авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 | 10 |   ...   | 16 |

«РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК Институт лингвистических исследований М. Н. Приёмышева ТАЙНЫЕ И УСЛОВНЫЕ ЯЗЫКИ В РОССИИ XIX В. ...»

-- [ Страница 8 ] --

3. Сочинения мистического, оккультного свойства, появившиеся под влиянием масонства, но непосредственно с ним не связанные.

Однако вторая категория источников, учитывая данные современных исследований [Сахаров 2000а], также может быть разделена на несколько типов: а) собственно русские переводы масонских произведений, рома нов XVIII в. (романов-путешествий, романов на восточные темы);

б) русская литература, создаваемая под влиянием западной и по ана логии с ним (обилие «поддельных произведений, анонимные статьи в журналах и т.д.). Появление собственно масонских журналов: «Москов ское ежемесячное издание» (1781), «Вечерняя заря» (1782), «Покоящийся трудолюбец» (1784), «Магазин свободнокаменщицкий» (1784), «Карман ная книжка для В*** К***» и др.;

в) художественная литература и поэзия, в которой метафорически реализуются основные символы масонства.

Именно в таких источниках, а также в многочисленных масонских теоретических сочинениях реализуются несколько концептуальных ин терпретаций «особости» слова:

1) идеологически (мистически) обусловленная особенная философия слова как сакрального символа, 2) аллегорическая, символическая лексика, реализующаяся в ряде традиционных поэтических метафор, 3) собственно «терминологическая» лексика масонства. В силу наме ренного и целенаправленного «просветительства» масонства все эти три аспекта использования «слова» имели существенное лингвистиче ское значение для русского литературного языка конца XVIII–начала XIX в. Остановимся подробнее на каждом из них.

Помимо содержательной специфики языкового знака в масонстве, важно обратить внимание на позиционируемое философско-симво лическое отношение к слову в масонстве вообще (так же как и к числу, и к любому другому символу). Это часть общей философско-эзотеричес кой традиции в целом, это, можно сказать, теоретическая высшая ипо стась символической интерпретации слова. Помимо социально-символи ческой функции в специальном языке масонов очевиден приоритет по этической функции в ее самой древней модификации – магической. Ср.:

«Для распознания масона в постороннем человеке и определения его ма сонской степени масоны употребляли три способа: знак для зрения, слово – для слуха, прикосновение для осязания. Этот язык знаков, на котором М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

могли изъясняться люди во всех концах вселенной, во всех странах света мира, был мировым языком масонов, был шифром, понятным для масо нов и непонятным для лиц посторонних» [Соколовская 2007: 77]. Однако понимание «слова» в целом у масонов многомерно.

В трактате П. И. Голенищева-Кутузова «Нечто о семи науках товари щеской степени» отмечается, что каждый масон 2 степени должен «при лежать» к семи основным наукам и понимать их глубокую взаимосвязь.

Все науки располагаются по восходящей «лествице» и обратно: от архи тектуры подлунного мира (астрономии) к земному (геометрии), через ду ховную его суть (арифметику) к его отражению в живописи, музыке, а за последней «вслед явственны будут с нею сопряжены слова, втекающие в вечное Слово и сливающиеся с вечным Словом, в коем все размеры и то ны раздаются согласно яко в языке Божеском, или в небесном высочай шем неизглаголанном стихотворстве» [Голенищев-Кутузов 1814: л. 1.].

Г. Батеньков в этой связи в своих воспоминаниях писал: «требует та кой осторожности хранимый ложею великий свет знания космической причины всему – бытия самобытного вседействующего Бога. Это тайна от мира, не могущего устроить себя сообразно с познанием истины. Она профанируется самой речью, употребляемою в общежитии, наполовину ложною и двусмысленную. Посему никакой рассказ о масонстве не дает точного и ясного понятия, для сего требуется быть масоном и употреб лять те определенные термины, тот язык, который, подобно матема тическому, выработан и возделывается трудом мысли множества по колений» [Батеньков 1916: 465].

Такая философия слова имеет несколько семиотических следствий.

Во-первых, это обязательное наличие тайного, проходного слова, ус ловного пароля для входа в ложу, для распознавания друг друга вне её. В рукописных переводах И. Елагина приводятся трактовки и символиче ские объяснения таких паролей по степеням: «Слово мастерское новое Мак-Бенак. Слова проходные. Ученическое Tubal-Cain (Тувал Каин) зна менует в первых буквах наименование разрушенного ордена. Товарище ское Gibit (Гибит) знаменует тож напоминание кончины В. М.» [Мате риалы: л. 46–47]. Ср. также «Хакам – знающий, проходное слово в одном из высших градусов ДПШР» [Карпачев 2003: 237].

Во-вторых, идеализация слова, нежелание «профанировать» свою речь вела к использованию «туманного», «иероглифичного» стиля ма сонской риторики. Как отмечает современный исследователь масонской литературы В. И. Сахаров: «Проза масонов учитывает не только основы вавшиеся на многовековой эзотерической традиции реестры символов и обрядов, но и сам фигурный, «гиероглифический» стиль рассказа о них.

Стиль этот – «закрытый», построенный по «принципу тайны», шифро ванный, многослойный. Читателю его необходимо знакомство с тайным знанием ордена» [Сахаров 2000: 199, 205]. В. В. Виноградов, ссылаясь на воспоминания Г. С. Батенькова, который «указал на типическую черту Глава III. Социальная и лингвистическая характеристика тайноречия XIX в.

масонской литературы, на ее идеологическую и стилистическую иерог лифичность, на ее ограниченный, специальный, учено-жреческий язык, рассчитанный на непосвященных», сам характеризовал его как «тяже лый, трудно понимаемый, невразумительный туманный стиль» [Вино градов 1961: 295–296]. Особенности стиля масонского повествования ярко отразил А. Писемский в романе «Масоны», вводя фрагменты бесед между масонами, фрагменты речи на заседаниях и т. п.: стилистический регистр текста очевидно меняется [Писемский 1911]. Приведем в качест ве иллюстрации фрагмент письма А. Е. Кишенского члену ложи Трех Светил полковнику гвардии Л. А. Симанскому («Письма брата N к брату N, руководствующие в правилах жизни») от 30 июня 1819 г.: «Командо вать большим кораблём великое искусство! при благоприятных ветрах управлять такою большою машиною есть великое выказание искусства от премудрости, а уметь управлять этою же машиною при бурях и опас ностях, это есть ведать, кто ветрами правит;

великая есть тайна соеди нять искусство с благочестием, то есть знать, откуда истекают все искус ства и уметь воздавать должное. Ничто столько не сходно с человеком, как корабль на море, человек в суете, приятностью суеты также легко обмануться, как и приятностью погоды или штилем на море. За любова ние сими приятностями человек платит дорого, на море губят бури, а на суше страсти, кои, волнуя человека, погубляют его» [Соколовская 1910: 157].

Последовательное нанизывание синтаксических структур без выра жения подчинительной связи между ними затрудняет сущностное пони мание высказывания: сознательное усложение смысла было обязательно для стиля масонского изложения. Содержание фрагмента двупланово: в качестве развернутой метафоры неслучайно берется образ корабля – тра диционный масонский символ исканий, движения вперед и т. п.

Методика стилевой «иероглифичности» становится понятной из сле дующего примера Г. Батенькова: «Вторую степень составляют товарищи.

Их упражнение – проверка и критика, как приобретенных в мире позна ний, так и употребляемого слова. Риторические иносказания и тропы, символические выражения и фразы должны быть еще раз осмыслены и ясно поняты… так, на вопрос о цели масонства отвечают, что слово цель переносно, взято от стрельбы и не дает точного понятия, а по употребле нию на игрищах не может быть применено к работам лож. Улыбается масон, ежели спросить его: какую роль играет их братство в жизни чело веческой? Он скажет, что у них нет ничего театрального. Очевидно, что такой пуризм мысли требует чрезвычайного труда» [Батеньков 1916: 464].

Специфика масонского стиля заключается, по мнению П. Н. Саку лина, исследователя истории литературы, в том, что поэтика таких тек стов очевидно сентименталистская, тогда как тематика произведений, эстетика и философия – романтические. Специфическими являются те мы, мотивированные официальной символикой масонства, образы, идео М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

логия интуитивизма. Исследователь отмечал, что «Творчество писателей, вовлеченных в масонство, получает, по крайней мере, в известной своей части, специфическую окраску. Прежде всего, разумеется со стороны тематики. Можно говорить о масонском стиле, о масонизме (да простят мне этот неологизм)» [Сакулин 1929: 339]. Специфика масонского стиля оказалась, таким образом, «скрыта» за близкими ей по форме (сентимен тализм) и содержанию (романтизм) стилями эпохи и может быть обна ружена только в результате целенаправленного поиска.

Наиболее закономерным в результате общей установки на «неяв ность» используемых языковых средств оказывается частое использова ние в масонских сочинениях аллегории и символов. Как отмечает В. И. Сахаров: «Аллегорические произведения имеют то преимущество, что достаточно одного слова, чтобы прояснить отношения, недоступные толпе: они отданы всем, но их значение адресовано элите. Отправитель и адресат понимают друг друга поверх толпы. Непонятный успех некото рых произведений идет от этого достоинства аллегории, которая является более чем просто модой – способом эзотерического выражения... Давно сложилась… философия аллегории, тайного языка и элитарной литерату ры. Это уже особая эзотерическая лингвистика, орденский жаргон, оп ределяющий стиль мышления и творчества» [Сахаров 2000г: 27]. Тради ционная аллегоричность порождает достаточно традиционные языковые метафоры, основанные на символическом условном их традиционном значении. Принципиальными для масонства оказываются тема духовного поиска, реализацией которой считаются аллегорические образы корабля, лодки, пловца, странника, путешественника, слепца (см., например, [Странники 1840]), тема света, проявляющаяся в более частных темах:

дружбы, братства, всеобщего благополучия и пр., реализованные в сим волах, впоследствии ставших традиционными романтическими метафо рами: восходящей звезды, звезды надежды, солнца, ночи и рассвета, тьмы и света и т.п. (В. И. Сахаров, Л. Дж. Лейтон и др.).

