словников с областными словами, среди которых обнаружи ваются и данные «особых языков» была прислана в Императорскую Ака демию наук, собирающей материалы для Областного словаря. В фондах ПФА РАН, БАН, АГО, ИЛИ РАН хранятся 18 обнаруженных на сего дняшний день рукописных источников, представляющих собой словар ные материалы «особых», условных языков 1.

вом Аквилевым // Там же. С. 139–141;

Слова, употребляемые жителями города Нерехты и его уезда, собранные смотрителем тамошнего училища Яковом Шульгиным. Слова неизвестного языка // Там же. С. 137–138;

Собрание особли вых и отличающихся произношением слов, употребляемых между жителями Тверской губернии в городе Кашине и его уезде: Скрытые от прочих и между одними торговцами того же города и уезда употребляемые названия денег, сче тов и других вещей // Там же. С. 167–168;

Собрание провинциальных простона родных речений, употребляемых в разных округах Владимирской губернии. По Вязниковской округе // Там же. С. 214–215;

Отличные выражения, употребляе мые Бежецкими гражданами в торговле // Там же. С. 168–173;

Успенский А.

1) Реестр слов офенского наречия // Там же. С. 239–242;

2) Список слов офен ского наречия, объясняющий полный смысл оного, на российском языке // Там же. С. 242–243, 3) Сравнение офенских слов с напечатанными в Трудах Обще ства словами неизвестного языка, употребительными у жителей разных россий ских провинций (1823) // Труды ОЛРС. М., 1828. Т. XXI, ч. VII. С.285–294;

4) Щетный список, составленный по офенскому наречию (1827) // Там же.

С. 298–301;

5) Продолжение офенского наречия // Там же. С. 322–324;

6) План для расположения слов офенского наречия (1821) // Труды ОЛРС. М., 1828.

Т.XXI, ч. VII. С. 282;

7) Расположение для слов офенского наречия // Там же.

С. 283–284;

8) Щетный список, составленный по офенскому наречию (1827) // Там же. С. 298–301.

Источники, используемые впервые, обозначаем звёздочкой: *Безруких П. Е.

Местный босяцкий и воровской лексикон. Ростов-на-Дону, 1916. Рукопись // Отдел рукописей БАН. Шифр 45.12.175;

Белин И. А. Домашние записки в виде лексикона о непонятных словах, употребляемых большею частью простона родьем во Владимирской губернии и уездах, составленные Гороховицкого уезда села Нуйли Священником Иоанном Андреевым Белиным и членом корреспондентом разных ученых обществ. Рукопись // ПФА РАН. Ф. 9. Оп. 4.

Ед.хр. 16. Л. 1–18;

Бодров Н. Офенская речь. Заметки ст. учителя Владимирской гимназии Н. Бодрова. Рукопись // ПФА РАН. Ф. 216. Оп. 4. Ед.хр. 201;

Виногра дов. Слова, употребляемые кашинскими мелочными торговцами с показанием их значения. Рукопись // ПФА РАН. Ф. 216. Оп. 4. Ед.хр. 165;

Вознесенский Е.

Филологическое исследование о галивонском наречии, существующем в уезд ном городе Галиче Костромской губернии. Собраны Св. Галичского Преобра женского собора Флегонтом Розовым. Рукопись // ПФА РАН. Ф. 216. Оп. 4.

Ед.хр. 77;

*Вознесенский Е. Еще нечто о Галивонском наречии, существующем в городе Галиче Костромcкой губернии. 1886. Рукопись // Архив Словарного отдела ИЛИ РАН. Шифр 17;

*Воровское наречие (argot) (анонимный словарь).

Рукопись // ПФА РАН. Ф. 9. Оп. 4. Ед.хр. 16. Л. 104–106;

*Гедеонов Д. Г. Язык слепых. Рукопись // Архив РГО. Разряд 42. Оп. 1. № 47;

Диев М. Собрание слов елтонского наречия, употребляемого в г. Нерехте. Рукопись // ПФА РАН.

Глава II. Тайные и условные языки в истории письменной культуры XIX в.

К концу XIX в. ряд таких материалов, присылаемых в Академию наук, публикуется в Известиях ОРЯС, Сборнике ОРЯС, а также в акаде мических журналах «Этнографическое обозрение» и «Живая старина» 1.

