авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 16 |

«РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК Институт лингвистических исследований М. Н. Приёмышева ТАЙНЫЕ И УСЛОВНЫЕ ЯЗЫКИ В РОССИИ XIX В. ...»

-- [ Страница 5 ] --

О данной рукописи безотносительно к ее авторству упоминает В. Козловский // СРВС. 1983. Т. I. C. 217.

Глава II. Тайные и условные языки в истории письменной культуры XIX в.

ствующей лексикографической традиции описания воровской лексики не было. И первое, что позволило поставить под сомнение авторство источ ника, – это обнаруженный другой рукописный словарь, аналогичный данному по содержанию, в другом архивном фонде. В ПФА РАН в Фон дах канцелярии II Отделения АН (1870–1880) среди словарных материа лов, присланных в отделение разными лицами, в подборке «Простона родное наречие», хранится анонимный словарик под названием «Воров ское наречие (argot)» [Воровское наречие 1870], словник которого прак тически полностью совпадает с опубликованным словарем 1990 г. Ср. 1:

«Условный язык…» (Р1) 2 «Воровское наречие (argot» (Р2) мазурик – мошенник, из наших мазурик – вор, мошенник маз – мошенник первой руки, мастер маз – вор, первой руки мастер своего дела клёвый маз – атаман шайки клёвый маз – атаман шайки жулик – малолеток, ученик мошенника жулик – малолеток, ученик мошенника мешок – барышник, покупающий мешок – барышник, покупающий воровские вещи краденые вещи лихач – извозчик, который заодно с лихач – извощик, кот. заодно с мошенниками мошенниками фараон – будочник фараон – будочник бутырь – городовой бутырь – городовой каплюжник – полицейский каплюжник – полицейский подлипало, фига – полицейский лазутчик подлипало, фига – полиц. лазутчик карман, выручка – квартальный карман, выручка – квартальный надзиратель надзиратель клюй – следственный пристав клюй – следствен. пристав михлютка – жандарм михлютка – жандарм стрела – казак стрёма – опасность стрёма – обход, дозор, часовой, сторож, стрела – казак дворник мудак – мужик мудак – мужик талыгай – военный талыгай – военный хам – лакей хам – лакей трясогузка – горничная трясогузка – горничная барчук – господин во фраке барчук – барин, господин во фраке аршин – купец аршин – купец хер – пьяный, хмельной хер – пьяный маруха – развратная женщина маруха – девка-б… шатун – винный погреб шатун – винный погреб канна – кабак уборка – похороны заделье – свадьба заделье – свадьба уборка – похороны касса – театр, представление касса – театр, представление толкун – толкучий рынок толкун – толкучий рынок Сохраняем порядок слов источников.

Ввиду дальнейшего частого упоминания обеих рукописей в рамках данного раздела для краткости примем условные обозначения: Р1 – рукопись из фонда В. И. Даля (РНБ), Р2 – рукопись из фонда ПФА РАН.

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

клей – всякая воровская вещь клей – всякая воровск. вещь сара, бабки – деньги сара, бабки – деньги колесо, царь – рублевик колесо, царь – рублевик рыжик – червонец рыжик – червонец рыжая сара – полуимпериал рыжая сара– полуимпериал финаны – ассигнации финаны – ассигнации темная сара – фальшивые деньги темная сара– фальшивые деньги финан, шишка – бумажник финан – бумажник шмель – кошелек с деньгами, шмель – кошелек с деньгами, мешок, кисет мешок ширман – карман ширман – корман (sic!) правик – правый карман правик – правый карман левик – левый карман левик – левый карман теплуха – шуба, мех теплуха – шуба, мех бурка – шинель, плащ бурка – шинель, плащ шифтан – армяк шифтан – армяк бандырь – сюртук, фрак бандырь – сюртук, фрак комзолка – жилет камзолка – жилет шкеры – панталоны шкеры – панталоны камлюх – шапка камлюх – шапка грабли – перчатки грабли – перчатки коньки – сапоги коньки – сапоги лепень – платок карманный лепень – платок карманный персяк – платок шелковый персяк – платок шелковый дырбасы – двери дырбасы – двери голуби – белье голуби – белье яманный – негодный, нехороший яманный – негодный, нехороший клёвый – хороший, красивый, дорогой клёвый – хороший, дорогой скамейка – лошадь скамейка – лошадь рубашка – конская сбруя рубашка – конская сбруя мякоть – подушка с экипажей мякоть – подушка с экипажей скуржа – серебро скуржа – серебро сверкальцы – драгоценные камни сверкальцы – драгоценные камни обруч – кольцо, перстень обруч – кольцо, перстень лоханка – табакерка лоханка – табакерка камбала – лорнет камбала – лорнет двуглазая – театральная труба двуглазая – театральная труба стуканцы, веснухи – часы стуканцы, веснухи – часы слам – доля добычи слам – доля добычи сережка – замк сережка – замк стриканцы – ножницы стриканцы – ножницы жулик – нож жулик – нож фомка – небольшой лом, чем свертывают фомка – небольшой лом замки камышевка – лом большой камышевка – большой лом мальчишка – долото мальчишка – долот вертун – коловорот вертун – коловорот дождевик – камень, булыжник для дождевик – камень для случайной случайной обороны обороны мычки – отмычки, поддельные ключи мычки – поддельные ключи бирка – письменный вид бирка – письменный вид глаза – паспорт глаза – пачпорт темный глаз – фальшивый паспорт тёмный глаз – фальшивый паспорт Глава II. Тайные и условные языки в истории письменной культуры XIX в.

музыка, байковый язык – условный музыка, байковый язык – условный язык воров язык воров крякавки – связанные руки кряковки – связанные руки скуп – складчина для выкупа, если кто скуп – складчина для выкупа, если кто попался попался зетить, стремить – зорко глядеть зетить, стрёмить – зорко глядеть знать музыку – разуметь мошеннический диалект ходить по музыке – заниматься ходить по музыке – заниматься воровством воровством захороводить – подговорить прислугу к обначивать – обманывать воровству в доме подначивать – подговорить на воровство подначивать – подговорить на захороводить – подговорить прислугу в воровство вообще доме на воровство обначивать – обманывать трёкать – толкать в давке трёкать – толкать в давке втрекаться – втолкаться, втесниться втрёкаться – втолкаться, втесниться трокнуться – оглянуться невпопад, острёмиться – покуситься неудачно на вынимая из кармана воровство острёмиться – покуситься неудачно на воровство ошмалать – ощупать ошмалать – ощупать агалчить – неосторожно толкнуть агалчить – неосторожно толкнуть товарища и помешать ему товарища и помешать ему трекнуться – оглянуться невпопад, вынимая из кармана выначить, срубить – вынуть из выначить, срубить – вынуть из кармана кармана прихериться – притвориться пьяным прихериться – притвориться пьяным затынить – скрыть, заслонить затынить – заслонить стырить – украсть, стянуть стырить – украсть, стянуть сворочать бурку или теплуху – ограбить сворочать бурку, теплуху – ограбить, на улице снять на улице что-нибудь перетырить – передать краденую вещь перетырить – передать краденую вещь переиначить – переделать краденую вещь переиначить – переделать краденую вещь раздырбанить – разделить добычу раздырбанить – разделить добычу хрять – бежать хрять – бежать ухнуть, ухрять – ускакать на извозчике, который заодно с ворами ухнуть, ухрять – ускакать на извозчике, который заодно с ворами оболочь – надеть оболочь – надеть спурить, пропулить – продать краденую спулить, пропулить – продать крад.

вещь вещь гопать – ночевать на улице гопать – ночевать на улице ходить жохом – жить без денег, в нужде ходить жохом – жить без денег, в нужде облопаться – попасться на воровстве облопаться – попасться на воровстве влопаться – попасться неопасным влопаться – попасться неопасным образом, где можно освободиться образом так, что можно освободиться сгореть – попасться без надежды на сгореть – попасться без надежды на освобождение освобождение приткнуть – убить кого приткнуть – убить хлобыснуть, шаркнуть, чебурахнуть, хлобыснуть, шаркнуть, чебурахнуть, свиснуть, дать чертоплешину – дать чертоплешину – ударить, ударить, прибить прибить М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

отначиться, дать сламу – откупиться от отначиться, дать сламу – откупиться, полиции, когда поймают когда поймают слам на крючка – доля выкупа на письмоводителя слам на выручку – доля выкупа на квартального слам на клюя – доля выкупа на следственного пристава вытурен – выслан из столицы вытурен – выслан из столицы стрёма – будь осторожен, смотрят есть миноги – быть наказану плетьми есть миноги – быть наказану плетьми смотреть на знаменье – быть смотреть на Знаменье – быть наказану наказану плетьми публично плетьми публично смотреть на смольное – быть наказа смотреть на Смольное – быть наказану ну кнутом кнутом Рукопись из фонда В. И. Даля представляет собою писарскую бело вую копию, рукопись, хранящаяся в ПФА РАН, черновая: почерк не кал лиграфический как в первой, небрежный, есть сокращения. То, что ука зывается в угловых скобках, отмечается через знак “ (двойной апостроф), т. е. повтора, и расположено под аналогичным выражением, стоящем в строке выше. Есть некоторые нарушения в очередности слов в несколь ких фрагментах сопоставляемых рукописей: заделье, уборка;

обначи вать, подначивать;

трокнуться, острёмиться, ошмалать, агалчить, выначить, срубить. Во второй рукописи есть пропуски. Значения всех слов совпадают, только слово стрёма в первом словаре дано в двух мес тах списка с различным определением. Несовпадения в некоторых тол кованиях, орфографии, подаче ударений очень незначительны. Одно значным выводом при этом сопоставлении (фактическая общность и не значительные отличия) можно считать то, что оба словаря сделаны с од ного списка.