Традиционно использование и масонской символики, основанной на библейских легендах и их истолковании и требующей уже особого ее знания. Например, восток, звезда, астрея, треугольник, число, вода, го лубь и т. п.

Убедительны и интересны исследования и наблюдения над символи ческой метафорикой ранней поэзии В. А. Жуковского американского ис следователя Л. Дж. Лейтона и над тем, как в дальнейшей романтической традиции были реализованы введенные им метафоры [Лейтон 1995: 45– 74]. Например, важнейшим для устава ряда масонских лож был символ «звезды», что отразилось в названиях лож, названиях масонских журна лов и пр. «Звезда» была интерпретирована в пособиях и справочниках масонов как символ дружбы, провидения, вдохновения, светлых воспо минаний, любви, воображения. Л. Дж. Лейтон обратил внимание на то, что все употребления метафоры звезда надежды в лирике В. Жуковского Глава III. Социальная и лингвистическая характеристика тайноречия XIX в.

понятийно обязательно соотносятся с содержанием этого символа у ма сонов. См. его стихотворения Цветок (1811), Лала Рук (1821) и др. Лорен Дж. Лейтон фиксирует 18 случаев содержательной реализации символа метафоры «звезды» в поэзии В. Жуковского [там же: 50–65]. Эта же ме тафора, с учетом принадлежности поэтов-декабристов к одной ложе «К блистающей звезде» приобретающая функцию символа, реализуется в ряде стихотворений К. П. Рылеева, А. А. Бестужева 1. Показательно, что дальнейшая поэтическая традиция, используя эти уже устойчивые мета форы, понятийно с масонской символикой не соотносится.

Символика света находила реализацию и в других ассоциативных поэтических образах. Например, еще А. Н. Веселовский, который учиты вал в своих литературоведческих исследованиях эзотерическую тради цию, отмечал, что регулярная метафора «фонаря» в творчестве В. А. Жуковского рождает «философию фонаря» [Янушкевич 2000].

Частотно в романтической литературе слово восток, однако не всегда значение данной метафоры ясно. Ср., например, у В. А. Жуковского:

К востоку, всё к востоку Стремление земли – К востоку, всё к востоку Летит моя душа (Песня 1815).

Ср. также приписку Г. С. Батенькова к воспоминаниям: «примите рукопись как доказательство добрых моих к вам чувств и желания крепко сохранить приязнь, кстати, и завязавшуюся на востоке 2» [Батень ков 1916: 461].

В словаре масонских символов находим: «Восток – 1) символ мудро сти, знания, рождения света;

2) часть ложи...;

3) место основания и на хождения ложи: на Востоке Парижа, на Востоке Москвы и т. д.» [Карпа чев 2003: 166]. Учет эзотерической традиции дает возможность более Был членом ложи «К блистающей звезде». Ввиду учета этой традиции пока зательным оказывается название их литературного альманаха – «Полярная звез да». Строки А. С. Пушкина: «Товарищ, верь, взойдет она, Звезда пленительного счастья…» при учете такой традиции и факта, что П. Я. Чаадаев – член Ложи Великая Астрея (по свидетельству Ф. Ф. Вигеля), приобретают особую, допол нительную значимость, а устойчивая метафора – дополнительное символиче ское значение. При такой возможности интерпретации поэтическая романтиче ская метафора оказывается усложненной отсылкой к официальному символу ложи П. Я. Чаадаева, выражающему систему всех его идейных надежд и пред ставлений. А то, что Пушкин апеллирует к этому факту деятельности П.Я.Чаа даева, придает особую интимность этой фразе, свидетельствует о знании Пуш киным идейных целей, надежд Чаадаева, выражает особую близость автора и адресата стиха.

Буквально – в Казани комментарий А. Н. Пыпина.

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

глубокого понимания и более объемной по смыслу интерпретации ряда метафор как устойчивых для философии масонства символов 1.

Кроме символического использования таких метафор, традиционна для языка масонов собственная «терминология», общеупотребительная или книжная лексика, предназначенная для наименования людей, степе ней, ритуальных предметов, действия и пр. (например, ложа, мастер, ученик, товарищ, адаптация, алтарь, апелляция, агапа и пр.). Такая лек сика широко представлена в словарях масонских терминов [Язык;

Сер ков 2001;

Карпачев 2003] и достаточно широко известна.

Масонская традиция в литературе при учете ее массовости оказала влияние и на лексико-семантическую систему русского литературного языка. Духовность как определяющий вектор идеологии вел к необходи мости поиска лексических и семантических новаций. Однако тенденция лексических и семантических новаций, обусловленная литературной дея тельностью масонов, соотносится с тенденциями эпохи в целом, поэтому не оказывается очевидной.

Частично новые слова и значения возникали при переводческой дея тельности, частично при создании собственных произведений для пере дачи новых понятий. Лёвшин в переводе романа «Пансалвина» употреб ляет окказиональные новации высрчие, шумство и т. д. И. П. Тургенев в трактате «Об истинном христианстве» слово «эгоизм» переводит как яче ство, самственность, собственнолюбие, собственночестие [Сазонова 2000]. На эту же тенденцию обратил внимание В. В. Виноградова, при водя пример рассуждения Болотова в рукописи «Пастырское послание к истинным и справедливым свободным каменщикам древния системы» о слове unnennbares (букв. неудобоименуемое): «сие неизглаголанное не что назовем мы бездонность, вечносамостоящею единицею» [Виноградов 1961: 297]. Исследователь называет ряд слов, которые вошли в русский язык под влиянием языка масонской литературы: самоотвержение, са моотверженный, самоотречение, мироздание (= миросоздание), миро сотворение, интеллигенция (высшее состояние человека как умного су щества), самость (эгоизм), сочеловек, общественность (активная забота о благе общества) [там же: 298–302].

Традиции масонской идеологии нашли отражение и в семантике об щеупотребительных слов. Интересны наблюдения исследователей над Ввиду неявности таких средств Лорен Дж. Лейтон предлагает в отношении к литературе использовать термин «тавматургия», под которым понимается пере дача значения посредством текстов, в которых оно зашифровано, скрыто, а сами такие средства – тавматургическими приемами. На наш взгляд, эту тенденцию можно условно назвать эзотерическим символизмом. Материальную основу, базу для формально-логического анализа возможной расшифровки позволяют дать словари масонской символики, где раскрывается содержание принципи альных масонских понятий-символов, а также учет того, что пишущий такие тексты был масоном.

Глава III. Социальная и лингвистическая характеристика тайноречия XIX в.

значениями слов внутренний (‘внутренний мир’ (И. Лопухин. Учение о внутренней церкви), добродетель, порок, злодей, слабость (Н. Карам зин), которые «повернуты в сторону этики, психологии, нравственности»

[там же: 308]. Дополнительную значимость приобретают такие одно значные, казалось бы, слова, употребляемые терминологически в песнях, переписке и произведениях масонов, как брат, товарищ, рыцарь, учи тель, ученик, мастер, восток.

Интересно в этой связи употребление с конца XVIII в. слова рыцарь.

Так, в Словаре Академии Российской, в Сл1847 дается одинаковое тол кование этого слова: «Всадник, витязь конный». В СлДаля впервые фик сируется переносное значение: «*честный и твердый ратователь за какое либо дело, самоотверженный заступник. Он рыцарь в душе, но дела его безумны». Однако следует обратить внимание на принципиально кон цептульно-символическое раскрытие этого образа у И. В. Лопухина в «Духовном рыцаре» (1791) и у Н. М. Карамзина в «Рыцаре нашего вре мени» (1802–1803) [Янушкевич 2000: 156–164], и как следствие, – на употребление этого слова уже с конца XVIII в. 1 Ср. также в словаре ма сонских терминов и символов: «Рыцарь – 1) наименование масонов ряда степеней посвящения.., 2) наименования заместителей руководителя ло жи в мастерской 15-й степени посвящения, Великие Рыцари – в 30-й сте пени посвящения» [Карпачев 2003: 223].

При учете этой традиции слово архитектон из дневника Пьера Безу хова: «Великий Архитектон природы! Помоги мне находить истинные пути, выводящие из лабиринта лжи» (Л. Толстой. Война и мир, т. II, ч.

III, гл. 10), – традиционное масонское словоупотребление (ср. Архитект, Архитектон мира в переводе Елагиным английской масонской рукописи XVIII в. [Материалы: л. 46–47]). Этот лингвистический факт может по зволить литературоведам использовать прагматику фразы как дополни тельную художественную деталь в характеристике Пьера, так как выбор именно этого словосочетания для наименования Бога доказывает абсо лютную поглощенность героя очередным этапом духовного поиска, а лингвистам дает возможность увидеть особенный этап в истории упот реблений этого слова 2.

Несомненно, что масонство оказывается выражением одной из форм идеологии (идеалистической) рассматриваемого периода, поэтому оно тесно и органически слито как с сентиментализмом, так и с романтиз мом, хотя одновременно и противопоставлено им. И если в самом общем По данным картотеки «Словаря русского языка XVIII в.» слово употребляет ся с середины XVIII в. (древние рыцари, английские рыцари, драгунские рыцари и т.п., странствующий рыцарь (1763), однако этический компонент семантики появляется только у Н. Карамзина, возможно также, что не без влияния образа романа Сервантеса.

Ср.: «Архитектор и Архитектон. Первое употребительнее. Зодчий» [Янов ский 1803: I, 228].

