авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |

«Д.А. Салимова, Ю.Ю. Данилова ВРЕМЯ И ПРОСТРАНСТВО КАК КАТЕГОРИИ ТЕКСТА: ТЕОРИЯ И ОПЫТ ИССЛЕДОВАНИЯ (на материале поэзии М.И. Цветаевой и З.Н. Гиппиус) ...»

-- [ Страница 2 ] --

Вспомним свойство, характерное для картины времени религиозных, богослужебных, в частности, евангельских текстов: это противопоставление земного существования, протекающего во времени, и божественного бытия вне каких-либо временных рамок, вне категории времени. Объединяющим понятием является понятие вечности, а точнее – вечной жизни. В евангельском контексте могла, таким образом, происходить сакрализация ряда временных понятий, так как вневременность неизбежно изображалась с их помощью. У поэта XX-го века Марины Цветаевой две взаимонаправленные тенденции: конкретизация в обозначении отдельных темпоральных явлений и проявление необходимости маркирования абстрактного понятия. В стихотворении «Седые волосы» временные лексемы, органично переплетаясь с другими словами, в которых значение времени, вечности, бренности, тщетности бытия, образуют некий загадочный круг, несущий в себе две противоположные идеи: великой тщеты и бессмертных сил.

Это пеплы сокровищ:

Утрат, обид.

Это пеплы, пред коими В прах – гранит.

Голубь голый и светлый, Не живущей четой.

Соломоновы пеплы Над великой тщетой.

Беззаконного времени Грозный мел.

Значит, бог в мои двери – Раз дом сгорел!

Не удушенный в хламе, Снам и дням господин, Как отвесное пламя Дух – из ранних седин!

И не вы меня предали, Годы, в тыл!

Эта седость – победа Бессмертных сил.

Иногда слова с темпоральной семантикой у поэта становятся элементами литературной реминисценции образов. Марина Цветаева, хронологические рамки для которой весьма условны и прозрачны, договаривает за своих героинь то, о чем умолчали гениальные ее предшественники-поэты. В стихах «Офелия – Гамлету» и «Офелия – в защиту королевы» автор использует эти же лексемы, придавая им уже несколько иной оттенок:

– Не было! – Но встанем в памяти В час, когда над ручьевой хроникой Гамлетом – перетянутым – встанете… Будут годы идти – не дрогнул Вкус Офелии к горькой руте!

Через горы идти – и стогны, Через души идти – и руки.

Так, временные лексемы внедряются в строчки, становящиеся в ряд своего рода переперсонификации. Возможно, этот прием есть отражение стремления поэта уйти в другие времена, иные эпохи: Давид-царь, Соломон, Суламифь, князь Игорь, Гамлет, Гейне – эти имена в текстовом пространстве поэта являются своеобразными номинаторами времени, точнее, прошедших времен, ценностная значимость которых по сравнению со временем настоящим поэт постоянно подчеркивал.

Почти во всех цветаевских сочетаниях, образованных по этой модели, слово это имеет обобщенное значение – «время». В то же время в поэтической системе автора не менее важно и современное значение этого слова, указывающее на конкретный и сравнительно короткий отрезок времени: вечность оказывается сконцентрированной в кратковременности интенсивного переживания. Высокий смысл слова «час» в архаичном значении, таким образом, становится равноценным высокому смыслу этого же слова в современном значении, поскольку вечность, по представлению Марины Цветаевой, равноценна моменту «часу» интенсивной жизни.

День как номинатор категории темпоральности Характерными для пера М.Цветаевой, по нашим наблюдениям, оказались лексемы с временной семантикой день, несколько реже – год, лет.

Одно из самых светлых и «поющих», «искрящихся стихотворений автора» из цикла «Стихи о Москве» (1916):

Красною кистью Рябина зажглась.

Падали листья.

Я родилась.

Спорили сотни колоколов.

День был субботний:

Иоанн Богослов.

Мне и доныне Хочется грызть Жаркой рябины Горькую кисть.

Субботний день здесь употреблен не только для передачи точной даты рождения поэта (вспомним: Марина Цветаева родилась 26 сентября в ночь с субботы на воскресенье). Автор подчеркивает этими словами и мифологический смысл дней недели в истории культуры: суббота – языческий (греховный) праздник. Именно в таком светлом обрамлении эта лексема в дальнейших стихотворениях Цветаевой употребляется крайне редко. Вспомним строки о «рае детского житья»;

«Ах, золотые деньки!.

Маленькой, милой Тарусы Летние дни» (1911).

Но даже в стихах-воспоминаниях юности день иногда появляется как нечто серое, выражаясь языком структуралистов, день «со знаком минус». В стихотворении «Столовая» (1923):

Столовая, четыре раза в день Миришь на миг во всем друг другу чуждых.

Здесь разговор о самых скучных нуждах, Безмолвен тот, кому ответить лень.

В «Офелия – в защиту королевы» героиня восклицает:

Принц Гамлет! Довольно червивую залежь Тревожить… На розы взгляни!

Подумай о том, что – единого дня лишь – Считает последние дни.

Сочетания единый день, последний день несут в себе ощущение быстротечности времени, ценности каждого дня в этой жизни.

И оттого, что целый день Сны проплывают пред глазами, Уж ночью мне ложиться – лень, И вот, тоскующая тень, Стою над спящими друзьями.

Восхищенной и восхищенной… день, Здесь лексема кроме того, что представляет идеальный рифмованный ряд: день, лень, тень, имеет самое основное свое значение – первая половина суток.

День и месяц? – вершины эхом:

День, как немцы входили к чехам!

Лес – красноват, День – сине-сер.

Один офицер Или же слово в своем основном, первом значении:

Я помню первый день, младенческое зверство.

Иногда это слово появляется в антонимической паре, при этом как-то переиначиваются готовые словесные конструкции, например, Да будет свет:

Да будет день! – и тусклый день туманный Как саван пал над мертвою водой.

Взглянув на мир с полуулыбкой странной:

– Да будет ночь! – тогда сказал другой.

В стихотворении без названия, которое начинается строками И призвал тогда Князь света – Князя тьмы, это слово встречается три раза, каждый раз лексема приобретает новую глубинную семную структуру: то это как антитезис день и ночь, то в фраземах белый день и Божий день, то есть в споре темного и светлого, символизированного образами дня и ночи, автор словесное предпочтение отдает дню, светлому, прекрасному, но этого оптимизма очень немного, так как заканчивается стихотворение словами: И пошел тогда промеж князьями – спор. О сю пору он не кончен, княжий спор.

Стихотворение это знаменательно, таким образом, тем, что временная лексема день перерастает в символ добра и света.

