авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 16 |

«РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК Институт лингвистических исследований М. Н. Приёмышева ТАЙНЫЕ И УСЛОВНЫЕ ЯЗЫКИ В РОССИИ XIX В. ...»

-- [ Страница 6 ] --

Отмечалось наличие условного языка у странствующих музыкантов на юге России [Липаев 1904].

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

Практически во всех странах Европы под условным, тайным языком понимался прежде всего воровской язык. В России таковым в первую очередь назывался офенский (Н. И. Греч, А. Потт). Однако в общей кар тине по условным языкам XIX в. воровское арго также занимало опреде ленное место.

О наличии в прошлом особого языка волжских разбойников позво ляют судить некоторые фразы, которые упоминает В. И. Даль и о кото рых были отдельные публикации в «Московском телеграфе»:

сарынь на кичку («бить всех») [Об условном языке 1828: 382], («Бур лаки! Убирайтесь все к носу! Приляжьте, молчите и с места не трогай тесь») [Объяснение 1829: 352], («приказание бурлакам убираться в сто рону и выдать хозяина») [СлДаля: I, LXXVIII] 1;

пустить красного петуха (на Волге – «стреляй!», на суше – «зажигай дом») [Объяснение 1829: 353];

по реке волна прошла («за нами погоня!») [Обяснение 1829: 353];

дуван дуванить («делить добычу») [СлДаля: I, LXXVIII].

В середине XIX в. В. И. Даль писал и о языке столичных воров: «Бай ковый язык или музыка, вымышленный, малословный язык столичных мазуриков, воров и карманников, нечто вроде афенского» [там же: I, 39].

Сведения о воровской лексике XIX в., как отмечалось выше, в большей степени представлены в художественной литературе, реже в этнографи ческих и словарных источниках (А. Бахтиаров, Г. Брейтман, Н. Виноградов, В. И. Даль, В. Крестовский, С. В. Максимов, И. Д. Пути лин, Н. Свешников, И. Смирнов, И. Соколов, П. Шилков и др.) См. также [Бирих, Мокиенко, Степанова 1998: 515]. Ввиду популярности это го выражения не можем не привести и еще несколько иллюстраций его исполь зования. Ср.: «“лихие люди” собирались в шайки и, вооруженные топорами и ножами, разбойничали, преимущественно по большим рекам Оке, Волге, Дону, Днепру. Шайки, в несколько десятков человек, захватывали барские усадьбы, жгли деревни, зверски истязали жителей. Вооруженные разбойничьи суда дви гались беспрестанно по большим рекам. При встрече с торговым или иным суд ном, разбойники, с криком “Сарынь на кичку!” преграждали ему путь. При этом грозном крике, все на остановленном судне бросались наземь и лежали ничком, пока шел грабеж. Того, кто осмеливался поднять голову, убивали немедленно»

(П.В.Долгорукий. Из записок князя П. В. Долгорукого. Время императора Петра II и императрицы Анны Иоанновны / Пер. с франц. М., 1909. С. 13) (око ло 1868 г.). Или «Идут караваны под утесом… Бурлаки песню плачут… А сверху утеса громовой окрик:

– Сар-рынь на кичку!

А струг уже на воду спущены – атаманова слова ждут. И видят бурлаки на самом верху отвеса грозную фигуру в красном.

– Сар-рынь на кичку! – гремит с утеса. И падают сотни бурлаков лицом на песок» [Гиляровский 1984: 304]. Из данных и традиционно приводимых толко ваний наиболее существенным оказывается призыв упасть на колени (наземь, ничком), а не место, где это происходило.

Глава III. Социальная и лингвистическая характеристика тайноречия XIX в.

Упоминаний о тайных языках, употребляемых в среде раскольников старообрядцев несколько, и все они связаны с именем П. И. Мельникова.

Так, ему принадлежит большой по объему труд «Отчёт о современном состоянии раскола в Нижегородской губернии, составленный состоящим при Министерстве Внутренних Дел коллежским советником Мельнико вым» [Мельников 1911: 3–328.]. В частности, в этом отчёте содержится раздел «Переписка раскольничья и тайные языки» [там же: 97–99]. Такой же по содержанию текст 1, с теми же примерами, представлен в аноним ной публикации «Раскольническая переписка» [1866] в «Православном собеседнике», который частично воспроизводится и в рецензии на эту статью в «Русском инвалиде» [И-н 1866]. Фрагментарно самые сущест венные факты из этого отчета и, следовательно, из статьи, обнаружива ются и в романе писателя «На горах». Как идентично отмечается и в ста тье, и во фрагменте отчета по тайным языкам раскольников, и в ряде других статей писателя: «Ныне раскольники для секретной переписки, а иные и устно, употребляют три тайные языка: тарабарский, офенский и иносказательный» [Мельников 1898в: 95]. «Так называемый офенский язык раскольников есть язык ходебщиков или разносчиков, которые с разными мелочными товарами … ходят, для продажи их, по всей Рос сии, даже в Царство польское. [Примечание]: Главное пребывание их в шуйском, суздальском, ковровском и вязниковском уездах Владимир ской губернии;

они почти все – раскольники» [Раскольническая перепис ка 1866: 263, 272].

Тарабарский язык использовался как форма тайнописи раскольни ков, и его использование не имело отличительных особенностей.

Неоднократно отмечалось в художественной и мемуарной литературе наличие тайного языка у школьников, бурсаков. Наиболее часто упоми наются «тарабарская грамота», «говор по херам» [СлДаля: I, VXXVIII;

Максимов 1891а: 410;

Тиханов 1899: 119–120;

Виноградов 1926]. Приме ры говора «по херам» и «по ши-цу» приводит в своем романе «Очерки бурсы» Н. Г. Помяловский [1904].

Французский исследователь и собиратель европейских арго Ф. Мишель, отмечал, что в России «воровской язык» в своих целях ис пользовали сектанты [Mishel 1856: 480]. Эти сведения материалами не подтверждаются, хотя об определенной историко-культурной традиции языковой символики в лексике последних мы говорить можем. Генезис русских религиозно-мистических групп (хлыстовство, скопчество и пр.) восходит к мистическим течениям периода раннего христианства (Н. И. Надеждин, П. И. Мельников, А. А. Панченко). В связи с этим сле дует вспомнить, что «особенно сильное развитие получил тайный язык у христиан первых веков, когда преимущественно господствовала симво Идентичность целых фрагментов статьи фрагментам Отчета позволяет уста новить авторство анонимной статьи или указать на ее основной источник.

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

лика, аллегорические изображения и эмблемы, в коих скрывалась идея о Божественном Искупителе мира и Его учении» [Тиханов 1899: 125]. Спе цифическая, особенная лексика сектантов широко попадала в ведомст венную, этнографическую и публицистическую литературу о них (И. С. Аксаков, А. И. Бриллиантов, В. И. Даль, В. Г. Добронравов, Н. Ивановский, В. Калатузов, И. К. Кондратьев, Д. Г. Коновалов, К. Ку тепов, И. П. Липранди, П. И. Мельников, Н. И. Надеждин, И. В. Реут ский, А. Рождественский, А. И. Розов, Л. Н. Трефолев, В. Фармаковский, А. Хаханов, А. П. Щапов и др.).

При рассмотрении общей картины тайноречия XIX в. нельзя хотя бы вкратце не упомянуть особый стиль и язык масонов, неизученность ко торых позволяет им становиться лингвистическими мифами. Несмотря на то что последнее было официально упразднено в России приказом 1822 г., конец XVIII и начало XIX в. проходят под знаком невероятной популярности эзотерической традиции. Масонство как форма религиоз но-мистического философского направления использовала арсенал тра диций, символов, свойственный этой традиции и в Европе.

В отношении ряда социальных групп, которые в других этнических культурах имели свои особые языки [Kluge 1901;

1911;

1914 ], аналогич ные данные в русском языке XIX в. не обнаруживаются 1. Так, не под тверждаются данные о наличии тайных языков у русских моряков и охотников. Имеющиеся по этим социальным группам публикации позво ляют говорить только об их терминологии и профессиональном жаргоне [А. В. 1852;

Соколов 1854;

Турунов 1855;

Меньшов 1861;

Романов 1876;

Коровушкин 2000] и др. Очевидно, что к концу XIX–началу XIX в. уве личивается популярность морского жаргона [Ильин 1912], а его «экс прессивность» во многом сближает его с воровским [Тонков 1930].

Обнаружены данные о различных способах обмена информацией в стенах тюрьмы, например, особая система стуков, обозначающих буквы, слова [Максимов 1891а: 386–387], система движений арестантской круж кой перед дверью камеры, соответствующих буквам алфавита [Фаресов 1898: 597–598], но не фиксируются данные специальных тайных языков у заключенных.

Не подтверждаются сведения о тайных языках у карточных шулеров, у бильярдных игроков (П. Ильин, В. Толбин, В. Стасов), также [Черны шев 1935;

Вахитов 2007;

Катаева 2008]. Среди различных способов тай ной «передачи» информации в карточной игре использовалась так назы ваемая «телеграфия»: система «условных знаков», чаще мимических, для передачи партнеру информации о картах других игроков;

см., например, [Золотарев 1909].

Традиционными следует считать представления о наличии условного языка у волжских бурлаков. Вспомним процитированное выше мнение Возможно, временно.

Глава III. Социальная и лингвистическая характеристика тайноречия XIX в.