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

плане эти отличия несущественны, то при учете сложного историко культурного контекста – важны и значимы. 1 Масонство как философско эзотерическое направление в развитии духовной и политической культу ры актуально до сих пор, но указанный период, как период его расцвета в России, – это период его активной филологической популяризации, именно поэтому языковая реализация масонских символов в таком мас штабе более не повторялась, однако утверждать это точно проблематич но ввиду его дальнейшего активного, хоть уже и официально не разре шенного функционирования.

Из рассмотренных аспектов употребления слова у масонов только второй (с оговорками) может быть отнесен к условно-символическому подтипу семантического типа тайноречия2 ввиду выполнения социально символической и «игровой» (поэтической vs. магической) функций. Ги потетически эта лексика имеет характер системы: как и в любой другой группе социальных диалектов номинируются актуальные понятия, – од нако идеологическая специфика этой группы не позволяет выявить чет кий ее лексический фонд, что необходимо для определения статуса соци ального диалекта. Сложность и многоуровневость различных истолкова ний слова или текста приближает нас к общей проблеме герменевтики любого сакрального текста и выводит за границы значения (хоть и сим волического) отдельного слова. Проблематично отнесение к масонам и термина «социальная группа», однако, с формальной точки зрения, это объединение людей по социальному (не этническому, не территориаль ному) признаку. В качестве дополнительных усложняющих однозначное понимание данного лингвистического явления факторов добавим надэт нический уровень эзотерической традиции, ее символики и пр.

Рассмотренные «лексические системы» в целом выполняют социаль но-символическую и поэтическую функции, однако их объединяет нали чие (в различных проявлениях) функции магической. Они имеют ряд особенностей, не позволяющих отнести данные языковые регистры, «субкоды» к тайноречию, так как проблематичным изначально оказыва ется отнесенность лексики этих групп к социальным диалектам. Во первых, ввиду отсутствия собственных лексических систем. Во-вторых, очевидна установка на скрытость самой коммуникации (монологической, диалогической), что затрудняет лингвистическую спецификацию этих объектов. Положительным дифференцирующим фактором оказывается собственно социальный: принадлежность к группам, намеренно идеоло Хотелось бы обратить внимание, что в фонде А. А. Шахматова среди различ ных словарных материалов хранятся выписки из масонских документов XVIII в., преимущественно из рукописей И. Елагина, [Материалы..], что позволяет предположить намерения ученого по их потенциальному использованию в его словаре тезаурусного типа.

Слова в функции пароля в первой рассмотренной группе не образуют систе мы.

Глава III. Социальная и лингвистическая характеристика тайноречия XIX в.

гически оппозиционным иным общественным, религиозным системам.

Вместе с тем эти религиозно-мистические и философско-мистические группы являются социальными не в строгом понимании, так как очевид на их «надрегиональность», «надысторичность», их идеология продол жает древнейшие мистические традиции.

Сложность определения статуса исследуемого лингвистического объ екта позволяет поставить проблему «границ» социальной диалектологии, четких критериев выделения социальных диалектов и говорить о том, что в определенной зоне лексика социальных диалектов теряет «лингвисти ческие» свойства и становится фольклорными формулами, сакральными символами, что позволяет в самом широком смысле рассматривать тай ные языки как объект, находящийся на границе лингвистики и фолькло ра, как возможный объект лингвофольклористики 1.

Из рассмотренных выше различных типов тайных языков особое со циально-лингвистическое значение как по социальным, так и по лингвис тическим критериям имеют только условные языки: во-первых, в силу очевидной социальной мотивированности референтных установок их носителей (языковые системы других социальных групп социально не вербализуются), во-вторых, в силу языковой специфики (использование элементов преимущественно номинатического типа), тогда как элементы других лексических систем конвергенты общенародной лексике, а сам процесс коммуникации в других группах скрывается. Таким образом, лингвистически и, как следствие, социально-лингвистически значимыми можно считать арго представителей отхожих промыслов (торговцев, ре месленников, нищих) и воров.

См. об этой проблеме статьи автора: Приёмышева М. Н. 1) Постфольклор и социальная диалектология: точки соприкосновения // Ученые записки Орлов ского государственного университета. 2008. № 1. С. 93–97;

2) Тайные языки и социальные диалекты: к проблеме соотношения терминов // Социальные вари анты языка – VI. Нижний Новгород, 2009. С. 68–72.

ГЛАВА IV ОСНОВНЫЕ УСЛОВНЫЕ ЯЗЫКИ В РОССИИ XIX в.

4.0. Введение в практический анализ Условные языки торговцев, ремесленников, нищих, воров, в отличие от других форм тайноречия, оказываются структурно организованными социально-символическими лексическими системами, являются лексема тическими тайными языками, состоящими преимущественно из элемен тов номинатического типа. В XIX в. именно по условным языкам собра но наибольшее количество лексического материала, что говорит о значи тельной их популяризации, достаточно широком функционировании, т. е. об определенном их месте в социолингвистической парадигме в данный период. Именно поэтому предметом конкретного анализа стано вятся условные языки указанных социальных групп.

В основе анализа лежат несколько исходных посылок.

• Фиксации лексики условных языков, а также неоднократные фик сации в отношении одного языка свидетельствуют о «социализации», разгерметизации таких языков, что дает возможность их лингвистическо го анализа, в отличие от случаев, когда у группы фиксируется только 5– 10 слов, например, наименований денежных единиц.

• Автономный анализ отдельных условных языков непродуктивен и неперспективен: лингвистические особенности герметичной лексической системы предельны и не позволяют выявлять закономерности ее органи зации, делать выводы о ее месте среди других аналогичных систем. Ре зультативным принципом анализа оказывается сопоставительный: лек сика каждого отдельного языка рассматривается в сравнении со всей лек сической базой данных русских арго 1.

• Несмотря на наличие аналогичных друг другу лингвистических механизмов, в каждом отдельном языке используется только часть из них: каждый язык состоит из трех подтипов номинатического типа (не мотивированных основ, мотивированных, креативных слов), эпизодиче База данных по русским арго XIX в. состоит из сводных словарей арготиче ско-русского и русско- арготического, в последнем сведены все фонетические варианты, что позволяет их учитывать в процессе анализа. Наглядным для срав нения лексических материалов также оказывается ИНДЕКС лексики русских арго торговцев, ремесленников, нищих (Приложение 5), однако в последнем фонетические варианты даются на своем алфавитном месте.

Глава IV. Основные условные языки в России XIX в.

ски – из элеменов семантического типа (условно-метафорическое, услов но-номинативное значения). Общая парадигматика таких элементов важна для характеристики каждого языка в отдельности.

• Рассматриваемые языки, о чем уже говорилось выше, имеют тен денции к взаимодействию: этот параметр характеристики каждого языка оказывается существенным. Соотношение материалов, общих с другими языками (наиболее устойчивые межарготические связи, принадлежность к доминирующим традициям и т. п.), оригинальных 1 материалов, осо бенности последних (использование мотивированных / немотивирован ных основ, криптоформантов и т. п.) позволяет сделать несколько выво дов о закономерностях взаимодействия условных языков друг с другом или об организации каждого из них.

Во-первых, исходным для заимствования можно считать тот язык, в котором больше всего единиц, повторяющихся в других языках. Следо вательно, чем в языке больше элементов единичных по сравнению с дан ными других языков, тем больше вероятности его самобытности и функ циональной герметичности. Системность элемента в одном языке при его асистемности в другом также позволяет говорить о направлении заимст вования.

Во-вторых, каждый язык представляет собой систему элементов и от носится преимущественно к тому или иному лингвистическому типу тайноречия. Преобладающее количество однотипных элементов позво ляет выявить единичные или нетипичные (например, при преимущест венном количестве заимствований из греческого языка, обусловленных социально-исторически или этнически, несколько элементов из татарско го или наоборот).

В-третьих, при наименьшем количестве заимствований из других языков, доминировании мотивированных основ, большом количестве разнородных структурных элементов можно говорить о своего рода лин гвистической несамобытности языка, возможно, о сравнительной его «молодости»: вероятно, такой язык возник только по аналогии с более известными в результате стремления его носителей к социальному пре стижу. Длительное функционирование способствовало бы закономерно му возникновению системных принципов его организации.

Таким образом, при рассмотрении языков каждой социальной группы существенны следующие параметры их характеристики:

I. Источники фиксации языка;

название, самоназвание языка;

при на личии данных – социальная, территориальная, этнографическая характе ристика группы;

II. Лингвистические особенности:

Здесь и далее слово оригинальный употребляется в значении: «Созданный в результате самостоятельного творчества, не заимствованный, не подражатель ный» [МАС: II, 639].

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

а) общий с другими / оригинальный фонд лексической системы;

б) при наличии общего с другими языками фонда – установление на правления и тенденций взаимодействия;

в) лингвистические особенности оригинальной части словника (ис пользование немотивированных, мотивированных основ, криптоформан тов и др.);

III. При наличии двух и более фиксаций одного и того же языка: ана лиз тенденций его возможной динамики.

Характеристика основных условных языков XIX в. дается по перечис ленным параметрам, в результате чего выявляются лингвистически об щие и особенные черты каждого из них 1, что дает возможность создания целостной картины 2 по русским арго этого периода.

Необходимо подчеркнуть ряд технических проблем, закономерно яв ляющихся результатом нетрадиционности объекта описания, его хроно логической отдаленности от момента описания, методической относи тельности изучения объекта устной речи в письменной его интерпрета ции, которые существенно осложняют анализ и требуют критического отношения к обнаруженным словникам.

Общий собранный фонд материалов русских арго (83 словника, 49 ар го), уже проведенные исследования (В. Д. Бондалетов, М. А. Грачёв) по зволяют выявить отмеченные выше закономерности, свойственные всем условным языкам, нарушения которых позволяют ставить вопрос о под линности материалов источников.