День как синоним слову сутки используется автором крайне редко (Расщелина):

Чем окончился этот случай – Не узнать ни любви, ни дружбе.

С каждым днем отвечаешь глуше, С каждым днем пропадаешь глубже.

В «Стихах к Блоку» слово употреблено в своем первом, основном значении:

Он на закате дня Пел красоту вечернюю.

Три восковых огня Треплются суеверные.

Очень редко встречается употребление слова день в значении жизнь:

Мой день беспутен и нелеп:

У нищего прошу на хлеб, Богатому даю на бедность, В иголку продеваю – луч, Грабителю вручаю – ключ, Белилами румяню бледность.

«Я вас люблю всю жизнь и каждый день…». Это стихотворение являет собой своего рода «примирением» этих двух смысловых оппозиций:

Я вас люблю всю жизнь и каждый день.

Вы надо мною как большая тень, Как древний дым полярных деревень.

Уже в своих ранних стихотворениях (1916) Марина Цветаева темпоральные лексемы выстраивает в какой-то особый частеречный ряд:

имя, наречие, имя, наречие и фазовый глагол-действие, при этом именно на эти лексемы падает фразовое и логическое ударение. Молодой поэт уже ощущает время как нечто аксиологическое, пульсирующее.

День угасший Нам порознь нынче гас.

Этот жестокий час– Для Вас же.

Время – совье, Пусть птенчика прячет мать.

Рано вам начинать С любовью.

Особое композиционное своеобразие создают эти временные лексемы и в стихотворении «Подруга»:

Вам одеваться было лень И было лень вставать из кресел.

– А каждый ваш грядущий день Моим весельем был бы весел!

Особенно смущало вас Идти так поздно в ночи и холод.

– А каждый ваш грядущий час Моим весельем был бы молод!

Так известный фразеологизм день грядущий, использованный и с другим словом час, встает в градационный ряд, усиливающий эмоциональную нагрузку последнего предложения стиха: Я вашей юностью была, Которая проходит мимо. Во второй части стихотворения повторяющиеся обороты Сплю весь день, весь день смеюсь… И совершенно неожиданное сравнение:

Голова до прелести пуста, Оттого что сердце – слишком полно!

Дни мои, как маленькие волны, На которые гляжу с моста.

Именно впервые в этом стихотворении, написанном еще в 1913 году, поэт использует такой символ-сравнение. Дни (а значит время) – это нечто обособленное, отдельное от автора-субъекта, на которое можно взглянуть сверху, с моста, а можно – и в них и броситься. Молодой поэт, возможно, не знавший о двух концепциях времени, теоретическом и эмпирическом его понимании, интуитивно создает некий органический синтез. Согласно первому пониманию, время существует вне человеческого духа и вне опыта;

по второму – представление о времени дано человеку только через его непосредственный опыт и могло сформироваться на базе представлений о пространстве. Так, постепенно Марина Цветаева в своих текстах будет идти ко времени «проживаемому», «качественность которого создается событиями, его заполняющими» [Яковлева 1994].

Естественно, что лексема лет, являющаяся синтаксически несвободной, употребляется автором очень редко. В «Стихах из Чехии» (цикл «Сентябрь») сочетание слова лет с числительными использовано 6 раз:

Триста лет неволи, Двадцать лет свободы.

В каждом из куплетов эти сочетания раскрывают драматические эпизоды в истории народа. Завершается стихотворение куплетом, своеобразно перенасыщенным временными лексемами:

Лишь на час – не боле – Вся твоя невзгода!

Через ночь неволи – Белый день свободы!

Так, история и народ как бы растворяются (или растворяют в себе?) во времени: в часах, днях и ночах.

В связке сто лет это слово встречается чаще:

На сто лет, на сто мод, Мой завод – завод – завод.

Или в стихотворении «Тебе через сто лет» женщина-поэт пророчески заявляет:

Как два костра, глаза твои и вижу, Ту видящие, что рукой не движет, Умершую сто лет назад.

В стихах из цикла «Подруга» есть повторяющиеся строки:

Целую вас через сотни Разъединяющих верст… Целую вас – через сотни Разъединяющих лет.

Век как маркер века поэта Сверхвысокой частотностью обладает слово век, становящееся в поэзии М.Цветаевой ключевым словом. Век как текстовый элемент врывается и в заглавие «Тише, тише, тише, век мой громкий!», и в структуру куплетов («Генералам двенадцатого года»):

В одной невероятной скачке Вы прожили свой краткий век.

В значении «очень долгое время» использовано слово в стихотворении «Стол»:

Сажусь – еле доску держит, Побьюсь – точно век дружим!

Век употребляется автором и в фразеологических выражениях («Генералам двенадцатого года»):

Вы прожили свой краткий век.

Концептуальным следует назвать использование этого слова в знаменитом стихотворении (1934):

Вскрыла жилы: неостановимо, Невосстановимо хлещет стих.

Подставляйте миски и тарелки!

Всякая тарелка будет – мелкой!

Миска – плоской.

– Так от веку – мимо Невнимающих ушей людских… Невозвратно, неостановимо, Невосстановимо хлещет стих.

Слово век, использованное вместе с лексемами мимо, плоской и целым рядом слов с отрицательной не-, подсознательно, на уровне фоносемантики, создает ощущение протеста, непринятия этого века, хотя речь (для элементарного восприятия) идет о творческой активности поэта.

Век редко используется в значении чего-то очень великого, решающего («Поэма воздуха»):

Ухом – чистым духом Быть. Оставьте буквы – Веку.

Так, слово это, составляя целую самостоятельную строку, приобретает некий статус главного судьи, который все решит сам и по справедливости. В этой же поэме несколькими строками ниже встречается загадочные словосочетания:

Паузами, полустанками Сердца, когда от легкого – Ох! – полуостановками Вздоха – мытарства рыбного Паузами, перерывами Тока, паров не убыли Паузами, перерубами Пульса, - невнятно сказано:

Паузами – ложь, раз спазмами Легкого, пораженного Вечностью… Здесь дериват лексемы век – вечность – опять конструирует целую строку. Очень сложная эта синтаксическая конструкция дает возможность множественных интерпретаций: к какому слову же отнесено это «пораженного вечностью» – сердце, вздох, пульс, в любом случае это слово вечность не зря выносится в конец строки как единоначалие. Завершается поэма тоже обилием временных лексем:

Гак, пространством всосанный, Шпиль роняет храм – Дням. Не в день, а исподволь Бог сквозь дичи и глушь Чувств. Из лука – выстрелом – Ввысь! Не в царство душ – В полное владычество Лба. Предел? – Осиль:

В час, когда готический Храм нагонит шпиль Собственный – и, вычислив Все, - когорты числ!

