авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 16 |

«РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК Институт лингвистических исследований М. Н. Приёмышева ТАЙНЫЕ И УСЛОВНЫЕ ЯЗЫКИ В РОССИИ XIX В. ...»

-- [ Страница 7 ] --

адеперить ‘отнимать, вырывать’ (МинскНищ), депериться ‘рваться’ (МинскНищ), епiор ‘вор’ (ТвБежецк), епер ‘вор’ (ТвКаш), еперас ‘вор’ (ТвКаш), еперасить ‘воровать’ (ТвКаш), еперасиха ‘воровка’ (ТвКаш), еперасница ‘воровка’ (ТвКаш), епераснуть ‘цапнуть (утащить)’ (ТвКаш), епе рить ‘брать что-л.’ (ДоргбжМещ), еперить ‘воровать’ (ТвКаш), еперить ‘красть’ (КричвскМещ), еперша ‘воровка’ (ТвКалязин), епершуга ‘воров ка’ (ТвКаш), епершуга ‘вор’ (ТвКалязин), еперь ‘вор’ (ТвКалязин), епе рять ‘воровать’ (ТвКаш, ТвКалязин), заеперить ‘забыть’ (КстрШерстб), заяперить ‘занимать’ (МинскНищ), зяперыты ‘взять’ (КиевскНищ), на еперить ‘надеть’ (КстрШерстб), отъиперник ‘грабитель, разбойник’ (КалужНищ), снеперить ‘снять, собрать’ (Нерехта), ссипериватца ‘соби раться’ (КалужПортн), схеперять ‘украсть’ (ТвКаш), съеперить ‘ук расть’ (ТвКалязин), съеперять ‘украсть, стащить’ (ТвКаш), уеперит ‘взять’ (ХарькНевли), уиперить ‘украсть’ (КалужПортн), уяперить ‘гра бить’ (МинскНищ), ‘взять’ (ЧрнгНищ), ‘схватить’ (Лабр), уяпэрить ‘взять’ (ЧрнгНищ), яперить, -ся ‘брать(ся), хватать(ся)’ (МинскНищ, ЧрнгШапв, Лабр), япериц ‘брать’ (МоглШапв), япериць(ца), зеперяць(тца) ‘брать, ся’ (МоглНищ), яперыты ‘брать’ (КиевскНищ);

Кер- (ср. керить, пить) от греч. n ‘лить вино’[Фасмер 1909;

Бондалетов 1972]: акерус ‘пьяница’ (ШклШапв), абкериный волат ‘опоенный конь’ (ДоргбжМещ), выкерить ‘выпить’ (ТвКаш), выкерить ‘выпить’ (Галич), выкерить ‘выпить’ (ДоргбжМещ), выкерить марчонки ‘напиться водки’ (ДоргбжМещ), закера ‘пьяница’, кера ‘пьяница’ (МоглНищ), кера ‘пьян’ (ТвБежецк), кера ‘пиво’ (МоглШапв), керить ‘пить’ (ТвБежецк, Галич, ТвКаш, ННвгрШапв, БелрсНищ, МинскНищ, ЧрнгШапв, Одоев, ЧрнгНищ), кериц ‘пить, поить’ (МоглШапв, МоглНищ), кермаш ‘ярмарка’ (ЧрнгНищ), кермус ‘живот’ (ШклШапв), керник ‘пьяница’ (МоглНищ), керник ‘пьяница’ (Торпц), керный ‘пья ный’ (МинскНищ, МоглНищ, ДоргбжМещ), керо ‘пиво’ (ВлОф, РязнНищ, Нерехта), керошить ‘пить’ (ТвБежецк), керужный ‘пьяный’ (ТвКаш, ТвКалязин), керый ‘пьяный’ (ТвКаш), кирный ‘пьяный’ (ЧрнгНищ), киршница ‘кабак’ (Лабр), кирыть ‘пить’ (ЧрнгНищ), наке риться ‘напиться’ (Одоев, ТвКалязин), окерус ‘пьяница’ (МоглШапв), окира ‘пьяница’ (Лабр), окирник ‘пьяница’ (Лабр), подкерить ‘напиться до пьяна, охмелеть’ (ДоргбжМещ), покер ‘вино, водка’ (ТвКаш, ТвКалязин), покерить ‘попить’ (ТвКалязин).

Микр- (ср. микрый, малый) от греч. ‘малый’ [Фасмер 1909, Бондалетов 1972]: микрый варнак ‘цыплёнок’, букв. ‘маленький петух’ (ШклШапв), микра ‘мало, близко’ (КалужПортн), микрейший ‘меньший’ (МинскНищ), микренёнок ‘ребёнок, дитя’ (ШклШапв), микрёнок ‘пово дырь’ (БрянскНищ), микренький ‘маленький’ (МинскНищ), микренький шихтёнык ‘девочка’ (КалужПортн), микрец ‘ребёнок’ (ДоргбжМещ), Глава III. Социальная и лингвистическая характеристика тайноречия XIX в.

микрец ‘мальчик’ (КричвскМещ, ШклШапв), микрець ‘умаляться’ (МоглНищ), микро ‘мало’ (СамрскОф,МинскНищМоглНищ,МоглШапв, Лабр), микрый ‘малый’ (БелрсНищ ХарькНевли МоглНищ, МоглШапв, ЛадвСтекл, БрянскНищ ДоргбжМещ, ШклШапв Лабр, МинскНищ), микрый ‘мальчик’ (ДоргбжМещ), мякрец ‘жеребёнок’ (ДоргбжМещ), памикрей касей ‘дьякон, букв. ‘поп помладше’ (КалужПортн), умикрить ‘уменьшить’ (ШклШапв), умикрить ‘уменьшать’ (Лабр).

Греческие слова и корни оказываются неким универсальным фондом словообразования в условных языках. Очевидно их доминирование в офенском языке. Ряд греческих слов и их дериватов (микро, скил, хоро) встречается только в белорусских и украинских арго, преимущественно в языках нищих [Горбач 1957].

Версий и трактовок возможных каналов заимствований из греческого языка достаточно много. См. обзор [Бондалетов 1972: 52–57]. Ср. также у П. Тиханова: «И офени, класс богатый, люди торговые по преимуществу, и нищие-калеки... – сходились на юге, причем одних тянул к себе Царьград и область Дуная, другие направлялись в Палестину и на Афон, блуждая по пути у северных берегов Черного моря. Туда же, на юг, в Ви зантию, и тем же путем, что и русские странники, шли скандинавские пилигримы, и шведы отправлялись туда раньше норвежцев... Столкно вение же паломников во время пути с разным народом объясняет даль нейший иноязычный приток в родную речь, среди которой греческий элемент в словаре нищих и офеней составляет часть преобладающую»

[Тиханов 1899: 151].

Во всем фонде исследуемого русского воровского языка М. А. Грачёв выявляет английские, немецкие, французские, чешские, польские, укра инские, финно-угорские, латышско-литовские, тюркские, цыганские, ев рейские, греческие, латинские заимствования [Грачёв 1997: 66–88]. Под черкнем, что данные середины XIX в. позволяют говорить только о за имствованиях из татарского и цыганского языков. Ср.: жирмабеш ‘два дцать пять’, капчук ‘сто рублей’, сара ‘деньги’, хрять ‘идти’, экимарник ‘двугривенный’, шкеры ‘штаны’, яманный ‘плохой’ и пр. Столичные во ры XIX в. имели в составе своего словаря значительное количество слов с немотивированной для общенародного языка внутренней формой, за имствованные также из языков торговцев, в том числе и из офенского языка. Например, зетить, камлюх, куреха, пропулить и др. В языке одес ских воров конца XIX в. очевидной доминантой был идиш (ср. блатыка ин, скокарь, моравихер, бимбер, шопенфеллер, ципер, тувель, фертицер, унгибер).

Очевидные языковые связи являются результатом или территориаль ных, или социальных (профессиональных и пр.) контактов той или иной социальной группы в том случае, если в одном языке выявляются сис темные тенденции процесса заимствования. Совокупная картина обоб щает направления контактов торговцев, ремесленников и нищих в Рос М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

сии, тогда как каждая отдельная социальная группа в каждом отельном регионе иногда обнаруживает, как увидим ниже, преимущественный ка нал заимствования, связанный, как правило, с этническим генезисом ис конного населения края, например, мордовские элементы в матрайском языке, языке шаповалов с. Красное Нижегородской губернии, марийские элементы в языке костромских шерстобитов, или с непосредственной территориальной близостью какого-либо этноса, например, финские сло ва в языке ладвинских стекольщиков Петрозаводского уезда, и т. п.

Несмотря на то что генезис отдельных слов устанавливается доста точно проблематично, для ряда слов он определяется однозначно (см.

названные выше исследования). Более того, наличие значительного ко личества заимствований одного генезиса в каком-либо арго позволяет делать выводы о преимущественных исторических и территориальных контактах той или иной социальной группы, о месте ее возникновения, и данный параметр оказывается существенным при характеристике от дельного языка. Наличие слов, корней различного генезиса позволяет предполагать только широкие контакты одной социальной группы с дру гими. Большое количество слов с иноязычными корнями заимствуются в том или ином арго не непосредственно, а через другие арго, так как фонд заимствованной лексики, особенно греческой, оказывается в значитель ной части общеарготическим, поэтому объективные выводы в отноше нии контактов большинства таких групп сделать затруднительно.

2. Слова с мотивированной основой (с очевидной внутренней фор мой). Ввиду того, что принципиальной установкой говорящих на арго оказывается максимальное «отталкивание» от родного языка, то слова с мотивированными основами представлены, во-первых, гораздо реже, чем с немотивированными, во-вторых, есть основание предполагать, что их использование вторично и вынужденно, по отношению к первой группе, так как понимание такого слова не требует знания элементов системы, а потому, возможно, случайно, ситуативно.

И. В. Ягич в своей работе [Jagi 1895] выделил 94 восточнославян ских корня, от которых образованы слова условно-профессиональных языков, например, бод- (бодать) 1: бодавка, бодун, бодня, бодуха, бодыль ник и некот. др., вил- (вилять): вилюк, вилюх ‘заяц’, вис- (висеть): висла ки, вислики, вислюки, висляк ‘огурец, орех’, вислако ‘яблоко’ и мн. др.