Для условных языков очевидна тенденция к «отстранению», к абсо лютной формальной дивергентности лексическим средствам основного языка, поэтому редчайшие исключения представляются асистемными, следовательно, случайными или недействительными элементами. Ис пользуемый материал собирался непрофессионалами, любителями на родной культуры, народного слова на протяжении века: лингвистическая некомпетентность, владение только литературным языком большинства из них вело к тому, что в словники условных языков попадала диалект ная, просторечная лексика, вероятно, мало им знакомая, например, волна, чумичка, манатки и т. п. Самый большой по количеству из опублико ванных словник языка владимирских офеней [Голышев 1873] содержит нетипичные для условных языков, тем более для наиболее «совершенно го» из них, офенского языка, элементы: чеботарь ‘сапожник’, зипун Подчеркнем, что лексические данные сводных материалов (русско-офенский словарь И. И. Срезневского, офенские словари В. И. Даля) при характеристике отдельных языков не учитываются, так как целью обзора является обнаружение индивидуальных особенностей каждого из зафиксированных языков, а не сис темно-лингвистический анализ их лексики.

Вопросы этимологии, основные типы словообразования в отношении услов но-профессиональных языков подробно рассмотрены в работах В. Д. Бонда летова, в отношении к воровскому арго – в работах М. А. Грачёва.

Глава IV. Основные условные языки в России XIX в.

‘кафтан’, пащенок ‘ребенок’ и др. В более поздних словниках таких вкраплений фиксируется все больше.

Несмотря на отсутствие орфографического единообразия в подаче ар готизмов, некоторые из них встречаются в одинаковом написании, ино гда в других словниках встречаются их фонетические варианты, что по зволяет говорить о наличие условных инвариантов для наиболее частот ных арготизмов. В связи с этим очевидны «отклонения» от сложившейся традиции, что позволяет рассматривать их как опечатки, возможные при перепечатке рукописей и вызванные абсолютной неизвестностью мате риала для авторов или редакторов. Так, опечаткой можно считать слово зах ‘дом’ [Свиньин 1839] при наличии регулярного хаз в значительном количестве арго. Однотипны регулярные опечатки, вероятно вызванные особенностью почерка И. Голышева, в его публикации [Голышев 1873], в написании л вместо н. Ср.: верзель ‘лапоть’ (верзень) 1, вехло ‘сукно’ (вехно), волдара ‘восемь’ (вондара), елой ‘один’ (еной), лепель ‘платок’, лепемь ‘платье’ (лепень) и др. Возможна также сознательно недостоверная передача респондентами лексических данных их языка, которая становится очевидной при учете закономерностей организации всего фонда русских арго. Такой законо мерностью, как отмечалось выше, выступает грамматический строй ус ловных языков, аналогичный базовому языку: для всех рассматриваемых языков, в том числе и для раннего воровского арго, очевидно сохранение общих грамматических значений существительного, прилагательного, наречия, глагола. Существенные отличия представляют собой местоиме ния, не являющиеся при этом существенной частью в словнике каждого языка. В этой связи среди всех данных по условным языкам XIX в. выде ляется язык торговцев г. Торопца 3, в котором фиксируется много аси стемных образований с точки зрения общей системы самого этого языка (по сравнению с его же более поздними фиксациями) и общей системы условных языков России в целом. Так, в этом языке в ряде случаев не совпадают грамматические значения арготизма и его русского эквива лента, например, нефоруленный ‘блажить’, бунфин ‘болтать’, возяус ‘во зить’, дербень ‘врать’, ферстый ‘вчера’, дивихних, девхельдих ‘делать’, жехляшх ‘желать’ и др. Более того, несмотря на принципиальное слово творчество в каждом условном языке, очевидным фонетическим зако ном, как отмечал В. Д. Бондалетов, остается тенденция возрастающей звучности. Однако ряд «арготизмов» торопчан явно не подчиняется это му закону. Например, больвсих ‘баловник’, встохлехне ‘вздумать’, гарцв В скобках приводим традиционные для офенского и ряда других языков на писания.

Все такие псевдофонетические варианты фиксируются в Индексе, но при этом сопровождаются знаком * (= «возможна описка, опечатка»).

Этот же язык особо отмечает В. Д. Бондалетов по параметру незначительно го количества в нем офенских слов [Бондалетов 1987в: 42–43].

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

‘гад’, палжерк ‘гарнец’, фирльтих ‘лимон’ и др. Такого рода примеры, не повторяющиеся в последующих материалах этого языка, позволяют согласиться с первым тезисом публикации о торговцах этого города:

«лукавство и особая страсть к обманам, – вот отличительные черты ха рактера торопчан» [М. С. 1870: 96]. Однако достаточная часть словника совпадает с последующими фиксациями этого языка, а также имеет эле менты, общие с другими арго, что позволяет часть материала считать возможной для анализа 1.

Понятийно условные языки представляют собой обиходно-бытовую и профессиональную зону, практически не имея наименований для лекси ки абстрактной, духовной. Показательны в этой связи факты понятийной несистемности элементов языка, подтверждающие необходимость кри тического подхода к имеющимся словникам. Так, в языке костромских шерстобитов [Даль–Лури 1854], промысел которых связан с валянием шерсти, изготовлением из нее изделий, портняжничеством, необуслов ленной оказывается лексика иных профессиональных видов деятельно сти. Например, лексика судоходного дела: столбунцы ‘пальцы у судна, где привязывают якорь’, уклимать, чихмарить ‘пробить, пробивать барку’, хилошник ‘парус, ветер’, хруль ‘руль у судна’, ягорка ‘парус’, флагарка, флинчак ‘флаг’, ульный вид ‘Волга’ 2. Неясна в этом языке ви довая детализация не типичных для условных языков названий диких птиц и растений. Например, гомазок, гомаз ‘ремес ‘сибирская птица’, шваголь ‘гоголь’, щага ‘чага, гнилость на березе, из которой вырубается огонь’. Также проблематичны для системы типичных понятий в услов ных языка следующие слова арго костромских шерстобитов: мушкатан, турлес ‘пистолет’, чкары ‘крюк, которым держится крыша’, стропило ‘крюк, который держит крышу’ 3. Предположительно, Лури фиксировал любую неизвестную для себя сообщаемую ему лексику. Т. е, аутентич ность данного словника в целом оказывается проблематичной 4.

Наличие в словниках арго абстрактной лексики (например, наимено ваний явлений природы), а также лексики духовной позволяет с сомне В таком случае анализ осуществляется только в отношении подтвержденно го другими данными материала. Наличие общих элементов с другими условны ми языками также оказывается обязательным системным свойством каждого языка.

Два последних слова необязательно могут быть отнесены к этой мини группе, однако они не типичны для языков ремесленников.

Ср.: «Стропило. Два бревна, в конце строщенные и входящие в состав лесов, которые утверждаются отлого на верху строения и покрываются железом, тесом или черепицею;

козел стропильный» [Сл1847: II, 237];

«Стропило. Бревно, слу жащее основой кровли, крыши» [СлДаля: IV, 343].

В таком случае очень важно наличие других фиксаций аналогичного языка.

В отношении арго костромских шерстобитов учитываются материалы [Вино градов 1915].

Глава IV. Основные условные языки в России XIX в.

нием отнестись к некоторым материалам языков белорусских ремеслен ников и торговцев, опубликованных Е. Р. Романовым [Романов 1890;

1890а;

1912], так как очевидна, по ряду публикаций, отработанная мето дика собирания материала этнографом по определенной анкете (единый русский словник для ряда языков) и регулярная компенсация отсутст вующих элементов в своем лексиконе у его респондентов (например, у дрибинских, могилевских, шкловских шаповалов) за счет прибавления к исходному слову криптопрефиксов ку- и шу-. Неслучайно поэтому в об щем словоуказателе так много слов с этими компонентами в языках на званных групп. Однако этот факт заслуживает и особого внимания: ви димо, именно таким образом и поступали говорящие при необходимости использования нового слова. Например, кусвет (мир, свет), шунебо, ку погода, кувесна, шувесна, кулето, шулето, купонедельник, куфторок ‘вторник’, кухереда ‘среда’, кучетверг, шупятинка, курай, кугрех, куте ща, кузять, кутесть и т. д. Следует учитывать также отсутствие единой методики сбора материа ла на протяжении века, вследствие чего системное соотнесение материа ла достаточно условно. Например, словники по условным языкам первой половины XIX в. не превышают 200–250 слов, тогда как словники конца века оказываются значительными – от 800 до 1000 и более единиц. Мож но предположить, что связано это не столько с динамикой того или иного арго, сколько с формированием системных методов полевого сбора ма териала.

Предположительно, Ф. Сцепуро [1881] использовал подготовленную анкету-словник, так как в его материалах также более обширна русская часть, чем арготическая: андрус ‘товарищ, брат’, адеперить ‘вырывать, отнимать’, атгаврижвать ‘отвечать, отказывать’, баштай ‘отец, тесть’, бекулько ‘сколько, столько’, выкургоньвать ‘гонять, выгонять, гнать’, вырастомить ‘вырастать, расти’, гавридзить ‘говорить, выговаривать’, даякучивать ‘доносить, доходить’, клевый ‘верный, добрый, отборный, умный, хитрый, хороший, храбрый, честный, чистый’, коцэнь ‘воз, эки паж, ось’ и др. Наименования неактуальных в быту и работе предметов, явлений в словнике не типичны для принципов организации понятийной системы условных языков, а их наличие предполагает возможную искус ственность в методике сбора данных.

Поскольку одна из задач исследования – введение всего собранного по условным языкам материала в научный оборот, то, несмотря на оче видную спорность и неоднозначность некоторой части словников, в об щий словоуказатель по условным языкам включается вся лексика исход Для условных языков типично наименование только самого тесного родства (мать, отец, сын, дочь, брат, сестра), остальные наименования избыточны. Ср., однако, вандрусова юнщица ‘племянница’, буквально: ‘дочка брата’ (МоглНищ) и куплемянница (МоглШапв).