В час, когда готический Шпиль нагонит смысл Собственный… После двукратного использования слов с корнем -век- и вынесения их в целые строки идут повторяющиеся лексемы день и час, которые тоже начинают строки, но после них следует кратчайший вздох (пауза). Такая своеобразная поэтическая «окольцеванность» дает ощущение сужения, сокращения этого самого времени: век, день, час – с одной стороны;

их приравнивания, слияния – с другой. Такое же наблюдается и в «Генералах двенадцатого года»:

Над Феодосией угас Навеки этот день весенний, И всюду удлиняет тени Прелестный предвечерний час.

Своеобразно применение слова век со вторым значением (эпоха, характеризующаяся какими-либо общественными событиями):

В век сплошных скоропадских, Роковых страстей.

Отметим при этом, Цветаева, поэт, для которого время, эпоха были не «самыми близкими приятелями», далека от войны с ними. Поэт не вписывается в свое время, находится в конфликте, стремится уйти со «сцены времени», не столкнуться, но это не объявление войны. Вспомним, как Александр Блок писал:

И век последний, ужасней всех, Увидим и вы, и я:

Все небо скроет гнусный грех, На всех устах застынет смех, тоска небытия… Поэт, переживая мрачное будущее вместе с поколениями будущих людей, соучастником бытия которых он ощущает, век использует иногда как нечто жестокое, беспощадное:

Нужно отметить, что в этом значении в большинстве случаев употреблены однокоренные слова или синтаксически неразложимые конструкции:

Я вас не забыла и вас не забуду Во веки веков.

Или:

Как мне памятна малейшая впадина Удивленного – навеки – лица.

В «Пещере»:

Чтоб в дверь – не стучалось, В окно – не кричалось, Чтоб впредь – не случалось, Что – ввек не кончалось.

Вы прожили свой краткий век… Или: в вечность упустил и др.

Корень -век- как интенсификатор использован в куплете из цикла «Стихи к Чехии»:

Трекляты – кто продали Ввек не прощены!

Вековую родину Всех, – кто без страны!

Корневой элемент, вставая в единый ритмический ряд с лабиализованным и взрывным [в] в трех строках, создает ощущение максимализации негативных чувств автора.

Нередкая для цветаевского текста игра слов, например, разные виды омонимов, применяется и использованием временных лексем:

Мои опущенные веки.

– Ни для цветка!– Моя земля, прости навеки, На все века!

И так же будут таять луны И таять снег, Когда промчится этот юный, Прелестный век.

Я знаю, что нежнейший май Пред оком Вечности – ничтожен.

Слово вечность, написанное с прописной буквы, – это величественное собственное имя. В стихотворении, посвященном Сергею Эфрону, еще в 1915 году Цветаева это слово писала с прописной буквы, слово как собственное имя:

Я с вызовом ношу его кольцо.

Да в Вечности – жена не на бумаге.

В другом стихотворении это же слово в начале стихотворения, тоже перенасыщенного временными лексемами, ассоциируется с большим промежутком времени (1920):

Времени у нас часок.

Дальше – вечность друг без друга… Ты на солнечных часах Монастырских – вызнал время?

На небесных на весах – Взвесил – час?

Для созвездий и для нас – Тот же час – один – над всеми.

Не хочу, чтобы зачах – Этот час!

Только маленький часок Я у Вечности украла.

Только час – на Всю любовь.

Так, в конце стиха слово вечность опять возводится в ранг великого, это уже не определенный значительный отрезок времени, как в начале стихотворения. Перед нами великая субстанция, с которой поэт с самой юности может организовать диалог. Это слово становится излюбленным во многих стихах поэта:

Горечь! Горечь! Вечный привкус На губах твоих, о страсть!

Горечь! Горечь!

Вечный искус – окончательное пасть.

В другом стихотворении (1919):

Бренные губы и бренные руки Слепо разрушили вечность мою.

С вечной душою своею в разлуке Бренные губы и руки пою.

Вечной В «Земных приметах» несколько раз повторяется мужественности взмах!

Строки поэта, звучащие как приговор своему времени, сквозят неприятием временного, лживого настоящего момента, то есть век здесь синонимичен другим темпоральным лексемам:

Век мой – яд мой, век мой – вред мой, Век мой – враг мой, век мой – ад.

Полифония временных лексем в текстовой партитуре автора Собственным именем часто выступает и самое «временное» слово:

Время.

Это твоя слуга С тобой говорит, Господин мой – Время.

Слово встречается и в составе неразложимых конструкций («Генералам двенадцатого года»):

Такие – в роковые времена – Слагают стансы – и идут на плаху.

Причем здесь наблюдается и некая трансформация фразеологизма роковое время. Седые волосы поэт называет «беззакатного времени грозный мел» («Седые волосы»). Иногда эта лексема нарочито повторяется, например, в «Байрону», при этом куплеты обязательно имеют и другие временные лексемы, образуя оригинальный ряд метафор, иногда перерастающих в катахрезу:

Я думаю об утре Вашей славы, Об утре ваших дней… И о сердцах, которых – слишком юный – Вы не имели времени прочесть, В те времена, когда всходили луны И гасли в вашу честь.

Небо дурных предвестий:

Ржавь и жесть.

Ждал на обычном месте.

Время: шесть.

В самом конкретном и прямом значении время встречается тоже крайне редко, например, в «Поэме конца» (уже в названии сильная временная маркировка), где уже в первых куплетах идет своего рода имитация стука часов как биение пульса:

– Без четверти. Исправен!

– Смерть не ждет… Без четверти. Точен?– Голос лгал… (Преувеличенность жизни В смертный час.)… Мысленно: милый, милый.

– Час? Седьмой… Нельзя не заметить одну характерологическую черту использования автором лексем с временной семантикой. Абсолютное большинство таких слов (минута, час, день, год, век) употреблено не в значении конкретно какого-то промежутка времени, а в значении общеотвлеченном философском. Говоря по-иному, и минута, и час, и день, и год для Цветаевой – это целая вечность, целая человеческая жизнь;

уже в 1914 году она заявляет:

Живу, не видя дня, позабывая Число и век.

Или в другом (1916):

Летят они, – написанные наспех, Горячие от горечи и нег.

Между любовью и любовью распят Мой миг, мой час, мой день, мой год, мой век.

В цикле «Ахматовой» читаем:

Часы, года, века. – Ни нас, Ни наших комнат.

И памятник, накоренясь, Уже не помнит.