Заметим, что, по нашим материалам, таких корней гораздо больше, одна ко их состав незакономерен, в отличие, например, от регулярных грече ских, татарских корней или ряда корней неявного генезиса.

Мотивированные основы активно используются в раннем воровском арго: боковня ‘кошелек, портмоне’, вертун ‘коловорот’, веснухи ‘часы’, дождевик ‘булыжник’, сверкальцы ‘драгоценные камни’, стуканцы ‘ча Используем в качестве примеров материалы нашего словоуказателя.

Глава III. Социальная и лингвистическая характеристика тайноречия XIX в.

сы’ и др. К таким словам можно отнести и случаи возможной 1 контами нации. Например, бакул ‘стакан’ (бакулить ‘говорить’ + бакал) (Калуж Портн), херес ‘пиво’ (керить ‘пить’, керо ‘пиво, вино’ + херес ‘сорт ви на’) (КстрОф) и некоторые другие.

Общей закономерностью в мотивации образования таких слов, не смотря на наличие внутренней формы и использование традиционных формантов, оказывается создание нового элемента, как правило, отсутст вующего в системе общенационального языка.

Если немотивированные основы активно заимствуются условными языками друг у друга, то слова, образованные от мотивированных основ, в целом относятся к «единичным», оригинальным единицам того или иного языка, а сами мотивированные основы не оказываются широко распространенными, что позволяет предполагать спонтанность их воз никновения. Есть условные языки, в которых слова с мотивированными основами фактически отсутствуют, тогда как в ряде из них – это частот ные элементы.

На базе этих двух типов основ слова образуются при помощи двух типов аффиксов.

1. При помощи традиционных для основной системы словообразова ния формантов (преимущественно на базе немотивированных основ):

например, приставок в-, за-, на-, от-, при- и т. п., суффиксов:

-ак, -щик, ш(а), -л(о), -ух(а) и др. Например, вершать ‘смотреть’: верш ‘вид’, вер шак ‘окно’, вершало, вершальница ‘зеркало’, вершалы, вершалки ‘гла за’;

витерить ‘писать’: витера ‘бумага’, витерельник ‘перо’, витерель щик, витерщик ‘писарь’, витерник ‘карандаш’, витершинка ‘книга’, витирка ‘паспорт’;

стод ‘бог’: стодный ‘богатый’, стодено ‘богато’, стодиться ‘молиться’ и т.п. В работе В. Д. Бондалетова «Условные языки русских ремесленников и торговцев. Словопроизводство» рас сматривается богатейший словообразовательный потенциал русского тайноречия, который убедительно доказывает естественность его функ ционирования [Бондалетов 1980:10–28]. Есть определенная закономер ность в том, что традиционные аффиксы употребляются преимуществен но в словах, образованных от немотивированных основ.

2. При помощи нетрадиционных для основной системы словообразо вания формантов, в основном суффиксов, которые используются при об разовании слов от мотивированных/немотивированных основ (от по следних чаще), имеют, как правило, словообразовательное значение, но не являются настолько регулярными, чтобы считать их криптосуффик сами (см. далее). Например, -ас, -ус, -ут, -ит, -ирь и др. [Бондалетов 1980: 25–26]. Ср., например, -ас: бекас ‘вошь’, буркас ‘пчела’, вармас ‘ветер’, гирас ‘квас’, грибас ‘гриб’, дирбас ‘старик’, дубас ‘сарафан’, ел кас ‘штаны’, еперас ‘вор’, кальмас ‘калач’, каминдас ‘камень’, пыхас Вероятны и другие интерпретации.

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

‘мука’, тибас ‘вор’, трубас ‘бык’, чихас ‘нос’, чюкас ‘бог’. Только в слове грибас этот суффикс может рассматриваться как криптоформант, так как не имеет дополнительного значения, в остальных случаях его функции близки к словообразовательным (а не затемняющим внутрен нюю форму слова).

Такого рода форманты, ввиду их значительного разнообразия, систе матизируются в редких случаях, поэтому не представляются принципи альными в характеристике каждого конкретного языка.

3. Креативные слова (с принципиально затемненной внутренней формой). Очень частотны в условных языках различных этносов искус ственные образования – слова, образованные путем перестановки слогов или при помощи использования традиционных для данного языка или для всей этнической культуры формантов 1. Такие слова составляют от личительную особенность именно тайных и условных языков.

Несколько примеров моделей «искусственного» принципа образова ния слов в офенской речи приводит Д. С. Лихачев: «приставка слога в начале слова (ку-, шу-)», «замена первого слога слогом ши-», «вставки отдельных звуков между слогами: знахтить – знать, плаксырить – пла кать», «изменение окончаний: сластим – сласть, сахар, ситим – ситец», «перестановка слогов и звуков: масола – солома, скандалит – стакан на лит, лопица – полиция», замечая, что «Способов образования слов в этом роде огромное количество» [Лихачев 1964: 339–340].

В. Д. Бондалетов, анализируя значительный массив данных русских арго, называет следующие «маскировочные комплексы» в условных язы ках: бу- ‘бутверо – четверо’, ки- ‘киблоко – яблоко’, ку- ‘кудро – ведро’, ск- ску-, скл-, см-, сн-, сти-, фи-, хре-, ши-, шк-, шм-, шу-, также выделяет такие «фонетические способы получения арготизмов», как «субституция отдельных фонем», «вставки отдельных звуков и сочетаний звуков в се редину слова», «замены отдельных звуков и сочетаний звуков маскиро вочными комплексами», «перестановка звуков», «перестановка слогов и частей слова» и др. [Бондалетов 1980: 40–51].

Отдельным типом создания новых слов следует считать применение особых «маскировочных суффиксов» или «маскировочных комплексов»

[там же: 32–38, 43–46], которые используются для механического, искус ственного, ситуативно необходимого затемнения внутренней формы сло ва (такие форманты употребляются преимущественно в словах с мотиви рованными основами) и не имеют словообразовательного значения.

Такой тип формантов условно назовём криптоформантами (крип тоаффиксами, криптофиксами), а схемы их использования – криптомо В классификации В. Д. Бондалетова – 3) словообразовательные, 4) словарно фонетические, 5) фонетико-словообразовательные арготизмы [1974: 35].

Глава III. Социальная и лингвистическая характеристика тайноречия XIX в.

делями 1.

И. В. Ягич в условных славянских языках выделил более 200 слов, образованных при помощи формантов шу-, ши-, ш-, ку-, к-. Ср.: кучет верть, кузлото, куребро, шивар, широбка, ширман (ср. ширмач ‘карман ник’), широго ‘дорого’, широга ‘дорога’, ширговать, ширговец, шур ‘вор’, шуровать ‘воровать’ и т. д. Среди менее регулярных – шкр-, кл-, ск-, ску-, скв-, бе-, бу- Грассери называет следующие вставочные слоги, используемые в славянских условных языках: рга, рге, рги, рго 2, го, ку, ске, ши, бе, би, бу [Grasserie 1909]. Е. Д. Поливанов предполагает, что именно благодаря использованию форманта ши- образованы в русском языке слова шиворот, шибздик [Поливанов 1931а:158].

Моделей, комбинаций использования таких криптоаффиксов в рус ских тайных языках много, как и у других народов.

Спецификой этих формантов, в отличие от унификсов, оказывается отсутствие собственно словообразовательного значения (слово сохраняет свое грамматическое и лексическое значение), силлабический (или фоне тический) принцип вставки или субституции, а также очевидная цель их использования – затемнение внутренней формы слова. По местонахож дению криптоформантов по отношению к основе (или к слову) их можно разделить на криптопрефиксы – наиболее частотные форманты, как правило удар ные, употребляющиеся в начале слова: как перед словом, перед корнем, так и вместо первого слога слова, например, ку-, ску-, ши-, шу- исполь зуемые в целом ряде условных языков (примеры см. далее);

криптоинтерфиксы – регулярные звуковые комплексы, употреб ляющиеся внутри слова (между приставкой и корнем, внутри основы), например, ку- (нескульзя ‘нельзя’;

нескунужно ‘ненужно’);

ймудз’- ( ймодз’-) в языке могилевских нищих (буймудзюрый ‘бурый’, клеймуд зещи ‘клещи’, коймудзёсц ‘кость’, краймудзясный ‘красный’, куймудзёз ня ‘кузница’, сеймудзерый ‘серый’, труймудзюбка ‘труба’, циймудзихий ‘тихий’, яймодзящерка ‘ящерка’);

криптосуффиксы – регулярные звуковые комплексы, употребляю щиеся после корня или после корня с фонетическим наращением, напри мер, -имн- (высокимный, красимный и т. п.), -ом-, частотные в белорус ских арго, -aус/яус- в языке торговцев г. Торопца (гиряус ‘гиря’, гнедаус ‘гнедой’, дверсяуса ‘дверь’, дворчаус ‘двор’ и др.) 3;

В силу того, что такие модели принципиально противопоставлены традици онному словообразованию, мы позволили себе использовать специальный ус ловный рабочий термин.

Первые четыре форманта приводит также в своем исследовании [Michel 1856: 479], что, как уже отмечалось, не подтверждается источниками.

В ряде случаев отнесения таких суффиксов к криптосуффиксам проблема тично. Ср. также у В. Д. Бондалетова: «В русских арго встречаются такие сло вообразовательные форманты, которым нет аналогии в общенародном языке.

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

криптопостфиксы – регулярные звуковые комплексы, употребляю щиеся после основы слова, ср., например, -нтея в языке шкловских ша повалов: шкурантея ‘шкура’, шубантея ‘шуба’, блохантея ‘блоха’, ду шантея ‘душа’, мухантея ‘муха’, мышантея ‘мышь’.

Каждый из таких криптоформантов оказывается 1) регулярным для какого-либо языка 1;

2) может использоваться по отношению к различным частям речи, 3) используется преимущественно в исконных словах.

Строгих законов их использования не устанавливается, кроме одного:

такие форманты обязательно заменяют собой слог, поэтому в слове воз можны при их использовании различные протезы, еще более затемняю щие уже не только внутреннюю форму слова, но и саму криптомодель (см. далее).