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

ных источников, которая авторами интерпретируется как лексика «ус ловных», «тайных» языков. Однако в процессе анализа обращается осо бое внимание на эти все асистемные случаи, но в общей характеристике языка они не учитываются. Особенно остро стоит проблема достоверно сти материалов воровского арго, так как вероятным критерием для фик сации слова или словосочетания для корреспондентов была особая об разность и нетипичность переносных значений, распространенная, одна ко, и в просторечии. Поэтому единственным критерием для включения материала в общую систем анализа оставалась только фиксация слова (знание или интуиция собирателя, а также, возможно, сфера употребле ния) в словарях, названных авторами словарями воровского языка.

Большинство источников отражает особенности произношения респондентов (в том числе диалектного). Отсутствие инвариантного написания арготизмов вела к возникновению большого количества их фонетических вариантов: в ряде публикаций фонетические особенности говорящих не учитываются, в некоторых – сохраняются. Показательна для фонетической характеристики языка сохраненная нами орфография источников, отражающих лексику южно-великорусских, белорусских говоров, говоров, переходных от южно-великорусских к белорусским, переходных от украинского к белорусскому языку (отражение аканья, яканья, употребление хв место ф, дзеканье, цоканье и т. п.). Например, абъиперить ‘обобрать, обыграть’ (ДоргбжМещ), абъюхцить ‘обнимать’ (МинскНищ), ioдзин кураз ‘однажды’ (МинскНищ), ковтурныця ‘кув шин’ (КиевскНищ), нахтыты ‘найти’ (ХарькНищ), нахтыриць (МоглвНищ), хвес, ахвес ‘бог’ (в ряде южных арго языков) при офес ‘икона, образ’ (ВлОф) и т. д.

Сопоставление нескольких словников одного языка осложнено, в ча стности, отсутствием единого русского словника: одни и те же понятия часто представлены в различных источниках синонимами, например, ар мяк, зипун, кафтан;

баба, женщина;

девка, девушка, девица, молодая, молодуха;

брать, взять;

варежки, рукавицы, вареги и т. д. В Приложе нии 3 в таких случаях даются отсылки.

При сравнении материалов оказываются очевидными авторские «за имствования» других источников, что обнаруживается при сводном рас смотрении словников одного и того же языка. Такие случаи комменти руются при обзоре источников.

Таким образом, материалы каждого отдельного языка анализируются по единой, приведенной схеме и с учетом отмеченных методических и орфографических трудностей. В первой части (I) при наличии историче ских, этнографических данных о социальной группе носителей того или иного языка дается историко-культурная, социальная, территориальная, этническая характеристика группы;

включается обзор источников, ана лизируются их технические особенности, отмечаются случаи их неаутен тичности;

приводятся названия, самоназвания языка;

дается отсылка к Глава IV. Основные условные языки в России XIX в.

Приложению 3, в котором приводится русско-арготический материал этого словника с сохранением толкований, ударений источника. При на личии нескольких словников одного и того же языка они представлены в форме сводной таблицы. Анализ словников профессионально и терри ториально близких арго осуществляется обобщенно, при этом сами слов ники в Приложении приводятся друг за другом, например, 7 словников калужских портных одного или различных уездов, 4 словника чернигов ских нищих, 2 словника галицких лирников. Во второй части (II) дается анализ лексики условных языков по отмеченному выше плану: а) фонд, общий с другими условными языками, б) оригинальный фонд. Характе ристика последнего и составляет индивидуальную специфику каждого отдельного языка. В процессе анализа примеры приводятся без ударе ния 1, при них используются единые сокращения источников 2. Третья часть анализа (III) включается только в случае наличия нескольких слов ников одного и того же языка: при сопоставлении данных в разные пе риоды на протяжении XIX в. возникают основания для сравнительно сопоставительного рассмотрения материалов одного языка.

Объем и содержание частей схемы анализа обусловлены количеством материала и его свойствами, поэтому в отношении к различным языкам они неравномерны.

Очередность анализа материала обусловлена 1) частотностью 3 фикса ции данных языках, 2) хронологически и 3) регионально: первоначально анализируются материалы, представленные в большем количестве пуб ликаций (языки торговцев – языки ремесленников – языки нищих – язы ки воров;

в языках торговцев – язык владимирских офеней, в языках ни щих – арго могилевских нищих), при отсутствии статистической доми нанты – анализируются хронологически более ранние материалы (на Нерегулярность наличия ударений в источниках делает его учет относитель ным. Ср. также: в словах офенского языка «ударения не строго держатся своих мест» [Бодров 1853: л. 2об]. Ср. непоследовательную подачу ударений в мате риалах словарей И. И. Срезневского (Приложение 1). Ударение, при его фикса ции в источниках, сохраняется в словниках в Приложении 3.

Список сокращений источников приводится в конце работы. При сокраще нии учитывались профессиональный и региональный параметры группы (ВлОф:

владимирские офени, РязнПорт: рязанские портные, ТульскНищ: тульские ни щие), при сокращении в отношении языков торговцев учитывался только регио нальный фактор (Торпц: Торопец;

Нерехта;

Углич), при наличии в губернии нескольких таких торговых центров, сокращение дается шире (ТвБежецк, ТвКаш, ТвКалязин: Тверская губерния Бежецк, Кашин, Калязин). В отношении к языку петербургских мазуриков используется библиографический принцип сокращения источников.

Условно учет регулярной фиксируемости данных языка одной группы по зволяет говорить о большей ее социальной активности, следовательно, создает ся возможность выявления определенной иерархии или популярности тех или иных групп.

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

пример, в условных языках ремесленников – арго кричевских мещан).

Далее материал располагается по принципу территориальной близости губерний друг к другу, в случае равной близости – по хронологии перво го источника. Региональный вектор располагается от центральнорусских арго к юго-западным, южным.

4.1. Торговые арго В общей социолингвистической картине России XIX в. языки торгов цев занимают совершенно особое место. Это явно до определенного эта па в силу социально-экономических причин самая крупная и социально значимая группа, престиж и социальный статус которой способствовали развитию ее собственного языкового кода.

Как отмечалось выше, собранные лексические материалы дают пред ставление об арго следующих 14 торговых групп:

– офеней Владимирской губернии;

– костромских, самарских, симбирских офеней;

– калужских прасолов;

– торговцев г. Галича, г. Нерехты (Костромской губернии) – торговцев г. Углича (Ярославской губернии) – торговцев г. Бежецка, г. Кашина, г. Калязина (Тверской губернии) – торговцев г. Одоева (Тульской губернии) – торговцев г. Торопца (Псковской губернии) – дорогобужских мещанах (Смоленской губеринии), занимающихся торговлей.

4.1.1. Язык владимирских офеней. Особое место в истории русско го национального языка занимает офенский язык, представляющий со бой существенный фрагмент социолингвистической картины России XVIII–XIX вв.

«Офени! Кто на Руси от Тобольска до Вислы, от Лены до Дона не зна ет этих вечных странников, продающих крючки и булавки, покупающих лошадей по комиссии, говорящих своим языком, неустрашимых и хит рых, смелых и смиренных, обманывающих везде, где обман возможен, но в то же время как часто поплачивающихся дорого за свое вечное бро дяжничество», – писал в своих записках князь К. В. Мещерский [1867: 4].

П. И. Мельников писал: «Офеньский – это язык ходебщиков, тряпични ков, вязниковцев, которые с тесемочками, пуговками и всяким другим мелочным товаром кустарной промышленности ходят по России от Кях ты до Варшавы» [Мельников 1898в: 95]. Как отмечал С. В. Максимов в очерке «В дороге», «в большей части случаев они известны под общим прозванием офеней, ходебщиков, коробейщиков, разносчиков;

в Мало россии называют их варягами, в Белоруссии – маяками, на Севере Вели кой России – торгованными, в Сибири – суздалами, на Кавказе – вязни Глава IV. Основные условные языки в России XIX в.

ковцами, сами себя зовут они мазыками. Селениями своими они пре имущественно группируются в Вязниковском и Ковровском уездах Вла димирской губернии, очень мало их в Шуйском, почти нет в Гороховец ком и положительно нет в Суздальском» [Максимов 1860: 220].


Я. П. Горелин, давая подробный очерк об офенях, перечисляет все села и деревни указанных уездов (40 сел, 99 деревень), в которых они прожи вают [Горелин 1857].

История офенства, несмотря на значительное количество предполо жений, не имеет документального подтверждения. Такие утверждения, например, как «во всяком случае, достоверно известно, что в XV в. офен ство существовало в здешнем крае как отрасль промышленности» [Добр ов 1868: 3], достаточно голословны. Исторические свидетельства об офе нях-ходебщиках малочисленны. Несмотря на то что «они существовали издревле», более или менее документированные данные достаточно поздние. Из объективных свидетельств можно назвать упоминание о ре гулярных ярмарках в селе Коврове и сведения из актов описания г. Шуи о том, что уже в XVI в. его жители ходили с иконами и мелочными лав ками на Украину и называли себя ходебщиками [Трохимовский 1866].

Или ср.: «Язык этот образовался более 150 лет» [Мельников 1898в: 95].

До сих пор, несмотря на обилие публикаций по этому вопросу, про исхождение слова офеня продолжает существовать в совокупности гипо тез [Горелин 1857;

Diеfenbach 1857;

Трохимовский 1866;

Введенский 1908;

Арапов 1965;

Бондалетов 1972 и др.], причем приоритет какой либо одной из них вызывает сомнения. Слово офеня возводят к названию греческого города Афины (поэтому другое название языка, особенно в первой половине XIX в. – афинский), к названию венгерского города Офен, считают его видоизмененным от «финский» (И. И. Срезневский).