Такое своеобразное «синонимление» временных лексем, повторяющееся и в других стихах, еще раз подтверждает наш тезис о том, что для поэта эти понятия слиты и представляют единое целое. Известный цветаевед Анна Саакянц, не будучи лингвистом, очень тонко уловила данную языковую закономерность и назвал свою работу о Цветаевой именно так: «Твой миг, твой день, твой век» (2002), уже в самом названии книги намек на то, насколько важны временные лексемы для квалификации средств лингвопоэтики Марины Цветаевой.

Следует, пожалуй, поделиться еще одним наблюдением: в стихотворных текстах Марины Цветаевой темпоральные лексемы то дублируют друг друга, то представлены как члены синонимических рядов, то противопоставлены по тончайшим оттенкам смыслов, но налицо многослойность категории времени. Иными словами, если в стихотворении обнаружена временная лексема, то это обязательно подсказка наличия здесь и других «временных слов». Эта характерная черта заметна еще и в самых ранних ее стихах.

Например, текст 1913 года:

Уж сколько их упало в бездну, Разверстую вдали!

Настанет день, когда я исчезну С поверхности земли… И будет жизнь с ее насущным хлебом, С забывчивостью дня, И будет все: – как будто бы под небом И не было меня!

Изменчивой, как дети, в каждой мине, И так недолго злой, Любивший час, когда дрова в камине Становятся золой.

И день и ночь, и письменно и устно За правду да и нет, За то, что мне так часто – слишком грустно И только двадцать лет… За быстроту стремительных событий, За правду, за игру… – Послушайте! – Еще меня любите За то, что я умру.

Так это стихотворение, стремительное и мчащее куда-то в неизведанную даль поэта и заодно читателя, несет в себе темпоральные значения и оттенки за счет как временных имен (день, час, жизнь, лет, быстрота), адвербиализованных конструкций (и день и ночь), наречий (недолго, часто), прилагательных (стремительных) и даже за счет частицы и, которая не только усиливает значение действия, но и является интенсификатором темпоральности. Именно так, одна темпоральная лексема за другой, разных морфологических статусов и в разных валентных окружениях, то в сильной, то в слабой позиции строки, выстраивают авторскую модель времени.

Есть еще одна закономерность: количество стихотворений, в которых присутствует много слов с темпоральной характеристикой, варьируется у автора в разные периоды ее жизни совершенно дискретно. Вспомним, как один из исследователей творчества Марины Цветаевой А.Саакянц классифицирует эти периоды: 1) 1908-1916 – раннее творчество;

2) 1917 1921 – революционный период;

3) 1922-1939 – заграничный период;

4) период возвращения в Россию. Самое большое количество стихотворений с так называемой «временной маркировкой» приходится на 3-й период.

Пребывание за границей (Германия, Чехия, Франция) обостряет ощущение времени поэта: Марина Цветаева много размышляет о времени, о смысле мимолетной по сравнению с вечностью человеческой жизни. Ее лирика, проникнутая мотивами и образами вечности, времени, рока, становится еще более трагичной. Чуть ли не вся лирика этого времени, в том числе и любовная, пейзажная, посвящена времени. По нашим данным, максимальная насыщенность такими словами в ее текстах приходится на период Чехии (а не в то время, когда поэт жил в Чехии, как на это неоднократно указывали некоторые исследователи). Это и стихотворение «Час души», «Минута», «Ночь» (с 5 употреблениями слова час в четырех строфах). Своеобразной кульминационной точкой в этом аспекте стало стихотворение «Хвала времени» (1923, 10 мая):

Время! Я не поспеваю… Время, ты меня обманешь!...

Время, ты меня обмеришь!...

Время, ты меня предашь!...

И в итоге собственное слово автора:

Ибо мимо родилась Времени! Вотще и всуе Ратуешь! Калиф на час: Время!

Я тебя миную.

Через несколько дней поэт еще раз «вступает в борьбу» со временем.

Тема несовместимости поэта и времени, в котором он обречен жить, поэта как открытой раны и времени как бездушного губителя, мчащегося мимо особо остро звучит в известном стихотворении:

А может, лучшая победа Над временем и тяготеньем – Пройти, чтоб не оставить следа, Пройти, чтоб не оставить тени.

Завершается это стихотворение «Прокрасться…» пророческими строчками:

Может быть – обманом Взять? Выписаться из широт?

Так: Временем как океаном Прокрасться, не встревожив вод… Здесь, как и во многих других стихотворных произведениях Марины Цветаевой, утверждаются слова самого поэта из доклада «Поэт и время», попытки объясняться со своей эпохой: «Брак поэта с временем – насильственный брак… Как волка ни корми – все в лес глядит. Все мы волки дремучего леса вечности» [Цветаева 1991: 69].

Время, согласно, поэту: категория не только преходящая (невечная), но и туманная (неопределенная), и как бы условная, неестественная. Поэт не обязан верить Времени и тем более – подчинить ему свое бытие: «Поезда с тобой иного // Следования!». «Недаром Марина Ивановна любила лермонтовские слова: «На время не стоит труда»…[ Саакянц 2002: 143].

В стихотворении «Поэт» самой яркой «временной» лексемой становится календарь:

… Отчаятесь! Поэтовы затменья Не предугаданы календарем.

…Поэтов путь: жжа, а не согревая, Роя, а не взращивая – взрыв и взлом, – Твоя стезя, гривастая кривая, Не предугадана календарем!

На наш взгляд, выделенное здесь слово может служить абсолютным синонимом одновременно нескольким словам с разновременной сегментацией: время, век, час.

Возвратившись на Родину, поэт как бы ощущает время по-другому (она и писать стала, вспомним, меньше, и «временных слов» в ее текстах встречается все реже):

Годы твои – гора, Время твое – царей.

Дура!

Любить – стара.

Идейно-композиционные особенности в использовании темпоральных лексем Таким образом, время как важнейший атрибут категории бытия и время как текстовая категория в стихотворениях Марины Цветаевой представлены в сложнейших переплетениях;

их своеобразное единство и неразложимость можно рассматривать как некие смыслокомплексы, текстообразующие парадигмы. У Марины Цветаевой имена с временной семантикой то плавно переходят (взаимозаменяют) друг в друга, то противопоставляются, образуя смысловые оппозиции:

Час, а может быть – неделя Плаванья (упрусь – так год!).

Знаю лишь: еще нигде не Числится, кроме широт.

Для поэта час, неделя и год – это однопорядковые понятия;

то, что час имеет всего 60 минут, а год 365 дней, в художественном мышлении автора роли не играет.

В стихотворении «Ахматовой» читаем:

Кем полосынька твоя Нынче выжнется?

Чернокосынька моя, Чернокнижница!