Важно, что их использование имеет характер сознательного принци па модификации слова. Ср., Н. Бодров отмечает, что некоторые русские слова офени переделывают, «меняя окончания 2 существительных на омок, омко, например, месяцомок, небомок, небомко …, прилагатель ных – на омный, например, зеленомный, косомный и пр., глаголов – на омать, емать: плясомать, курёмать, сидьмовать» [Бодров 1853: л. об]. Ср. также в языке галицких лирников: «бi – придавка, яку майже всюда можна класти» [Студинский 1894: 27].

Среди таких формантов есть криптофиксы, употребляющиеся в большом количестве условных языков, что, несомненно, подтверждает их использование как фольклорной формулы тайноречия. Отметим наи более частотные.

Около 200 слов в общем фонде условных языков XIX в. образованы при помощи форманта ку-, например, кубeреза ‘береза’ (МоглШапв), ку болото ‘болото’ (МоглНищ, ШклШапв), куборода ‘борода’ (МоглНищ), куведро ‘ведро’ (ШклШапв), кувечер ‘вечер’ (МинскНищ, КиевскНищ, МоглНищ, ШклШапв, Лабр), кувосень ‘осень’(МоглНищ), кувострый ‘острый’ (МоглНищ), кугра ‘игра’ (МинскНищ), кутверть ‘четверть’ (Нерехта) и мн. др. (См. Приложение 5).

На примере этого самого частотного в восточнославянских арго криптопрефикса можно сделать выводы об основных типах использова ния таких формантов в целом.

Возможно, что некоторые из них являются не суффиксами, в обычном смысле этого слова, а лишь маскировочными элементами, не содержащими какой-либо семантики. Их анализ осложняется тем, что они встречаются, за редким исклю чением, в этимологически «темных» словах» [Бондалетов 1980: 25]. Важным критерием отнесения форманта к криптоформантам будем считать его регуляр ность, особенно если он частотен в отдельном языке.

Далее, при характеристике основных условных языков будет обращаться осо бое внимание на используемые в них криптофиксы.

Терминология источника.

Глава III. Социальная и лингвистическая характеристика тайноречия XIX в.

1. Наиболее регулярна формальная прибавка данного форманта к ос нове, например, кубереза, кудень, кузолото.

2. Реже используется замена данным формантом первого слога слова:

ве-дро: ку-дро;

цы-ган: ку-ган;

ку-лото: зо-лото.

3. Иногда возможна протетическая вставка в, j после использования данного форманта: кув-осень;

куй-ло (сало 1).

4. Формант используется преимущественно в словах с мотивирован ной основой. Из всего списка слова (см. Индекс) с ку-, можно назвать только одно, курлять ‘варить’ (МинскНищ, КиевскНищ, Лабр), образо ванное не от основы базового языка, а от основы условного языка, ср.

мырлять ‘варить’ (ВлОф.).

5. Случай типа закудерживать (МинскНищ) можно рассматривать двояко: как интерфиксальную вставку форманта, либо как префиксаль ную с добавлением второй приставки за-. Наличие таких случаев, как нескульзя (ВлОф) позволяет предполагать возможность интерфиксально го использования традиционного префиксального форманта.

6. Очевидна также региональная доминанта в использовании именно данной модели: наиболее частотен формант ку- в белорусских условных языках (нищих), гораздо реже (23 случая) – в других языках, в частности, в офенском, в языках торговцев Нерехты, Калязина и некоторых других.

Очень редки случаи сходных словоупотреблений в офенских языках и языках белорусских нищих: кудро, куребро, кучетверть. С одной сто роны, можно говорить о заимствовании таких элементов, с другой, учи тывая очень большую частотность форманта в белорусских арго – об ис пользовании одной и той же модели.

Около 50 употреблений обнаруживается в общем массиве материалов с криптопрефиксом ши-, причем он наиболее употребителен в офенских языках и в языках торговцев Нерехты, Кашина, Калязина, единичны слу чаи его употребления в юго-западных языках (черниговских нищих и дорогобужских мещан): шиблоко ‘яблоко’ (ВлОф), шиботать ‘работать’ (ТвКаш, ТвКалязин), шиботник ‘работник’ (ТвКаш, ТвКалязин), шибот ница ‘работница’ (ТвКаш, ТвКалязин), шибро ‘добро’ (ВлОф), шиброк ‘оброк’ (ВлОф), шибрый ‘добрый’ (ВлОф, Галич), шивар ‘товар’ (ВлОф, РязнНищ, СамрскОф), шиварищ ‘товарищ’ (ВлОф, ШуйскОф), шивраг ‘овраг’ (ННвгрШапв) и др.

Этот формант используется только вместо первого слога слова, слу чаев простой префиксации не обнаружено. При его использовании воз можны фонетические наращения, например, ширботать, ширботник 2.

Чуть меньше фиксаций, 42, насчитывается с криптопрефиксом шу-, однако он более равномерно распространен в языках как торговцев, так и Возможны другие интерпретации.

Предполагать использование криптоформанта шир- не приходится ввиду от сутствия его регулярного использования.

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

белорусских ремесленников и нищих;

в ряде случаев он употребляется с теми же самыми корнями, что и форманты ку- и ши-, например, шувар ‘товар’ (КстрОф, Галич, Углич), шувесна ‘весна’ (МоглШапв), шувечер ‘вечер’ (МоглШапв), шугод ‘год’ (МоглШапв), шулицейськый ‘полицей ский’ (КиевскНищ), шухтир ‘трактир’ (Галич), шусто1 ‘место, местечко, город’ (МинскНищ, КиевскНищ, ЧрнгШапв, Лабр) и др. В этой связи предполагалась вероятность генезис слова шустрый соотнести с арготи ческой моделью в русском языке шу- + острый, ср. шустро ‘остро’ (ВлОф), шустрый ‘острый’ (ВлОф), однако М. Фасмер такое предполо жение считает «не вполне надежным» [Фасмер: IV, 491].

Чуть более 20 фиксаций в языках торговцев, ремесленников обнару живается с криптопрефиксом ску-, например, скубро ‘серебро’ (субсти туция двух слогов и форманта) (ТвКаш, ТвКалязин), скувес ‘вес’ (Углич), скуволосы ‘волосы’ (ТвКаш), скузлото ‘золото’ (ТвКаш, ТвКалязин), скуршин ‘аршин’ (СимбрскШвц), скуршина ‘староста, букв. старшина’ (РязнПортн) и др. Как и криптоформанты ку-, шу- он используется или в качестве приставки, или заменяет первый слог слова.

Выявляется также и «межъязыковое» использование крипто суффиксов.

Достаточно регулярен (около 50 случаев) в прилагательных белорус ских и украинских условных языков криптосуффикс -имн-. Например, астримный ‘острый’ (МинскНищ), винимно ‘видно’ (МинскНищ), висо кимный ‘высокий’ (МоглНищ), гaлимный, голимный ‘голый’ (Минск Нищ, ШклШапв, Лабр), сладкимный (МинскНищ) ‘сладкий’ и мн. др.

Однако в существительных этот формант не может рассматриваться как криптоформант (не является регулярным), так как сохраняется от ос новы прилагательного и имеет словообразовательное значение. Ср. гар чимник ‘хрен’ (МинскНищ), гастимник ‘гость’ (МинскНищ), солодкимник ‘мёд’ (Лабр). Фонетически этот суффикс аналогичен криптосуффиксу, что позволяет его рассматривать лишь в рамках общей криптомодели.

Как уже отмечалось, в качестве особых «окончаний» (Н. Бодров) ис пользовались в офенском и в ряде других языков криптосуффикс -ом(к) для затемнения внутренней формы слова у существительных, -ом(н)- у прилагательных, -ом(ить) у глаголов. Например, возомка ‘повозка’ (ШуйскОф), деромка ‘дыра’ (КиевскНищ), духомка ‘душа’ (КиевскНищ), досадомка ‘досада’ (КиевскНищ), лапшомка ‘лапша’ (ВлОф), мехомка ‘мех’ (ВлОф), пугомка ‘пуговка’ (ВлОф), ситцомка ‘ситец’ (ШуйскОф) и др.;

беломный ‘белый’ (ВлОф), высокомный ‘высокий’ (ШклШапв), глу бокомный ‘глубокий’ (ШклШапв), жаломный ‘жалкий’ (ВлОф) и др.;

вырастомить ‘вырастать’ (МинскНищ), поправомиться ‘поправляться’ (МинскНищ), судомить ‘судить’ (МинскНищ), трясомить ‘трясти’ Ср. производные: шустянин ‘мещанин’, шустяница ‘мещанка’ (Лабр), шус цянин ‘мещанин’, шусцянка ‘мещанка’ (МоглНищ).

Глава III. Социальная и лингвистическая характеристика тайноречия XIX в.

(Лабр) и др.

Выше были рассмотрены только несколько формантов, использова ние которых было систематичным и регулярным для многих языков.

Принципиально важно, что в отдельных языках наличие, фонематиче ский состав формантов, широта использования различны, что будет рас сматриваться при характеристике каждого из них.

Создание слов при помощи криптоформантов не столько способ сло вообразования, сколько фольклорная формула, креативная методика:

лексемы, образованные при их помощи, не становятся, за редким исклю чением 1, арготизмами.

СЕМАНТИЧЕСКИЙ тип тайноречия основывается, как отмечалось выше, на таком методе «отстранения» от базового языка, при котором кодированными (условными) оказываются значения общеупотребитель ных слов. В этом типе тайноречия достаточно очевидна социально символическая обусловленность ассоциативной основы символизации или переноса значения общеупотребительного слова. При знании систе мы ценностей той или иной социальной группы, идеологической зоны ее оппозиционности официальной культуре чаще всего оказывается понят ной система выбранных слов русского языка, соответствующих «скры ваемой» понятийной зоне, а также принцип новой символизации этих смыслов.

В данном типе определяющим оказывается традиционная форма сло ва, но «кодируется» содержание языкового знака.

Этот тип также может быть подразделен на три подтипа.