И. И. Срезневского о том, что «у бурлаков Волжских и Уральских есть особенный, для других непонятный язык, подобно языку офеней» [Срез невский 1852: ст.187]. Однако В. И. Даль отмечал: «Кстати, уверяют, будто есть также бурлацкий язык и будто в разных городах Поволжья составляют словарь этого языка. Напрасно: такого словаря не будет, по тому что языка этого нет;

разве угодно будет назвать так судоходные вы ражения по Волге или шуточные выражения гульливой молодежи: хле балка – ложка;

ядало – рот;

нюхало – нос;

грабилки – руки и пр.» [СлДа ля: I, LXXVIII]. По опубликованным обширным лексическим материалам о волжских бурлаках (см. например, [Небольсин 1852;

Корнилов 1862;

Зеленин 1947]), можно говорить только об их «профессиональном жар гоне», но никак не о тайном языке. Ср., например, кошель ‘нижний край паруса’, перекат ‘мель поперек всей реки’, стрежень ‘фарватер’, ятовь ‘самое глубокое место в фарватере’, или стародубы ‘прозвище бурлаков владимирцев’, водохлёбы ‘бурлаки-нижегородцы’, толстоногие ‘бурла ки, родом из Пензы’ и т. п. [Корнилов 1862: 6, 18] Образно тайным языком называли исследователи «эзопов язык» де мократической русской литературы 60-х годов, в частности журнала «Современник», стихотворений и заметок Н. А. Некрасова, произведений Н. Г. Чернышевского, В. А. Слепцова. Возможность двойственного ис толкования обычных фраз, «конспиративная речь», сведенная в зашиф ровке «идей» – сущность такого стиля письма демократов 1.

С одной стороны, складывается картина карнавальной языковой игры по всей России, с другой, собранный языковой материал XIX в. позволя ет увидеть, что наличие тайных, условных языков подтверждается ис точниками только для незначительного числа социальных групп.

Отличительными особенностями языковой ситуации в России XIX в.

в зоне «конспиративных» социальных диалектов можно считать сле дующие.

1. Социолингвистическая парадигма: система социальных групп в обществе XIX в. существенно отличается от современной (ср., например, офени, «бродячие нищие», ремесленники, артельно занимающиеся отхо жими промыслами, бурлаки и пр.), отличается от современной и соци альная стратификация арготирующих (преимущественно торговцы, ре месленники, нищие, воры). Среди социальных групп, у которых предпо лагалось наличие особых языков, в источниках называются офени, тор говцы ряда городов, торговцы-барышники (в том числе, конские барыш ники), ремесленники, занимающиеся отхожими промыслами (преимуще ственно портные, шаповалы, шерстобиты;

также глинотопы, стекольщи ки, бочары), нищие (профессиональные), воры, бурлаки, охотники, моря См. подробнее Чуковский К. Эзопова речь // К. Чуковский. Мастерство Не красова. М., 1962. С. 671–711;

Власов М. Ф. О языке и стиле Н. А. Некрасова.

Пермь, 1970. С. 49–51 и др.

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

ки, политические заключенные, карточные и бильярдные шулеры, рас кольники-старообрядцы, религиозно-мистические группы (сектанты, ма соны).

Предположения о наличии данных о тайноречии в тех или иных со циальных группах возникали чаще всего по аналогии с ситуациями в других европейских странах (моряки, охотники), в связи с представле ниями о криминогенности той или иной социальной группы (бурлаки, карточные, бильярдные шулеры, политические заключенные): в отноше нии этих групп можно говорить только об использовании ими «профес сионального жаргона», «технических слов» 1.

Особые лексические системы, «коммуникативные коды», которые используются в социально-символических целях фиксируются у сле дующих социальных групп: торговцев;

нищих;

ремесленников (предста вителей некоторых видов отхожих промыслов);

воров, а также у религи озных групп, например, старообрядцев. «Специфическая» лексика ис пользовалась также сектантами, масонами.

2. Очевидно иная, по сравнению с современной, иерарахия таких со циальных групп: важную роль в социальной парадигме играли торговцы, странствующие торговцы;

незначительна (до 70-х годов) социальная роль воровского мира;

определенное место занимали в данной системе сектанты и т. д.), как следствие, определяется различное место отдельных арго, особых лексических систем в такой системе. По количеству соб ранных фактических материалов и по экстралингвистическим сведениям определяется не только система социальных арготирующих групп, но и их иерархия: наибольшей популярностью среди других языков пользо вался офенский язык, очевиден количественный приоритет материалов по другим торговым арго в силу особенно широкого социального значе ния и распространения.

3. Спецификой языковой ситуации в описываемой зоне оказывается наличие особых каналов социального и, как следствие, лингвистического взаимодействия таких языков (странничество, отхожие промыслы и т. д.), результатом чего становилось широкое их взаимодействие друг с другом, с другими подсистемами национального языка.

3.2. Социальная характеристика русского тайноречия Учет как фактического лингвистического материала по русским тай ным языкам, так и кратких сведений о них, несмотря на определенную его социальную пестроту, позволяет увидеть определенные социальные доминанты.

Тайные языки используются не только при определенных социально Повторимся, что выводы базируются только на зафиксированных в XIX в.

материалах, что, теоретически, небезусловно.

Глава III. Социальная и лингвистическая характеристика тайноречия XIX в.

экономических условиях в определенный исторический период, но и в определенных социальных группах. Неслучайно конкретные классифи кации социальных диалектов, несмотря на учёт лингвистических крите риев, ориентированы на классификации социальные, социально профессиональные, так как практический материал устойчиво диктует исследователям важность социального статуса носителей арго: собствен но социальные факторы (профессия, возраст) оказываются при такой дифференциации первичными.

В XIX в. тайные языки обнаруживаются у торговцев (ходебщиков, барышников, торговцев крупных торговых центров), ремесленников, нищих, воров;

старообрядцев. Особая лексика, при использовании кото рой доминирует социально-символическая функция, фиксируются у ре лигиозно-мистических групп. Тайные языки в игровой форме использо вали школьники, бурсаки.

Рассмотрим основные социальные группы, в которых использовались тайные языки в этом аспекте. Важнейший лингвистический параметр социальной (профессиональной) характеристики языка, как отмечалось выше, – это «словарь» группы, через который четко отражается основная идеологическая «зона» противопоставленности общенародной культуре, обществу, другим группам.

ТОРГОВЦЫ. Наибольшее количество фактических материалов XIX в., собранных по языка торговцев, позволяет говорить о значитель ной «социализации» как данной группы в целом, так и некоторых ее язы ков. Есть несколько экстралингвистических параметров, которые при описании быта и языка торговцев того или иного города оказываются общими и подчеркиваются авторами материалов о них.

1. Города, жители которых профессионально занимались торговлей, находились на пересечении нескольких крупных торговых путей, и как следствие, очевидна длительная и богатая история торговли в этом ре гионе. Торговля в разнос процветала в регионах с неплодородными поч вами и высокой плотностью населения.

2. Отмечается явная, очевидная предприимчивость, склонность жите лей именно этого географического пункта к хитрости и к обману.

3. Социальный статус торговцев не был «низким»: торговлей занима лись крестьяне и мещане.

В России, по данным различных источников XIX в., можно выделить два типа торговых центров (городов с богатой торгово-промышленной историей), представители торговли в которых имели свои языковые «ко ды», и более того, языки, которые привлекли к себе внимание посторон них, в том числе и исследователей, а, следовательно, были достаточно известны. Во-первых, это центры, жители которых занимались торговлей в разнос, ходебным промыслом. В первую очередь следует назвать центр офенской торговли – Ковровский, Вязниковский уезды Владимирской области (частично Шуйский). Офенство представляло собой особый тор М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

говый институт на Руси. Ходебной торговлей занимались также жители ряда поволжских губерний. Во-вторых, это города, торговля в которых имела давние традиции и торговцы в которых, не обязательно ходебщи ки, также употребляли свои арго. По данным собранных в XIX в. мате риалов можно назвать следующие такие торговые центры: Углич (Яро славской губернии), Галич, Нерехта (Костромской губернии), Кашин, Калязин, Бежецк (Тверской губернии), Одоев (Тульской губернии), То ропец (Псковской губернии). Торговый класс указанных городов имел свой торговый язык. В Галиче он назывался Галивонские Алеманы, ала манский, ламанский, алеманский, все остальные, за редким исключением, – масовский (мазовский). Нельзя считать идентичное самоназвание этих языков случайным. Собранные материалы (48 источников с данными словариков 14 языков) включают торговые арго этих центров.

Незначительные по объему фрагменты лексических систем, как от мечалось выше, записаны у прахов, прасолов (в том числе московских), кулаков, маяков 1, конских барышников. Следует особенно подчеркнуть, что ряд публикаций представляет преимущественно данные особенного денежного счета у торговцев [Снегирев 1837;

Бурнашев 1843;

Соколов 1850;

Свешников 1889], который отличался определенной системностью.

Денежный счет в языках торговцев традиционно отличает синонимич ность, основанная на параллельном использовании различных принципов счета. Например, наименование для числа 6 могут составляться по сле дующим моделям: собственное наименование, модели, состоящие из комбинации наименований 5+1, 23;

для 18 – 10+8, 15+3, 20–2 и т. п. В ряде счётных систем используются преимущественно татарские корни.

Приведем небольшой фрагмент системы денежного счета нерехтских торговцев:

1 копейка иканя, стивок 2 копейки, грош баш, башлыга, бакра 3 копейки, алтын биякча, бирь, бутень, бекрен 4 копейки батей, бутыря 5 копеек оноха 6 копеек бакрабирей, бутень стивох 7 копеек кулем стивох Перечисленные наименования торговцев В. И. Даль трактует идентично, ча ще – одно через другое, хотя регионально они могли употребляться для видовых обозначений торговцев. Например, «Маяк, орл. твр. ярс. тархан, кулак, прасол, орел, перекупщик, варяг, маклак, барышник, торгаш, скупающий у крестьян сало, шерсть, щетину;

этот искусный мошенник для обвеса и обмера век свой маячит по деревням, без оседлости» [СлДаля: II, 311]. Ср. также: «Маяк, м. Ка лязинский мещанин, скупающий по деревням всякую всячину. (Маяки и ново торы пользуются самой дурной известностью)» [Островский 1978: 486]. Заозер ские маяки (угличского уезда) торговали холстами [Соколов 1850].