Заметим, что первый словарь хранился в рукописном виде у В. И. Даля, раз был обнаружен в его фонде, и не мог бы быть известен анониму, если бы был авторским словарем. Однако в 70–80- е годы, мо жет быть еще и при жизни исследователя, анонимный аналогичный спи сок присылается в Академию наук, собирающей материалы для нового толкового словаря.

Есть, однако, и отличие. В Р2 отсутствуют фразы на байковом язы ке. Однако часть фраз из Р1 (в буквальном или несколько переиначенном виде) обнаруживается не только в книге С. В. Максимова «Сибирь и ка торга» (1871), на что обратил внимание В. Топорков, но и в романе Вс.

Крестовского «Петербургские трущобы» (1864–1867) 1. Подчеркнем, что несколько фраз, представленных в книге С. В. Максимова, в том числе и приведенные выше, а также: «Ухрял, было вечор, с бутырем справился, да стрела подоспела и облопался»;

«Стрема, стремит михлютка!», «Он На это также обращает внимание М. А. Грачёв [2005: 46–47].

Глава II. Тайные и условные языки в истории письменной культуры XIX в.

ведь уже ел миноги и спроважен, не чиста была бирка», – тоже встреча ются в романе Вс. Крестовского. Ср. также:

Р1 [Крестовский 1990: I, 92–93] Что стырил? Что стырил?

Срубил шмель да выначил скуржаную Шмеля срубил да выначил скуржаную лоханку. лоханку!

Мешок во что кладет веснухи? Мешок во что кладет веснухи?

Я правлю три рыжака, он четыре колеса – Я по чести, как есть, три рыжика кладет. правлю.

– Какими? Рыжею Сарою?

–Ну, вестимо, что Сарой, а он, пес, только четыре царя кладет.

Вечор я было влопался, насилу фомкой Вечор было совсем-таки влопался, да отбился, да спасибо мазурик со стороны спасибо, мазурик со стороны кап поздравил каплюжника дождевиком. люжника дождевиком В этой связи встает вопрос о соотношении материалов Р1 / Р2, Вс. Крестовского и С. В. Максимова. (См. Приложение 2).

Словарик, которым пользовался С. В. Максимов, судя по количеству приведенных им слов, гораздо больше по словнику рассматриваемого словаря (Р1, Р2). Более того, частично порядок байковых слов и словосо четаний в рукописных записях С. Максимова [Максимов 1860;

1870], позволяет предполагать, что фрагментарно писатель делал выписки, в частности, и из романа «Петербургские трущобы», так как очередность слов в списках периодически соответствует очередности слов в сносках романа, хотя, очевидно, что у исследователя был и другой источник, на который он указал в комментарии к своему «Тюремному словарю».

Важным также оказывается название словаря (в рукописи (Р1) – «Условный язык петербургских мошенников, известный под именем му зыки или байкового языка»). Интересно, что В. В. Крестовский, вводя первые картины «трущобной жизни» и первые слова мошенников, начи нает свой комментарий фразой, практически «одноименной» названию словарика Р1: «У воров и мошенников существует своего рода условный язык (argot), известный под именем “музыки” или “байкового языка”».

Далее только в прижизненных изданиях романа находим следующий ав торский фрагмент комментариев к этой фразе: «Впоследствии, при вы ходе в свет романа, автор намерен сделать более подробное исследование о байковом языке с приложением словаря, первоначально составленного г. Путилиным и ныне во многом дополненного самим автором» [Кре стовский 1864: 525], в посмертных изданиях уже не приводимый.

Более того, в материалах И. Д. Путилина (1830–1893), начальника петербургской полиции в 1866–1889 годах, также сохранился словарь, который был опубликован в его автобиографических записках после его смерти под аналогичным названием – «Условный язык Петербургских М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

мошенников, известный под именем “Музыки” или “Байкового языка”»

(!) [Путилин 1904;

СРВС 1983;

Путилин 2003].

Сразу оговоримся, что словарь И. Д. Путилина по объему словника гораздо больше рассматриваемого, слова в нем расположены в алфавит ном порядке, однако он практически полностью включает словник при веденных нами рукописных словарей. В словаре Путилина из Р1/Р2 не фиксируется только нескольких слов: втрекаться, дырбасы, касса, кам золка, левик, лихач, мычки, переиначить, правик, скуп.

Остановимся на примерах только самых важных моментов: тожде стве некоторых описательных дефиниций и выражений.

«Условный язык...» (Р1/Р2) «Условный язык» (И. Д. Путилин) агалчить – толкнуть товарища неосто- агалчить – толкнуть товарища неосто рожно и помешать ему рожно и помешать ему Вечор я было влопался, насилу фомкой Вечор я было влопался, насилу фомкой отбился, да спасибо мазурик со стороны отбился, да спасибо мазурик со сторо поздравил каплюжника дождевиком. ны поздравил каплюжника дождеви ком.

захороводить – подговорить прислугу в захороводить – подговорить прислугу в доме на воровство доме на воровство или отвести прислу гу Мешок во что кладет веснухи? Мешок во что кладет веснухи?

Он ведь уже ел миноги и вытурен, так не Он ведь уже ел миноги и спроважен, не чиста была бирка. чиста была бирка.

трокнуться (Р1) – оглянуться невпопад, трекнуться – оглянуться невпопад, вынимая из кармана вынимая вещь из кармана трекнуться (Р2) – оглянуться невпопад, вынимая из кармана У Гришки есть бирка? У Гришки есть бирка.

Ухрял он вечор, что ли? Ухрял он вечёр, что ли?

Ухрял, было, с бутырем справился, да Ухрял, было, с бутырем справился, да стрела подоспела, облопался. стрела подоспела и облопался.

Что стырил? Что стырил?

Я правлю три рыжака, он четыре колеса Я правлю три рыжака, он четыре колеса кладет. кладет.

И. Д. Путилин был дружен с В. В. Крестовским. В «Биографии» пи сателя, в I томе его посмертного Собрания сочинений, Ю. А. Елец при водит такие воспоминания И. Д. Путилина: «Я сам сопровождал его по трущобам, вместе с ним переодеваясь в нищенские костюмы... он вме сте со мной присутствовал на облавах в различных притонах;

при нем, нарочно при нем, я допрашивал в своем кабинете многих преступников и бродяг, которые попали потом в его роман. Наконец, я самолично давал ему для выписок дела сыскного отделения» [Елец 1899: XII].

В связи с проблемой авторства исходного источника словарей лич ность И. Д. Путилина требует особенного внимания.

По воспоминаниям сына Вс. Крестовского, в начале 60-х годов Глава II. Тайные и условные языки в истории письменной культуры XIX в.

И. Д. Путилин был надзирателем 3-го квартала 3-ей Адмиралтейской части (район Сенной площади и ближайших к ней улиц). Приказы с вы ражением ему благодарности за службу были опубликованы, в частно сти, в «Санкт-Петербургских ведомостях» за 1860 год (№ 243, 248, 268).

В комментарии к «Записной книжке» отца Вл. Крестовский отмечает: «В различных местах записной книжки рассеяно множество воровских слов и целых фраз, которые записаны, по-видимому, во время наблюдений.

Помимо этого, Путилин дал Вс. Крестовскому целый словарь воровских слов, составленный самим Путилиным, о чем говорит сам Крестовский в своем примечании к отрывку из романа “Ерши”, напечатанному в январ ской книжке журнала “Эпоха” в 1864 г. и во всех прижизненных издани ях романа “Петербургские трущобы”. Только в посмертном издании “Общественной пользы” в 1899 г. эти слова почему-то выпущены редак тором. В записках Путилина полностью напечатан этот словарь. Кре стовский значительно дополнил словарь, о чем он сам пишет в указанном примечании. В cловаре Путилина 158 слов, тогда как в “Словаре воров ских слов”, составленном Смирновым по роману “Петербургские трущо бы”, 253 слова» [Крестовский Вл.: л. 9].

Однако в посмертном издании собрания сочинений писателя возни кает иная версия появления у него источника воровских слов: «однажды ему Крестовскому удалось приобрести очень ценную вещь – это была большая тетрадь воровских слов – вернее, энциклопедический словарь петербургских мазуриков, где объяснялись все термины их исключи тельного жаргона. Вот каким образом добыл ее Крестовский: у его мате ри был тогда в Измайловском полку небольшой деревянный дом, в кото ром одну из квартир занимали трое извозчиков. К одному из них ходил оборванец, один из чинов так называемой “золотой роты”, который хва стал перед извозчиками своими сведениями по воровской части и читал им объяснение слов по приносимой с собой тетради. Один из извозчиков, ездивши как-то с Крестовским, проболтался ему об этом, и, конечно, Всеволод Владимирович с радостью ухватился за такой редкий случай – добыть столь ценный для его труда словарь. Он попросил извозчика тот час дать ему знать, когда в следующий раз придет к нему “золоторотец” и вскоре обладал уже “сокровищем” – как он называл эту до невозмож ности засаленную, иероглифами исписанную тетрадку. Из нее-то он большей частью и взял все объяснения, помещенные в мелком шрифте его романа, придав им, разумеется, литературную форму» [Елец 1899: XII–XIII].

Вот как комментирует этот сюжет сын писателя: «Рассказ Н. С. Лескова о случайном приобретении Вс. Крестовским словаря во ровских слов от вора (“Петербургская газета”, № 38, 8 февраля 1895 г.), повторенный затем Ю. С. Ельцом в биографии Крестовского, мало прав доподобен. Сам Вс. Крестовский, как это упоминалось выше, заявил в печати еще в 1864 г. о получении словаря от Путилина. Возможно, что до напечатания “Ершей”, до января 1864 г., во время собирания материа М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

лов к “Трущобам”, неудобно было обнаруживать действительный источ ник этого словаря, поэтому и возникла вторая версия, рассказанная Н. С. Лесковым» 1 [Крестовский Вл.: л. 9].

К проблеме однотипности названия, наличия аналогичных материа лов в другом рукописном собрании, к однотипности фразового материа ла словаря и романа Вс. Крестовского, словарика И. Д. Путилина в его «Записках сыщика» добавим еще несколько аргументов.