1. Условно-метафорическое значение. Вероятно, это наиболее оче видный способ образования «новых» значений, близкий к традиционно му народному словотворчеству, просторечию. От механизма традицион ной метафоризации арготическая часто отличается специфической ассо циативной направленностью (перенос по сходству с обязательной оце ночностью, сарказмом, иронией и т. п.), обусловленной намеренной де монстрацией ценностных установок социальной группы. Следует под черкнуть, что слова, образованные путем метафорического переноса, не значительны в позднем воровском арго и регулярны только в ранних ма териалах. Тогда как со временем наблюдается тенденция к употреблению заимствованных слов или слов, образованных от исконных или заимст вованных основ, при помощи традиционных формантов, однако не имеющих аналогов в общей системе языка.

Из ранних словарей воровского арго [Рук.1850-70, СП1859], на мате риале выявленной лексики, представляющей собой общеупотребитель Например, шусто (букв. шу- + место) ‘местечко, город’ (ЧрнгШапв, также ‘базар, ярмарка’, МинскНищ, Лабр, ГалицкЛирн, КиевскЛирн), галёмэ шусто ‘большой город’ (Лабр).

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

ные слова, выделим несколько типов метафорических переносов:

– метафоры, отражающие традиционные ассоциации: аршин – купец, весло – ложка, мякоть – подушка в экипажах, колесо – рубль, трясогузка – горничная, грабли – руки, перчатки, коньки – сапоги, голуби – белье, обруч – кольцо, перстень, рубашка – конская сбруя, сережка – замок, уздечка – шляпа, чепчик (вообще, головной женский убор), узда – чеп чик, сарафан – хомут со шлеею, конская сбруя;

собака – ручная тележка с двумя колесами, миноги – плети;

– метафоры, отражающие ассоциации, обусловленные специфиче ской мировоззренческой картиной мира: глаз, очки – паспорт, бирка – фальшивый паспорт, шмель, шишка – кошелек, скамейка – лошадь, ме шок – барышник, карман – квартальный надзиратель, уборка – похоро ны, помада – долото, маленький лом, музыка – воровской язык, музы кант – вор;

– метафоры, отражающие ассоциации, обусловленные специфиче ской мировоззренческой картиной мира, усложненные концептуальной иронией: фараон – будочник, позднее паук, стрела – казак, вода, зола, песок – полицейский солдат.

В других условных языках метафора используется достаточно редко и, в целом, хронологически маркирована. В. Д. Бондалетов отмечает лек сико-семантический способ образования арготизмов в условных языках на основании метафорических и метонимических переносов, но такая лексика по материалам XIX в. представлена единично и очень поздними примерами, чаще всего, из языков ремесленников и нищих. Например, барбос – полицейский чин, кипарис – дрова, комиссар – гусь, монашенка – блоха и др.

2. Условное номинативное значение, часто немотивированное, реже – фонетически или референциально обусловленное 1. Для части общеупот ребительной лексики, используемой в воровском словаре, в условных языках поиск мотивации семантического переноса существенно затруд нен.

Приведем пример из высказываний Ваньки Каина. Как отмечалось выше, лексический состав его фраз часто нелогичен и неясен: важен об щий смысл или пафос «особости» всей синтагмы. Игра общими образ ами, перифразами в целом позволяет подстроиться под общий принцип «догадывания» о смысле каждого высказывания. Однако в ряде фраз до гадываться приходится только об отдельных словах. Так, например, «и увидели за собой погоду, т. е. погоню» [Ванька Каин 1785: 14]. Не моти вированное по ассоциативному признаку словоупотребление возможно интерпретировать как оговорку (отличается только на одну фонему), или В этом случае можно говорить об использовании нетрадиционных для обыч ного (литературного) языка способов семантической деривации.

Глава III. Социальная и лингвистическая характеристика тайноречия XIX в.

как интродукцию 1: погоня погода.

Или «тебе будет друг муки фунта с два с походом, то есть кафтан с комзолом» [там же: 28], «не учинили ни к кому похода, то есть не делали воровства» [там же: 34]. В последнем случае значение выделенного слово обусловлено, тогда как в первом – не очевидно не только его значение, но не ясен механизм понимания всей фразы в целом.

Для разъяснения значения выделенного слова в первой фразе можно привести следующие данные. Ср.: «Поход, м. Излишний вес продаваемо го товара, но незначительный, когда чашка с товаром несколько перетя гивает чашу с разновесками. Это слово постоянно употреблялось у мос ковских лавочников и разносчиков, когда еще вешали на безмен, а теперь понемногу выходит из употребления. – Извольте видеть, два фунта с походом» [Островский 1978: 507] 2. Возможно, перенос значения осуще ствляется по принципу: избыток, прибыль, но без такого предположения механизм употребления слова неочевиден.

На примерах ранней воровской речи, еще не социализовавшейся лек сически, достаточно наглядно, с одной стороны, стремление обособить ся, с другой, использовать любые, в том числе и случайные механизмы для этого.

Немотивированными (для непосвященных) оказываются значения ряда общеупотребительных слов и словосочетаний в воровском арго, на пример, зекс (шесть), двадцать шесть! – опасность! предостерегатель ное восклицание, в условных языках ремесленников, например, абрам ‘бык’ (ПензШерстб), сергей ‘дождь’ (КричвскМещ).

Под случаем «фонетической» обусловленности будем понимать та кой способ семантической деривации как интродукция [Отин 2006].

Представляется важным его выделение, так как он широко используется и использовался (!) в народной речи, жаргоне. Интродукция – это «вклю чение какого-либо общенародного или жаргонного слова с главным и актуальным для конкретного речевого акта значением в другое слово – апеллятив или оним. Это “поглотившее” его слово сохраняет свою фор мальную целостность, но наполняется семантикой включенной в него лексемы, тем самым превращаясь в своеобразный жаргонный омоним по отношению к продолжающему употребляться в речи слову-реципиенту»

[там же: 361]. Ярким примером такой обусловленности может служить употребление имен собственных в значении нарицательных по созвучию корня или части слова, ср., в языке мазуриков: Фома Иванович (от «фом ка») – лом, Сергей Иванович – висячий замок (ср. возможный механизм:

Представляется справедливым дифференциальное понимание часто исполь зуемых в жаргонах таких способов создания слов, как контаминация (скреще ние, появление нового, третьего, слова на базе фонетического и семантического скрещения двух других) и интродукция (см. далее) [Отин 2006: 360–362].

Показательно лексическое совпадение исходной фразы и приведенного при мера из словаря А. Н. Островского.

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

«серёжка» – висячий замок (перенос по сходству) – Сергей, Сергей Ива нович (интродукция, по частотной фольклорной модели использования имен собственных), Алексей Алексеевич, Алёшка – лакей. Из условно профессиональных языков XIX в. можно привести такие примеры: ки рилка – перчатки (ср. кирка, кирга ‘рука’), ковёр ‘барин’ (ср. коврей, хав рей, хавряк), кресло ‘сало’ (ср. кресо ‘мясо’), самодур ‘самовар’ (изна чально возможно самодул, ср. дулить ‘жечь’), строка ‘дорога’ (ср. уст рёк, устрёка) и др.

В ряде случаев имена собственные в значении нарицательных не имеют фонетической аналогии, ср., например, Каролина Ивановна – кис тень, Жорж – мошенник, в языке нищих: Иван Тощий – голод. Однако само это явление немотивированной семантической деривации, антоно масия (М. А. Грачёв), традиционно в общенародном языке. Cм. об этой тенденции в народной речи [Зеленин 1903: 19–32], в условных языках [Бондалетов 1980: 55–56], в воровском арго [Грачёв 1997: 65–66].

Пример использования лексики в условно-номинативном значении – «иносказательный» язык раскольников. Ср., например, «Мы купили соль, да сырую, просушили ее на рогожках, да ссыпали в сусек. Теперь не страшно, что рыба протухнет: посолим ее;

так и зимою будет не голодно и на базар за съестным хоть не езди, и дома сыт будешь» 1 [Раскольниче ская переписка 1866: 271].

Приведем небольшой словарик П. И. Мельникова, комментирующий приведенные здесь и выше (см. 1.7.1) фрагменты раскольнических пи сем:

соль – священник, сырая соль – священник православный, сманенный раскольниками, не «исправленный» еще по обычаю их, ссыпать – поместить, рогожка – Рогожское кладбище в Москве (центр столичного старооб рядчества), сусек – раскольническая часовня, рыба – душа христианская, протухнуть – погрязнуть в грехах без «исправы», посолить рыбу – очистить душу от грехов покаянием, зима – старость, старина, старые люди, голод – жизнь без исповеди и причастия, базар – суета, мир и определенное какое-либо место, где постоянно содержится раскольниками беглый поп и куда они ездят к нему из Перевод в источнике: «Мы сманили от Церкви священника, исправили его на Рогожском кладбище и поместили при своей часовне. Теперь не страшно, что души наши погрязнут в грехах без покаяния: есть у кого исповедаться;

и старым людям теперь очень хорошо: не надобно уже возить их в село для причащения, можно и дома причастить их» [Раскольническая переписка 1866: 270].

Глава III. Социальная и лингвистическая характеристика тайноречия XIX в.

скитов своих для исповеди и причастия, съестное – причастие, быть сытым – причаститься, собаки – правительственные лица, трепать – разыскивать, делать изыскания, чуять – получить сведения, узнать, мешок – деревня, пересыпать соль по мешкам – держать священника не в самой часовне, а по деревням, черная соль, бузун – иеромонах, соль пермянка (илецкая) – священник, свежее масло – благочестивая жизнь, прогорклое масло – пьяная жизнь, затхлое масло – распутная жизнь, льняное семя – поучения, наставления, цены не подходящие – затруднительное, стеснительное положение рас кольников, барыш (дать, иметь, взять) – не нуждаться, быть чем-либо довольным, поехать в Шацк – обратиться из раскола в православие, мать – раскольническая община, наши деньги – раскольнические дела и тайны, пропить деньги – обнаружить раскольнические дела, тайны, кабак – православная церковь, целовальники – духовные лица православной церкви.

Из небольшого фрагмента бытовой общеупотребительной лексики становится ясным определенная мотивированность ее символизации.