Дни полночные твои, Век твой таборный… Все работнички твои Разом забраны.

Выделенные нами 2 слова в стихе представлены как два абсолютных синонима (что день, что век – это одинаково), в то же время день и век, в восприятии поэта встают в ряд, образующий прием градации.

Относительность временных рамок Марина Цветаева может выразить не только именами: количественные наречия тоже становятся лексемами с темпоральной характеристикой, тем самым автор выражает свое отношение и к дням, и к вечности в стихотворении-куплете «Памяти Сергея Есенина»:

И не жалость – мало жил, И не горечь – мало дал, – Много жил – кто в наши жил Дни, все дал – кто песню да.

Стихотворение без названия еще раз подтверждает наш тезис:

– Не нужен твой стих – Как бабушкин сон.

– А мы для иных Сновидим времен.

– Докучен твой стих – Как бабушкин вздох. – А мы для иных Дозорим эпох.

– В пять лет – целый свет – Вот сон наш каков!

– Ваш – на пять лишь лет, Мой – на пять веков.

– Иди, куда дни!

– Дни мимо идут… Если обратить внимание на расположение, линейность лексем с временной семантикой (сначала идет отвлеченное и емкое по смыслу слово время, эпоха, затем лексема с более конкретным содержанием подразумевающая эпоху революции, переворотов судеб, дальше еще более конкретное словосочетание пять лет и, наконец, лексема день. Так сужается временное пространство в языковом сознании поэта, так пульсирует время, «мимость» которого он постоянно ощущает.

В «Комедьянте» автор темпоральные наречия использует в форме антитезисов, антонимические пары в которых усиливают парадоксальность в ощущениях и восприятия поэтом действительности.

Не любовь, а лихорадка!

Легкий бой лукав и лжив.

Нынче тошно, завтра сладко.

Нынче помер, завтра жив.

Так, стихотворение, построенное на приеме градации и антитезиса Вчерашний день одновременно, завершается загадочными строками:

прошел – и мы его схороним. Только поэт-Цветаева может писать о времени, которое можно схоронить.

Перенасыщенность, объясняемая и обусловленная обостренным восприятием времени у поэта, временными лексемами наблюдается не только в рядах имен. В стихотворении «Плохое оправданье», написанном еще в 1910 году, состоящем из 5 куплетов, присутствует 17 темпоральных лексем. Приведем лишь последний куплет:

Как могла я, лишь ночью живя и дыша, как могла я Лучший вечер отдать на терзанье январскому дню?

Только утро виню я, прошедшему вздох посылая, Только утро виню!

Нельзя не отметить также одно своеобразие подачи временных оттенков значения в стихах Марины Цветаевой: речь идет о двух типах восприятия временных отношений, на которые указывал американский культуролог Эдуард Холл. Как известно, он выдвинул две концепции времени – монохронную и полихронную, в соответствии с которыми следует рассматривать языковые единицы, имеющие темпоральный характер, а также культуру отношения ко времени. В отличие от носителей языка монохронной культуры (ее еще по-другому называют «концепцией точного времени», США, Англия), для которых время есть жесткий регулятор поведения людей и их отношений во времени (время бережется, за временем следят и времени подчиняются), в полихронной культуре (российская, например) доминирует благоговение перед временем, сопровождающееся стремлением стать «на равных со временем». Говоря по-иному, полихронная концепция, как название говорит за самого себя, многопланово, неоднозначно. В этом плане Марина Цветаева, с ее многомерным восприятием времени, которое, имея ядерные и периферийные элементы, в конечном итоге перерастает в таинственный континуум, – поэт истинной российской, русской, ментальности.

В стихах Марины Цветаевой, для пера которой характерны необычные, порой неверные с точки зрения правил русского языка, словоформы и сочетания, встречаются редкие словоупотребления и сравнения-метафоры и с темпоральными словами. Синтаксические конструкции типа «Из днесь – в навек», «Минуты года», «Горы времени», «Вечности бессмертный загар», «Рождение – падение в дни», «Гордый час», «Голый час», «Макс, до чего мне Вечно было в твоей груди» встают в один закономерный (нормированный) ряд слов, несущих в себе самые неожиданные поэтические оттенки восприятия времени.

Понятие времени пронизывает смысл многих цветаевских слов. Оно затрагивает практически все уровни языка: семантику, лексику, грамматику, проявляясь специфическим образом на каждом из них. Таким образом, комплексная, многоуровневая категория темпоральности, при освещении которой следует обращать внимание как на семантическую константу, так и на выявление формальных средств выражения темпоральных значений, их взаимосвязи, взаимодействие, в цветаевском тестовом поле становится одной из идиостилевых характеристик, превращается в одну из самых ярких текстовых категорий. Поэт то отрицает, уничтожает, то возвеличивает время (Господин мой Время), вступает с ним в диалог, то сужает до секунды, то расширяет его границы до бесконечности и вечности. Языку Цветаевой присущ и некий элемент пренебрежения временем, потому что автор и так все знает, что было и что будет:

Знаю все, что было, все, что будет, Знаю всю глухонемную тайну, Что на темном, на косноязычном Языке людском зовется – Жизнь.

Или:

Час, а может быть – неделя Плаванья (упрусь – так год!).

Час и неделя, год с легкостью перечислены как синонимы. Обращаясь к разливам лиственным, поэт восклицает:

Что в вашем веянье?

Но знаю – лечите Обиду времени Прохладой вечности.

Время как вечность, время как миг в цветаевском стихотворном поле оживляются, словно субстанции, которые способны и обидеть, и успокоить одновременно.

В языке автора находят отражение все сложнейшие философские и физические представления о времени, самое главное – уникальная модель времени поэтического языка обогащает и углубляет наше научное знание о психофизиологическом восприятии времени носителем языка.

Категория темпоральности, эксплицированная даже лишь на уровне временных лексем, способна задать «тональность» тому образу мира, который воссоздает автор, представить его с определенной, субъективной точки зрения и может рассматриваться как механизм формирования (кодирования) и передачи или акцентуации личностных смыслов, имеющих эмотивную, образную, ассоциативную природу и в силу этого обладающих особой интерпретативной значимостью.

У поэта Марины Цветаевой временные лексемы, объединяя множество разнородных элементов с оттенками временных значений, образуют многослойность текста и на авторском уровне реализуют глубинный смысл повествования в целом. И именно так темпоральные имена используются поэтом то глубоко осознанно, то иррационально, интуитивно, трансформируясь тем самым в художественную истину. Не случайно самым сильным «временным» словом, повторяющимся, как набат, является «пора» в одном из последних стихотворений Марины Цветаевой:

Пора снимать янтарь, Пора менять словарь, Пора гасить фонарь Наддверный… Слово категории состоянии здесь перерастает в имя «Пора!», то есть время, оно пришло, а может, закончилось?!