В. Д. Бондалетов, как упомянуто выше, провел фундаментальный анализ словников этого словаря с другими лексикографическими труда ми В. И. Даля. Сравним количественные характеристики по данным офенских словарей В. И. Даля, где представлены материалы с пометой (маз.) 2.

«Условный язык» (Р1) «Офенско-русский» (1854) «Русско-офенский» (1855) 140 слов и выражений 114 слов с пометой (маз.): 136 слов с пометой (маз.):

отсутствуют 50 слов из Р1, пропущено 12 других слов есть 26 слов, которых нет в из Р1, появилось 6 новых Р1 слов из Р В статьях на «байка» (байковый язык), «мазурик» в «Толковом сло варе живого русского языка», в очерке «Об искусственных языках» из вступительной части словаря приводится более 30 слов, которые встре чаются в рукописи «Условного языка» 3. Также в словнике «Толкового словаря живого великорусского языка» приводятся следующие слова с пометой «у мазуриков»: бинокль (двуглазка), бирка, Ванька (лихач), взе тить, зенко, прихилять, сгорать, сначить, стремить, стриж, стырить, тырить. Из них взетить, зенко и стриж отсутствуют в Р1. Очевидно, что в своем основном лексикографическом труде В. И. Даль очень уме ренно и непоследовательно использовал имеющиеся у него данные языка О Н. С. Лескове добавим из этих же материалов: «Вс. Крестовский посещал трущобы также вместе с писателем Н. С. Лесковым и, более часто, с художни ком М. О. Микешиным (художник и скульптор Микешин, автор “Екатерины II” у Александровского театра и “Тысячелетия России” в Новгороде, примеч. авто ра), о чем Микешин вспоминает в следующих словах: “мы втроём, Вс. Кресс товский, Н. С. Лесков (тогда носивший псевдоним Стебницкий) и я ходили в “Вяземскую лавру” и в “Малинник”, изучали трущобы и намеревались издать их иллюстрированными» [Крестовский Вл.: л. 4].

Сам лексический сравниваемый материал представлен в вышеупомянутой монографии В. Д. Бондалетова [2004].

Их перечисляет в своей монографии М. Канкава и отмечает: «Это обстоя тельство наличие этих (чуть более 30) слов тоже подтверждает принадлеж ность Далю словарика “Условный язык петербургских мошенников”» [Канкава 1958: 120].

Глава II. Тайные и условные языки в истории письменной культуры XIX в.

«мазуриков» 1. В полном объеме он не воспользовался материалами этого словаря и при работе над офенскими словарями.

Заметим также, что материал расположен в словаре по определен ному тематическому принципу, на что обратили внимание В. Д. Бонда летов, М. А. Грачёв, а не по алфавиту, что не традиционно для лексико графических материалов В. И. Даля. Но и здесь кроется определенная закономерность: последовательность тем в Р1 (следовательно, и в Р2) фактически совпадает с тематическим делением «Собрания выражений и фраз, употребляемых в разговоре Санкт-Петербургскими мошенниками», опубликованного в газете «Северная пчела» в 1859 г., Несмотря на то что этот словарик содержит 124 слова (без фраз) и словники словарей суще ственно отличаются. Ср.:

Наименования тематических Р1 (условные наименования тематических рубрик в словарике газеты групп) «Северная пчела» (в строгой последовательности) Наименования людей Наименования людей (25 слов) Наименования мест, территорий (6 слов) Названия денег Названия денег (8 слов) Названия воруемых предме- Названия воруемых предметов (30 слов):

тов среди этих слов оказываются 2 прилагатель ных – яманный, клёвый Название употребительных Название орудий воровства или преступле орудий ний (12 слов) Названия разных предметов 3 слова без «темы»: музыка (байковый язык;

крякавки – связанные руки;

скуп – складчи на для выкупа.

Имена прилагательные (см. 4. строчку таблицы) Глаголы глаголы (40 слов и глагольных сочетаний) 9 выражений Наречия Фразы Фразы Ряд слов, из тех, которых нет в рассматриваемом словаре, но которые попали в Офенско-русский словарь (ОРС) В. И. Даля [1854], фиксируются во второй, обнаруженной нами, неопубликованной анонимной рукописи «Наречие петер бургских воров» [Наречие воров 1870] (также Рук.70). Ср. Рук.70: птички ‘ас сигнации’, далее: воробей (ОРС/Рук.70: пятьдесят рублей/серая бумажка), го лубка (двадцать пять рублей/белая бумажка), молитвенник (бумаж ник/бумажник), синичка (пять рублей/синяя бумажка), снегирь (десять руб лей/красная бумажка), шатрова (ОРС: шатрова ‘мельница, часть’) /Рук.70: шат рова мельница (толкование не читается);

из данной рукописи встречается в Рус ско-офенском словаре В. И. Даля [1855] слово болтун ‘язык’. Общий список всех слов см. в сводном словаре петербургских мазуриков (Приложение 4.) М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

Словарь в газете «Северная пчела» имеет иное название, его список существенно отличается от рассматриваемых, но в своей основе совпада ет тематическое расположение материала.

Таким образом, перед нами несколько источников XIX в., объеди ненных общим и, главное, редким на тот исторический момент лексиче ским материалом. В Приложении 2 с целью наглядности проведенного сопоставления приводятся в таблице данные четырех источников: руко писей (Р1/Р2), одноименного словаря И. Д. Путилина, самостоятельно выбранных данных из романа Вс. Крестовского «Петербургские трущо бы» (сверенных со словарем Н. Смирнова), «Тюремного словаря»

С. В. Максимова, с включением материалов из его рукописи, с сохране нием дефиниций источников.

Исходя из данных С. В. Максимова, имеющихся у него в распоря жении, «первый» словарь был составлен в 1842 г. 1, затем дополнен в 1869 г. Слова петербургских мазуриков, выбранные нами из «Тюремного словаря» С. В. Максимова и его рукописей, позволяют утверждать, что его словник, несомненно, включает в себя данные словарей Р1/Р2/Путилин/Крестовский, также часть материалов, которые встреча ются только у И. Д. Путилина: денщик ‘лакей’, дерс ‘серсо’, ‘рубль’, крючки ‘отмычки’, лопатка ‘бумажник’, паук ‘городовой’, пробирать дробью ‘наказывать розгами’, пчела ‘фальшивые бумаги’, торговец ‘мо шенник’, халдей ‘лакей’, халтура ‘похороны’, шмука ‘бумажник’, халды говина ‘конная железная дорога’. Из комментариев С. В. Максимова к словам: шмука ‘старое, теперь лопатка’, паук ‘современное к фараон’, наличия слова халдыговина ‘конная железная дорога’, можно предпола гать, что часть материалов словаря Путилина относится к тем, «которые добавили в 1869 г.».

Однако у И. Д. Путилина новых материалов значительно больше (см. Приложение 4), тогда как у С. В. Максимова всего несколько слов, которые не встречаются в предшествующих источниках: Алексей Алек сеевич ‘лакей’, бани ‘часы’, гопа ‘цепочка’, куреха ‘дом, изба’, наездить ‘совершить неудачную кражу’, окорок ‘меховые вещи’, уксус ‘лакей’.

Материалы «первого» источника и соответствующая ему часть слов в словаре Путилина не в полном объеме заимствуется Вс. Крестовским, но в достаточном, чтобы увидеть их частичную общность. Более того, словник лексики из романа (Н. Смирнов) несколько шире, но за счет аре стантской лексики и просторечия (лексико-семантически анализ мате риала см. в разделе 4.4.).

Несмотря на комментарий Вс. Крестовского в прижизненных изда ниях романа, нельзя считать авторство И. Д. Путилина для первого ис На черновике фрагмента сводной таблицы тайных языков по диагонали, по верх таблицы, крупно написано: «Словарь мазуриков составлен в 1842 г.» [Мак симов 1870: л. 5об.].

Глава II. Тайные и условные языки в истории письменной культуры XIX в.

точника окончательным, так как аналогичным источником, очевидно, пользовался В. И. Даль в начале 50-х годов при написании статьи «О на речиях русского языка» 1, а И. Д. Путилин служебную карьеру начал в конце 50-х годов.

На наш взгляд, вероятной гипотезой «авторства» исходного источ ника может быть его «ведомственный» характер. Несколько следующих наблюдений в этом еще более убеждает.

1. Бросается в глаза доступность источника лицам, связанным с дея тельностью МВД: В. И. Далю, И. Д. Путилину (Вс. Крестовскому), С. В. Максимову. Последний, имея разрешение посещения каторги, тю рем, получил, вероятно, официальный лексикографический источник, так как имел возможность указать четкие данные его составления и дополне ния, а также назвать ряд лексико-динамических изменений 2.

2. Словарик, опубликованный в «Северной пчеле», редакторами ко торой были на тот момент еще Ф. Булгарин, Н. Греч (аналогично можно предположить «личный» канал связи с МВД), тематически близок «пер вой» рукописи: возможно, для составления ведомственных словарей су ществовал некий общий план.

3. И. Д. Путилин в начале 60-х годов предоставил Вс. Крестовскому именно служебный словарик, вероятно, частично дополненный само стоятельно, что позволило Вс. Крестовскому говорить о его авторстве.

4. Очевидно, что словарь И. Д. Путилина существенно полнее и «новее» (по новой лексико-семантической парадигме материала) и часть его материалов приводится С. В. Максимовым, поэтому можно условно считать, что словарь, опубликованный в «Записках» И. Д. Путилина, один из вариантов того, который был дополнен в 1869 г.

5. Подтверждением «ведомственного» характера словаря И. Д. Пу тилина, можно считать аналогичный ему в основе, но частично обнов ленный, собственно ведомственный словарь В. Лебедева, опубликован ный в «Вестнике полиции» [Лебедев 1909] 3.