Выбор слов, что, очевидно, обусловлен, с одной стороны, их распро страненностью и потому как скрытый код они удобны. С другой сторо ны, это в ряде случаев реализованные метафоры, символы Священного писания. Например, пища – духовная пища;

соль – «вы есть соль земли»

сказал Господь апостолам (Матф. 5, 13);

рыба – душа, «от того, что пер вые насадители христианства, апостолы, были ловцами человеков»

(Матф. 4, 19) и т. п.

Идеологически концептуальны метафоры базара, кабака, собаки.

Часть метафор является расширительными по отношению к выбранному выше регистру и связаны с их общим фоновым контекстом: мать, масло, деньги, мешок. Референтно обусловленными являются – рогожка, Шацк.

Форма кода здесь свободно метафорическая, и лишь трактовка неко торых символов основана на традиционной символике Нового завета.

Незначительный объем материала позволяет только в общих чертах уви деть мотивированность понятийной зоны условно-переносных значений этого кода принципиальной для данной социальной группы духовно религиозной сферой «противопоставленности» официальной религии и государства.

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

Номинативно важными оказываются только существительные, тогда как значение глаголов вторично обусловлено логической взаимосвязью первых. В воровском языке также очевидна синтаксическая «служеб ность» глаголов, следствием чего является их преимущественная лекси ческая стандартность.

Представляется, что именно такой тип условной коммуникации мо жет быть назван «тайным языком» в буквальном смысле: намеренно скрывается от посторонних не только содержание, но и сам акт комму никации.

3. Условно-символическое номинативное значение (часто – идеологически мотивированное)1. Слово приобретает условное значение:

оно мотивировано с позиции идеологической (может быть принятым в данной группе символом понятия), но обусловлено установкой говоря щих на принципиальную обыденность (нейтральность) контекста.

Символически и идеологически обусловлена «христианская» лексика хлыстов и скопцов. Основой прецедентности «терминологических» бло ков становится по-особому понимаемые фрагменты Ветхого завета и Откровения Иоанна Богослова. Приведем несколько примеров «услов ной терминологии» скопчества: Иерусалим, Давыдов дом, Святое место – Собор (место радений);

истинная апостольская церковь, тайная вече ря – собрания скопцов, Бог, Иисус Христос, Святой Дух – пророк скоп цов;

апостолы – братья, помощники пророка;

черные враны – прави тельство;

иудеи, фарисеи, злые люди, лютые звери – православные;

ог ненное крещение – оскопление;

из оскопленных, по степени близости к пророку, выделяются Херувимы, Серафимы, Архангелы, Ангелы, Апо столы, Пророки, Учители.

К этому же типу можно отнести символико-метафорическую лекси ку масонства: звезда, свет, восток и др. – не только романтические ме тафоры, они имеют идеологическую трактовку как масонские символы, которые в отдельных ложах могли приобретать дополнительную симво лическую трактовку.

Различия в рассмотренных подтипах семантического типа становятся очевидными в следующих примерах: ср., мешок ‘скупщик краденого’ (у воров) – мешок ‘деревня’ (у раскольников) (условно-метафорическое – условно-номинативное);

белые голуби ‘чистое белье’ (у мазуриков) – бе лые голуби ‘самоназвание скопцов’ (условно-метафорическое – условно символическое).

Выделенные типы элементов могут функционировать в виде полных речевых синтагм. Ср.: «Ботва, чунай-ка, штобы стод бирил – похлябе Выделение типа проблематично, и проблема его выделения пропорциональна проблеме рассмотрения лексики сектантов как тайного языка и как социального диалекта в целом.

Глава III. Социальная и лингвистическая характеристика тайноречия XIX в.

пропулить» 1 [Бодров 1853: л. 5об.], «Лабуты масские паерсили, а дулья ску ни пакерили, ашным ни дикнули» 2 [Добровольский 1899: 1389].

Однако наиболее вероятно эпизодическое использование только зна чимых элементов системы, вкрапление номинативно особенных элемен тов парадигмы в поток обычной речи. Ср.: «Вечор я, было, влопался, на силу фомкой отбился, да спасибо мазурик со стороны поздравил кап люжника дождевиком» [Путилин 2003: I, 67]. Или: «Иван Иванович по ехал в Шацк, а хозяйка его осталась при матери;

и как ты увидишь его и станет он тебя спрашивать про наши деньги, ты ему не давай, а то нерав но пропьет в кабаке: ведь он с целовальником друг и приятель» 3 [Рас кольническая переписка 1866: 271–272].

Предельность арготических словников позволяет вслед за Д. С. Лихачевым поставить под сомнение подлинность фраз, полностью состоящих из арготизмов: «Тому, что арготические слова не заменяли собой в речи всех обычных разговорных слов, а лишь “пересыпали” ее, противоречат, как будто, имеющиеся записи речей офеней и прасолов, в которых эти офенские и прасольские слова целиком вытесняют русские.

Но здесь нужно принять во внимание следующие соображения: во первых, давая примеры употребления офенских слов, любой исследова тель и собиратель, несомненно, подберет такие фразы, в которых эти слова встречаются как можно чаще, и, во-вторых, что погоня за сенсаци ей часто приводит к невольным фальсификациям» [Лихачев 1964: 316].

Содержание преимущественного числа приводимых авторами публика ций фраз носит искусственный, надуманный характер, поэтому сомнения ученого представляются более чем обоснованными.

Конкретного фразового материала по различным типам языков не достаточно, чтобы эти выводы считать однозначными.

Представляется, что каждый «организованный» тайный язык ориен тирован на максимально полную синтагматическую реализацию единиц (ср., например, наличие арготических эквивалентов для местоимений в ряде условных языков), тогда как наиболее традиционным является ее эпизодическое, возможно и частотное, использование: насыщенность фразы арготизмами зависит от конкретного содержания высказывания и словарного потенциала группы.

Таким образом, тайные языки ряда социальных групп с лингвистиче ской точки зрения представляют собой предельный объем способов язы Перевод в источнике: «Ты молись, чтобы бог дал побольше продать».

Перевод в источнике: «Наши ребята поехали, а чайку не попили, им не дали».

Перевод в источнике: «Иван Иванович обратился в православие, а жена его осталась в расколе;

и как ты увидишь его и станет он разговаривать с тобою о наших делах, ты ничего не говори ему, чтобы не выдал наши тайны: будучи при Церкви, он теперь друг и приятель духовенству ее». Курсивом обозначены сло ва, значения которых трактуются выше в интерпретации П. И. Мельникова, ос тальные сохраняют свое основное значение.

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

ковой игры. Мы выделили самые крупные структурно-лингвистические типы языкового «кодирования». Очень большое количество частных примеров представляют собой различные типы комбинации вышеприве денных и по доминированию того или иного элемента могут быть отне сены к вышеотмеченным.

Приведенную выше дифференциацию можно обобщить в следующей схеме:

ТАЙНЫЕ ЯЗЫКИ Синтагматический Лексематический тип тип (кодирование на уровне слова) (механическое коди рование на уровне синтагмы) Номинатический Семантический подтип подтип (на уровне формы (на уровне содержания язы языкового знака) кового знака) 1. Слова с немотиви- 1. Условно-метафорическое рованными основами значение 2. Слова с мотивиро- 2. Условно-номинативное ванными основами значение 3. Креативные слова 3. Условно-символическое (образованные при значение помощи крипто формантов) Для тайных языков характерно использование единиц обоих типов, однако в каждом из них доминирует, как правило, один.

Так, для раннего офенского языка (до середины XIX в.) характерен преимущественно номинатический тип (первого подтипа): слова с неяв ной внутренней формой, вариативности по значениям практически нет.

Более поздние формы офенских языков и языков ремесленников вклю чают элементы всех подтипов номинатического типа. В условных языках конца XIX в. появляются примеры метафорических переносов, что уже позволяет говорить о распаде первого типа тайноречия, его «разгермети зации», т. е. о приближении его к более простым, просторечным или жаргонным формам.

Условно-символический подтип семантического типа свойствен ре лигиозно-мистическим группам, таким как раскольники, сектанты, масо ны, частично он представлен в раннем воровском арго, постепенно, со временем, уступая в последнем место номинатическому типу.

Раннее воровское арго – самый синкретичный тип условных языков:

возникает как семиотическая система, заимствующая свои элементы но минатического типа из более совершенных систем (языки торговцев, в Глава III. Социальная и лингвистическая характеристика тайноречия XIX в.

конце XIX в. – язык одесских воров) с активным включением элементов семантического типа (преимущественно первых двух подтипов).

Несмотря на то что тайными языками мы считаем все коммуника тивно направленные способы языковой игры (лексематические, синтаг матические), выполняющие социально-символическую и игровую функ ции, предложенная классификация позволяет обосновать с лингвистиче ской точки зрения проведенную выше их дифференциацию: в условных языках используются преимущественно единицы лексематического ти па номинатического подтипа, при функционировании которых не скры вается, а чаще демонстрируется акт социально-символической коммуни кации;

в собственно тайных языках используются как синтагматиче ский тип кодирования, так и семантический ( преимущественно единицы семантического подтипа).

Тайные и условные языки представляют собой различные структур но-лексические и семантические образования, однако многие их элемен ты можно отнести к общим моделям, свойственным целому ряду языко вых культур. Именно лингвистические модели можно считать зоной сце пления различных форм языковой игры некоторых социальных групп.

Наиболее ярким примером такой взаимосвязи можно считать элементы детских тайных языков и, например, воровского арго;

воровского арго и иносказательного языка раскольников и т. п. Еще раз подчеркнем, что несмотря на функциональные различные различных типов тайноречия в них потенциально могут использоваться любые из указанных лингвисти ческих средств.

Несмотря на очевидное преимущество дифференцирующих свойств каждого отдельного языкового кода, таких как понятийная зона кодиро вания, лексематический/синтагматический типы, преимущественные способы лексематического кодирования (номинатический / семан тический типы), очевидно, что в целом набор лингвистических способов затаения ограничен, исчерпывается в своей основе указанными, исполь зуется в том или ином виде всеми социальными группами, ориентиро ванными на употребление тайного языка.