В. И. Даль предполагал связь с собственно офенским «офест» (крест).

Предполагалась связь с «ахинея» ‘чепуха’ (М. Михельсон). Убедительна, согласно идеологии самих офеней, гипотеза И. Ягича, который считал, что слово происходит от турецкого fndi ‘господин’, которое через гре ческий пришло и в Россию [Jagi 1895: 13]. В. Д. Бондалетов со глашается с предположением С. Н. Введенского [1908: 8], «который имя офеней связывает с названием предмета их торговли – тонкого льняного полотна, привозимого на Русь из Греции, греч., » [Бондале тов 1972: 38]. М. В. Арапов предполагает, что «слово офеня ‘торговец предметами культа’ восходит к слову ахвес условных языков запада Рос сии», в которые попало «через посредство еврейского населения» от од ного из названий иудейского бога Jahveh [Арапов 1965: 125]. Для полно ты обзора существующих гипотез следует добавить и такое: «Слово См. Борисов В. Старинные акты, служащие дополнением к описанию г. Шуи.

М., 1853.

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

афень вывожу из языка татов 1 оставленный, отошед ший» [Григорович 1874]. Обилие греческих и, реже, финно-угорских корней в лексике офеней продолжают подтверждать вышеперечисленные теории.

Гипотезы происхождения слова находятся в рамках еще двух этноло гических гипотез: 1) это торговцы-ходебщики, которые вели связи и с Грецией, и доходили до венгерского города Офен, или 2) это остатки ко чевого народа, мазыков, который происходил от греков-афинян, или финское племя Меря [Горелин 1864], или один из скифских народов [Кайдалов 1876] 2.

Обращает на себя внимание следующий факт. Название офеня – это не самоназвание, и появляется оно только в XIX в. Самоназвание этой категории торговцев (этнической группы?) – мазыки, тогда как более раннее наименование – суздалы. Последнее объясняет подробно И. Голы шев, отмечая особую торговую роль Суздаля в XVIII в. и то, что Слобода Мстера 3 входила в XVIII в. в состав Суздальского уезда (а не Вязников ского, как в XIX в.) 4, а также наличие в этом городе не только большой ярмарочной торговли, но и особой, широко известной в России иконо писной школы (преимущественным товаром офеней в первой половине XIX в. были именно дешевые иконы, сделанные по особой технологии).

Первое самоназвание тот же И. Голышев, Н. Добрынкин, Н. А. Трохи мовский трактуют следующим образом: «“Мазыки” от слова мазать, мазыками, по объяснению, слышанному мною от офеней, они называют пишущих, мажущих иконы, а также продающих их, богомазы, мазыки»

[Трохимовский 1866: 560]. Это направление гипотетического истолкова ния самоназвания офеней наиболее логичнj, так как иконописная суз дальская школа в своей основе целиком была ориентирована с XIII в. на византийскую традицию (см. также словарь иконописного дела [Голы шев 1878]), и греческие корни в преимущественном большинстве офен ских слов могут быть наследием именно такой традиции (от пишущих иконы к продающим их). Нельзя также считать случайным, что поль ские торговцы иконами в XIX – начала XX в. назывались образниками или охвесниками, от охвес – икона [Budziszewska 1957;

Арапов 1965].

Народ, живущий в районе Херсонеса, язык которых представляет собой сме шение двух греческих диалектов.

В большинстве очерков XIX в. об офенях приводятся или все гипотезы, или некоторые из них.

Слобода в Вязниковском уезде, наиболее часто упоминаемое место расселе ния офеней.

Ср.: «В настоящее время мы видим в некоторых ярмонках название гости ных дворов “суздальскими” (в харьковской, курской, коренной и проч. ярмон ках), а торговцев “суздалами”, хотя они ныне не принадлежат жителям г. Сузда ля» [Горелин 1857: 89].

Глава IV. Основные условные языки в России XIX в.

Иную, этническую, причину греческих заимствований в офенском языке предполагает М. Фасмер: «вообще мысль о заимствовании грече ских элементов в русские офенские языки чрез посредничество татов должна быть признана правильной. Ведь иначе было бы совершенно не понятно, каким образом в русских условных языках появилось так много греческих заимствований» [Фасмер 1909: 5].

Так как собственно исторических доказательств происхождения этой этнической или социальной группы не существует, то историки, этно графы, лингвисты ориентируются либо на лингвистические, либо на эт нографические, либо на культурно-исторические аргументы.

Однако только торговлей с греческими Афинами или венгерским Офеном, ходебной торговлей как греческих купцов по России, так и рус ских торговцев в эти города, предметами торговли – иконами (В. Безобразов, В. И. Даль, Я. П. Горелин), холстами (С. Н. Введенский, В. Д. Бондалетов), не объясняется географическое распространение ис конного офенства только в ряде уездов и деревень Владимирской губер нии (в прошлом, Суздальской губернии) 1.

Наиболее убедительно следующее соотношение гипотез, учитываю щее связь экономической, этнической, историко-культурной и лингвис тической версий. Экономически Ковровский, Вязниковский уезды Суз дальской губернии (с конца XVIII в. – Владимирской) были известны Нельзя не обратить внимание на ту же территорию распространения школы суздальской иконописи: «Иконописное художество производится в трех селени ях Вязниковского уезда! Холуе, Палехе и Мстере. Оно есть переходящее из рода в род. В сем художестве обращаются крестьяне помещичьи и частью ка зенные. В слободе Холуе состоит помещичьих и казенных 700 человек, и все они без изъятия упражняются в иконописстве. В помещичьем селе Палехе до 600 человек тем же беспрерывно занимаются. Но в слободе Мстере из числа душ самая малая часть употребляется в занятии сего рода» [Кобеко 1896: 589].

Следует также подчеркнуть, что в XVIII в. офени назывались суздалами и язык, представленный в словаре Палласа, назывался суздальским. С начала XIX в. не встречается в этнографических очерках наименований суздалы, суздальский язык: язык называется офенским, торговцы – офенями. Ср. в этой связи: «Ико нописное художество Суздальцев тогда известно было здесь под названием их, когда тамошний уезд распространен был более, нежели ныне, после генерально го размежевания губерний. Но как скоро оное последовало, три селения, сла вившиеся иконопиством, как-то: Холуй, Палех и Мстера, из Суздальской ото шли в Вязниковскую округу, в которой оные три селения занимаются сим ху дожеством до селе... Работа прежних суздальцов, существующая ныне в упо мянутых трех селениях Вязниковского уезда одна токмо иконописная... В на писании икон служат образцом подлинные древние греческие иконы» [там же].

Ср.: в Холуйской слободе «главное и исключительное занятие всех вообще жи телей, по преимуществу крестьян помещичьих (всех возрастов), составляет из давна иконопись, известная под названием Суздальской» [Тихонравов 1857а:

27].

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

своими ярмарками, особенно холуйской и мстерской. Наибольшую по пулярность имели очень дешевые иконы, которыми славились эти яр марки и которые и представляли собой основной товар офеней в начале XIX в. [Безобразов 1861;

Голышев 1873;

1878]. Исторически ряд селений Вязниковского уезда были связаны с иконописью: суздальская школа иконописи, восходящая к эпохе XIII в., когда Андрей Боголюбский при гласил большое количество греков для росписи соборов Суздаля и Вла димира, целиком ориентирована на византийский стиль, на строгое сле дование традициям греческого письма. Возможно, что лексика на базе «греческих корней» могла использоваться иконописцами, а ее более ши рокая употребительность была обусловлена именно профессиональным престижем этого ремесленного цеха. К этой гипотезе близко и объясне ние слова офеня через «офес» бог, образ икона (В. И. Даль), «яхве»

(М. В. Арапов). Связь профессионального жаргона иконописцев и тор говцев иконами среди жителей одних и тех же уездов достаточно зако номерна. Наиболее регулярное использование греческих корней в офен ском языке (в отличие от всех остальных условных языков) именно в этом регионе, таким образом, позволяет предположить его генетическую связь с профессиональным жаргоном иконописцев 1 или возможными ос татками в их речи греческих слов.

В то же время в отношении языка офеней, в отличие от целого ряда других условно-профессиональных языков, нельзя не учитывать некую особую этническую основу.


Еще в 1828 г. М. Н. Макаров в «Письме из Мещоры» (Отрывок из пу тешествия) писал, что мещоряки очень отличаются от других жителей края, особенно тем, что все хозяйство у них ведется женщинами, так как сами они постоянно «в отходе» [Макаров 1828: 67–72]. Ср. наблюдения В. Безобразова об офенях Вязниковского уезда: они отличаются от обыч ных крестьян, особенно живущих в северной и северо-восточной части уезда, низким ростом, особыми повадками («вертлявостью»), одеждой, бытом, архитектурой и украшением домов, «не смешиваются с обычным народонаселением», своим языком. «Вот этот офеня, этот тип с своеоб разной физиономией, с особенным бытом, даже со своем самодельным языков во многих отношениях загадочен для исследователя... Он очень выпукло выставляется с этою собранностью, обглаженностью, аккурат ностью и миниатюрностью своего бытия, начиная от припомаженной головы до узких панталон и опойковых сапог … с этой острожностью всех своих движений – резко выделяется на этом общем фоне русской равнины с ее привольем и распущенностью, с размашистостью движений Ср.: «вязниковский богомаз круглый год, сидя дома, пишет иконы (все боль ше Николу Летнего и Николу Зимнего в митре). Написанные яичными красками иконы продает скупщику-офене, получает деньги и бежит версты за три на кляз менскую пристань купить себе хлеба на неделю» [Максимов 1877: 145].

Глава IV. Основные условные языки в России XIX в.