Так, время, с которым поэт постоянно находился как бы в состоянии конфликта, время, в котором поэту было очень трудно, эксплицируется в стихотворном поле в самых различных зонах смысловой и текстовой организации. Время как нечто светлое, красивое и близкое проявляется в текстах Марины Цветаевой феноменально редко: такое мы наблюдаем только в начальный период ее творчества: «О, золотые времена», – восклицает поэт только в своих первых стихотворениях «Книги в красном переплете» (1910), вспоминая «рай детского житья»;

«Ах, золотые деньки!.. Маленькой, милой Тарусы Летние дни» (1911).

Совершенно точно подметила эту закономерность известный ученый В.И. Маслова. Время для Марины Цветаевой, по ее утверждению: «быстрый и сильный поток, который ломает жизнь. И чтобы вырваться в вечность, она еще более убыстряет время. В этом смысле М.Цветаева очень русский поэт, ибо русский человек не любит долго длящихся событий» [Маслова 2004: 55].

Выводы по разделу 2.1.

Подытоживая все вышесказанное, констатируем:

1. Категория времени в лирических стихотворениях Марины Цветаевой эксплицируется грамматическими формами и единицами самых разных уровней. Самым ярким и эмоционально насыщенным способом реализации темпоральности в языковом поле автора являются имена существительные с временной семантикой.

2. Слова, наполненные временным смыслом, у автора выступают в основном в форме именительного падежа, что подчеркивает «начальность изначальность», отдаленность их от всех косвенных форм слов (вспомним древнегреческих языковедов, признававших именами только слова в именительном падеже).

3. Аномальная частотность слов «время», «час», «век» и их лингвоментальная размытость свидетельствует о том, что эти лексемы занимают ядерное положение не только в системе языковых средств временной сегментации, но и во всем текстовом поле Марины Цветаевой.

Присутствие в одном и том же стихотворении одновременно нескольких слов с темпоральной характеристикой создает своеобразную картину полифонии поэтического времени, которая встает в один ряд элементов языковой стихии, «языковой необузданности» поэта.

4. Специфика реализации темпоральных характеристик подтверждает тезис о том, что Марина Цветаева как автор есть загадочная языковая личность, находящаяся вне временных рамок, в то же время растворяющаяся в континууме временного пространства и – составляющая его центр.

5. Цветаевское время как бы совмещает так называемое теоретическое и эмпирическое («проживаемое»): время-сетка координат и время субстанцию, также – циклическое и линейное время.

6. Дисгармония, «духовный неуют», в поэте выразилась и асимметрией в поведении временных лексем. Временной разрыв с читателем, о котором она говорила не раз, был и есть действительно велик, что по-настоящему Цветаеву и ее время мы начинаем по-настоящему понимать и осознавать только сейчас, и, возможно, еще далеки от истинных начал.

Даже один, четко сегментированный, аспект (особенности употребления слов с временной семантикой) языкового анализа позволяет выстроить идиостилистическую модель времени Марины Цветаевой, поэта, реализация языковых средств которого осуществлялась по сути своей уникально и художественная языковая картина мира которого еще многие годы будет привлекать внимание как литературоведов и лингвистов, так и философов и историков. Это, на наш взгляд, связано с тем, что время во все времена (неизбежная тавтология) было одним из самых загадочных и сложных атрибутов человеческого бытия, Марина Цветаева же – поэт такой же загадочный, спорный, противоречивый и феноменально интересный и вечный, как само время.

2.2. Концепция времени и способы ее репрезентации в поэзии З.Н. Гиппиус Концепция времени в философско-эстетической программе любого художника индивидуальна и в общем зависит от того, какой подход к данному феномену является для него приоритетным: объективное или субъективное понятия времени, время в макро- или микрокосмосе. Так, концепция времени З.Н. Гиппиус обусловлена прежде всего философским осмыслением сущности времени, его взаимосвязи с понятием бытия, его взаимообусловленности с понятием пространства. В контексте поэтического творчества З.Н. Гиппиус нашли отражение многие достаточно сложные физические и философские представления о времени. В этой связи у З.Н. Гиппиус можно встретить различные интерпретации, конечно, трансформированные, о сущности времени.

Во-первых, это отражение так называемого мифологического времени, где «настоящее и будущее выступают как различные темпоральные ипостаси прошлого, являющегося инвариантной структурой» [Николина 2003: 127].

Для «мифологического миропонимания характерна циклическая структура времени» [Михеева 2006: 35]: сущность понятия времени была обусловлена представлениями о возможности его возрождения и циклическими круговоротами во Вселенной. Такое понимание времени находит отражение в поэтическом дискурсе З.Н. Гиппиус достаточно часто:

Всё, что бывает, не исчезает.

Пусть миновало, но не прошло … Всё, что мелькнуло, – новым вернется.

Осень сегодня – завтра весна...

Звездоубийца Вечные смены, вечные смежности, лето и осень – день и ночь...

8 ноября Во-вторых, воспроизведение средневековой интерпретации времени, где оно понималось как отражение вечности и было связано с идеей уникальности и невозвратности событий. Время в средневековом мировоззрении характеризуется «замкнутостью, однонаправленностью, строгим соблюдением реальной последовательности событий, постоянным обращением к вечному» [Николина 2003: 127]. Встречаются у Гиппиус случаи воссоздания хода событий, фактов, композиционной организации по этических текстов «под углом зрения вечности» [Николина 2003: 127]:

Если хочешь жизни вечной, Неизменно-бесконечной – Жизни здешней, быстротечной Не желай.

Прямо в рай, Я ненавижу здешнее «пока»:

С концами всё, и радости, и горе … Одну тебя я принимаю, Смерть:

В тебе единой не пока – но вечность.

Пока, апрель 1919, СПБ В-третьих, в поэзии З.Н. Гиппиус можно обнаружить случаи нарушения принципа необратимости реального времени, что было характерно для временной концепции эпохи Ренессанса: время понимается как движущая сила, реализующаяся в каждой мгновенной ситуации;

точкой отсчета становится сам человек. Обостренное чувство текучести и необратимости времени активизируют мысли о смерти, о быстротечности и конечности земного бытия, страх перед неизбежной старостью. В эпоху Нового времени человек живет настоящим, которому придается основное значение, следовательно, будущее время представляется как «реальное, но заключающее в себе неопределенность и опасность» [Михеева 2006: 39], и возникает ощущение драматической власти бега времени над человеческой жизнью:

Беспощадна моя дорога, Она меня к смерти ведет.