3.4. Лексика и терминология религиозно-мистических и философско-мистических групп Лексика религиозно-мистических групп в аспекте определения ее места в системе социальных диалектов и в системе тайных языков пред ставляет особую проблему и вызывает особый интерес.

По данным ЛЭС, к социальным диалектам относятся «также вариан ты общенародного языка, характерные для определенных экономиче ских, кастовых, религиозных и т. п. групп населения» [ЛЭС 1990: 133].

Из всего многообразия социальных диалектов лексике религиозных групп фактически не уделялось внимания, что, по социальным и этиче М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

ским причинам, вполне объяснимо. Только в нескольких классификациях различных социально-детерминированных форм речи учитываются «тайные языки сектантов» [Тимофеев 1971] и «криптоязыки» «философ ских групп» (come les Francs-Maons) [Szulmajster-Celnikier 1998: 137].

Для изучения всей социолингвистической парадигмы какого-либо исто рического периода необходим хотя бы краткий анализ материалов особо го языка сектантов ввиду создания целостной социолингвистической картины эпохи. Поскольку специфическая (символическая) лексика ре лигиозно-мистических групп еще не являлась предметом научного ис следования и в силу ее специфики затруднено определение ее лингвисти ческого статуса, попытаемся поставить ряд проблем с целью более ши рокого, системного обзора объекта исследования в целом.

Аспект функциональной «тайности» языкового кода считается доста точно традиционным в отношении двух видов религиозно-мистических групп, генезис которых восходит к идеалистическому мистическому хри стианству, – к сектантам (хлыстам, скопцам) и масонам, в отношении которых в XVIII–XIX вв. собрано достаточно много материалов. Пред ставляется необходимым хотя бы краткий их обзор с целью некоторых возможных обобщений.


РЕЛИГИОЗНО-МИСТИЧЕСКИЕ ГРУППЫ. Связь сектантов с кри минальным и асоциальным миром в истории России эмпирически счита лась очевидной (С. Либрович, И. Липранди, П. Мельников, А. Пругавин и др.). Почти закономерным, ввиду малоизвестности жизни и быта дан ной социальной (религиозной) группы, были выводы о наличии у ее представителей и особого (особых) языков. Ф. Мишель именно с рус скими сектантами связывал дальнейшую судьбу воровского языка Рос сии XIX в. [Mishel 1856]. В истории составления «Русско-офенского сло варя» (50-е годы) (С. Ф. Либрович, В. Д. Бондалетов), как отмечалось, обращает на себя внимание тот факт, что первоначальной целью его со ставления было изучение языка раскольников.

С 1842 г., времени прихода Л. А. Перовского к должности министра внутренних дел, и особенно в 50-е годы, религиозные группы вызывали особый интерес государства. Обширная литература и собранные данные по вопросам раскола и сектантства XIX в. позволяют говорить о неверо ятных масштабах их распространения по всей России (И. П. Липранди, Н. И. Надеждин, В. И. Даль, А. Пругавин и др.).

Показательный лингвистический факт, отражающий определенный сегмент соответствующего фрагмента языковой картины мира, – назва ния и самоназвания сект 1 на территории России. Частично они представ ляют собой своего рода омонимы и синонимы: одни и те же наименова А. Эткинд предлагает для названия сект использовать термин «сектоним»

[Эткинд 1998: 34].

Глава III. Социальная и лингвистическая характеристика тайноречия XIX в.

ния могут использоваться для названия и самоназвания различных сект, тогда как зачастую различные слова называют одну и ту же секту. Дуб летными наименованиями их назвать нельзя, так как эти названия были приняты в различных регионах, а также потому, что являются как офи циальными, так и народными их наименованиями, а также зачастую и самоназваниями. Некоторая определенность есть только при наименова нии крупных и широко распространенных сект. Позволим себе достаточ но большую, но показательную цитату из очерка П. И. Мельникова «Тайные секты»: «К “тайным сектам” относится так называемая хлы стовщина, со всеми ее видоизменениями и отраслями. Слово хлыстов щина есть искаженное христовщина 1… Святой Дмитрий упоминает еще о двух сектах, составляющих отрасли христовщины: о подрешетни ках или капитонах … Феофилакт Лопатинский, кроме христовщины, упоминает о богомилах, меселианах и акулиновщине: это та же христов щина … Из христовщины в прошлом столетии образовалась секта скоп цов. Это те же самые хлысты, с их учением и обрядами, но ради умерщв ления плоти ввели у себя оскопление. Кроме того, к тайным сектам отно сятся фарисеи, богомолы, ляды, купидоны (искажение слова “капитоны”), лазаревщина, монтане, милютинские или алатырские, адамиты, обще ство Татариновой, ползуны или холстовщина, шелапуты, духовные скопцы, наполеоновцы, сусленники, светосновцы, Дробышевская или Се довичева секта, маранские, скакуны, прыгуны, трясуны, божьи, духов ники, духовные крестьяне и пр. Все это одна и та же хлыстовщина, с не которыми, часто самыми незначительными, отличиями в обрядах … Независимо от хлыстовщины существуют тайные секты “мистические”, как, например, сионская церковь, десные христиане, лабзинцы и секты рационалистов или “молоканские”» [Мельников 1898б: 280–283, курсив источника].

И. Липранди упоминает следующие наименования сект: бегуны, странники, немоляки (или дыронемоляки), нетовцы, штундисты, хлы сты, скопцы, штундо-хлысты, штундо-пашковцы, пашковцы и др.

[Липранди 1870]. Н. Ивановский в статье «Тамбовские хлысты» (самона звание «постники») отмечает, что последователей хлыстовства на Кавка зе называют шалопутами, в Самарской губернии – монтанами, в Казан ской – кантовщиками, сладкоедцами [Ивановский 1900].

Пристальный интерес к сектантству нашел отражение в периодиче ской печати, этнографической, религиозной, исторической литературе во Добавим следующий комментарий автора: «Слово хлыстовщина есть иска женное христовщина … Так называется эта секта потому, что в среде ее по стоянно появлялись люди, слывшие за одаренных высшими дарами благодати, которых они считали Христами … Сколько нам известно, слово “хлыстовщи на”, “хлысты” изобретены уже в нынешнем столетии некоторыми духовными лицами, считавшими неприличным при названии секты употреблять священное имя Спасителя» [там же: 281].

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

второй половине XIX в., и в большей степени – в самом конце XIX– начале XX в. (В. Бонч-Бруевич, П. Добромыслов, В. Добронравов, И. До бротворский, А. Дородницын, Н. Ивановский, М. Кальнев, Н. Кутепов, В. Поликарпов, А. Пругавин, И. Реутский, А. Рождественский и др.) Проблеме изучения сектантов, а также просветительским мерам борьбы с ними был целенаправленно посвящен журнал «Миссионерское обозре ние». «Особая» лексика сектантов не была предметом научного или эт нографического интереса. Однако практически в каждом исследовании приводятся специфические слова сектантов, которые, как правило, выде ляются курсивом, особенно отметим [Надеждин 1845;

Липранди 1870;

Мельников 18722;

18724;

1898] 1.

Несмотря на значительное число сект в России, наибольшее распро странение и значение имели несколько. Именно в силу своей социальной значимости и известности они получили определенное освещение в ли тературе, и именно поэтому только в отношении них есть определенный языковой материал, позволяющий некоторые обобщения. Наиболее крупными в России сектами «беспоповщинского» толка были хлысты и скопцы 2. Хлысты представляли самую многочисленную группу сект в России и наравне с другими асоциальными, часто криминальными 3, эле ментами попадали на страницы русской литературы (например, «Петер бургские трущобы» Вс. Крестовского, «На горах» П. И. Мельникова Печерского, «Записки сыщика» М. Максимова). Русским хлыстам в Га Нельзя не подчеркнуть, что к ряду этих работ был причастен В. И. Даль. Ср.:

«В 1844 году он Даль написал по поручению графа Перовского чрезвычайно любопытную записку о законодательстве о скопцах примеч., а вслед затем исследование о скопческой ереси. Когда это исследование... было представле но Перовским государю, он был очень доволен и спросил об имени автора. Ко гда же Перовский назвал Даля, император Николай Петрович поспешил осведо миться, какого он исповедания. Владимир Иванович был лютеранином, и госу дарь признал неудобным рассылать высшим духовным и гражданским лицам книгу по вероисповедному предмету. Написать новое исследование поручено было Надеждину, который внёс в свой труд всю работу Даля». Примеч.: Она напечатана (первая половина её) в IV книжке Чтений в Обществе истории и древностей 1872 года, в печатаемых там Материалах для истории хлыстовской и скопческой ересей, собранных мною» (Мельников-Печерский П. И. Воспомина ния о Владимире Ивановиче Дале // В. И. Даль и Общество любителей россий ской словесности. СПб., 2002. С. 36. Примеч. С. 64). Таким образом, далевские материалы представлены в [Надеждин 1845;

Мельников 18724].

По обнаруженным источникам можно утверждать, что новые в общей мис тической традиции секты не обретали свой «терминологический» аппарат, веро ятно, особая лингвистическая составляющая возникала только у социально и идеологически организованных групп.

До начала XX в. преступления делились на три категории: уголовные, пре ступления против веры, политические, осужденные за которые помещались в соответствующие им три вида тюрем [Пругавин 1887].

Глава III. Социальная и лингвистическая характеристика тайноречия XIX в.

лиции посвящена повесть Л. Захера-Мазоха «Пророчица».

Каждая секта имела свои особые ритуалы и свою, отличающуюся от других, религиозную систему, а потому и свою специфическую лексику.

В силу социальной герметичности этой социальной группы оказывается неясен лингвистический статус ее языковых средств.

Анализ зафиксированного лексического материала позволяет вывести три различные ипостаси использования особого «слова» у сектантов.

1. «Терминологическая» (профессиональная) лексика: употребляю щиеся между собой наименования традиционных ритуалов, реалий, яв лений и т. п.

2. «Символическая» лексика: наименования традиционных образов и понятий, используемых в фольклорных текстах, а также основанные на ее символике слова, используемые в обиходе. Этот тип наименований идентичен символизации слова в любом сакральном тексте и, более того, представляет собой не самобытную, а общехристианскую традицию.