Глава III. Социальная и лингвистическая характеристика тайноречия XIX в.

8 копеек вонмера стивох 9 копеек фита стивох или три бутеня 10 копеек, гривна маря, марка, декан 11 копеек с иканей маря 12 копеек бутыря биря, или с башлыгой маря 13 копеек с бирем маря, или стремнадцать стивох 14 копеек бутарнадцать стивох 15 копеек охпень бирей, или с онохой ма ря, или охненнатцать стивох 16 копеек бутеннадцать стивох 17 копеек кулемнадцать стивох и т. д.

20 копеек бакра марь 1 рубль бирс, бирсяга 1 р.10 копеек с марой бирс 1р.20 копеек кирка алтын 1 р.50 копеек вилдяга, или ярым, или полтора хлуста 2 р. бакра бирсов и т. д.

[Снегирев 1837: 106].

Наличие значительного количества номинаций для детального обо значения денежных единиц и единиц измерения составляет существен ную часть общей лексико-семантической системы торговых арго В большинстве зафиксированных словников как торговцев, так и ремесленников, нищих номинируются актуальные в быту предметы, наи более частотные действия. Как обобщает в отношении к ремесленным арго В. Д. Бондалетов, «условной лексикой охватывается обычно круг предметов и понятий, с которыми была связана повседневная жизнь ре месленника-отходника. В частности, она включала слова, обозначающие:

а) явления и предметы природы.., б) относящиеся к человеку.., в) названия пищи.., г) названия жилища, утвари, орудий.., д) обозначения одежды и обуви.., е) животных.., ж) растений.., з) наиболее распростра ненных действий.., и) главнейших признаков.., к) обстоятельств.., л) числительные, меры веса, длины и объема, деньги.., м) некоторых ме стоимений» [Бондалетов 1974: 28–29].

Другое отличительное свойство номинативной системы как торговых арго, так и ремесленных и нищенских, – доминирование конкретной об щеупотребительной лексики и практически полное отсутствие абстракт ной, а также лексики, обозначающей нечастотные в обиходе предметы и явления.

Конкретность лексики тайных языков обращала на себя внимание ис следователей различных арго (А. Pott, Fr. Av-Lallement, A. Dauzat, М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

W. Steinitz, Р. О. Шор, Д. С. Лихачев, В. Д. Бондалетов, М. А. Грачёв и др.). Как отмечал В. И. Шерцль, «преобладание конкретности указывает в каждом языке на низший уровень его развития, чем язык примитивнее, тем он конкретнее» [Шерцль 1885: 2]. Этот вывод, очевидный при иссле довании языков первобытных народов, традиционно связывают и со спе цифическими категориями «первобытного примитивизма» в мышлении (Л. Леви-Брюль, Д. С. Лихачев).

Показательно в этом отношении отражение первой фиксации офен ского языка, лексики «суздальского наречия», в «Сравнительных слова рях всех наречий», которое наравне с другими 200 языками вошло в сло варь: если для ряда наименований используются «особые» слова (напри мер, Бог – стод, отец – хрутин, мать – масья, брат – збран, сестра – мин дра, жена – елтона, дева – шиктора, борода – триопа и др., 112 слов), то для большинства малоактуальных предметов, явлений или абстрактных понятий «особых» наименований нет. Так, не имеют «суздальских» эк вивалентов слова 1: небо, ноздри, брови, ресницы, лоб, щеки, ногти, коле но, сердце, слух, зрение, вкус, обоняние, осязание, голос, имя, крик, шум, вопль, сон, боль, труд, сила, мочь, власть, брак, рост, дух, круг, шар, звезды, луч, ветер, вихрь, буря, молния, время, море, волны, песок, глина, пыль, грязь, гора, берег, холм, долина, воздух, пар, глубина, высота, ши рина, длина, яма, ров, чудо, дуб, пень, листы, плоды, кора, корень, сук, поле, луг, виноград, червь, муха, зверь, рог, птица, перо, голубь, соха, бо рона, межа, очаг, доспех, сторож, победа, война, лень, лад, родина, пашня, иго, судно, кит, свет и др.

Очевидно, что абстрактная лексика, родовые наименования (птицы, животные, деревья), лексика эмоциональной, гражданской, моральной сферы не входят в арсенал лексического минимума тайных языков, а многообразие видовых наименований, свойственные племенным языкам, территориальным диалектам находят в этих языках очень широкое отра жение. Заметим, что и прилагательные в условных языках очень мало численны, во всех языках встречаются только два регулярных широких наименования: хороший (клёвый, човый), плохой (яманный, хилой) и др.

Языки торговцев представляют собой малоизученный социолингви стический объект. В XIX в. они рассматривались как тайные, условные языки. Однако нельзя не привести и иную точку зрения на их лингвисти ческий статус. Собиратель русского фольклора В. Симаков, автор руко писного торгово-бытового словаря, сам в конце XIX в. занимающийся торговлей, утверждал, что следует говорить о профессионально классовом торговом языке, а не о тайном языке торговцев: «По данным переписи 1897 г. купцов-торгашей числилось около 300 тысяч, не считая мелких торгашей. В одной Москве, как подсчитывали наблюдатели, име Приводим только те русские слова, которым нет эквивалентов в последую щих фиксациях офенского языка.

Глава III. Социальная и лингвистическая характеристика тайноречия XIX в.

лась большая армия в 40000 человек … Само собой будет понятно, что этот многочисленный класс имел громадное влияние на развитие русско го языка. И сейчас в русском языке найдется много таких речений, кото рые целиком принадлежат торговому классу (оплетюхать, объегорить, ошмонать и т. д.)... Помимо многих известных слов обывателю торго вый мир имел громадное количество таких словарных выражений, кото рые большею частью вдомы были только торгашу и торговому классу.

Этот торговый класс имел не только свой словарь, но он имел и свою фразеологию, и свою своеобразную лексику и все это было приноровле но к торговому делу и к торговому обороту. Допускать тайный язык у торгашей, то это явно ошибаться… не зная сути самого дела. Как у тор гашей, так и у офеней, у воров, хулиганов тайного языка никогда не бы ло, да и в создании его не было нужды. Не было у них и условного языка, как это часто говорилось, так как всякая условность является уже тайной.

Ибо их классовой и профессиональной язык вполне заменял тайный и условный. В основе всего у торгашей был свой торгашеский быт» [Сима ков-Рук.4: л.1, 3, 57].

Словари исследователя содержат богатейший материал по профес сиональному торговому жаргону и просторечию, которые, действитель но, сложно отнести к условным языкам.

С одной стороны, мы имеем дело с суждением, которое основывается уже на исторически ином фактическом материале (по данным словарей В. Симакова торговый язык представляет собой смесь русского просто речия и старой воровской лексики) 1. С другой стороны, особенно важно по этим наблюдениям – то, что торговый класс занимал, очевидно, в об щей социальной парадигме России XIX в. значительное место, не сопос тавимое с его ролью в XX в.

РЕМЕСЛЕННИКИ. Среди европейских условных языков цеховые языки занимают одно из самых значимых мест. В общей социолингви Ср. «В торговом языке вы найдете много таких слов и таких торговых языко вых условностей, которые только понятны торгашу, а постороннему они мало понятны. Торговый язык легко расшифровать только с изучением самого торго вого быта … Возьмем, к примеру, такие выражения: безухую дам, а косую не дам. Залез в хомут. Проработал на сухую. Заплатил косыми четвергами. Врю хался в плешь. Заработал ноги. Женить на Акульке. Порешили за два колеса.

Колесо пропили. Кенаря словил. На беляке помирились» [Симаков-Рук.4: л.8]. Ср.

также материалы из словаря рыночно-торговых выражений г. Москвы: заухал ‘продал’, ‘отдал покупателю’, cбагрить ‘украсть, стащить’, загнуть (цену) ‘мно го запросить за товар’, заморочить ‘обмануть’, клево ‘хорошо’, коньки ‘деньги’, керить ‘пьянствовать, гулять’, маз ‘такой же торговец, как сам’, обухлить ‘об думать, рассудить’, пулец ‘торговец, продавец’, спулить ‘продать почем дадут’, тырбась ‘воруй, кради’, яман ‘нехороший товар’, якши ‘хороший товар’, кенаря отхватил ‘рубль пользы отхватил’, царя пропил ‘рубль пропил’, скостил трын ку ‘скинул 3 рубля’ и т. п. [Симаков-Рук.4: л. 101].

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

стической картине России XIX в. языки ремесленников, преимуществен но занимающихся отхожими промыслами, также являются существен ным фрагментом в общей социолингвистической парадигме. Показа тельно, что по материалам XIX в. выстраивается однородная, системная картина как в профессиональном, так и в региональном отношении. За фиксированные данные, очевидно, не отражают объективной картины по языкам русских странствующих ремесленников XIX в., но профессио нальная доминанта в этой группе прослеживается. Собранные материалы (19 словников) включают 18 словариков представителей следующих профессий: портных, шаповалов 1, шерстобитов 2, а также глинотопов, коновалов, стекольщиков. И. Смирнов фиксирует и особый счет у кост ромских бочаров [Смирнов 1901] 3.

В отличие от торговцев, среди которых выделяются социально более популярные группы (офени), среди данных материалов нет возможности выявить доминирующую или более значимую. Для ремесленных арго очевидна обусловленная корпоративной традицией социальная иденти фикация и подчеркивание профессионального престижа своей профессии (социально-символическая функция), актуализированная принадлежно стью к ходебной традиции.