и удальством быта» [Безобразов 1861: 281, 284]. Аналогичный тип опи сывает А. Добр-ов: «гладкий, выбритый, аккуратный, – начиная от при помаженной, в кружок подстриженной головы, до козловых сапог, со средоточенный, осторожный во всех своих движениях и апатичный ко всему, кроме своих выгод, офеня всюду так резко отходит ото всей ок ружающей среды и выдаётся, как особняк, на всем общем фоне русской равнины с ее неопрятностью, размашистостью, удальством и распущен ностью» [Добр-ов 1868: 32, 3].

В этнографических описаниях офенства много домыслов, недокумен тированных утверждений. Показательным можно считать мнение отно сительно распространения офенской торговли. Ср.: «Время от 1780 до 1820 самое цветущее для офенства. С 1820 г. оно начинает упадать»

[Трохимовский 1866: 580]. Я. П. Горелин отмечает, что для офенской торговли «самое цветущее время 1815–1840-е годы» [Горелин 1857: 90– 91]. И. Голышев в 1870-е годы отмечает: «В заключение скажем, что офенство падает;

особенно повлияло на их торговлю реформа торгового положения 1865 г.» [Офени-торгаши 1874: 233]. С. Ф. Либрович, расска зывая об истории создания русско-офенского словаря В. И. Даля, отме чает, что «в 50-е годы офенская торговля находилась в полном расцвете»

[Либрович 1914: ст. 8].

А. Пругавин, описывая г. Суздаль в конце XIX в. [Пругавин 1909], го ворит о том, что очень трудно в этом невероятно тихом провинциальном городочке представить былой торговый центр России конца XVIII в. По мнению исследователя, построенные железные дороги существенным образом повлияли как на перераспределение торговых и промышленных центров России (Суздаль оказался вне таких торговых центров и желез нодорожных путей), так и на угасание ходебной мелочной торговли.

Несмотря на приведенные выше данные, подтвердить или опроверг нуть которые очень трудно, есть еще несколько социальных факторов, которые необходимо упомянуть, так как они непосредственно имеют от ношение и к широкому распространению офенского языка.

Вероятно, еще в 1820–40-е годы офенство, хотя бы отчасти, представ ляло собой достаточно однородный класс (крестьяне, мещане ряда уез дов Владимирской губернии), занимающийся мелкой торговлей, пре имущественно торговлей дешевыми иконами и мелким товаром. В сере дине века офенями называли уже не только вязниковцев, но и любых хо дячих торговцев. Так, С. В. Максимов пишет о том, что услышал офен ский язык в Петербурге: «эти офени (петербургские) оказались в боль шей части случаев не вязниковцами, а крестьянами костромских уездов Буевского и Галицкого, но и они знали офенский язык с некоторыми из менениями и особенностями, как знают малую часть этого плутовского наречия московские жулики, петербургские мазурики и некоторая часть торговцев во дворах Щукином и Апраксином» [Максимов 1860: 248].

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

В. И. Даль в статье «Афеня» в «Толковом словаре живого великорус ского языка», в частности, пишет: «Корень афеней влд.Владимирская губ.ерния Коврвс.Ковровский у.езд, есть и костромские, и твер ские» [СлДаля: I, 30].

С 60-х годов XIX в. все больше данных появляется о том, что основ ной промысел офеней – букинистический, а этническая их принадлеж ность уже совершенно не оговаривается. В статье «Наши офени» в Санкт-Петербургских ведомостях за 10 апреля 1878 г. отмечается, что офени имеют несомненную просветительскую пользу, так как разносят по деревням книги [Л. 1878: 2]. С. Ф. Либрович, в частности, отмечает, что обычные офени не знают офенского языка так, как «крестьяне Вяз никовского уезда» [Либрович 1914].

Таким образом, в отношении к слову офеня следует разграничивать два явления: 1) офеня как житель Вязниковского, Ковровского, частично Шуйского уездов Владимирской губернии, человек особой ментально сти, преимущественно – раскольник [Безобразов 1861;

Добрынкин 1864;

Липранди 1870], занимающийся торговлей вразнос мелочного товара (изначально преимущественно – икон), приобретаемого на Холуйской и Мещерской ярмарках;

2) офеня – любой коробейник, торгующий мелоч ным товаром вразнос.

Аналогичное уточнение необходимо в отношении значения словосо четания офенский язык: 1) язык владимирских офеней, 2) язык странст вующих торговцев;

любой условный язык.

Историческая, географическая и этническая особость этой торговой группы, а также наличие и, вероятно, достаточно широкое распростране ние офенского языка среди представителей огромной массы других ви дов отхожих промыслов способствовали тому, что интерес как к самим офеням, так и к их языку на протяжении века был очень большим. Толь ко к концу века можно отметить явное его угасание, что, вероятно, свя зано и с очевидным угасанием как отхожих промыслов, так и самого ин ститута офенства.

Среди наиболее значимых, содержательных опубликованных иссле дований об офенях назовем статьи И. А. Голышева, Я. П. Горелина, Н. А. Трохимовского, публикации Владимирского статистического ко митета, а среди материалов о языке офеней – А. Успенского, К. Тихонра вова, Я. Горелина, Н. Добрынкина.

В традиции изучения языка офеней прослеживается несколько этапов, на что обращал внимание В. Д. Бондалетов [1966;

2004].

Чтобы оценить научную динамику в развитии взглядов русской науки на офенский язык, приведем комментарии П. С. Палласа из Предисловия к «Сравнительным словарям всех наречий»: «Между Славянскими наре чиями, из коих Российское первое занимает место, оба последние (11 и 12) требуют объяснение. Малороссийское наречие мало отлично и само по себе часто есть не что иное, как Российское на Польский образец пре Глава IV. Основные условные языки в России XIX в.

мененное. Что касается до Суздальского наречия, то оное есть смешанное частью из произвольных слов, частью из Греческих в Российские обра щенные, так как немецкий язык, жидами употребляемый, Еврейскими словами искаженный. Торги, кои от Суздаля производятся до Греции, могут изменению сему быть причиною» [Паллас 1787: I, III].

В Трудах ОЛРС [1820, 1822, 1828] данные офенского языка представ лены то как «особливые слова», то даются в списках общих диалектных материалов. Наравне с территориальными диалектами офенский язык попадает и в «Опыт русского простонародного словотолковника»

М. Н. Макарова (1846–1848). Однако, начиная с исследований Н. Греча, И. И. Срезневского и наиболее последовательно – В. И. Даля, вектор его восприятия изменился от территориальной диалектологии к социальной:

офенский язык стал описываться, преимущественно этнографами, как язык торговцев, хотя по-прежнему с учетом территории его распростра нения. К концу XIX в. эпизодические, так и не ставшие системно научными, исследования офенского языка постепенно прекращаются.

I. В отношении собранных в XIX в. материалов офенского языка сле дует сказать следующее. В исследовании разграничиваются данные соб ственно языка владимирских офеней и офенских языков других местно стей (из зафиксированных материалов их не так много). Собственно офенский язык (язык вязниковских, ковровских офеней) представлен с конца XVIII в. и в течение XIX в. наибольшим, по сравнению с другими условными языками, количеством собранных и опубликованных мате риалов: П. С. Паллас [1787] (115 слов), А. Успенский [1820;

1822] ( слова), Н. С. Тихонравов [1847;

1854;

1856] (384 слова), Н. Бодров [1853] (150 слов), П. Орлов [1854] (147 слов), Я. П. Горелин [1857] (399 слов), И. А. Белин [1870] 1 (240 слов), И. А. Голышев [1873] (765 слов).

Общее количество зафиксированных в этих источниках различных лексических единиц (с фонетическими и орфографическими вариантами, в том числе и вариантами с опечатками) – 1304. См. Приложение 3.

II. В большей степени, чем в каких-либо других условных языках, в офенском языке обращает на себя внимание наличие заимствованных основ и широкое их использование, т. е. использование элементов перво го подтипа номинатического типа. Наиболее частотна лексика с грече скими корнями 2: алынья, вокса, вондора, гальмо, гирый, кимать, котева, кресо, троить, тисера, хирья, ялость и др., которой представлена поня тийная зона быта и предметов обихода и большая часть простых числи тельных.

Материалы с пометой (Афен.) полностью совпадают как в русской части, так и в офенской с опубликованными в 1847 г. материалами К. Тихонравова, однако в сводную таблицу эти данные включаем.

Генезис лексики характеризуется по данным исследований В. Д. Бондалетова [1972;

1982;

1990;

1991;

1992 и др], другие источники оговариваются дополни тельно.

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

Далее по частотности следует отметить слова на базе тюркских кор ней (преимущественно татарских): баш, бирить, бусать, взысак, казым, калым, калыш, сары, юсы, ялман, ясак и др., используемых для наимено вания денежных единиц, реалий и предметов торгового дела.

Финно-угорские корни выделяются (хоть и не бесспорно) в словах:

курепня ‘деревня’, ерить ‘ехать’, хаз ‘дом’, кенар ‘шёлк’, ловак ‘лошадь’, германские – в слове рым, северогерманские (скандинавск.) в слове стод ‘бог’ и однокоренных, цыганские – в словах чачкан ‘таракан’, хандырить ‘идти’ и некот. др. Самая большая группа слов в общем словнике офенского языка обра зована при помощи системных для русского языка и асистемных фор мантов от заимствованных основ или основ с неявной внутренней фор мой: бусать ‘пить’: бусяной, бухарка, бухарочка, бухарник, бухляка;

фока ‘табак’: фокушница ‘трубка’;

клевый, клево: клевотарь ‘царь’, клевотар ка ‘царица’;

хирьга ‘рука’: нахирьги, нахирежницы ‘варежки’.