Посвящение, Я в себе, от себя, не боюсь ничего … Ибо все в моей власти … Лишь одно, перед чем я навеки без сил – Страх последней разлуки.

Страх и смерть, Непобедимой смерти таинственная сила Людей живую душу навеки покорила.

И в первое мгновенье, как и в последний час, – О, смерть, ты будешь с нами, и будешь вечно в нас!

Я истинному верен останусь до конца… Тем не менее, несмотря на разнообразие временных отношений, временных планов, авторскую концепцию времени в философско эстетической программе З.Н. Гиппиус можно определить, на наш взгляд, следующими поэтическими строками:

О Время! Я люблю твой ход, Порывистость и равномерность.

Люблю игры твоей полет, Твою изменчивую верность.

Но как не полюбить я мог Другое радостное чудо:

Безвременья живой поток, Огонь, дыхание «оттуда»?

Увы, разделены они – Безвременность и Человечность.

Но будет день: совьются дни В одну – Трепещущую Вечность.

Eternite missante fre Это гиппиусовское стихотворение показательно и в том плане, что заглавие в переводе с французского значит «трепещущая вечность» и что посвящено В.С. Варшавскому, прозаику, журналисту, знатоку философии Анри Бергсона. Примечательно, что данное словосочетание является философской формулой А.Бергсона. В тексте особенно четко улавливается необходимость характеризовать время не только количественно, но и качественно, обусловленность объективного времени внутренним эмоционально окрашенным, что было свойственно его философским воззрениям на природу времени в целом.

Обобщая все вышесказанное, отметим, что перечисленные модели времени или их фрагменты можно найти в гиппиусовских произведениях, конечно, с учетом специфики и потенциальных возможностей жанра исследуемого материала они и будут представлять срез многомерного лингвоментального существования поэта. В целом авторская концепция времени З.Н. Гиппиус традиционна и оригинальна одновременно. Мы имеем в виду обусловленность поэтического дискурса Гиппиус художественным методом символизма с одной стороны (творческий подход к решению темы, ее вариациям, образам и символам, особенность словесных выражений и формул) и структурно-композиционной оформленности текстов с другой.

Поэтическая модель времени: семантика настоящего, прошедшего и будущего Темпоральная составляющая индивидуальной картины мира З.Н. Гиппиус формируется во многом на основе личного временного опыта.

Время индивидуума, как его личное достояние, как его время жизни (lived time), ассоциируется с разного рода переживаниями реального настоящего, с багажом памяти, воспоминаний и опыта, мыслимых как прошлое, а также с ожиданиями, надеждами и планами, связанными с будущим. При формировании темпорального тезауруса индивидуальный опыт, языковые ресурсы, культурная среда являются взаимодополняющими компонентами.

Настоящее обладает рядом исключительных свойств: эфемерное и неуловимое, оно вместе с тем реально и конкретно. Выступая линией раздела между прошлым и будущим, оно вместе с тем служит соединительным звеном между «ещё не существующим» и «уже не существующим».

Определяющим для событийного пространства настоящего служит фактор включенности в поле указания сейчас, непосредственными составляющими которого у З.Н. Гиппиус (как собственно и в системе русского языка в целом) явились языковые единицы типа теперь, нынче/ныне, сегодня и т.п.

Примечательно, что в качестве одноименной лексемы (настоящее) план настоящего в контексте поэтических текстов З.Н. Гиппиус не представлен, в то время как план будущего единожды находит свое материальное оформление в идентичном лексическом эквиваленте (будущее), а лексема прошлое (и его абсолютный синоним бывшее) и ее предложно-падежные формы встречаются семь раз в поэтических текстах З.Н. Гиппиус:

Я чую, время пополам расколется, И будущее будет тем, что есть.

Ночью, Все сызнова начнем … Мне в прошлом ничего не жалко.

Сызнова, Гляжу на уголь тлеющий … И в памяти слабеющей Все прошлое, вся жизнь моя встает.

Стариковы речи, Всё бывшее – пребывает, Всё милое – будет вновь… Невеста, 2 августа Отметим, однако, подобное количественное соотношение обозначенных лексем отнюдь не является показателем и прямым доказательством преобладания в поэтическом дискурсе З.Н. Гиппиус прошлого и отсутствия временного плана настоящего. У Гиппиус их воплощение обусловлено высокой степенью частотности функционирования других единиц с временной семантикой.

Обозначенные выше слова (сейчас, нынче, сегодня и др.) временного плана настоящего могут употребляться при описании самых различных объектов, предметов, явлений, реалий, событий и т.д.

Освещена последняя сосна.

Под нею темный кряж пушится.

Сейчас погаснет и она.

День конченый – не повторится.

Горное В данном случае в контексте сейчас описывается временной промежуток смены дня ночью – вечер, сумерки, закат солнца. Показателен данный поэтический фрагмент в плане специфики авторского восприятия времени. Мы имеем в виду то, что, несмотря на принадлежность творческого наследия З.Н. Гиппиус к школе символизма, данный контекст может послужить доказательством достаточной самостоятельности авторского художественного мышления и восприятия окружающей действительности и, как следствие, отступление от норм и постулатов символистской эстетической программы. Так, для символистов в целом была характерна циклическая модель времени, согласно которой время мыслилось как повторяющееся, возрождающееся и имеющее круговую замкнутую структуру. У З.Н. Гиппиус именно сейчас, являясь ключевым словом, свидетельствует о невозвратности прожитого дня, о его единственности и феноменологичности, что во многом соответствует линейной временной модели. Весьма доказательным в этом смысле является следующий поэтический фрагмент:

Года идут, но сердце вечно то же.

Ничто для нас не возвратится вновь… Улыбка, Реализация автором времени посредством сейчас позволяет воссоздать несколько временных планов, мыслимых как параллельные: так, сосуществующие в разных пространственных плоскостях субъекты объединены (живут, действуют, мыслят) одними временными рамками:

Ведь топчут сейчас где-то первую травку, Ведь мыслят сейчас для кого-то удавку, Ведь кто-то сидит над предсмертным письмом, А мы о любви небывалой поем, О робких балконах, о каплях дождевных, О сладких мечтаньях, бессильно-безгневных.

Довольно! Иду………………………………… Поликсине Соловьевой Одновременность и параллельность бытия реализуется на уровне языкового оформления формами настоящего времени, несовершенного вида ряда глаголов (топчут, мыслят, сидит, поем) и параллелизмом и единоначатием (прием анафоры) представленных синтаксических конструкций.