Лексико-понятийная система ремесленных арго аналогична торговым (см. выше). Незначительной ее особенностью оказывается собственно профессиональная, ремесленная лексика, представленная, однако, не в каждом ремесленном арго и не выходящая за пределы наиболее актуаль ных специальных наименований. Ср., например, название лошадиной болезни (кардюк ‘ящер’) в языке тверских коновалов, название главных предметов деятельности кос, беляха ‘стекло’, алмаз ‘маждак’ у ладвин ских стекольщиков, шваголка, швагылка, швейка ‘игла’, накурник ‘на персток’, тянутка ‘нитка’, пулятка, шпулятка ‘пуговица’, жигало ‘ши ло’ у калужских портных. Однако в целом таких наименований в отно шении к полному объему словника в каждом конкретном языке немного, за редким исключением в среднем от 1 до 5, причем все они не являются специальными терминами.

Существенно расширяется профессиональный статус арготирующих за счет обнаруженных материалов арго оркестровых музыкантов.

И. Липаев в своем очерке приводит только несколько слов их языка:

баш ‘деньги’, тирен ‘говорить’, хилен ‘ходить’, елд ‘мужчина’, клеве ‘хо Ср.: «Шаповал, зап. шляповал, или кто валяет магерки, или вообще кошмы, войлоки;

шерстобит» [СлДаля: IV, 621].

Ср.: «Шерстобит, -бой, кто бьет, трепля пушит шерсть шерстобитным смыч ком, готовя ее для пряжи или валки» [СлДаля: IV, 630].

Учитывая собранные материалы В. Д. Бондалетова в XX в., можно теорети чески предполагать наличие гораздо большего количества арготирующих про фессий в XIX в., так как в XX в. сохраняются арго в местах их фиксаций XIX в.

Повторимся, что ограничиваем материал зафиксированными данными XIX в.

Глава III. Социальная и лингвистическая характеристика тайноречия XIX в.

роший’, нескен ‘нет, не надо’. Также отмечается, что в большинстве слу чаев слова образуются при помощи добавления форманта цу-. Как отме чает исследователь в 1904 г., язык фигурировал на юге России лет 15– назад и совершенно незнаком в средней и северной России. Из указан ных слов баш, клеве, нескен широко используются в офенских языках, глаголы имеют корни, употребительные в условных языках: тирить ‘го ворить’, хлить ‘ходить’, а окончания – немецких глаголов. В очерке так же отмечается, что эти музыканты имеют условный знак свисток в тер цию (или кварту), «всецело перенятый от германских музыкантов» [Ли паев 1904: 124–125]. Деятельность «оркестровых музыкантов» в общей традиции странничества приближена к «профессиональной деятельно сти» нищих, так как последние были преимущественно связаны с музы кальной, певческой деятельностью. Вместе с тем, наличие ряда немецких слов и опознавательных знаков в их языке позволяет говорить о связи с европейской традицией странничества.

Социальная роль странствующих музыкантов в общей социальной парадигме России, очевидно, невелика, следствием чего стал незначи тельный лексический состав языка (более того, по записанным данным, фактически, несамостоятельный, заимствованный из лексических систем более крупных, социально-значимых групп).

НИЩИЕ. Нищенство на Руси представляет собой особый институт в истории культуры России. Ему посвящена обширная литература, очень большая часть которой опубликована именно в XIX в. Как факт, тради ционно связанный с православием и одновременно противопоставлен ный ему, нищенство относится на Руси к нескольким культурно историческим традициям.

Во-первых, это мифопоэтическая традиция странничества, скоморо шества, юродства, наследием которой оказывается сохранение рели гиозно-песенных и скоморошьих традиций (П. Бессонов, А. Н. Веселов ский, А. Забелин;

А. С. Фаминцын, Д. С. Лихачев, А. М. Панченко и др.), с одной стороны, а с другой, возможно именно благодаря теснейшим ис торическим связям русского нищенства с православием также ментально обусловленным оказывается почитание этого института в русской куль туре (Д. С. Лихачев, А. М. Панченко). Так, А. Прыжов отмечал, что именно христианское сочувствие и жалость способствуют развитию ни щенства на Руси. Об этом же писал и В. А. Гиляровский: «Московское купечество грошовыми подачками только разводило нищих» [Гиляров ский 1984: 74]. А. Лавров, автор очерков о быте нищих в Московском Юсуповом работном доме, отмечал: «Иной старовер также дает убежище нищему, единственно ради приращения благодати Господней в доме сво ем и для сохранения себя от пожаров и разных семейных несчастий»

[Лавров 1863: 13]. Такое же наблюдение находим и у С. В. Максимова:

«в течение всего круглого года, для убогих людей готовая помощь и пи ща с древнейших времен, как только спознала Русь христианство. А М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

сколько во все это время, для пущего укрепления в народе высокого зна чения милостыни, наговорено было в церквах проповедей … “милуй нища, взаим дает Богу”. Короче сказать, для нищего на Руси, на прото ренных дорогах, мягкие пуховики горячие яства у того самого люда, ко торый давно сказала себе в поучение и правило для жизни: “В окно по дать – Богу подать”. Или “Подай в окно – Бог подаст в подворотню”. Вот те неиссякаемые источники, из которых берет себе неисчерпаемое коли чество пищи наше стоголовое и пестрое чудовище – нищенство» [Мак симов 1877: 121–122].

Во-вторых, это традиция собственно социально-экономическая: зако номерно нищие – социально проблемная группа, деклассированные эле менты общества (А. Бахтиаров, А. Грузинский, А. Лавров, С. Максимов, А. Прыжов и мн. др.).

Диалектически взаимосвязаны эти составляющие в общей культуро логической концепции странничества [Щепанская 2003]. В этой связи показательно в истории русского языка постепенное превращение калики перехожего («калика, калига» «caligae, calicae ‘сандалии, подошвы’»

[Фасмер, Веселовский 1872 1] в калеку перехожего («калhка» тур.-перс.

kalak ‘изуродованный, обезображенный’ [Фасмер]).

В XIX в., как в публицистической литературе, так и в этнографиче ской на первый план выступает социальная составляющая.

Помимо социально-публицистических очерков С. В. Максимова «Бродячая Русь. Христа ради», в которых представлен широкий обзор различных видов нищенства в России XIX в., во второй половине XIX в.

появляется ряд этнографических публикаций (часть из них с лингвисти ческими данными), которые позволяют увидеть нищенство как социаль ный, достаточно хорошо организованный институт, имеющий колос сальное распространение по всей стране: «Это – люд, коротко всем зна комый и великому большинству всероссийского человечества любезный.

Везде он: на столичных дворах, на сельских ярмарках, на деревенских базарах, на церковных праздниках, и в народной толпе, и около лавок, и на церковных папертях на почетном месте, впереди нищей братии при выходах... Неизбежен он в самых темных уголках православного царства и невидим разве только в инородческих улусах... да в тех несчастных местностях, где у самих нет ни гроша. Зато в местах сытых, в городах купеческих и церквах соборных этого люда длинные шеренги из целых десятков. А потому в разных местностях для них самые разнообразные прозвища: называют их сборщиками, прошаками, запрощиками, кубра А. Н. Веселовский также отмечает, что в XII в. в записках игумена Даниила (около 1114 г.) калики еще являются в старом значении странников. А места их странничества (например, Черное море) отражаются в сюжетах их песен (леген да о Св. Клименте). Выше упоминалось наблюдение исследователя о том, что в русских былинах божьи странники представлены «могучими дородными бога тырями» [Веселовский 1872: 682–722].

Глава III. Социальная и лингвистическая характеристика тайноречия XIX в.

ками, лаборями и т. п.» [Максимов 1877: 3–4]. Исследователь повествует также о побирушках, погорельцах, нищебродах, калунах, каликах перехо жих, богомолах, богомольцах, скрытниках, христолюбцах и др.

Следует различать несколько традиций нищенства в России, которые имеют существенные отличия по ряду признаков, в том числе и лингвис тических. Во-первых, перечисленные наименования нищих преимущест венно обозначают нищих странствующих, тогда как городские нищие представляют собой иной тип социальной группы: первые – хранители устной песенной традиции (исполнители псалок, духовных стихов, кан тов), вторые относятся к криминальным группам, часто называются «бо сяками», и приближаются, что очевидно по их особой лексике, к воров ским группам. Во-вторых, первая группа подразделяется на «профессио нальных» нищих, которые обучались пению, игре на лире, особому язы ку [Боржковский 1889;

Студинский 1894;

Гнатюк 1895] и т. п. (калики перехожие, богомолы, богомольцы, слепцы, кобзари, лирники), и на вы нужденных случайно заниматься попрошайничеством нищих, которые не владели этими знаниями, но старались внешне соответствовать пер вым, так как основная традиция нищенства продолжалась именно первой группой (побирушки, нищеброды, погорельцы). Отличия касались как одежды, традиционных форм попрошайничества, владения песенным творчеством, так и наличия условного языка.

В отношении к нищим выявляется этническая доминанта. Преимуще ственное количество профессиональных нищих в России было представ лено белорусами и украинцами. Нищенство в центральной России было, преимущественно, связано с традиционным попрошайничеством, бро дяжничеством. Ср., например, «Кантари: Кантюжный язык. твер. ряз.

нищенский плутовской, частью перенятый у влад. офеней, с прибавками;

целые деревни, нищенствуя, знают этот язык. Кантюжить, -жничать, заниматься этим промыслом, маячить, кулачить, или || нищенствовать, таскаться» [СлДаля: II, 85].

Нельзя не обратить внимания на региональную обусловленность соб ранных данных по языкам нищих: корпорации нищих возникают, как правило, в густонаселенных районах с неплодородными почвами и там, как отмечалось выше, где население не изворотливо и «не склонно к предприимчивости».