Следует подчеркнуть, что в офенском языке также есть слова с оче видной внутренней формой (исконной производящей основой), однако сами лексемы в системе русского языка и диалектов отсутствуют: грызик ‘зуб’ (1787), скрипота ‘дверь, ворота’ (1787), вилюк ‘заяц’ (1820), висёл ки ‘серьги’ (1820), висилки (1820), васильки (1847) ‘волосы’, висляк ‘орех’ (1820), ‘огурец’ (1847), морсик ‘нос’ (1820), смазни ‘сани’ (1820), плеханка ‘баня’ (1820), щедрёха ‘свеча’ (1820), визжеха ‘плеть’, визжах ‘кнут’ (1847), сластим ‘сахар’ (1847), шатик ‘гусь’ (1847), мословать, мусловать ‘целовать’ (1853), светлёха ‘горница’ (1854), бирмистр ‘бур мистр’ (1857), трубеха ‘корова’ (1847), громадь ‘телега’ (1857), катыш ‘колесо’ (1857), моргуша ‘овца’ (1857), светляк ‘месяц’ (1857), алуха ‘кровь’ (1873), кисляк ‘лимон’ (1873), шерстняк ‘кафтан’ (1873), лапуха ‘капуста’ (1873), обнянка ‘грудь’, обнятки ‘груди’ (1873), письменник ‘грамотник’ (1873), пылиха ‘мука’ (1873), теплуха ‘лето’ (1873) (учиты вая варианты и ряд спорных случаев – не более 40–50 слов).

Еще реже используются корни, являющиеся активными производя щими основами в диалектах: дербужник ‘гребень’, перхляк ‘снег’, свер балка ‘ложка’, колыга ‘брага’.

Используются достаточно регулярно различные криптофиксы (осо бенно криптопрефиксы), причем в более поздних по хронологии мате риалах таких образований все больше:

ши- (22): шивар ‘товар’ (1820), ширман ‘карман’ (1820), широга ‘до рога’ (1847), шилг ‘долг’ (1847), шилго ‘долго’ (1847), ширст ‘палец (букв. перст?)’ (1847), шиброк ‘оброк’ (1853), ширговаться ‘торговаться’ (1853), ширыго ‘дорого’ (1853), шист ‘хвост’ (1853), ширманка ‘ярмар В ряде случаев генезис неоднозначен и может быть мотивирован различно.

Ср., например, ловак ‘лошадь’: из греч. [Фасмер 1909: 116], из венгерск. [Бонда летов 1992: 79];

хаз: из венгерск., из германск. [Бондалетов 1990: 60].

Глава IV. Основные условные языки в России XIX в.

ка’ (1857), ширботать (1857), ширботник, ширботница, ширговец (1857), шиблоко ‘яблоко’ (1873), шибро ‘добро’ (1873), шибрый (1873), шиварищ (1873), шигра ‘игра’ (1873), шиграть ‘играть’ (1873), шик ‘так’ (1873), шистать ‘хвастать’ (1873);

ку- (16): кулото (1787), куребро (1787), кудро ‘ведро’ (1820), кузлото (1847), кужлет (1847), куршин (1847), куба 1, кулковой ‘целковый’ (1857), кулотник ‘золотник’ (1873), кулотой (1873), курста ‘верста’ (1873), ку стра ‘сестра’ (1873), кучетверть (1873), кучар ‘вечер’ (1847), кучерять ‘ужинать, вечерять’ (1873), кутро ‘утро’(1873);

кур-: куржень ‘сажень’ (1873);

шу- (8): шутро ‘утро’ (1787), шур ‘вор’ (1820) 2, шуртина (1853) (шуршина 1847) ‘картина’, шуровый ‘здоровый’ (1853), шуровяк ‘здоро вяк’ (1853), шурботник (1873), шуршин (1873), шустрый ‘острый’ (1873), шустро ‘остро’ (1873);

сму- (4): смурак ‘дурак’, смурачиться ‘дурачиться’, смурлять (от мырлять) ‘варить’ (1873), смуру ‘сдуру’.

Единичными случаями использования криптоформантов можно счи тать:

ки- : киблоко ‘яблоко’ (1820);

скв- : сквожа ‘лицо, букв. рожа’ (1787);

скл-: склёшево ‘дёшево’ (1847);

смо- : сможа ‘лицо, букв. рожа’ (1873);

ске-: скеда ‘беда’ (1787, 1873);

тур-: турло ‘село’ (1873);

шля-: шлякомый ‘знакомый’ (1853);

ща-: щадня ‘родня’ (1873).

Практически во всех случаях эти криптоформанты не прибавляются к основе (искл. кучетверть), а замещают первый слог слова.

Фиксируются случаи использования криптоинтерфиксов, аналогич ных криптопрефиксам: никульзя (1857), нескульзя (1873).

В качестве регулярных криптосуффиксов, затемняющих исходную внутреннюю форму, в языке офеней используются несколько:

-им-: красимно ‘красно’ (1787);

-ом-: меломка (1847), мехомка (1854) ‘мех’, нюхомать (1847), шту комка ‘штука’ (1847), жаломный ‘жалкий’ (1853), пугомка ‘пуговка’ (1853), беломный ‘белый’(1854), возонка ‘воз’ (1787, 1873), жалкомнить ‘жалеть’ (1873), жалкомно ‘жалко’ (1873), лапшомка (1873), судоматься ‘судиться’ (1873).

Возможны другие варианты происхождения: из черемисск., польск. См.

[Бондалетов 1990: 79].

Также возможно из цыганского: чорес ors (красть, воровать) [Баранников 1931;

Бондалетов 1990: 71].

М. Н. Приёмышева. Тайные и условные языки в России XIX в.

К единицам семантического типа (первого подтипа) можно отнести следующие слова: шкура ‘кожа’ (1787), загорбить ‘забыть’ (1820), пучки ‘пальцы’ (1847), лопухи ‘сапоги’ (1853), сластёна ‘сахар’ (1854), приём ‘управляющий имением’ (1857), хруст ‘рубль’ (1847), шайтан ‘татарин’ (1857), бумажный, письменный ‘грамотный’ (1873), прибой ‘проба’ (1873). В большей степени здесь представлены примеры условных омо нимов, чем значений, образованных путем метафорических переносов.

Вызывает сомнение правомерность включения в словники офенского языка общеупотребительной или широко употребительной диалектной лексики: схоронить ‘скрыть’ (1787), спрятать (1873), щерба ‘рыбья уха’ (1820), пучки ‘щи’ (1820), цыбуля ‘лук’ (1820), хайло ‘рот, горло’ (1853), карбованец (1857), бублики ‘крендели’ (1873), влопаться ‘попасться’ (1873) ср. (СлДаля: твр, смб.), зипун ‘кафтан’ (1873), люто ‘зло’(1873), лютый ‘злой’(1873), пащонок ‘бран. молокосос, ребенок’, торба ‘лу кошко’ (1873), чеботарь ‘сапожник’ (1873), швец ‘портной’ (1873).

В общей характеристике офенского языка следует обратить внимание на ряд особенностей: наиболее регулярное использование слов с немоти вированной основой (преимущественное использование греческих, и ре же – татарских корней), достаточно частотное использование креативно го словообразования при помощи криптоформантов;

незначительно употребление мотивированных основ.

Специфической особенностью офенского языка следует считать очень широкое использование его лексики в других условных языках.

Значительная часть офенской лексики относится к общему фонду рус ского тайноречия. Большая часть единиц имеет единичные повторения в языках торговцев, реже – ремесленников. Из наиболее регулярных сов падений следует отметить языки шуйских, костромских и самарских офеней, а также рязанских нищих. Также есть единичные совпадения с лексикой языков белорусских нищих, особенно могилевских и чернигов ских (ботень, ботуса, вондырить, дульясно, куравить и др.) Незначительный фонд, около 100 единиц, представлен регулярными элементами в ряде других условных языков русских торговцев, нищих, реже – украинских, белорусских ремесленников и нищих.

Только около 250 единиц из 1304 сводного словника – оригинальные.

Причем они определенным образом систематизируются.

Среди этого массива лексики следует выделить единичные фонетиче ские варианты (алынья, олынья ‘корова’), единичные словообразователь ные варианты широко употребительных в русских условных языках слов: бряить ‘есть’: бряйка ‘пища’, бусать ‘пить’: бусальник, буска, бу сыга, бусьяной, бухарница, бухарочка, бухлячка и мн. др.;

словообразова тельные варианты, образованные на базе нешироко употребительных корней (брут, брудье, брудняк, но в языке белорусских нищих: брудки, брудошник). И только самая незначительная часть представляет собой Глава IV. Основные условные языки в России XIX в.

единичные лексемы, зафиксированные только в языке владимирских офеней (причем преимущественно в материалах [Горелин 1873]).

Единичные словоупотребления, не являющиеся фонетическими или словообразовательными вариантами слов, употребляющихся в других языках, образованы 1) от немотивированных основ (базел, базаг, базло вато;

зефоль, куфтыра, куфтырить, куфтырщик;

скес, скесовка, ске ситься;

закрячивать, засивохнуть, зюкать);

2) от мотивированных основ (грызик, звеньеха, загорбить, кисляк, ла вак 1 ‘арбуз’), но поскольку сам способ такого образования в условных языках вторичен, то их значения часто произвольны;

3) при помощи криптоформантов, не уникальных, однако в таком со четании элементов не повторяющихся в других языках (киблоко, сможа, скеда, кужлет, кулотой, куребро, курста;

беломный, жаломный, жал комно, жалкомнить, лапшомка и т. п.) Практически весь оригинальный материал представлен материалом 1873 г., тогда как вся ранняя лексика офенского языка, в различном объ еме, практически «универсальна» для большинства условных языков.

III. В исторической перспективе этот материал вызывает определен ный интерес. Заметим, что, с одной стороны сопоставления не симмет ричны: ранние словники включают от 100 до 300 слов, тогда как поздние – более 700. С другой стороны, при наличии соотносимого материала, определенные тенденции выявляются.



Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 | 10 |   ...   | 16 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.