Учитывая незначительные отличия в совпадающем словнике рас В статье используются слова из Р1, ср. также цитатный материал [Даль 1852] в Приложении 2.

С указанием, что было «ранее», а что «теперь» в тексте очерка «Тюремный словарь» приводятся следующие слова (первым в паре приводим слово с ком ментарием, что оно новое, вероятно, 1869 г.): бабки/сара;

бани (часы)/веснухи;

лопатка/шмука, финал;

двадцать пять/фига, подлипало, сыщик;

двадцать шесть (опасно)/стрёма, мокро;

дерс (рубль)/колесо, царь;

жорж/торговец;

паук (будоч ник, городовой)/фараон, начудить/наездить;

шишка/шмель.

Несмотря на то что словарь В. Лебедева вышел в свет после опубликования «Записок» И. Д. Путилина, очевиден его самостоятельный характер: словник хоть в основе и совпадает с материалами словаря И. Путилина, имеет сущест венные добавления, которые отражают новые тенденции в воровском языке (на пример, хаза, хавира и т. п.).

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

смотренных источников, можно предполагать, что они существовали в нескольких списках и вариантах.

Таким образом, несмотря на наличие нескольких публикаций и ру кописей словарей петербургских мазуриков в XIX в., принципиально можно говорить только о трех словарях:

1) о словаре, опубликованном в «Северной пчеле» (1859 г.);

2) о словаре, различные списки которого представлены в редакциях P1, И. Д. Путилина, Вс. Крестовского (Н. Смирнова), С. В. Максимова, Р2;

3) о рукописном словаре (Рук.70).

Словарь Н. Смирнова [1899], собранный по материалам романа Вс. Крестовского, интересен не столько по содержанию, он не вполне точен, сколько по самому факту своего появления: этот источник одно временно является завершением традиции создания словарей петербург ских мазуриков, и началом совершенно новой традиции – традиции сло варей воровского жаргона: в период 1900– 1912 годов было опубликова но уже 6 словарей воровского и тюремного языка, материалы которых включают помимо данного, огромное количество нового, преимущест венно южно-русского воровского языка 1. Ориентируясь уже именно на такой языковой материал, Е. Д. Поливанов мог утверждать, что «блатная музыка» распространяется по России из Одессы 2.

С этого периода воровской язык становится, вероятно, «популяр ным» социальным диалектом, и после издания И. А. Бодуэном де Курте нэ «Блатной музыки» В. Трахтенберга, можно утверждать, что воровское арго становится в России на некоторое время приоритетным объектом лингвистического интереса и изучения.

Таким образом, на протяжении XIX в. возникло несколько лексико графических традиций описания условные языков: практически все сло вари условно-профессиональных арго остались в рукописном виде (И. И. Срезневского, В. И. Даля, И. Смирнова, В. Симакова) или не обна ружены (В. И. Чернышева), опубликован, но маловостребован сводный словарь по белорусским арго Е. Р. Романова. Воровские словари, отра женные в ряде авторских источников, в целом оказываются анонимными и, вероятнее всего, принадлежат к традиции ведомственных словарей, См.: [Бец 1901;

Досталь 1903;

Трахтенберг 1908;

Лебедев 1909;

Балуев 1909;

Попов 1912]. В периодической печати и в отдельных изданиях с 1920 по годы появляется еще 15 словарных источников по воровскому и тюремному жаргону [СРВС 1983]: по данным этих словарей очевидно, что новая лексика воровского языка, получая статус слова-социального признака, начинает осоз наваться как новый лингвистический объект.

Ср.: «Роль такого крупного портового центра, каким является Одесса, в фор мации блатного словаря мне вообще представляется значительной... Думаю, что именно в интернациональном месиве низов портового города и можно ис кать ту почву, которая была проводником этих английских слов шкет, плаш кет, шоп(ошник) в речь русского блата» [Поливанов 1931а: 54].

Глава II. Тайные и условные языки в истории письменной культуры XIX в.

которая имела продолжение на протяжении всего XX в. Социально пока зательно, что лексикографический интерес на протяжении века вызывал язык только петербургских мазуриков.

2.4. Арготическая лексика в художественной и художественно-публицистической литературе XIX в.

Роль текстов художественной, художественно-публицистической литературы как источников по изучения тайноречия не может переоце ниваться: она минимальна, так как в официальной культуре XVIII– XIX вв. тайные языки при условии жесткого социального расслоения общества были малоизвестны. Однако в стремлении к реалистическому и подлинному описанию русской жизни писатели все чаще обращали вни мание на языки асоциальных элементов, на языки социально обособлен ных групп;

начала складываться определенная традиция в отражении эк зотического, малознакомого, «темного» языкового мира. Поэтому по ху дожественным текстам четко выявляется тенденция социализации услов ных языков, их «популяризация», выявляется их социально-историческое значение.

Тексты художественной, художественно-мемуарной литературы XIX в. часто используются в научных исследованиях как источники по изучению арго, жаргонов ввиду их незначительного количества [Грачёв 2003;

Анищенко 2007;

Вахитов 2007 и др.] 1. Однако в эпоху реализма лексика условных языков становится также одним их средств художест венного осмысления действительности.

Можно, таким образом, выделить два аспекта отражения данных русского тайноречия в русской литературе. Первый – историко-научный:

литературные произведения как источник (материал) по изучению тай ных языков: информативная функция. Второй – историко-художествен ный: собственно художественные функции использования автором мате риалов тайных языков в том или ином произведении. Учет второго ас пекта в дальнейшем рассмотрении материала позволит обусловленное использование первого.

Введение лексики, находящейся за пределами литературного языка, например, диалектизмов, просторечия, жаргонизмов, арготизмов и т. п., в ткань художественного произведения требует от писателя дополнитель ной идейной мотивации, и, как правило, обусловлено определенными художественными или идеологическими задачами. Ср.: «Писатели ищут свежих слов. Они ищут средств усиленной выразительности, а непри вычные «чужие» слова внушают часто иллюзию повышенной экспрес Отметим также исследование П. И. Ковалевского «Психология преступника по русской литературе о каторге» (СПб., 1900), в которой анализируется быт, жизнь, психология каторжан по данным текстов художественной и художест венно-публицистической литературы.

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

сивности» [Ларин 1935: 216]. Б. А. Ларин, характеризуя употребление профессионализмов и диалектизмов в языке писателей 20–30 годов XX в., выделяет несколько типов их использования:

1) «коллекционерский», основанный на восприятии этой лексики как «экзотичной» и не решающий специальных художественных задач (на значение такого использования этой лексики – декоративное);

2) «стихийное включение», отражающий «прочные связи писателя с описываемым классом»;

и 3) отражение «семантической идиомы» того или иного диалекта (в том числе социального), наиболее оправданный с точки зрения выполне ния специальных художественных целей. Именно последний тип обу словлен «поиском наиболее эффективных средств при создании образа», и именно при таком использовании нелитературной лексики, последняя передает не только социальную, но и идеологическую специфику описы ваемого социального класса [там же: 216–217].

В традиции инклюзивности этой лексики в ткань литературного произведения есть определенные этапы, которые, с одной стороны, обу словлены социальными, экономическими и прочими тенденциями в раз витии общества, с другой, – закономерным ходом развития литератур ного процесса, так как функции такой лексики в произведениях русской литературы XIX в. и, например, начала XX в., существенно отличаются.

Диалектизмы, просторечие, социальные диалекты в той или иной форме эпизодически появляются в поздних романтических текстах XIX в. и регулярно употребляются во второй половине XIX в. в произве дениях, направленных на максимально реалистическое отражение дейст вительности.

Исследуя функции арго в языке современной французской литера туры, Э. М. Береговская отмечала: «Косвенным свидетельством широко го распространения арго вне сферы его первоначального бытования служит увеличение притока арготизмов в художественную литературу … а главное, способы введения арготизмов в ткань литературного про изведения» [Береговская 1967: 15]. Уже первые факты использования арготизмов (впрочем, как и жаргонизмов) в языке художественной лите ратуры и дальнейшее развитие этой тенденции – концептуальный мо мент в развитии поэтики реализма. Этот объект, широко распространен ный в речи целого ряда социальных групп, ввиду жесткого социального расслоения, был экзотичен и малоизвестен широкому кругу читателей, поэтому в большинстве случаев включением таких слов или фрагментов выполнялась еще и информативная (или псевдо-информативная) функ ция: писатель, помимо традиционных художественных задач дополни тельной социальной характеристики персонажа или среды, брал на себя ответственность ознакомления читателя с совершенно новым языковым материалом народной неофициальной культуры. Это важное отличие в использовании арготического и жаргонного языкового материала в язы Глава II. Тайные и условные языки в истории письменной культуры XIX в.

ке XIX в. от века XX: литература XIX в. подготовила читателя конца этого века к тому, что язык социально-низких сфер народной жизни су щественно отличается от литературной нормы, в то время как для XX в.

это уже очевидный факт. И если арготические вкрапления в текстах XIX в. обязательно комментируются и «переводятся» в сносках, то в языке литературы XX в. этот объект уже в целом знаком читателю и пе ревода, как правило, не требует. Формальным проявлением информа тивной функции будем считать наличие сносок, комментирующих, разъясняющих арготические вкрапления в художественный текст.