В целом языки нищих идентичны условным языкам торговцев, ре месленников. В своей основе они также состоят из актуальных в обиходе наименований. Но есть и отличие, которое незначительно касается их понятийной системы: в языках всех нищих обязательно наличествует лексика, отражающая специфику их «профессиональной» деятельности:

спасня ‘милостыня’, псалить ‘петь духовные стихи’, котюр ‘поводырь’, ‘мальчик-поводырь’, кугра ‘лира, бандура’ и т.п.

В этих трех группах сами «языковые» коды практически идентичны, принципы кодирования аналогичны, а отличия в «понятийной зоне» ми М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

нимальны. Иначе говоря, социальный профессиональный критерий, с одной стороны, очевидный, с другой, – оказывается нерелевантным.

Общность кодируемой понятийной зоны свидетельствует о единых, об щих принципах социального противостояния. Следовательно, принципи альным фактором возникновения особого языка выступает не «тайна профессии», а принадлежность к некой общей традиции: для указанных групп такой объединяющий фактор – «страннический» образ деятельно сти, занятие отхожим промыслом, принадлежностью к институту Бродя чей Руси. В условных языках указанных групп определенным образом кодируется только сфера повседневной жизни, быта, профессиональной деятельности. Зоной «противопоставления миру» оказывается традици онный крестьянский быт, обиход, и только в профессиональной сфере (торговля, ремесло, нищенство) эти арго «индивидуально» мотивирова ны. Номинирование обиходных явлений можно рассматривать как де монстрацию «исключительности» корпорации, ее престижа и «превос ходства», демонстрацию наличия особых культурных традиций, отсут ствующих у других групп, что, действительно, можно считать идентич ным стремлению к «имитации» ритуала, магии, наличие которых повы шало в глазах крестьян «статус профессионала» [Щепанская 2001], т. е.

способствовало успеху профессиональной деятельности корпорации, увеличению прибыли и пр.

Учитывая тот факт, что особые языковые «коды» возникают в боль ших, обязательно референтных группах, можно условно сказать, что ре ферентная установка их носителей имеет «профессионально мифоритуальную» мотивацию. Особые традиции ряда групп оказывают ся замеченными историками, этнографами: нельзя не увидеть определен ной закономерности в том, что наибольшей самобытностью и объемом словаря отличаются языки офеней и нищих юга России, и в том, что наи большее количество этнографических свидетельств собрано именно об этих группах.

ВОРЫ. Несомненно, что возникновению воровских объединений способствует ряд социально-экономических условий. Во-первых, разви тие промышленных городов и торговли;

во-вторых, конкретные соци ально-исторические условия. Наибольшее количество фиксаций упоми наний и фактического материала обнаруживается, что вполне законо мерно и на что уже обращалось внимание, по языкам столичных воров, особенно воров Петербурга. Однако можно утверждать, что и в других городах возникали подобные объединения: «Весьма типичное название этих людей – золоторотец – давно получило право гражданства и упот ребляется почти всюду, во всей России, хотя есть у них и свои особенные или, скорее, местные названия. Так, в Петербурге это “мазурики, мазура проклятая, кадеты вяземской лавры”;

в Москве это “жулики, жулябия, хитровцы”;

в Харькове их зовут “раклы” (ед. ракло’);

в Саратове – “кор сак, галаховец”;

в Орле это “босяки”, в Темрюке они известны под име Глава III. Социальная и лингвистическая характеристика тайноречия XIX в.

нем “голяков”, в Рыбинске их величают “мартышками” и “зимогорами” (так как зимою-де им приходится горевать), в Тобольске их называют “жиганы”, в Одессе “ночные птицы”, в Балте им дают название “красно ярцев” (от предместья Красный Яр) и проч.... Название “босяк” как ро довое встречается, впрочем, и в других местностях. Называют их также “посадскими” (в Кронштадте), в Казани “суконщиками” от пригородной Суконной слободы» [Тиханов 1899: 122–123].

В конце XIX в. появляется много источников по воровскому языку (vs. воровскому жаргону) Одессы (В. Скидан, Л. Кармен), Ростова (А. Свирский), а в самом начале XX в. и словари «обновленного» воров ского языка.

Понятийной особенностью воровского языка оказывается наимено вание только профессионально актуальных реалий: ср. понятийную группировку материалов в самом первом опубликованном словаре пе тербургских мазуриков в газете «Северная пчела»: наименования людей, денег, воруемых предметов, употребительных орудий, разных предме тов;

минимально количество признаковых слов: клёвый, яманный. [Соб рания 1859]. Хотя ранние формы воровского арго позволяют говорить о том, что и наиболее актуальные бытовые реалии также в нем «кодируют ся» (см. раздел 4.4.).

Специализация воровской лексики свидетельствует о «профессио нальной» зоне их противопоставленности миру, отражая специфику кри минальной идеологии (см. подробнее [Лихачев 1935;

Грачев 1997]). Учи тывая факт, что воровские корпорации – большие референтные группы, необходимость возникновения у них «особого» словаря также имела до полнительные стимулы. Словарь группы позволяет говорить о том, что ее референтные установки мотивированы профессионально и идеологи чески.

СТАРООБРЯДЦЫ. Как отмечал И. Липранди, те, кто не принадлежал к официальной церкви, относились, как правило, к раскольникам или сектаторам (сектантам), которые делились на раскольников-поповцев (в современной терминологии – старообрядцев, раскольников, появивших ся на Руси в результате раскола церкви XVII в. 1) и раскольников В. Канкава, анализируя лексику «Толкового словаря..» В. И. Даля, перечис ляет 29 слов, характеризующих быт и взгляды раскольников, и около 20 слов, при которых даны с соответствующими пометами их пословицы и поговорки:

двоеданцы, затабачиться, исправлять, истабачить, кержак, кержанка, кер жачка, кержачий, кержачить, кокурка (сиб.), колода, коцап (коцан), тул, куло вер, мастер, надраги, намирищиться, начал, начетчик, новщик, обогородчивый, окаем, отрадеть, радеть, скобленое рыло, спасеничка, старка, христова не веста, скит;

борода, грешный, гульба, картофель, колоть, люлька, миро, небес ный, пояс, самоубийца, стояние, суетный, табак, черепичка, щеня и некот. др.

[Канкава 1958].

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

беспоповцев (в современной терминологии – сектантов 1, по разным данным, существующих на Руси с XII в., но наиболее активно с XVIII в.) [Липранди 1870]. Показательными оказываются следующие статистиче ские данные: по результатам работы комиссии Министерства внутренних дел по «счислению раскольников» (в 50-е годы XIX в.), членом которой был П. И. Мельников, истинное число раскольников предполагалось «от десяти до девяти миллионов» (1851 г.) [Мельников 1898а: 394], тогда как общее число жителей всей Российской империи по «народоисчислению 1851 г.» составляло 69 миллионов [БрЭфр: 54, 75].

Старообрядцы, как отмечалось выше, использовали три различных системы тайноречия: офенский язык, иносказательный язык, тарабар ский язык, что также можно считать идеологически значимым.

В самых общих чертах охарактеризуем специфику использования тайных языков старообрядцами 2.

Показательно, что одним из их тайных языков был офенский язык:

«так называемый офенский язык раскольников есть язык ходебщиков или разнощиков» [Раскольническая переписка 1866: 272]. В своем «Обо зрении русских расколов, ересей и сект» И. Липранди отмечал, напри мер, что к секте бегунов «должно присоединить многочисленный разряд так называемых ходебщиков или разнощиков мелких товаров, почти весь состоящий из раскольников;

разряд их чрезвычайно многочислен;

глав ное местопребывание их в ковровском и вязниковском уездах Владимир ской губернии... Они известны в России под общим названием офеней, имеют свой особенный язык, с которым сходен язык купцов города Га лича (Костромской губернии), наполненного злейшими толками беспо повщины, употребляемый в их кругах» [Липранди 1870: 81]. На основа нии этих наблюдений очевидно, что использование офенского языка и другими раскольниками (не офенями) вполне закономерно. Нельзя не вспомнить упоминания в словаре В. И. Даля, а затем, почти дословное повторение этого факта в очерке «Тюремный язык» С. В. Максимова о том, что и австрийские раскольники переписывались на офенском языке.

Вероятно, широкое распространение офенского языка в России было обусловлено функцией официального «оппозиционного» языка, и в этой связи его значение особенно важно.

Принципиальным с точки зрения специфики тайноречия раскольни ков и с позиции отражения идеологии группы является их «иносказа тельный язык». «Сущность иносказательного языка раскольнического состоит в том, что в нем каждое русское слово, исключая почти одни частицы речи, имеет не то значение, какое усвоило ему общее употреб Лексику религиозно-мистических групп в силу проблематичности их отне сенности к социальным диалектам и значительной специфичности материала рассмотрим отдельно, см. 3.4.

Обратим внимание на то, что речь идет и формах тайнописи.

Глава III. Социальная и лингвистическая характеристика тайноречия XIX в.

ление, но свое особое, так или иначе приспособленное к быту раскольни ков на каком-либо основании. Такой язык употребляют иногда расколь ники и в разговоре между собою, когда случатся (sic!) при том посторон ние лица, не раскольники, а письма свои пишут они таким языком не всегда сплошь;

причем таинственные слова отмечают каким-нибудь ус ловным знаком» [Раскольническая переписка 1866: 269].

Примеры тарабарского языка были приведены выше.

Использование как офенского, так и тарабарского или иносказатель ного языков в совокупности свидетельствует об оппозиционности старо обрядцев всем сферам социальной жизни России, сознательном противо поставлении официальной идеологии, понятийная зона условно символических метафор их «иносказательного» языка (см. раздел 3.3.) позволяет говорить о принципиальной собственной духовно-идеологи ческой позиции. Однако следует подчеркнуть принципиальное отсут ствие особых самостоятельных кодов: использование уже существую щих систем кодирования, традиционных для других социальных групп, свидетельствует о факультативности, служебности тайного языка у дан ной социальной группы, об отсутствии необходимости «демонстрирова ния» социального статуса, социальной позиции и пр. В случае только идеологического противопоставления миру у группы доминируют собст венно идеологические традиции (обряды, фольклор и пр.), поэтому ис пользование тайных языков не единственная форма их поддержания и поэтому носит факультативный, служебный характер, а сами языковые коды конвергенты кодам других социальных групп: игровая функция превалирует над социально-символической, а референтной установкой выступает только идеологическая.