Ф. 216. Оп. 4. Ед.хр. 83;

*Добровольский В. Н. 1) О жиздринских слепых и тай ном их языке. Рукопись // Архив Словарного отдела ИЛИ РАН. Шифр 136;

2) Офенские наречия Калужской губернии. Рукопись // Архив Словарного отдела ИЛИ РАН. Шифр 31;

3) Язык нищих и калик перехожих. Рукопись // Архив Словарного отдела ИЛИ РАН. Шифр 32;

*Наречие петербургских воров. Руко пись // ПФА РАН. Ф. 9. Оп. 4. Ед.хр. 16. Л. 102–103;

Орлов П. Об офенях в Ков ровском уезде Владимирской губернии и об языке их. 1854 г. Рукопись // Архив РГО. Разряд VI. № 61;

Преображенский М. Собрание нескольких слов афенско го языка Св. Михаила Преображенского. 1854 г. Рукопись // ПФА РАН. Ф. 216.

Оп. 4. Ед.хр. 200;

Розов А. Областной словарь Вязниковского уезда. Руко пись // ПФА РАН. Ф. 134. Оп. 2. Ед.хр. 106;

Смирнов И. Словарь условных язы ков в некоторых местностях губерний Ярославской, Костромской, Тверской, Владимирской, Самарского края и воровского языка петербургских мазуриков.

Кашин, 1901. Рукопись // Архив Словарного отдела ИЛИ РАН. Шифр 101;

Смирнов Н. И. Заметки о различии наречий офенского языка в губерниях Яро славской, Владимирской и Костромской. Рукопись // ПФА РАН. Ф. 216. Оп. 4.

Ед.хр. 199;

Яворский М. Этнографические сведения о селе Красном Арзамасско го уезда Нижегородской губернии. 1850 г. Рукопись // Архив РГО. Разряд XXIII.

№ 88.

Виноградов Н. Н. 1) Жгонский язык. Условный язык Приветлужья Костром ской губ. // Изв. ОРЯС. 1918. Кн. I. С. 89–105;

2) Условный язык галичан (Кост ромской губ). Галивонские алеманы // Изв. ОРЯС. 1915. Кн. 1. С. 209–260;

Го релин Я. П. Суздала, офени, или ходебщики // Вестник Императорского Русско го географического общества. 1857. Кн. II, ч. XIX. Отд. II. С. 87–108;

Добро вольский В. Н. 1) Некоторые данные условного языка дорогобужских мещан, калик перехожих, портных и коновалов, странствующих по Смоленской земле //Смоленская старина. Вып. 3, ч. 2. Смоленск, 1916. С. 1–13;

2) Некоторые дан ные условного языка калужских рабочих // Изв. ОРЯС. 1899. Кн. 4. С. 1387– 1410;

3) О дорогобужских мещанах и их шубрейском или кубрацком язы ке // Изв. ОРЯС. 1897. Кн. 2. С. 320–352;

Каллаш В. Бежецкий условный язык // Этнографическое обозрение. 1900. № 2. С. 161;

Н. Я. 1) Материалы для словаря условного языка, I. («Масовский» язык одоевских торгов цев) // Этнографическое обозрение. 1897. № 2. C. 152–155;

2) Материалы для словаря условного языка, II. // Этнографическое обозрение. 1898. № 4. C. 143– 145;

Мендельсон Н. Материалы для словаря условного языка, III // Этнографиче ское обозрение. 1898. № 4. C. 145–147;

Микуцкий С. П. Областные слова бело русских старцев // Изв. ОРЯС. 1854. Т. II: Материалы для сравнительного и объ яснительного словаря и грамматики. Тетр. 2, 3. Ст. 400;

Романов Е. Р. 1) Кат рушницкий лемезень (условный язык шерстобитов м. Дрибина) // Живая стари на. 1890. Т. I, ч. 2. С. 9–16;

2) Очерк быта нищих Могилевской губернии и их условный язык (Любцкий лмент) // Этнографическое обозрение. 1890. № 4.

C. 118–145;

3) Катрушницкий лемезень. Условный язык дрибинских шапова лов // Сб. ОРЯС. 1901. Т. LXXI. № 3. С. 1–44;

Семенов В. Ладвинский или ма совский язык // Живая старина. 1891. № IV. Смесь. С. 202–203;

Смирнов И.

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

В конце XIX в. среди таких публикаций появляются материалы собст венно филологов (П. В. Шейна, В. Н. Добровольского, В. И. Чернышева).

Поскольку авторами источников были люди интересующиеся, но имеющие различную лингвистическую подготовку и филологическую интуицию, оценка присылаемых или публикуемых ими материалов была различна, терминология использовалась случайная. В силу ненаучного, любительского подхода не формировалось преемственности в его отра жении: автор, как правило, не был знаком с предшествующими анало гичными данными или был знаком эпизодически. Однако эти материалы представляют большую фактическую и историко-лингвистическую цен ность: инициатива энтузиастов, любителей способствовала тому, что ма териалы ряда условных языков стали собираться раньше, чем был научно осмыслен этот объект лингвистами.