Важно наблюдение Э. М. Береговской [1974], что арготизмы редко используются единично, обычно их включение в текст осуществляется «блоками». Использование не единичных арготизмов, а «арготических блоков» – это дополнительная концептуализация использования такого типа лексических средств в языке художественной литературы. Не все тексты, направленные на отражение жизни определенных социальных групп, имеющих свои особые лексические «терминосистемы», фиксиру ют соответствующую лексику. И не в каждом художественном произве дении, где фигурируют социальные группы, использующие свои языко вые коды, автор стремится нам до конца реалистично передать всю ин формацию о них. Если романы А. Мельникова-Печерского, в которых описываются фрагменты быта и жизни раскольников и сектантов, дают богатый языковой материал этих групп, то, например роман С. М. Степ няка-Кравчинского «Штундист Павел Руденко», в более позднее время «Жизнь Клима Самгина» М. Горького при описании быта сектантов та кой лексики не содержат. Вслед за романом В. Крестовского «Петер бургские трущобы», в котором язык социальных низов в различных сво их проявлениях занимает значительное место, появляется ряд произведе ний, в которых арготизмы также оказываются средством дополнительной характеристики жизни социальных групп. Назовем, для примера, «Рос товские трущобы» А. Свирского, «Трущобные люди» В. Гиляровского, «Вор», «Босяк» (Киевские типы) А. Куприна. Поэтому очевидно, что там, где автор считает необходимым включение в ткань произведения особо го языкового материала, им преследуются в том числе и художествен ные цели. Функционально-значимым можно считать объем, характер ис пользования и способы введения такой лексики. В одном художествен ном произведении арготизмы могут выполнять ряд функций.

На протяжении XIX в. складывалась определенная традиция исполь зования арготизмов в ткани художественного произведения, и эта тради ция – прямое следствие тенденции демократизации общества и тенден ции все большего проникновения воровского арго, лексики условных языков в просторечие и социальные жаргоны. Более того, литература конца XIX в. о каторге дает уже образцы практически сформированного на базе различных арго общего жаргона, знакомого нам сейчас.

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

Арготизмы в русской художественной литературе появляются с конца 30-х годов XIX в., особенно широко они начинают использоваться после 60-х годов, что принципиально и показательно с историко социальной точки зрения.

Можно выделить две различные задачи писателей на протяжении XIX в.: 1) создание реалистической, достоверной характеристики персо нажа, для чего используются специфические языковые средства как до полнительная его социальная характеристика, и 2) введение «арготиче ского блока» в большом объеме с целью создания реалистической кар тины описываемой ситуации, событий, социального мира. В первом случае решаются традиционные художественные задачи, во втором – за дачи, решение которых было обусловлено социальными процессами эпо хи (и возможно в полном объеме в отношении к текстам XX в. так и не было повторено). Введение целых языковых фрагментов до той поры «неизвестного» языкового материала делало то, что «условный язык»

становился в определенной мере не только средством, но и целью авто ра, и произведение, в этом случае, могло считаться настоящей энцикло педией жизни той или иной социальной группы.

Первая задача решалась преимущественно в первой половине XIX в.

Язык как средство дополнительной характеристики индивидуального образа был свойствен поздним романтическим и ранним реалистическим художественным произведениям. Вторая задача реализуется двояким об разом с 60-х годов XIX в. На протяжении XIX в. наблюдается историче ская обусловленность функций арготизмов в художественных произве дениях социальными тенденциями развития общества.

Выше приводился фрагмент «воровского разговора» из «Капитан ской дочки» А. С. Пушкина. Язык Пугачева в «Капитанской дочке» тра диционно связывают с народно-фольклорным, пословичным. В этой свя зи Ю. М. Лотман отмечал: «Крестьянский уклад жизни овеян своей по эзией: песни, сказки, легенды пронизывают всю атмосферу повествова ния о народе. Особое место занимают пословицы, в которых выкристал лизовалось своеобразие народной мысли. Исследователи неоднократно обращали внимание на роль пословиц и загадок в характеристике Пуга чева» [Лотман 1997: 215]. Или: «Речь Пугачева построена на националь ной разговорной основе, на ее наиболее типичных формах» [Воробьев 1953: 23]. Рассмотренный вне контекста идейно-типологических сходных тестов этот фрагмент текста делает предложенный вывод достаточно очевидным. Но учет предшествующей литературной традиции отраже ния воровской речи, рассмотренной выше, позволяет предполагать, что целенаправленно или случайно, но А. С. Пушкин с определенной долей достоверности передает нам образец настоящего раннего «воровского»

языка, т. е. прагматика речи Пугачева оказывается гораздо сложнее, чем Глава II. Тайные и условные языки в истории письменной культуры XIX в.

это традиционно рассматривается 1.

В XIX в. в художественной литературе это, пожалуй, первые худо жественные импликации воровского языка на той его стадии, когда еще воровское слово-знак не приобрело статус слова-социального признака.

Т. е. перед нами псевдо-«арготический блок», использованный в функ ции дополнительной характеристики персонажа. Очевидно, что «семан тическая идиома» (Б. Ларин) речи Пугачева или сопровождающего князя разбойника передана писателями достоверно и реалистично, так как сти листика их речи позволяет рассматривать ее как двоякообусловленную.

В этот же период, в 30–40-е годы, находим пример использования собственно арготизмов в функции как создания дополнительной соци альной характеристики персонажа, так и в информативной 2: автор через лексический комментарий внизу страницы знакомит читателя с неиз вестной ему лексикой.

С целью дополнительной характеристики социального статуса героя вводит слова воровского условного языка в свое произведение «Живой мертвец» (1839) В. Ф. Одоевский: автор пока еще неумело и неточно ис пользует слова и фразы воровского арго с целью большей подлинности характеристики персонажей, знающих «музыку». Филька, камердинер Василия Кузьмича, оказывается заправским вором. Автор, желая это по казать, вводит в повесть разговор Фильки и «товарища Фильки», содер жащий арготизмы, которые позволяют нам понять, что персонаж – чело век «воровской системы»:

«[Товарищ Фильки]. – Ну, да где ж ты научился по музыке ходить, что ты из жуликов что ли? … [Филька] Клёвый маз был покойник... только, знаешь, большой руки. Знаешь, к нему хаживали просители со стуканцами … «[Товарищ Фильки]. – Постойка – никак стрёма!» [Одоевский 1844:

113–114, курсив источника].

В тексте повести используются следующие слова и выражения ран него воровского арго: по музыке ходить ‘воровать’, жулик ‘маленький Вслед за М. А. Грачёвым приведем еще один аналогичный пример использо вания иносказательного (старого) воровского языка из романа А. К. Толстого «Князь Серебряный»:

«– Кто идет? – спросил грубый голос.

– Бабушкино веретено! – отвечал младший из новых товарищей князя.

– В дедушкином лапте! – сказал грубый голос.

– Откуда бог несет, земляки?

– Не тряси яблони! Дай дрожжам взойти, сам-четверт урожаю! – продолжал спутник князя» (Толстой А. К. Князь Серебряный // Толстой А. К. Собр. соч.: В 4-х т. Т. 2. М., 1980. С. 88.) В данном случае можно рассматривать такое употребление арготизмов и как «коллекционерское» (декоративное, экзотичное) (Б. Ларин): передана только социальная характеристика персонажа.

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

мошенник’, музыка ‘воровство’, уборка ‘похороны’, хер ‘пьяный’, мазу рил ‘воровал’, клёвый маз ‘большой вор’, стуканцы ‘деньги’ 1(?), фига ‘караульный’, шатун ‘питейный дом’, фомка ‘лом’ 2.

Несмотря на то что автор использует слова «воровской музыки», их употребление очень искусственно. Содержание данного и дальнейшего фрагментов разговора в целом надуманно: представляется, что автор пы тался увязать в единое смысловое целое имеющийся у него лексический материал. Но авторская цель здесь уже двойная: помимо характерологи ческой функции имеет место и функция сугубо информативная: обладая определенной социально-лингвистической информацией, автор стремит ся познакомить с нею читателя. Помимо некоторой экзотичности этот языковой материал призван повысить реалистическую значимость опи сываемого разговора и в целом – стать доказательством подлинности описываемого сюжетного фрагмента произведения.

В середине XIX в., особенно в 60-е годы, в России появляется сразу несколько произведений, в которых авторы, описывая некоторые мало знакомые широкому читателю социальные группы, обращают так или иначе внимание и на их язык. Во-первых, это художественные произве дения, в которых максимально широкий охват жизни определенных со циальных сфер оказывается главной целью писателя, и собственно «язык» определенных социальных групп занимает важнейшее место в их характеристике, и, во-вторых, художественные произведения, где услов ные языки социальных низов являются фоновыми элементами реалисти ческого отображения действительности.

Энциклопедией жизни и языка определенных социальных групп становятся в русской литературе несколько произведений.

Роман В. В. Крестовского «Петербургские трущобы» (1864–1867), являясь известным произведением русской беллетристической литерату ры XIX в., остался непревзойденным источником по изучению раннего воровского арго XIX в. Количество лексического материала в романе столь велико, что он потребовал самостоятельного осмысления, см.

[Смирнов 1899: ст. 1065–1087].

Мощным и убедительным аккордом подлинности духа описываемой жизни низов столицы оказывается аrgot петербургских мошенников. Ар готические «блоки» создают целенаправленную характеристику целого социального мира, причем и информативная функция здесь также вы полняется. Одновременно эта речевая характеристика может рассмат риваться и как фоновая. Заметим, что «смысловая идиома» воровской и тюремной жизни Вс. Крестовским, несомненно, отражена.

Другой известный русский писатель, А. Мельников-Печерский, ста вя перед собой цель описания быта и нравов жителей Поволжья середи Обычно ‘часы’.

Приводим слова в порядке следования по тексту.

Глава II. Тайные и условные языки в истории письменной культуры XIX в.

ны XIX в., в романах «В лесах», «На горах» также с энциклопедической и, заметим, лингвистической точностью пытался воссоздать фрагменты жизни раскольников и представителей одной из самых многочисленных религиозно-мистических сект России – хлыстов. Не останавливаясь на достаточно известных фрагментах романов, подчеркнем, что, пожалуй, только в этих романах встречаются образцы офенской речи. См. эпизод из романа «На горах»: «…прибежит в лавку... какой-нибудь паренёк и... крикнет хозяину: – Хлябышь в дудоргу хандырит пельмиги шиш лять!.. И хозяин вдруг встревожится, бросится в палатку... Кто понял речи прибежавшего паренька, тот, ни слова не молвив, сейчас же из лав ки вон. Тут и другие смекнут, что чем-то нездоровым запахло, тоже из лавки вон. Сколь бы кто ни учился, сколько б ни знал языков, ежели он не офеня или не раскольник, ни за что не поймет, чем паренёк так напу гал хозяина. А это он ему по-офенски вскричал: “Начальство в лавку идет бумаги читать”» [Мельников 1956а: I, 537].