МОЛОДЕЖНЫЕ ГРУППЫ. Под детскими тайными языками тради ционно понимаются некоторые формы языковой игры, используемые, как правило, в игровых целях детьми, подростками. Впервые в русистике объект целенаправленно описан Г. С. Виноградовым [1926], и термин вошел в традицию описания русского национального языка 1.

О детских потайных языка писал и Е. Д. Поливанов: «В приеме соз нательного изменения звукового состава мы встречаем тот принцип по тайного словотворчества, на котором зиждутся многие другие криптола лаические системы, т. е. иные – кроме «блатной музыки» – потайные языки. На нем основываются, между прочим, детские потайные языки, которые модно констатировать в самых различных странах (в том числе в Средней Азии, в Узбекистане)» [Поливанов 1931а: 157].

К детским тайным языкам относятся только формы механической транспозиции звуков, слогов в речевых синтагмах, т. е. фонологические и силлабические типы кодирования традиционных слов и фраз, которые, См., например [Степанов 1975: 200;

Камчатнов, Николина 1991: 181] и др.

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

как отмечалось выше, используются в различных этнических культурах.

Однако Г. С. Виноградов их дифференцирует, выделяя:

– заумный язык: бессмысленные сочетания книжных слов, терминов, иностранных слов, с целью имитации «умного» или «иностранного»

языка (см. также [Шкловский 1990]);

– языки на основе утк – искусственного образования в виде слога;

– языки с приставными слогами;

– языки с меной окончания основы;

– оборотные или обратные языки;

– тарабарский язык;

– детский блатной язык.

Из приведенных Г. Виноградовым типов детского тайноречия все способы используются в качестве дополнительных в тайных языках раз личных социальных групп. Показательно, что в детских тайных языках обобщаются наиболее простые механизмы словотворчества. Рассмотре ние «блатного языка» как одного из «детских» (ср. «о блатном языке»

учащихся [Поливанов 1931]) 1, при очевидной спорности такого отнесе ния, показательно в общей парадигме других форм: очевидно стремление данной группы (социальной по «возрастному» критерию) быть рефе рентной, т. е. демонстрировать наличие собственных традиций, следова тельно, собственного престижа и значимости.

Материалов по детским тайным языкам XIX в. немного 2. Все пере численные Г. Виноградовым типы упоминаются в связи с бурсаками.

Так, наиболее регулярно называются язык «по херам», «по шицу», тара барская грамота (В. И. Даль, Н. Г. Помяловский;

Г. С. Виноградов, Д. С. Лихачев, Е. Д. Поливанов и др.). Д. С. Лихачёв отмечал, в частно сти, что «Старая бурса создавала “микофарские” и “сирамские” языки в подражание иностранным» [Лихачев 1964: 339–340] 3.

Парадигма механизмов и методов детского тайноречия синкретична, несамостоятельна и не играет собственно социальной роли: очевидно доминирование игровой функции при явном стремлении к имитации со циально-символической функции. Традиционные модели оказываются фольклорными формулами, подтверждая неоднозначный социальный генезис тайноречия в целом.

Говоря о социальном статусе носителей других тайных языков, мы одновременно предполагаем и особый языковой код группы (торговые арго, ремесленные арго, воровское арго), говоря о детских тайных язы Что, очевидно, традиционно для 20–30-х годов ввиду обобщённой концепции тайности арго.

Подробнее в следующем разделе.

Условной параллелью «блатной музыки» в типологии 30-х годов XX в. мож но считать для XIX в. бурсацкий жаргон, отличающийся на фоне других «моло дежных» жаргонов особой экспрессией, особыми принципами словотворчества и пр. См. [Ахумян 1965;

Анищенко 1992;

2007].

Глава III. Социальная и лингвистическая характеристика тайноречия XIX в.

ках, мы имеем в виду только факт использования некоторых, самых про стых, традиционных, общих для всей национальной культуры, моделей механического словотворчества, или наиболее популярных слов отдель ных условных языков (например, из «блатного языка»).

Как и в случае с предыдущей группой, говорить о собственном тай ном языке данной не приходится.

Повторимся, что наиболее очевидным, первичным критерием диффе ренциации любых социальных диалектов, и в частности, тайных, услов ных языков, оказывается социальный статус их носителей, поэтому не обходимо рассмотрение первых с точки зрения социальных критериев.

Существенным параметром общей социолингвистической парадигмы XIX в. в зоне нелитературной устной речи оказывается система соци альных групп, у которой фиксируются различные «профессиональные» и «условные» языки, например, офени, нищие, бурлаки и пр. В этой связи так же показательным оказывается социально-профессиональная и пр.

принадлежность арготирующих групп: использование особых языковых кодов, а не просто профессиональных жаргонов в таких группах мотиви ровано, очевидно, необходимостью демонстрации причастности к про фессиональной «традиции», т. е. профессиональной корпоративной эти кой группы, поддерживающей ее престиж в народной среде. Такие языки фиксируются у торговцев, ремесленников, нищих, воров, старообрядцев, в детских, молодежных объединениях.

Однако этот параметр оказывается нерелевантным, так как ведет к экстенсивной характеристике объекта. Условные языки первых трех групп идентичны в выборе языкового кода, старообрядцами используют ся как офенский язык, так и тарабарский, относящийся и к детским тай ным языкам. Следовательно, с точки зрения социальных критериев мож но унифицировать рассмотренный материал.

Все тайные языки можно разделить на две группы: к первому типу относятся лексические системы профессиональных возрастных групп, ко второй – детские тайные языки. Такое разделение обусловлено и функ ционально: в системе классификации социальных вариантов языка С. Грабиас по критерию «тайность» выделяет профессиональные языки, тайность которых обусловлена потребностями профессии, и детские язы ки, носящие игровой характер. [Grabias 1974], т. е. в первом случае из двух важнейших функций тайноречия (социально-символической и иг ровой) доминирует социально-символическая, во втором – игровая.

Далее очевидно различие, по которому тайные, условные языки раз ных групп дифференцируются: отличаются языки групп с различными принципами референтных установок (наличие, сохранение традиций, поддержание социального престижа) 1:

1) профессионально-мифоритуальной (арго странствующих профессий);

Используемые термины условны.

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

2) профессионально-идеологической (воровское арго) 3) идеологической («иносказательные языки» старообрядцев), и как следствие, различались социально-символические установки исполь зования языков, их коммуникативные особенности.

В этой связи социально-символическая функция наиболее сущест венна только у двух типов арго, референтность групп которых обуслов лена сохранением профессионального престижа: отличаются самобытно стью арго странствующих профессий и воровское арго. С точки зрения социальных критериев эти два типа арго можно назвать собственно со циальными диалектами, условными языками, тогда как остальные любые социально не мотивированные виды языкового кодирования оказывают ся языковой игрой, или собственно тайными языками.

3.3. Опыт лингвистической классификации тайных языков России Социальный критерий определения тайных языков, как и других ти пов социальных диалектов, по социальному статусу их носителей – факт, на первый взгляд, очевидный. Однако некоторые социальные группы используют одновременно различные типы тайных языков (например, старообрядцы: офенский, иносказательный, тарабарскую грамоту). Об ращает на себя внимание также то, что некоторые способы «затаения»

слов (вставка, перестановка слогов и пр.) идентичны не только в языке раскольников, в детских тайных языках, но и в тайных языках других народов, использование условных символических наименований (пери фразы, метафоры) идентичны в тайных языках папуасских рыболовов, осетинских охотников, в жаргонных дипломатических кодах, в иносказа тельном языке тех же русских раскольников и т. п. Следовательно, соци альный критерий существен, но не определяющий, если рассматривать тайные языки как коммуникативные системы. Поэтому именно лингвис тические критерии оказываются наиболее релевантными для возможной классификации русского тайноречия.

Основным принципом для создания слова в тайном языке оказывает ся, как уже отмечалось, принцип «остранения» и «отстранения» от базо вого для говорящих языка: очевидно стремление говорящих создать сло во (или значение), принципиально иное, отличное от известных им. Ба зовым для «остранения» и «отстранения» оказывается родной язык гово рящих, преимущественно общенародный язык.

Фонетика условных языков, очевидно, аналогична традиционной фо нетике говорящих, хотя подчеркнем, что в ряде публикаций запись осу Глава III. Социальная и лингвистическая характеристика тайноречия XIX в.

ществлялась с точки зрения определенной «орфографической» нормы1. В значительном же числе материалов в силу отсутствия арготической ин вариантности отражены, как правило, фонетические особенности кор респондентов.


Ср., например фонетические арготические варианты глагола возить:

вандырить (Сузд), вондырить (ВлОф), вондзерац (МоглШапв), виндзэрить (Лабр), вондзэриць (МоглНищ), вандзирити (ГалицкЛирн);

прилагательного старый (от греч. ‘старик’): iорый (МинскНищ, ЧрнгШапв), гирий (Торпц), гирой (ННвгрШапв), дирый (ВлОф), ерой (БрянскНищ), ёрый (ХарькНевли, МоглНищ, МоглШапв, ШклШапв, Лабр);

существительного соль (от греч. ¤ ‘соль’): аласть (ТульскНищ), алось (Нерехта), галасть (ЧрнгШапв, МоглНищ, ЧрнгНищ), галасц (МинскНищ), галость (БрянскНищ, БелрсНищ, МоглНищ, ШклШапв), галусть (КиевскНищ, ЧернгНищ, Лабр), галысть (КалужНищ), галысь (ДоргбжМещ), явость (КалужПортн), яласть (КалужПортн), ялость (Сузд, Галич), ялось (ВлОф), ялусть (КалужПортн).