Создание региональных статистических комитетов, комиссий также способствовало активизации изучения истории, быта, этнографии раз личных регионов, и как следствие, целенаправленного исследования жизни, быта и языка ряда народов, отдельных социальных групп.

В ряде журналов появлялись материалы очерков-путешествий, в ко торые попадали словарики (или некоторые слова) условных языков ряда социальных групп (преимущественно офеней, торговцев) 1.

Мелкие торговцы г. Кашина Тверской губернии и их условный язык // Изв.

ОРЯС. 1902. Кн. 3. С. 89–114;

Смирнов Н. Слова и выражения воровского языка, выбранные из романа Вс. Крестовского «Петербургские трущо бы» // Изв. ОРЯС. 1899. Кн. IV. C. 1065–1087;

Сцепуро Ф. Русско-нищенский словарь, составленный из разговора нищих Слуцкого уезда Минской губернии, местечка Семежова // Сб. ОРЯС. 1881. Т. XXI. С. XXIII–XXXII;

Усов Н. С. Язык приугорских портных // Изв. ОРЯС. 1898. Кн. 1. С. 247–250;

Чернышев В. И.

Список слов портновского языка // Изв. ОРЯС. 1898. Кн. III. С. 251–262;

Шейн П. В. К вопросу об условных языках // Изв. ОРЯС. 1899. Кн. 1. С. 277– 300.

Б...в (Из письма к С.В.Т.) Нечто о городе Бежецке // Русский зритель. 1829.

Ч. IV. № 15–16. С. 180–183;

Безобразов В. Из путевых записок // Русский вест ник. 1861. Июль. С. 265–308;

Глинка Ф. Письма к другу, содержащие в себе:

замечания, мысли и рассуждения о разных предметах, с присовокуплением ис торического повествования: Зинобий Богдан Хмельницкий, или Освобожденная Малороссия // Глинка Ф. Письма к другу. М., 1990. С. 154–350;

Макаров М. Н.

Письмо из Мещоры (отрывок из путешествия) // Труды ОЛРС. М., 1828. Т. XXI, ч. VII. С. 67–72;

Максимов С. В. В дороге (Из путевых записок) // Отечествен ные записки. 1860. № 7–8. С. 219–271;

Мейер Андрей. Описание Кричевского графства 1786 г. // Могилевская старина. Сб. статей «Могилёвских губернских ведомостей» / Под ред. Е. Р. Романова. Вып. II. 1900–1901. Могилёв, 1901.

С. 86–138;

Путешествие графа Ивана Потоцкого в Астрахань и окрестные стра ны в 1797 г. // Северный архив. СПб., 1828. Ч. 31. С. 61–87;

Слобода Мстера и офени (Из «Путешествия по России» кн. В. Мещерского) // Русский инвалид.

1867. № 204. С. 3–4.

Глава II. Тайные и условные языки в истории письменной культуры XIX в.

Исследования, очерки, статьи, монографии об истории того или иного края также иногда содержали упоминания или сведения о языках некоторых социальных групп 1.

Особенно следует выделить публикации в центральной и регио нальной печати по языкам малоизвестных социальных групп2: эта группа источников состоит как из собственно лингвистических, так и этногра фических с лингвистическими данными.

Диев М. 1) Какой народ в древние времена населял Костромскую сторону и что известно об этом народе//Чтения ОИДР. 1865. Кн. IV. С.167–178;

2) Старин ные волости и станы в Костромской стороне. М., 1909;

Киссель Ф. История го рода Углича. Ярославль, 1844;

Краснопевцев И. Очерки города Одоева. Тула, 1896;

Свиньин П. П. Картины России и быт разноплеменных ее народов. СПб., 1839;

Семевский М. Торопец (историко-этнографический очерк). 1016– 1869 г. // Всемирная иллюстрация. 1870. № 57. С. 95–96, № 58. С. 106, № 59.

С. 126–127;

Семевский М. И. Торопец. Уездный город Псковской губернии.

СПб., 1864;

Путеводитель по Одессе и ее окрестностям. Справочная книга для одесситов и приезжих. Адрес-календарь/ Изд. В. В. Скидан. Одесса, 1889;

Став рович Ф. 1) Лабори (Этнографический очерк) // Виленский сборник. I. Вильна, 1869. С. 119–145;

2) Опыт исторических и этнографических исследований о се веро-западном крае. Вильна, 1870;

Тиханов П. Брянские старцы. Тайный язык нищих. Этнологический очерк. Брянск, 1895;

Шульгин И. Опыт системы энцик лопедии словесности для учащихся. Вильна, 1859. С. 19–20.

Архангельский А. Скрыпинские коновалы // Журнал землевладельцев. М., 1859. Т. VI. № 21. С. 127–132;



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 16 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.