В романе А. Мельникова-Печерского «В лесах» настоятельница рас кольничьего скита Манефа получает письмо, написанное тарабарской грамотой, образцы которой приводились выше.


Интересный материал представлен о быте, фольклоре и «термино логии» хлыстов в романе «На горах».

В художественном и концептуальном отношении не случайно ис пользование нищенского условного языка в романе Д. Григоровича «Пе реселенцы». Во-первых, это произведение – достаточно достоверный ис точник по лексике (хоть и незначительной в количественном отношении) нищих (информативная функция). Разговоры на кантюжном языке при званы существенно повысить реалистическую значимость произведения в целом, свидетельствовать об истинном знании писателя описываемого «низового» мира. Во-вторых, в этом произведении у «арготического бло ка» появляются дополнительные функции, связанные с общей концепци ей произведения. Диссонансом на фоне традиционного уклада крестьян ской жизни звучит не только разговор нищих с использованием лексики условного языка (см. 1.6.), но и французская речь хозяев усадьбы. Знаме нательно по концептуальной установке содержание первых разговоров на условном нищенском и французском языках. В первом случае трое нищих-слепцов просятся на ночевку в избу Грачихи, местной знахарки и ведьмы. Во втором – трое господ Белицыных, брат с сестрой и кузиной, пафосно и критически обсуждают обстановку в барском доме, в который они приехали отдохнуть впервые за много лет. Язык нищих и француз ский язык дворянства становятся символами двух полюсов социальной жизни. То, что эти миры противопоставляются и находятся в определен ных взаимоотношениях, очевидно из их пересечения в судьбе сына глав ных героев. Оба мира контрастируют с основным фоном произведения – обычной крестьянской жизнью: и мир нищих, и мир дворян ей одинаково М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

чужды 1. В этом произведении язык нищих – уже не только средство оз накомления читателя с неизвестными сторонами русской народной жиз ни: он частично комментируется прямо в строках разговора, частично выносится в ремарки, т. е. информативная функция этого материала не основная. За счет его использования и, в дальнейшем, за счет вкрапления французской речи хозяев усадьбы создается эффект параллелизма опи сываемых социальных миров.

Практически вне традиции аналогичной темы, но в общем контексте традиции отражения жизни различных социальных групп и тайных об ществ находится и роман А. Ф. Писемского «Масоны». В той или иной форме в романе происходит знакомство читателя и с основной символи кой масонства, со способами распознавания масонов, с их песнями, с об рядом заседания ложи, с отпеванием умершего масона и т. п. Помимо знакомства читателей с некоторыми традициями и бытовыми особенно стями жизни масонов на примере фрагмента судьбы главного героя ро мана Егора Егорыча Марфина, некоторых традиций, мифов, легенд, об рядов и т. п., представления о которых возникают из разговоров других героев романа, автор реалистично знакомит нас и со стилем масонской риторики, масонской проповеди. Ср., например, особый стилистический регистр речи масона отца Василия после венчания Марфина и Сусанны [Писемский 1911: 244–247]. Аналогично контраст стиля и содержания масонской и обычной речи подчеркивается при описании занятий Вибеля с Аггеем Никитичем, который стремился прикоснуться к масонским тай нам и т. п.: «Аггею Никитичу, старательно писавшему под диктант Вибе ля, становилось, наконец, невыносимо скучно и утомительно;

но разго ворившийся ритор не замечал того» [там же: 591]. В незначительной сте пени происходит и знакомство читателя с терминологической лексикой масонов: степень товарища, мастера, рьяно ищущий и др. Роман в це лом может рассматриваться как художественная энциклопедия формаль ной масонской традиции, и информативная функция использования соб ственно лингвистических средств (лексики, стиля некоторых фрагмен тов) здесь очевидна. Однако в целом автор логически подошел к теме описания мистического мировоззрения, поэтому огромный пласт собст венно аллегорической, символической составляющей остался вне его ин тереса.

Таким образом, в 60-е годы XIX в. появляется ряд романов, в кото рых целью авторов было знакомство читателей с малоизвестными соци И в романе Вс. Крестовского «Петербургские трущобы» наряду с воровским арго, в сносках также приводятся переводы фрагментов разговоров лиц из «выс шего света» на немецком и французском языках. Вероятно, задача отражения «социального параллелизма» также ставилась писателем. Однако при учете большого объема романа и нескольких сюжетных линий этот возможный худо жественный принцип уступает социальной реалистичности описываемого, а интерес писателя именно к «байковому языку» преобладает.

Глава II. Тайные и условные языки в истории письменной культуры XIX в.

альными группами, а средством этого, в частности, выступало принци пиальное, целенаправленное использование лексики их особых языков.

Такое функциональное использование арготической лексики, на наш взгляд, в последующей литературной традиции не имеет продолжения.

В этот же период намечается и иная тенденция использования арго тизмов, которая постепенно сливается с традицией включения жарго низмов в ткань художественного произведения и продолжается в XX в.

Демократические тенденции в русской литературе способствовали тому, что эпоха «героев» постепенно превращалась в эпоху «персона жей». Со страниц художественных произведений зазвучала многоголо сица русской бытовой жизни. Использование в них лексики арго и жар гонов наглядно показывает, что социальная жизнь в различных ее прояв лениях становится главной целью реалистического произведения. Фраг менты, реплики условных языков торговцев, ремесленников, рабочих встречаются на страницах рассказов и повестей А. Лейкина «Апраксин цы», «Биржевые артельщики», В. Крестовского «Лихачи» («Петербург ские типы»), Никиты Некрасова «Петрунька» («Петербургские вертепы и притоны. Рассказы из жизни погибших в волнах житейского моря»), Н. Лескова, Н. Свешникова «Спиридоны-повороты» 1 и др. Это, как пра вило, уже реплики из толпы, фоновые разговоры второстепенных персо нажей: социальный регистр обобщается и размывается. См. пример «лингвистической характеристики» рынка из повести А. Лейкина «Ап раксинцы»: «То торговое место в Петербурге, где ещё поныне процвета ют слова: сначить, клёво, керый, вершать и тому подобные термины из языка российских офеней, издавна называется “Апраксиным двором” или “Апраксиным”» [Лейкин 1886: 3].

Фоновым материалом предстает перед нами лексика каторги в «За писках из Мертвого дома» Ф. М. Достоевского, «В мире отверженных»

П. Ф. Якубовича, «Сахалине (Каторга)» В. М. Дорошевича 2. В 90-е годы XIX в. А. Свирский отмечал, что «было время – и оно не за горами, – ко гда этим миром тюремным совсем не интересовались у нас …. Но с недавнего сравнительно времени произошел существенно резкий пово рот в тюремной политике государства: принцип исправления стал гос подствующим ее началом. В тюремные места заключения начали все ча ще заглядывать люди пера, опыта и власти» [Свирский 1894: 5]. Посте пенно русские арго и жаргоны становятся фоновым языковым материа лом, использование которого добавляет необходимые штрихи в создание общей картины асоциальной жизни.

При анализе материала выявляется не только тенденция в измене нии функциональной природы используемых арготизмов или специфи ческой лексики тех или иных социальных групп. Возникают определен О лексике из этого произведения см. в разделе 4.4.

Однако ее фактически нет в «Острове Сахалин» А. П. Чехова.

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

ные традиции в описании каждой отдельной социальной группы 1.

Не складывается традиция в описании жизни и быта бродячих торговцев, ремесленников, масонов.

Самостоятельную, хотя и не очень популярную традицию, образует художественная литература о сектантах. Если в начале и середине XIX в.

«мир» сектантов воспринимается идентичным «воровскому» (В. Кре стовский, М. Максимов) или вызывает мистический интерес (Ф. Досто евский «Хозяйка» 2, Л. Захер-Мазох «Пророчица»), то с конца XIX в. в интересе к этой теме доминирует только проблема духовного поиска ге роя («Штундист Павел Руденко», «Жизнь Клима Самгина»). Например, в романе А. Белого «Серебряный голубь», по сюжету близкому повести Л. Захер-Мазоха, в отличие от последней сектантство лишено конкретно исторического фона и показано обобщенно, мифологично, позволяя раз личного рода его мистические интерпретации.

К концу века проявляется все больший интерес писателей и публи цистов к жизни асоциальных элементов (воров, босяков), причем на про тяжении века очевидно изменяется и региональный вектор такого описа ния. Если в произведениях 60–80-х годов в поле зрения авторов попада ют столичные воры (Вс. Крестовский, А. Лейкин, М. Максимов, В. Гиляровский), то в конце XIX в., при эпизодическом описании жизни асоциальных элементов столиц (Н. Свешников «Петербургские Вязем ские трущобы и их обитатели» (1899), А. Бахтиаров «Пролетариат и уличные типы Петербурга. Бытовые очерки» (1895), «Босяки. Очерки с натуры» (1903), «Отпетые люди. Очерки из жизни погибших людей»

(1903) и др.), интерес писателей смещается к описанию быта и жизни асоциальных элементов юга России (А. Свирский «Ростовские трущобы»

(1893), «Стрелки», «Записки босяка», А. И. Куприн «Киевские типы»

(1895), Г. Н. Брейтман «Преступный мир» (Киев, 1901), Л. О. Корман (Кармен) «Дикари. Из жизни обитателей одесского порта» (1901), «На дне Одессы» (1904) и др.).

На протяжении века возник и особый «мемуарно беллетристический» жанр, особая литературная традиция, представляю щая определенный историко-лингвистический интерес, – «записки» сы щиков. Вероятно, начало ему положили Записки Видока, бывшего пре ступника и первого начальника французской тайной полиции, в которых помимо этнографических особенностей преступного мира дается и сло варь воровского языка (1837 г.). В 1860-е годы на русский язык были пе реведены «Записки сыщика или политические тайны Франции, изложен ные в форме рассказов Канлером, бывшим начальником Парижской тай Имеются в виду только исследуемые группы.