Кроме различных фонетических вариантов, в словниках ряда услов ных языков отражены фонетические особенности некоторых говоров, особенно в материалах южнорусских арго, в ряде белорусских и украин ских арго: наиболее очевидно аканье, яканье, дзеканье, отсутствие фоне мы «ф» ( хв), твердое «т» в окончании глаголов 3 лица, в словнике га лицких лирников отмечено фрикативное ґ [Гнатюк 1895] и т. д. Ср., на пример, кимать ‘спать’ (Сузд+18) 2, кимац (МоглШапв, МинскНищ, МоглНищ), киматы (ХарькНевли).

В большинстве публикаций о различных арго отмечается сохранение в них собственно русской грамматической системы. Ср.: «Язык нищих, офеней, etc., включительно до какого-либо тайного, условного, образо вавшись под влиянием русской речи, тем самым во всем строе своем и во всех видоизменениях подчиняется законам языка господствующего, ве ликорусского. Особой грамматики сего языка поэтому нет и быть не мо жет … Возьмем на выдержку слово микрый – малый. Это чисто грече ское слово русский человек освоил и сделал отсюда: микренький – ма ленький, микрец – малец и проч. Или: ерой – старый, давшее: еряк – ста рик, ерячок – старичок, ерший – старший, etc. Склонение всех этих слов будет совершенно русское, причем числительные подчиняются или рус ским законам или строю церковнославянского. Местоимения или общие с языком русским, или же свои (у офеней). Спряжение глаголов – рус Ср., например, различные орфографические принципы словников по языкам украинских нищих: [Иванов 1883;

Боржковский 1889] и [Студинский 1894;

Гна тюк 1895].

Здесь и далее: по такой модели указывается первая фиксация слова и коли чество его повторений в других языках.

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

ское. Так, взятое с греческого «кимаю» будет: кимаю, кимаешь и т. дал.

Наречия, предлоги и союзы, так же как у офеней, в музыке и вообще в жаргоне – русские, но междометия, как производная часть речи – могут быть свои» [Тиханов 1899: 111–112].

Независимо от внутренней формы слова и методов ее «затемнения»

очевидно сохранение грамматического значения каждого слова в любом условном языке 1. Например, мастырить ‘делать’ (ВлОф), мастыра ‘дело’ (ВлОф), мостырщик ‘делец’ (КалужПрасл);

дуляс, дульяс ‘огонь’ (ВлОф+9,+7), дульясить ‘гореть, зажигать’, дульяска ‘краска’ (КалужПрасл), дульно ‘жарко’ (ВлОф), дульяски ‘спички’ (ТвКаш, СамрскОф) и т.п. Как правило, кодируется форма или значение только знаменательных частей речи. В. Д. Бондалетов приводит следующую статистику по ана лизируемому им материалу: «на долю всех знаменательных частей речи в арго... приходится около 90% слов, на долю “частиц речи” – 10%. Среди самостоятельных слов имена существительные составляют в среднем 50%, имена прилагательные – 6%, глаголы – 26%, наречия – 5%» [Бонда летов 1974: 8]. Это соотношение, в целом, можно отнести и к материалам XIX в., однако существительных в словниках этого периода несколько больше, так как практически все материалы до середины века представ лены в основном этой частью речи. Значительное число глагольных ар готизмов (в том числе за счет использования приставок) приводится в данных конца XIX в.

В ряде условных языков фиксируются и арготические местоимения.

Например, личное местоимения я: мас (ВлОф), мань, манёк, маньки ‘мы’, манькой ‘мой’ (ДоргбжМещ), манеський (МоглНищ);

местоимение ты: бальва (МоглШапв), босва (Нерехта), босва (Сузд), ботва (ВлОф, КстрОф), вазав, вайзав (КалужПортн), вазив (КалужГлнтп), масов (КалужПортн), табко (МинскНищ).

Ср., например, употребление местоимений в «разговоре» рязанских портных: «Бирь маседи фоку подулить» (буквально: Дай мне папиросу покурить) [Мендельсон 1898: 147], в сказке, рассказанной калужским ямщиком: «Мас ерсит из кострама, хлит к масу лыкус (Еду я из города, идет ко мне волк)» [Добровольский 1899: 1390].

Их особенность заключается в том, что слова, служащие обозначени ем местоимений 1 и 2 л., в ряде языков употребляются в 3 л, сочетаясь с глаголами 3 лица. Например, «Мас не вохрить и не знахтырить шесни пец (Я не умею и не знаю песен)» [там же: 1388]. Такая особенность употребления местоимений позволяет сделать синтагму максимально Незначительные отступления оговариваются.

Показательно, что данные по различным условным языкам представляют со бой системы деривационных связей в различных комбинациях. Подробно о сло вообразовании в системе русских арго см. [Бондалетов 1980].

Глава III. Социальная и лингвистическая характеристика тайноречия XIX в.

арготической, в результате чего создается впечатление совершенно «осо бой речи». Ср., например, «Масыка кучер эрдал в костер нашар, ширгов ля меяла клевая: вшитошнаго юхтил мастыры сдюпихалей шонда дека на хрустов (я вчера ездил в город на базар, торговля была хорошая: всей получил выручки 260 рублей)» [Воскресенский 1878: ст. 76].

Такое использование местоимений позволило М. Н. Петерсону пред полагать наличие другой грамматики в условных языках. Ср.: «эти языки могут эволюционировать, все больше отходя от основного языка и не только уже по словарю, но и в морфологии. Такую, по-видимому, эво люцию можно заметить в “катрушницком языке” (язык шаповалов – по луремесленный, полуворовской). В нем сильно видоизменилось уже и спряжение: чуз хлит – я иду, бальба хлит – ты идешь, он идет, чузы хлят – мы идем, бальбы хлят – вы идете, они идут» [Петерсон 1927: 15].

Однако такая морфологическая особенность наблюдается в незначи тельном количестве языков и, по данным источников, со временем по степенно утрачивается 1.

Основным языковым уровнем «отстранения» от базового языка в тайных языках оказывается лексический.

Преимущественное число тайных языков представляет собой отдель ные, специфические по отношению к общенародному языку лексические системы, т. е. единицей «кодирования» в них выступает слово. Однако, например, детские тайные языки не имеют такой специальной лексики:

механическое кодирование в них осуществляется на уровне всей синтаг мы. В этой связи тайные языки можно разделить на лексематические и синтагматические (точнее силлабо-синтагматические).

Ярким примером СИНТАГМАТИЧЕСКОГО типа можно считать упоминаемые часто в источниках XIX в. говоры «по херам», «по шицы»

(В. И. Даль, Н. Г. Помяловский, С. В. Максимов, Д. С. Лихачев).

Указанные форманты вставляются в различные места синтагмы: по сле каждого слова, после каждого слога в слове, в различных других комбинациях. Ср., например,: «один говорит: “хер-я, хер-ни, хер-че, хер го, хер-не, хер-зна, хер-ю, хер-к зав, хер-тра, хер-му”;

следует лишь вста вить после каждого слога “хер” и выйдет не по-русски, а по херам. Дру гой отвечает ему еще хитрее: “ши-чего ни-цы, ши-йся не бо-цы”, т. е.

“ничего не бойся”. Это опять не по-русски, а по ши-цы;

здесь слово де лится на две половины, например, ро-зга, к последней прибавляется ши и она проиносится сначала, к первой цы и произносится она после;

выхо дит ши-зга ро-цы» [Помяловский1904: 338].

Ср. примеры записи из языка пензенских портных 1968 г.: «Он был бусой», «Я похлял к сурьзяину» [Бондалетов 2003: 40], в которых традиционное исполь зование местоимений упрощает понимание синтагмы.

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

Иной вариант языка шицы приводит Г. Виноградов: «Пришицы хо шицы дишицы сешицы гошицы дняшицы вешицы чешицы ромшицы иг шицы ратьшицы (рашицы – тьшицы)» [Виноградов 1926: 94].

Такой тип используется преимущественно в «детских» тайных язы ках как наиболее простой по методу создания. Г. С. Виноградов система тизирует различные способы таких синтагматических шифровальных методик в детских тайных языках, однако осуществляет это на значи тельно более позднем хронологическом материале. В его примерах есть только несколько образцов XIX в.: «В последнем десятилетии прошлого века (вероятно, и раньше) красноярские бурсаки пользовались языком, который назывался сзаду наперед. Пример: Ялпац, йад енм йерахус. – Цапля, дай мне сухарей» [там же: 101].

Ср. иной принцип использования слогов в детском языке вахара, употреблявшегося в красноярском духовном училище в последнем деся тилетии XIX в.: «Вовадаха горарявачахаяра. Левад хохалорадныйва» [там же: 93].

Однако есть случаи фиксации использования синтагматического тай норечия и другими социальными группами. Так, В. Н. Добровольский приводит образец довольно сложной методики «говорам по «щам» (в од ном из видов аналогичной говору «по ши-цу» у Н. Помяловского), запи санной от ямщика Калужской губернии, примером одной из модифика ций которого служит следующая фраза: Шавтра-зац приерсит 2 сташуха руц – шудить-буц шосить-проц шене(г)дец» [Добровольский 1899: 1387– 1388.] Частным случаем такого синтагматического типа тайноречия можно назвать тарабарскую грамоту (см. 1.7.3.), используемую в раскольниче ской переписке, так как субституция отдельных фонем носит при ее ис пользовании синтагматический характер: условными оказываются не от дельные слова, а сам принцип их шифрования в синтагме.