3. «Глоссолалия»: речевые синтагмы, состоящие из бессмысленного сочетания звуков [Коновалов 1908;

Шкловский 1990;

Эткинд 1998]. Ос тановимся на этих аспектах подробнее.

Ввиду широкой распространенности хлыстовства в России его лекси ка частично попадает в «Толковый словарь...» В. И. Даля. Кроме истори ко-культурной значимости эта лексика интересна и как материал, позво ляющий уточнить некоторые типологические свойства социальных диа лектов, хотя ввиду социальной замкнутости группы ее носителей она так и не вышла за ее пределы. По параметру наименования реалий только профессиональной сферы и отсутствию экспрессии такая лексика может быть условно отнесена к профессиональной. С другой стороны, по объе му, специфике и актуальности номинируемых понятий, ее можно отне сти к корпоративному жаргону. С очень большими оговорками её можно рассматривать как лексическую систему социального диалекта.

Приведем примеры лексики хлыстов, взятой из нескольких источни ков [Мельников 1856а;

1898;

1898а], в которых встречаются описания их быта и обрядов:

божьи люди – самоназвание хлыстов, христос, живой бог – свой собственный проповедник, один на все секты (после смерти одного происходит воскрешение его в дру гом христе), корабль – сообщество хлыстов (скопцов), место проведения радений, кормщик корабля – руководитель (часто содержатель) корабля, пророчица – главная женщина корабля, к которой постоянно снисхо дит дух и которая имеет право пророчествовать, труба живогласная, златой сосуд благодати – перифрастические наименования пророчицы, привод – обряд поступления в секту, М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.


радения – пляски, доводящие до беспамятства, во время которых «накатывает» святой дух (малое радение, великое радение), сионская горница – комната, в которой проводится собрание, круг, святой круг – хоровод во время плясок на радении, ангельские лобзания – поцелуи божьих людей на собраниях, молитва – самобытные хлыстовские песни во время радения, радельная рубаха – белая рубаха до пят, одеваемая во время радений, знамя – белое полотенце, используемое как пояс или, накинутое на плечи, как средство для держания друг друга во время радения, живое слово – речи, сказанные во время исступления, воспринимае мые как пророчества, ходить в слове – пророчествовать во время исступления, дух накатил – снизошло исступление, быть просветленным – испытывать исступление во время радения, испытать на себе сошествие духа.

«Христовой любовью» называется общий разврат корабля, происхо дящий после радения, когда мужчины и женщины находятся в исступленном состоянии» [Мельников 1898: 240], «христосик» – ребенок, родившийся в результате христовой любви, богородица – женщина, родившая «христосика».

Хранить древнее молчание – невозможность участвовать в собрани ях, в радениях (например, оказаться в остроге).

Сфера деятельности социальной группы накладывает отпечаток на принципы номинации ее особой лексики: в религиозных группах широко используется библейская лексика, переосмысляемая согласно собствен ной идеологии.

Привлечение для сопоставления лексики другой широко распростра ненной секты, скопцов, которая была ответвлением хлыстовства, позво ляет утверждать, что называются только те понятия, которые концепту ально актуальны для данной группы. В частности, бездна, ключ бездны, удесные близнята, огненное крещение, искупление, полное крещение, пер вая, вторая, третья печать, наложение царской печати (наименования объектов оскопления, самого оскопления и различных его степеней) [На деждин 1845].

Различались, в частности у скопцов, типы радений: корабельное, кру говое (кружковое), крестовое и пр., типы моления (колесницей, солнцем, месяцем, звёздами) и т. п. [М. В. 1901].

Эти лексико-семантические особенности социолекта хлыстов, повто римся, приближают такую лексику типологически к социальным жарго нам, однако отсутствие экспрессивности, преимущественная номинация только специальных понятий – к профессиональной лексике. По объему номинируемой понятийной сферы можно определить, в какой концепту альной зоне эта группа противопоставляет себя обществу или другим группам. Проблему усложняет установка на тайность семантики: ис Глава III. Социальная и лингвистическая характеристика тайноречия XIX в.

тинные значения не могли быть известны непосвященным, что не позво ляет эту лексику относить ни к той, ни к другой группе социальных диа лектов.

Номинативными особенностями терминологии хлыстов можно счи тать абсолютное ее соответствие традиционной библейской терминоло гии. Лексика сектантов как представителей специфически понимаемого христианства целиком ориентирована на лексику Старого и Нового заве та. Наиболее часто цитируемая часть Библии – Апокалипсис, строками из которого они мотивируют свои обряды:

быть в духе, трубный глас – Ср.: 1:10: Я был в духе в день воскрес ный и слышал позади себя громкий голос, как бы трубный, который го ворил: Я есмь Алфа и Омега, первый и последний;

белые одежды – Ср. 3: 4,5;

7:13, 14: Впрочем у тебя в Сардисе есть несколько человек, которые не осквернили одежд своих и будут ходить со Мною в белых одеждах, ибо они достойны. Побеждающий облечется в белые одежды.

Ими заимствуется основная церковная терминология, целые фраг менты церковных книг, но важно учесть, что понимаются они согласно иной идеологии и термины в них имеют свое смысловое наполнение: это особая функция прецедентности текста (ввиду общей необразованности народа, этот прием был, вероятно, сознательным).

Однако семантически это совершенно иная система: можно говорить не столько о случайной лексической омонимии, сколько о целенаправ ленном символизме значений. Значения обычных слов не просто услов ные: они являются элементами целой идеологической системы.

Ср.: «– Службу на Пасху знаешь? – спросила Варенька.

– Помню, – тихо в раздумье ответила Дуня.

– А в Писании читала, как царь Давид плясал перед господом? – спросила Варенька.

– Что-то не помню, - ответила Дуня.

– Шел он в Иерусалим с кивотом божьим, скакал перед ним и играл.

Мельхода, дочь Саулова, как язычница над ним насмехалась, а он ей ска зал: “Буду играть и плясать перед господом” (II. Царств, гл.6). Теперь он в райских светлицах препрославлен, а она в адских муках томится, во власти божия врага» [Мельников 1856а: II, 22].

С одной стороны, пляски хлыстов на радениях – ритуальное действо, которое основывается на специфическом понимании именно таких фраг ментов Старого завета;

с дугой стороны, «скакал» и «плясал» понимают ся у хлыстов согласно уже сложившейся традиции их обрядов.

Библейская лексика, понимаемая ими в собственно-идеологическом ключе, – основа их «терминосистемы».

В речи сектантов библейская и общеупотребительная лексика на текстовом уровне становится принципиальной прецедентной системой второго символического плана. Это лексически приближает данную ре М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

лигиозную социальную группу к общехристианской традиции и очевид ными становятся идеологические составляющие, по которым эта система ей противопоставляется. Секта иного культурного генезиса в этой связи сразу получает весь терминологический аппарат в общей религиозной народной культуре, чего не происходит у тех сект, идеология которых обычно хоть и противопоставлена христианству, но целиком самостоя тельна, что выражается в неразвитой «терминологической» системе или ее отсутствии (немоляки, медальщики).

Семантической спецификой «терминологии» религиозной группы оказывается, во-первых, ее символическая обусловленность, не выводи мая ни из каких ассоциативных или общеязыковых законов, но мотиви рованная всей системой идеологии этой группы;

во-вторых, обусловлен ность системная: в ней важен не отдельный элемент, а то, что все еди ницы в своей совокупности, чаще на текстовом уровне, образуют иную семиотическую систему, номинативно ориентированную на ту, которой данная религиозная группа противопоставляется идеологически.

К условно-символическому подтипу семантического типа можно от нести номинативно-понятийную специфику лексики, значения которой хотя ориентированы только на «посвященных», однако, частично, вышли за пределы этих групп и стали общеизвестными. Ср.: «Раскольники со зерцательных толков (хлысты, скопцы) общину свою, круг, назыв. согла сом и кораблем» [СлДаля: II, 161];

«Радеть, у скопцов, хлыстов и пр.

отправлять свое богослуженье, с верченьем и радельными песнями. Ра денье ср. действие по глаг., старанье, усердие, забота;

|| молитва в сборе радеющих (созерцательных) толков. Отрадеть, у хлыстов, скопцов и др.

кончить раденье, молитвенные песни и пляску» [там же: IV, 9].

В качестве дополнительного спорного момента добавим также, что приводимая лексика не представляет собой самобытной лексической системы, что не позволяет ее в буквальном смысле считать социальным диалектом.

Наиболее ярко лексико-понятийный и метафорический символизм проявляется на уровне традиционного фольклора сектантов. Исследова ния их быта и особенностей верования обязательно включают помимо использования специальной «терминологии», «дешифрованной» интер претации их текстов, соотносимых с библейскими (И. Липранди, П. Мельников, Н. Надеждин), и тексты песен.

Эта символико-семантическая спецификация органично вплетена в традиционную поэтику русской песни: референтные имена, традицион ные хлыстовские (скопческие) символы закономерно сочетаются с рус ской песенной поэтической лексикой. Например:

Как во Питере во граде Жили праведны в отраде, Красно солнышко светлело, Рай и царство там было.

Глава III. Социальная и лингвистическая характеристика тайноречия XIX в.

Красно солнышко скатило Рай и царство затворило.

С ночной-то, други, страны Налетали черны враны [Мельников 18722: 61].

Ср. также наименования Искупителя (Кондратия Селиванова, Петра III) в песнях: честь-держава, гость богатый, святой дух, дух утеши тель, золотой орёл, хозяин-корабельщик;

наименования скопцов: матро сы, пташечки, виноградный сад [М. В. 1901: 174].

Именно здесь двойственность уровней формы и содержания проявля ется наиболее явно. При учете соотнесения сложнейших традиций обря довости и словесного творчества сектантов [Панченко 2002, 2002а] обра тим внимание только на определенную мотивированность фольклорной формульности хлыстов и скопцов, которая хорошо показана в «Объясни тельном словаре» Т. Рождественского [1912]1. С одной стороны, поэтика песни сектантов построена на поэтике традиционной русской песни, с другой, в ней отсутствует традиционная для русских песен формуль ность. Зато символизм этих песен формируется на базе собственной идеологии, иконографии и обрядовых традиций (А. А. Панченко). При ведем несколько примеров из данного словаря.