Учитываем существующие концепции (см.: Дилакторская О. Г. Скопцы и скопчество в изображении Достоевского (к истолкованию повести «Хозяй ка») // Philologica. 1995. Т. 2. № 3–4. С. 59–84), однако отнесение произведения к данной традиции считаем небезусловным.

Глава II. Тайные и условные языки в истории письменной культуры XIX в.

ной полиции». Канлер в главе «Парижские мошенники» отмечает: «Я хочу перечислить различные виды воровства, указать, по возможности кратко на все средства, употребляемые мошенниками, распределив всех их по классам, по разрядам и по категориям, согласно существу самых их проступков и злодеяний … для того, чтобы облегчить для полиции по имку их, а частных людей предупредить от их покушений и от сетей, ими расставляемых» [Канлер 1865: 119]. Знакомство с миром мошенников сопровождается толкованием специальных слов воровского языка.

В России можно назвать несколько идентичных источников, кото рые полностью или частично становятся мини-энциклопедиями воров ского мира и воровской лексики. Среди таких источников назовем: «Мо сковские тайны. Рассказы сыщика» М. Максимова (1861), «Записки Ива на Дмитриевича Путилина» (1860-е), «Преступный мир. Мои воспоми нания об Одессе и Харькове» В. В. Фон-Ланге (1906). Два последних ис точника представляют собой воспоминания не просто рядовых сыщиков, а начальников полиции Петербурга, Одессы и Харькова. Объединяющим элементом этих «воспоминаний» оказывается не беллетристический, а этнографический и психологический ракурс описания, а также опреде ленная «лингвистическая» составляющая. Также важно, что в этих ис точниках географически охвачены основные регионы распространения преступности в России: Москва, Петербург, Одесса, Харьков.

До самого конца XIX в. воровская лексика не являлась неотъемле мой частью текстов, описывающих быт, жизнь воровского мира. Не употребляется она и в сюжетных фрагментах указанных воспоминаний.

Однако во всех этих мемуарах есть фрагменты или разделы, в которых авторы именно через определение слов и понятий знакомят читателей с этим миром. «Карманники, жулики и ерши, – это все одно и то же. Их так называют по роду их промысла. Они таскают из карманов вещи, деньги и платки на удачу … Другой разряд – домушники и подполники. Они так же делятся на партии … В прежнее время у них были свои условные знаки и слова;

но теперь это почти вывелось. Так, например, притыривай на их языке значит сжимай, подсобляй;

стрема – смотрят, наблюдают;

трекнулся – сорвался, спохватился или почувствовал», – так характеризует мошенников Москвы М. Максимов [1862: 31–33].

В воспоминания И. Д. Путилина при описании большого количества случаев из частной практики практически не используется воровское ар го. Однако среди «Записок» есть «Очерк некоторых видов воровства в Петербурге». Описание воровской деятельности сопровождается «толко ваниями» соответствующей лексики: «Нередко комнатные воры пуска ются и на взломы. Для этого употребляются следующие орудия: отмыч ка, подходящая к большей части замков …;

фомка – так называется ко роткий железный лом для свертывания сережки, т. е. висячего замка;

ка мышевка, т. е. большой лом;

мальчишка, т. е. долото;

и вертун, т. е. ко М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

ловорот. Все эти иносказательные названия принадлежат байковому язы ку мошенников» [Путилин 2003: I, 362] и т. п.

Аналогично строит свои воспоминания В. В. Фон-Ланге: «Долго летняя моя служебная деятельность, а также любовь и привязанность к делу сыска, дала мне возможность всесторонне познакомиться со многи ми преступниками разных категорий … Каждая специальность пре ступника называется известным воровским термином, а также инстру менты, служащие для совершения взломов и вообще преступлений, но сят отдельные воровские названия, которые я укажу при описании неко торых фактов задержания преступлений. Агент с хорошей памятью мно го выигрывает в деле сыска. Нужно знать специальность каждого пре ступника: карманщик, вор квартирный, магазинный, шантажист или мо шенник и т. п. Необходимо знать сборище подозрительных лиц – «при тоны», их укрывателей – «малину», покупщиков краденого – «блаты кайнов», а главное – секретные места, «хавиры»…Недостаточно знать од ного карманщика-исполнителя, «моровихера, ширманщика», а нужно знать его помощника, «тирщика», то есть того, который перед соверше нием кражи сдавит или толкнет намеченную жертву или собою заслонит исполнителя» [Фон-Ланге 1906: 4, 5] и т. п.

Повторимся, что беллетристическая составляющая в криминальной литературе XIX в. минимальна: традиционная цель авторов – особенно сти психологии и идеологии воровского мира. Перелом этой традиции наблюдается в России в начале XX в., что хорошо видно на примере раз личных изданий записок И. Д. Путилина. Издатель И. А. Сафонов, выку пив архив Путилина, публикует его существенную часть в 1904 г. Авто биографические материалы датируются 60-ми годами XIX в. На основе этих «Записок» и, вероятно, на основании каких-либо иных данных, в дальнейшем публикуются книги «Путилин И. Д. Знаменитый русский сыщик» П. А. Федорова, «Гений русского сыска И. Д. Путилин» Романа Доброго (псевдоним Р. Л. Антропова), компилятивная подборка расска зов Р. Л. Антропова «40 лет среди убийц и грабителей». В рассказах по следнего повествование ведется от имени некоего доктора (!), друга И. Д. Путилина, с которым последний расследует ряд дел. Эти произве дения целиком ориентируются только на криминальную фабулу: влияние на последние указанные издания рассказов А. Конан-Дойля о Шерлоке Холмсе (1890–1891 гг.) очевидно. Именно по такому принципу, с акцен том на криминально-беллетристическую фабулу, строятся «Очерки уго ловного мира царской России» А. Ф. Кошко, бывшего начальника Мос ковской сыскной полиции в 1920-е годы. [Кошко 1992].

Упомянутые в обзоре источники интересны в двух аспектах. Во первых, они относятся к одной жанровой традиции, однотипны по пове ствовательно-описательной фабуле, ее минимальности и простоте сюже тов, по цели «ознакомительности» с этим миром, причем автор обычно – профессиональный сыщик. Эта традиция, очевидно, восходящая к анало Глава II. Тайные и условные языки в истории письменной культуры XIX в.

гичной традиции рассказов французских сыщиков, ввиду «невысокости»

жанра практически не рассматривается литературоведами. Во-вторых, они представляют собой особый интерес как лингвистические источни ки: редкая, часто не зафиксированная ранее, специфическая лексика здесь дается не в случайных, неоднозначных контекстах, а с авторскими «дефинициями», пояснениями. В каждом источнике такой лексики на считывается от 40 до 60 слов.

Таким образом, несмотря на незначительное количество фактиче ского материала в художественной литературе XIX в., его использование играет значительную роль в «популяризации», социальной актуализации русских тайных и условных языков в языковой письменной культуре.

Несмотря на многочисленные опубликованные и рукописные дан ные по лексике тайных языков в XIX в., она в целом не стала объектом целенаправленного научного и общественного интереса, а существую щие в письменной культуре традиции ее описания не отражали динамику их развития и не эволюционировали, однако непреходящее значение имеет сам собранный фактический материал по тайным языкам XIX в., и научно значимое – постоянно возникающий к нему научный и этногра фический интерес. Это, возможно, объясняется тем, что социальная гра ница между стратами была очень жесткой, общим вектором языкового развития являлся литературный язык, образцом которого стала русская литература, а роль статусной модели описания в первой трети века игра ла дворянская культура, впоследствии – разночинная. Низовая народная (в том числе народная словесная) культура оставалась предметом иссле дования очень ограниченного числа исследователей. Возникший с начала XIX в. интерес к русскому крестьянству пропорционально стал соотно ситься с развитием русской диалектологии, и только в русле этого увле чения данные тайных языков становились предметом собирательства.

Таким образом, в письменных источниках XIX в. тайные, преиму щественно условные, языки нашли достаточно широко отражение, по этому этнографические, лингвистические и лексикографические данные них могут служить фактической эмпирической базой для социальной и лингвистической характеристики русского тайноречия.

ГЛАВА III СОЦИАЛЬНАЯ И ЛИНГВИСТИЧЕСКАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РУССКОГО ТАЙНОРЕЧИЯ XIX в.

3.1. Обзор данных по тайным языкам XIX в.

По материалам значительного количества рассмотренных источни ков картина по русскому тайноречию достаточно пестрая. Наличие тай ных языков в общей социолингвистической картине России XIX в., их достаточно широкое распространение можно считать фактом, ярко под черкивающим социально-историческую обусловленность языковой си туации этого исторического периода в целом.

Возникновению тайноречия способствуют несколько факторов: эко номический, социально-исторический, социально-психологический, эт нический. Несмотря на то что сами тайные языки – типологически регу лярные формы языковой игры в разных культурах, совокупность этих факторов в различные исторические периоды обусловливают неодинако вые этапы их существования, от возникновения до расцвета и угасания.

В истории России, несмотря на эпизодические и вполне закономерные данные о существовании тайных языков в предыдущие века, наиболее достоверно можно говорить о том, что именно в XIX в. совокупность всех необходимых факторов была оптимальной, а распространение тай норечия наиболее широким ввиду экономической обусловленности рас цвета отхожих промыслов и торговли, а также в связи с ростом городов.

С конца XVIII в. активно начинают развиваться этнография, филология, статистическая, археографическая государственная деятельность, что также способствовало вниманию любителей и профессионалов к различ ным формам народной речи и их фиксации. Таким образом, пестрая кар тина русского тайноречия – показатель специфики общей социолингви стической парадигмы XIX в.