Шифровка целых фраз не предполагает социализации основных ре чевых элементов синтагмы: здесь методика их создания, как отмечалось выше, является своего рода фольклорной формулой, использование ко торой в отдельной культуре достаточно традиционно 3.

Единицей «кодирования» в преимущественном количестве тайных языков служит слово, т. е. большинство тайных языков могут рассматри ваться как языки ЛЕКСЕМАТИЧЕСКОГО типа.

Спецификой тайноречия является коммуникативная направленность говорящих на сознательное сокрытие содержания акта коммуникации от «Вода горячая. Лед холодный»: «После каждого слога основы прибавляется последовательно один из трех слогов утка: ва, ха, ра.... Слова разбиваются по слогам, по два слога, а не «по грамматике» [Виноградов 1926: 93].

Не шифруется слово из условного языка калужских глинотопов: ‘приедет’.

См. об аналогичных моделях в [Роtt 1844;

Av-Lallement 1858;

Пантусов 1888;

Grasserie 1909;

Kluge 1909;

Laycock 1972] и др.), см. также раздел 1.5.

Глава III. Социальная и лингвистическая характеристика тайноречия XIX в.

посторонних за счет создания (или традиционного использования) какой либо условной языковой формы, поэтому именно форму языкового знака мы взяли за критерий структурной классификации единиц лексематиче ского типа тайноречия.

Ввиду того, что этот материал в своей совокупности на материале русского языка не систематизировался 1, мы вынуждены ввести некото рые терминологические наименования, необходимые для более точной характеристики предмета. Четко выделяются два вида лексематического тайноречия, которые условно назовем: номинатическим (от лат. nomen ‘имя’) и семантическим 2. К первому могут быть отнесены такие типы языковых единиц, в которых «условной» оказывается форма слова;

ко второму – такие, в которых условными, символическими оказываются значения общеизвестных слов.

НОМИНАТИЧЕСКИЙ тип тайноречия, при котором кодируется сло весная форма и ей условно сообщается традиционное значение, принци пиально ориентирован на невозможность или трудность выявления внут ренней формы слова, на отсутствие традиционных ассоциаций у посто ронних слушателей. Тип номинации предполагает скрытие содержания акта коммуникации, но при этом сам акт коммуникации, хотя и направ ленный на утаивание информации, не скрывается. Ср., например, фраг менты диалогов вязниковских офеней: «Зетни, тишменько, скень ли чон Подчеркнем, что мы рассматриваем материал языков целого ряда социаль ных групп и выделяем их самые общие лексико-семантические структурные типы. В этой связи отметим упомянутые выше классификации аналогичного материала различного объема [Grasserie 1909;

Бгажноков 1977] и др. В класси фикации [Szulmajster-Celnikier 1998] учитываются не только масонская симво лическая лексика, но также, например, тайнопись египетских жрецов. На мате риале языка галивонских алеманов 7 типов арготизмов предлагает Н. Н. Виноградов [1915], на материале русских условных языков ремесленников и торговцев в своей работе «Условные языки ремесленников и торговцев»

В. Д. Бондалетов выделяет восемь типов арготизмов (словарные, словообразо вательные, словарно-фонетические, фонетико-морфологические, фонетико словообразовательные, семантические, семантико-грамматические, функцио нальные) [Бондалетов 1974: 33–35]. Заметим, что тайноречие, с одной стороны, как форма языковой игры имеет ряд общих закономерностей в языках различ ных народов и в различные периоды, с другой, как социально детерминированная языковая подсистема, имеет ряд социально-исторических и этнографических особенностей. Мы можем, таким образом, только учитывать аналогичный систематизаторский опыт, но не можем его полностью использо вать при анализе лингвистического материала достаточно большого объема, относящегося к конкретному историческому периоду развития русской языко вой культуры.

Термины рабочие.

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

биряет. – Чон не биряет хлябе: отбирить? – Отдошь!» 1 [Бодров 1853:

л. 5об.];

разговора калужских нищих: «Крапух криксоить. Крапуха у сунтак: пропулим крапуха яргашу у каню. Слива стоди! Уклили» 2 [Доб ровольский 1900: л. 2.];

разговора рязанских портных: «Забатлывая ло вака, уёрчим зашарма» 3 [Мендельсон 1898: 147].

Лексику номинатического типа тайноречия можно условно разде лить на три подтипа 4 (с учетом различной мотивированности формы его элементов).

1. Слово с немотивированной основой (с неявной внутренней формой, заимствованное, образованное от заимствованных корней и пр.)5. Стрем ление к употреблению «непонятной» для окружающих лексики оказыва ется основным принципом возникновения, развития или видоизменения того или условного языка. Основной принцип заимствования элементов одного языка из другого – это заимствование элементов с наименее оче видной внутренней формой. Подчеркнем, что практически во всех сис тематизациях по арго и жаргонам различного объема заимствование на зывается, как отмечалось выше, преимущественным способом формиро вания лексики того или иного условного языка. Чаще всего выявляются и доминанты такого заимствования.

Во французских арго значительное количество слов восходит к гре ческому языку 6, именно поэтому ряд французских лингвистов слово арго возводит к названию греческого города Argos [Моро-Кристоф 1867: 148– 149]. Для болгарских тайных языков основным преимущественным ис точником заимствования оказываются тюркские языки [Стойков 1957], для немецкого воровского языка (Rotwelsch, Gaunersprаche) – еврейский язык [Michel 1856;

Kluge 1901;

Бах 1956] и т. д.

Проблемы генезиса лексики русских арго решались еще с XIX в.

(L. Diеfenbach, М. Фасмер, Б. А. Ларин, М. М. Фридман, Н. К. Дмитриев, А. П. Баранников и др.). Основные гипотезы происхождения русской арготической лексики собраны в ряде важных для истории русского язы ка работ В. Д. Бондалетова [1972;

1982;

1990;

1991;

1992;

2007;

2007а;

2008]. Исследователь систематизировал различные этимологии по лекси Перевод в источнике: «Молви тихонько, много ли он даёт. – Он не даёт боль ше. Отдать ли? – Отдай!»

Перевод в источнике: «Петух кричит. Петуха в мешок, продадим петуха куп цу в кабак. Слава Богу! Ушли».

Перевод в источнике: «Запрягай лошадь, поедем бесплатно».

Предлагаем условную обобщенную классификацию, позволяющую увидеть общие закономерности внутренней организации данных лексических систем.

В указанной выше классификации В. Д. Бондалетова – словарные арготизмы [Бондалетов 1974: 35]. Немотивированной основой считаем корни, основы с неявной внутренней формой, не употребительные в общенародном языке, диа лектах.

Ср. также у [Dauzat 1929].

Глава III. Социальная и лингвистическая характеристика тайноречия XIX в.

ке русских арго, провел значительные самостоятельные этимологические исследования и выявил целый ряд языков-источников заимствований в них. В русских арго выявляются лексика и корни следующих языков:

– греческого, например, вокса ‘лес’, гальмо ‘молоко’, декан ‘десять’, ён, ёный ‘один, первый’, керить ‘пить’, кимать ‘спать’, клёво ‘хорошо’, кресо ‘мясо’, микро ‘мало’, офес ‘бог, крест’, пулить ‘продавать’, тро ить ‘есть’, меля ‘мёд’ [Фасмер 1909;

Бондалетов 1972;

1982;

2007;

2007а;

2008 и др.];

– татарского (также ряда других тюркских языков, например, баш кирского, чувашского),ср.: агер ‘жеребец’, акрень ‘булка’, алуй ‘услуга’, яшать (ашать, ашорить) ‘есть, кушать’, баш ‘грош’, бирс ‘рубль’, би рять ‘давать’, бусать ‘пить’ [Бондалетов 1976;

1991 и др.];

– мордовского, марийского, карельского, венгерского, например, ви да ‘вода’, дулик ‘огонь’, ламо ‘много’[Бондалетов 1967;

1992 и др.];

– немецкого, например, мессер ‘нож’, папир ‘бумага’, шнайдер ‘портной’ [Бондалетов 1967;

1990];

– цыганского, например, грай ‘лошадь, конь’, лавье ‘деньги’, пас тынь ‘полушубок’ и др. [Баранников 1931;

Бондалетов 1967а;

1990;

Ша повал 2009] и ряда других языков 1.

Показательно, что в условных языках употребляется и церковносла вянская лексика: алей (олей) 2, срача, рамо ‘плечо’, щерь (дщерь) и не которые другие.

Однако, несмотря на такое количество направлений языковых кон тактов, беспрецедентным по количеству в восточнославянских арго ока зывается число заимствований из греческого языка. Как отмечает иссле дователь, «всего в проанализированных источниках находим более слов, образованных примерно от 80 греческих корней» [Бондалетов 1972:

23], а, например, на 800 слов языка белорусских нищих, приходится арготизмов (около 12%) с греческими корнями» [там же: 51].

Важно подчеркнуть распространенность в русских, белорусских, ук раинских арго не столько лексики, сколько корней греческого генезиса.

Приведем в качестве примера несколько таких «гнезд» 3. Ср.:

Данные по этимологии, генезису, представленные в перечисленных выше ис точниках, учитываются при характеристике отдельных языков только в обоб щенной характеристике последних: отмечаются очевидные доминирующие тен денции, если выявляется системный характер в заимствовании. Подробнее во прос освещается в случае наличия специальных этимологических исследований в отношении лексики отдельных языков. Целенаправленно этимологический аспект не рассматривается ввиду того, что его изучение представляет самостоя тельную проблему.

Слово широко употребительно в белорусском и украинском языках [Григо рович 1851;

СлДаля].

Включаем в гнездо также фонетические и орфографические варианты.

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

Епер- (ср. еперить, брать, и пр.) от греч. ‘беру’ [Фасмер 1909;

Бондалетов 1972]: абъиперить ‘обобрать, обыграть’ (ДоргбжМещ);



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 16 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.