Корабль большой, царский, израильский, Божий, батюшкин и т.п. – одно из обычных названий всей церкви сектантов, часто изображаемой в песнях под образом корабля, плывущего по морю житейскому, а также и каждого отдельного общества сектантов [Рождественский 1912: XXXIII– XXXIV]. Символ «корабль» идеологически мотивирован: значение слова позволяет как минимум два способа дальнейшей интерпретации – 1) сема пути, плавания, движения;

2) сема вместилища, помещения (метонимия – все, кто находятся в нем). Возможно также 3) сема надежного укрытия в моменты «житейских волнений».

Волны – волны моря житейского, стремящиеся потопить сектантский «корабль», т. е. ненависть врагов, внешние бедствия [там же: XXII].

Корабельщики, Кормчие – сектантские вожаки, управляющие сек тантскими «кораблями» [там же: XXXIV].

Восток – «страна света, куда сослан был “Искупитель” (Селиванов), и откуда скопцы ждут его второго пришествия;

и “восток” – небо, до ко торого доводят хлыстов и скопцов, по их представлению, так называе мые “Христы”. Под словом “Восток” разумеется иногда и сам “Искупи тель”» [там же: XXIII].

Белый – «Белый цвет – символ чистоты, непорочности, грехам тяж ким недоточности» (т. е. недоступности);

«белые голубицы, девицы, бе лый конь, белые ризы, бело-знамя, древо-снеговое бело» и т. п. выраже Считаем принципиально важным факт создания такого словаря: без дополни тельных разъяснений не была бы ясна двуплановость достаточно традиционно го, на первый взгляд, содержания.

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

ния часто встречаются в песнях. «Убелить, убеление» – специальный скопческий термин, обозначающий оскопление» [там же: XX].

Номинативно большая часть лексики связана с традиционной христи анской символикой (Христос, богородица, небо, дух, вода (живая) вино градные и кипарисные дерева и т. д.).

Очевидно, что фольклорная традиция хлыстовщины и скопчества в большей степени продолжает языческие традиции раннего христианства и вполне закономерно, что историко-идейный генезис этой ветви русско го сектантства восходит к IX–X вв., а песенное творчество сохраняет следы этой традиции.

Отличительной особенностью философии, символизма «слова» у се катнтов была «глоссолалия».

Результатом хлыстовского и скопческого радения, в частности, явля ется пророчества богородицы или блаженной (блаженного), которые ей (ему) снисходят во время радельной пляски: это либо связное пророчест во, либо бессмысленный набор звуков. Например: «Вышел блаженный на середину сионской горницы и во все стороны стал платком махать. По том, ломаясь и кривляясь, с хохотом и визгом понес бессмысленную че пуху. Но люди божьи слушали его с благоговеньем.

– Слушай лес – бор говорит, – начал юродивый…– Игумен безумен – бом, бом, бом! Чайку да медку, да сахарцу! Нарве стнае наризон, рами стане гаризон» [Мельников 1956а: II, 99].

Далее юродивый начал петь детскую песенку («Тень, тень, потетень, Выше города плетень… Спасенные души, Воробьи пророки – Шли по дороге, Нашли они книгу. Что в той книге?»), и вместо ожидаемого далее «Зюзюка, зюзюка, Куда нам катиться?» запел другое:

«А писано тамо:

«Савишраи само, Капиласта гандря Дараната шантра Сункара пируша Моя дева Луша».

Только и поняли божьи люди, что устами блаженного дух возвестил, что Луша – его дева [там же: 99].

Как отмечает автор, почти всегда непонятный язык в различных сек тах интерпретируется как «иерусалимский».

В рационалистическом исследовании «Религиозный экстаз в русском мистическом сектантстве» Д. Коновалов, анализируя «период возбужде ния функции речи», выделил два типа «автоматического говорения»:

1) автоматическое произнесение непонятных слов (приступ глоссола лии), которое он объясняет психофизиологическим мышечным напряже нием, и 2) автоматическую речь на родном или знакомом языке (приступ экстатического пророчества) [Коновалов 1908: 157–256].

Глава III. Социальная и лингвистическая характеристика тайноречия XIX в.

Первый тип представляет собой один из достаточно распространен ных «жанров» языковой игры и в детских тайных языках. В статье В. Шкловского «О поэзии и заумном языке» приводятся аналогичные интересные примеры и детских считалок, и фрагментов пророчеств не только русских сектантов, но и немецких, шотландских. Причем, по дан ным В. Шкловского, шотландская сектантка, «произносившая такие слова, была убеждена в том, что это язык жителей одного острова на юге Тихого океана» [Шкловский 1990: 55]. Исследователь концептуально связал этот процесс с заумным языком футуристической поэзии и с дет ским заумным языком: «заумная звукоречь хочет быть языком» [там же:

57], и предположил их общий, в целом, поэтический генезис. Этот факт подтверждает особую связь между «языковой игрой», связанной с непо нятной для окружающих речью, и поэтической функцией языка.

Таким образом, экзальтические импровизации на «заумном языке» у сектантов ввиду коммуникативной односторонности выполняют пре имущественно «магическую» функцию (Л. Леви-Брюль, Д. С. Лихачев), поэтому только в общем смысле могут быть отнесены к тайноречию.

В целом же в сектантстве очевидно взаимодействие нескольких лин гвистических традиций (профессиональная лексика/терминология, сим волическая лексика, глоссолалия), которые усложняются социальной герметичностью группы и намеренной установкой на посвященных. Це лостной картины «лексикона» этой социальной группы восстановить нельзя, что затрудняет его отнесение к социальным диалектам. Все лек сические системы конвергенты различным традициям: народно поэтической метафорике (белые голуби, белый конь, черные враны и т. п.);

общехристианской и библейской терминологии и символике (мо литва, причащение, труба живогласная, белые одежды и т. п.). Вместе с тем, в этой конвергентности наблюдается установка не только на поэти ческую (игровую) и магическую функции, но и на социально символическую (интегративную, дифференцирующую подфункции), что приближает по функциональной природе этот тип речи к тайным язы кам. Однако очевидность иных историко-культурных традиций, иного генезиса и стиля речевого кодирования существенно затрудняет одно значное отнесение данного языкового объекта к социальным диалектам в целом.

ФИЛОСОФСКО-МИСТИЧЕСКИЕ ГРУППЫ. Для полноты картины общей социолингвистической ситуации века XIX в. в зоне широко пони маемого тайноречия нельзя не коснуться и «орденского жаргона»

(В. Сахаров) такого философско-мистического направления, популярно го в России с конца XVIII в. по 20–е годы XIX в., как масонство 1.

К этой традиции обратимся лишь в самых общих чертах ввиду малоразрабо танности этого вопроса в русистике.

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

Масонство – философско-эзотерическое учение, получившее распро странение в России с 30-х годов XVIII в. и широко вошедшее в ее куль туру в 80-е годы XVIII в., несколько видоизменившееся в начале XIX в. и официально запрещенное в 20-е годы XIX в. Необходимо подчеркнуть, что через увлечение масонством в этот период прошли почти все извест ные государственные деятели, писатели, поэты, ученые, например, А. П. Сумароков, А. А. Ржевский, Ф. И. Дмитриев-Мамонов, И. Ф. Богда нович, М. М. Херасков, В. И. Майков, А. Н. Радищев, В. А. Левшин, С. С. Бобров, Н. М. Карамзин, И. Елагин, Н. И. Новиков, И. Лопухин, А. М. Кутузов, А. С. Шишков, В. А. Жуковский, А. Н. Греч, Ф. Н. Глин ка, А. С. Пушкин, К. П. Рылеев, А. И. Бестужев-Рюмин и др. [Серков 2001]. Практически вся дворянская культура, а также литература, публи цистика конца XVIII – начала XIX в. оказывается вовлеченной в общую идеологическую и, как увидим далее, некую языковую игру 1.

Несмотря на невероятную сложность этого лингво-философского ма териала, его малоизученность, он должен быть учитываем как опреде ленный историко-культурный контекст литературно-публицис тического дискурса 80-х годов XVIII в. – 20-х годов XIX в. и, как уже очевидно по существующим исследованиям в этой области2, невероятно широко реализуемый символический и метафорический подтекст со стороны литературы и языка. Таинственность, сектантская замкнутость, сложная и патетическая обрядовость и ритуальность и т. д., действитель но, затрудняют изучение масонства во всех аспектах. Предполагаемая религиозная подоплека эзотерической философии масонства во многом способствовала его предвзятому восприятию. Однако современные ис следования истории масонства, можно утверждать, его лишены: масон ство рассматривается как система философско-мистических взглядов, направленных на духовное совершенствование себя и общества.

В своем исследовании о русском масонстве А. Н. Пыпин отмечал:

«Масонство как система понятий распространялось двумя способами:

посредством лож, т. е. прямого просвещения, и посредством литератур ной пропаганды, и этим последним путем понятий распространялись, конечно, сильнее … Через литературу масонство становилось гораздо более обширным явлением, чем если бы оно ограничивалось распростра нением лож: поэтому Новиков, как деятельный и предприимчивый изда тель, приобретает первое первостепенное значение в истории русского масонства и распространении мистических идей» [Пыпин 1997: 206].

А. Н. Пыпин выделяет 3 типа литературных источников, которые из давал Н. И. Новиков.

Предметом рассмотрения оказываются только письменные источники.

Перспективны и интересны исследования, осуществляющиеся в ИМЛИ РАН (В. И. Сахаров;

Г. А. Давыдов, Л. В. Омелько, М. Л. Ровнер, Л. И. Сазонова и др.);

концептуально-новаторской можно считать работу Дж. Лейтона [1995].

Глава III. Социальная и лингвистическая характеристика тайноречия XIX в.

1. Литература, которая, не будучи собственно масонской, идеологиче ски очень близка ей, представляя идеалистическое и мистическое на правление в философии. Например, писания Василия Великого, Иоанна Златоуста, Дионисия Ареопагита, блаженного Августина, Фомы Кемпий ского, Эдуарда Бёме и др.

2. Собственно масонские иностранные сочинения, которые стали ак тивно переводиться писателями-масонами в России.



Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 16 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.