Впервые в XIX в. обзор сведений по тайным, условным, «искусст венным» языкам был дан В. И. Далем в статье «О языках искусственных»

[Даль 1852]. Чуть иначе, но фактически аналогично описывает ситуацию по тайным языкам С. В. Максимов в книге «Сибирь и каторга»: «На язы ке офеней переписывались белокриницкие (австрийские) раскольники с московскими и вообще живущими внутри Империи. Похожий на офен ский существует язык у кинешемских и вообще костромских макарьев ских и кологривских шерстобитов, уходящих в Восточную Россию, в Глава III. Социальная и лингвистическая характеристика тайноречия XIX в.

Сибирь... и шерсть бить, и коновалить, и колдовать. Имеется свой язык у буевских мелочников-гребенщиков, ходящих по столичным дворам.

Подмечен искусственный язык у нищих, где нищенство превратилось в правильно-организованный промысел (во Владимирской, Тверской, Ря занской и Московской губерниях). “Картаво” умеют говорить лошади ные барышники, руководствуясь нужными для тайны цыганскими сло вами. Языки эти в народе слывут под разными прозвищами: кантюжно го (собственно нищенский), галивонского (шерстобитов), ламанского или аломанского (тот же офенский или офинский), байковой или мазурниц кий, музыка.. Существовал еще язык тарабарский и язык “по херам” (хе ровой)... В подобие тарабарскому с лишними приставками в живых словах существует язык кубрацкой (кубраков-сборщиков подаяний в церкви)» [Максимов 1891а: 409–410] 1.

В конце века П. Н. Тиханов, не пытаясь конкретизировать материал, обобщал: «Перечислить все условные (тайные) языки или жаргон от дельных классов – нет никакой возможности, ибо здесь открытое и без граничное поле самой пылкой фантазии, причем каждая риторическая фигура, будь то метафора, ирония, аллегория и т. д., однажды принима ясь известным кружком, тем самым уже получает в нем право граждан ства» [Тиханов 1899: 118].

Существенно расширяется картина при включении в обзор материа ла, представляющего упоминания о тех или иных формах или включаю щий незначительные арготические вкрапления.

Пропорционально собранному и зафиксированному материалу мож но условно воссоздать фрагменты общей социолингвистической пара дигмы в зоне условных и тайных языков.

Значительное место в ней занимали языки торговцев, торговые арго.

Беспрецедентно число упоминаний и публикаций в XIX в. по офен скому языку, языку владимирских разносчиков, коробейников (В. Безобразов, И. Белин, Н. Бодров, И. Боричевский, И. Воскресенский, И. Голышев, В. И. Даль, Н. Добрынкин, Я. Горелин, Н. Лейкин, И. Лядов, М. Макаров, С. Максимов, В. Мещерский, Н. Овсянников, П. Орлов, М. Преображенский, А. Розов, Н. Свешников, Н. Смирнов, И. И. Срез невский, П. Тиханов, К. Тихонравов, Н. Трохимовский, И. Тюлин, А. Ус пенский, П. В. Шейн).

Большое количество материалов позволяет говорить об известности и популярности в народной среде языков торговцев в других регионах (Н. Виноградов, Е. Вознесенский, Ф. Глинка, М. Диев, В. Каллаш, А. Карпов, Ф. Карпов, Ф. Киссель, И. Краснопевцев, П. Мартынов, Ф. Переверзев, Н. Свешников, П. Свиньин, М. Семевский, И. Смирнов, Заметим, что названия языков С. В. Максимов приводит те же, что В. И. Даль. В ряде случаев наименования ошибочны. См., например, о галивон ском языке, кантюжном языке, в разделе 4.2.

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

И. Снегирев, Г. Соколов). Так, фиксируются данные по языкам (помимо владимирских офеней) костромских, самарских офеней, калужских пра солов;

по языкам торговцев городов Галича (галивонский язык), Нерехты (елтонский язык) Костромской губернии, Углича (мазовский язык) Яро славской губернии, Бежеца, Кашина, Калязина (масовский язык) Твер ской губернии, Одоева (Тульской губернии), Торопца (Псковской губер нии), торговцев/ремесленников города Дорогобужа (кубрацкий, шубрей ский язык) Смоленской губернии.

Помимо языка владимирских офеней, а также языков ходебщиков других регионов (костромских, самарских офеней), языков торговцев некоторых крупных торговых центров России, свои языки имели и кула ки, торговцы-барышники. Ср.: «У маклаков, кулаков и барышников по всюду есть несколько условных речений, для плутовских объяснений между собою, напр. у московских хлебных прасолов (на Болоте): бирс, рубль;

ярыма, полтина;

это татарск. искажен.: угол, четверть рубля или сотни;

марка, пятак;

енох, гривна;

сулак, овес;

пылица, мука, и пр.»

[СлДаля: II, 291], «Проначишь трафилку, проначишь и хруст, пословица калужских прасолов, на кантюжном языке: проиграешь копейку, проиг раешь и рубль» [там же: III, 382].

Офенскому языку были подобны «язык петербургских мазуриков» и язык «приволжских прахов 1» [Мельников 1898в: 95].

Можно предполагать, что заметной в обществе социальной группой были конские барышники, а их лексика (преимущественно денежный счет) достаточно известна в России конца XVIII – первой половины XIX в., так как отмечена в целом ряде источников. Упоминание о языке кон ских барышников встречается еще в романе Матвея Комарова о Ваньке Каине. Ср. «тот, кто имел дело с лошадиными барышниками, тот до вольно знает, что они во время покупки и продажи лошадей между со бою употребляют такие слова, которых и другие никак разуметь не мо гут, например: у них называется рубль: бирс;

полтина: дюр;

полполтины:

секана секис;

гривна: жирмаха и прочее. Подобно сему и у мошенников есть многие выдуманные ими слова, которых кроме них никто не разу меет» [Комаров 1779: 28]. Денежный счет именно конских барышников представлен в разделе «Торговля» в «Опыте терминологического слова ря..» В. Бурнашева (24 слова) 2. Ср., например, акча ‘деньги на языке кон ских барышников’, амбеш ‘15 руб. на языке конских барышников’, ат мысбеш ’65 руб.’, капчук ‘100 руб.’, киркабеш ‘45 руб.’ и т.д., а также слово лавок ‘лошадь’ [Бурнашев 1843]. Несколько раз наличие «особых»

слов у конских барышников и в «Толковом словаре...» В. И. Даля: «У Ср.: «Прах, кулак, см. прасол … Прашить добро, именье, сорить, мотать»

[СлДаля: III, 382].

Генезис преимущественного числа единиц татарский, а не цыганский, как отмечено в приведенной выше цитате С. В. Максимова.

Глава III. Социальная и лингвистическая характеристика тайноречия XIX в.

конских барышников есть свой язык (как у карманников, кантюжников, офеней и пр.), но это немногие условные выражения, искаженные татар ские слова и счет» [СлДаля: I, 51]. Cр. также: «У конских барышников, бирка, целковый;

у мазуриков (карманников, мошенников), паспорт, би лет, письменный вид» [там же: I: 87].

Не менее значимое место в социолингвистической системе XIX в. за нимали и условные языки нищих (А. Грузинский, П. Бессонов, В. Борж ковский, Д. Гедеонов, В. Гнатюк, Д. Григорович, В. Даль, В. Добро вольский, В. Иванов, Е. Крист, А. Лавров, А. Малинка, С. Максимов, С. Микуцкий, А. Пискарев, И. Прыжов, Е. Романов, Н. Свешников, Ф. Ставрович, П. Тиханов, Ф. Сцепуро). Фиксируются самостоятельные лексические системы у рязанских, тульских, калужских, орловских, кур ских нищих (кантюжный язык). Ср. также: «Кантюжный язык. твер.

ряз. нищенский плутовской, частью перенятый у влад. офеней, с прибав ками;

целые деревни, нищенствуя, знают этот язык» [СлДаля: II, 85], а также «любейский язык, зап. калужск. изобретенные слова тамошних старцев или нищих, вроде офенского, влад., кантюжного, твер. ниж.;

замечательно, что и здесь, как в офенском, попадается несколько греч.

слов, напр. голости, соль;

карыга (офенское карюка) девка;

каурей, (офенское ховрей, ховряк) барин;

микрый, малый;

хорь, село;

хирка (офенское) рука» [там же: II, 282]. Наибольшее количество материалов по языкам нищих представлено языками нищих белорусских (минских, могилёвских («любецкий лемент»), гродненских «вытерняцкий гаврид ник») и украинских (черниговских нищих, лирников, харьковских не влей, киевских лирников).

Значимый сегмент в общей социолингвистической картине образуют и языки ремесленников (А. Архангельский, В. Бурнашев, Н. Виноградов, В. И. Даль, В. Добровольский, Г. Куликовский, С. Максимов, Н. Мен дельсон, А. Мейер, Ф. Николайчик, И. Покровский, Е. Романов, В. Се мевский, И. И. Срезневский, П. Тиханов, Н. Усов, В. И. Чернышев, М. Яворский и др.). Важно, что только у ряда представителей ходебных промыслов фиксируются условные языки, преимущественно у порт ных/шаповалов/шерстобитов (калужских, рязанских, симбирских, кост ромских, пензенских, нижегородских, черниговских, могилевских, шкловских), коновалов (тверских, симбирских), глинотопов (калужских), стекольщиков (олонецких), бочаров (костромских). В. И. Даль упомина ет и о языке кинешемских шерстобитов (Самарской губ.): «Кинешем ские шерстобиты ходят со смычками своими по всей России, и ввели между собою особый, искусственный язык, похожий на офенский, но беднее его: босаргуля, ягня;

башково, бойко, скоро;

било, веник;

бири, руки;

вить, вода;

витить, лить;

гогус петух;

гадайка, кукушка;

жор, зуб;

зубила, пила;

жгон, шерстобит;

кан, кровь;

кокур, два» [там же: I, 233].



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 16 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.