Нередко временной план настоящего дается Гиппиус для изображения реальных исторических событий, тогда настоящее представляет собой синхронный срез начала XX века. Надо сказать, что иногда наблюдается и пересечение, сопряжение с определенной (другой) временной плоскостью, чаще библейской:

Поэты, не пишите слишком рано, Победа еще в руке Господней.

Сегодня еще дымятся раны, Никакие слова не нужны сегодня.

Тише!, 8 августа 1914, СПб Слава всем, кто с душой неизменною В помощь Родине ныне идут.

Это, други, война не военная, Это Божий свершается суд.

Божий суд Как скользки улицы отвратные, Какая стыдь!

Как в эти дни невероятные Лежим, заплеваны и связаны По всем углам.

Плевки матросские размазаны У нас по лбам.

Мы стали псами подзаборными, Не уползти!

Уж разобрал руками черными Викжель – пути...

Сейчас, 9 ноября 1917, СПб В приведенных фрагментах поэтом относительно адекватно, объективно отражено реальное время: события текста ставятся в связь с реальными моментами, периодами в жизни личности, в мировом историческом процессе в его связи с реальной хронологией. В объективном времени отражаются разновидности реального времени – историческое и календарное. Первое создается также и с помощью названия имен известных исторических деятелей, полководцев, легендарных и мифологических личностей, современников поэта, литературных героев:

Рабы, лгуны, убийцы, тати ли – Мне ненавистен всякий грех.

Но вас, Иуды, вас, предатели, Я ненавижу больше всех.

Свеча ненависти, июнь 1918, СПб Рылеев, Трубецкой, Голицын!

Вы далеко, в стране иной...

14 декабря 17 года Эр-Эс-Эф-ка – из адаманта, победил пролетарский гнев!

Взбодрились оба гиганта, Ульянов и Бронштейн Лев.

Видение, январь 1920, Минск Берберовы, Злобины, Бунины Стали читать стихи. … В «Зеленую Лампу» чинную Все они, как один, – Георгий Иванов с Ириною;

Юрочка и Цетлин… Стихотворный вечер в «Зеленой Лампе»

Данные примеры точно и убедительно демонстрируют масштабность поэтического временного плана в целом, временного фона в текстах З.Н. Гиппиус: от Рождества Христова до авторского «сегодняшнего» дня.

Календарное время, понимаемое нами как конкретизирующее выражение исторического, обычно создается за счет введения в структуру контекста точных дат, «чисел, сроков и времен» [Гиппиус 2006: 156], которые зачастую в поэтическом идиолекте З.Н. Гиппиус фигурируют в качестве заглавий:

В морозный день, в заветный час, Они на площади Сената Тогда сошлися в первый раз.

Идут навстречу упованью, К ступеням Зимнего Крыльца... … Минули годы, годы, годы...

А мы всё там, где были вы.

Смотрите, первенцы свободы:

Мороз на берегах Невы!

14 декабря, 1909, СПб Как подняться спозаранку?

Разболится голова...

Мы приедем на Фонтанку В среду, в среду, ровно в 2.

П.И. Вейнбергу, 5 февраля Если приметы реальности не важны и время отражается только на уровне идеальных сущностей, выведенных на базе анализа реальности – концептов, концепций, философских воззрений, то возникает особый вариант объективного времени – умопостигаемое, или концептуальное, время. Оно отличается условной точкой отсчета, статичностью и различной соотнесенностью с затекстовой действительностью. Умение выходить за временные пределы для автора – это Вечность, или, согласно Гиппиус, Безвременье, в полном согласии с идеологией символизма о Вечности и «вечном возвращении», идущим от Гераклита и стоиков к Ницше, а от Ницше – к символистам:

Всё, что мелькнуло, – новым вернется.

Осень сегодня – завтра весна...

Звездоубийца Вечные смены, вечные смежности, лето и осень – день и ночь...

8 ноября Возникает в поэтическом контексте З.Н. Гиппиус образ круга, который принято отождествлять с циклической временной моделью, часто представленной в тесной связи с образом Вечности. Отметим, что основными «вечными» характеристиками являются статика, бесконечность, трансцендентность, которыми достаточно часто поэт наделяет свой образ Вечности, однако она может быть и динамичной, – трепещущей:

О Время! Я люблю твой ход, Порывистость и равномерность … Другое радостное чудо:

Безвременья живой поток, Огонь, дыхание «оттуда»?

Увы, разделены они – Безвременность и Человечность.

Но будет день: совьются дни В одну – Трепещущую Вечность.

Eternite missante fre Отличительным и показательным является, на наш взгляд, тот факт, что З.Н. Гиппиус нередко вводит в содержательную, концептуальную структуру времени аксиологический аспект (в этом смысле оно часто понимается как Время): лирический герой поэта может нести наказание Временем, к примеру, за некогда пренебрежительное к нему отношение. Этот мотив актуален для поэтического сознания З.Н. Гиппиус, поэтому природа времени мыслится художником как божественная и данная человеку из большой к нему Отеческой Любви:

Господь, от нежности и жалости, Нам вечность – веером раскрыл.

Веер Эта тема находит наиболее полную разработку в произведении «Последний круг (И новый Дант в аду)», представляющем собой одну из возможных версий «продолжения» дантевской «Божественной комедии»:

гиппиусовский герой спускается также, как и герой Данте, во тьму, жилище мертвых, Безмерность, подземный океан, однако он идет далее – туда, куда не ступала нога его предшественника несколько столетий назад, – в последний, самый страшный Круг:

Будь счастлив, Дант, что по заботе друга В жилище мертвых ты не всё познал, Что спутник твой отвел тебя от круга Последнего – его ты не видал.… … там – в подземном океане, – Там нет ни Времени, ни звуков, только мгла… Последний круг (И новый Дант в аду) Души, обитающие в последнем Круге, согласно авторской концепции и соответствующей ей «адской» архитектонике Данте Алигьери, самые грешные и несут наивысшее наказание. Таковым, по Гиппиус, и является Время (точнее – его отсутствием), которое наделяется поэтом отчасти антропоморфными характеристиками:

И сразу вам всю правду расскажу, За что и почему я здесь сижу.

И я – жду Времени. Но жизнь моя – Вся, будто, цепь. И Время в ней звено.

Вот, жду его. И как хотел бы я, Чтобы пришло, чтобы меня простило, Чтоб не было того, что было!

Я здесь – за вечные ему проклятья, В котором жить мне было суждено, И ничего не пожелал и брать я От времени, которое дано.

Я осуждал его с огнем и пылом, Его – и всё, что только было в нем, Мечтая о другом каком-то, милом...

Оно хотя и будет – но потом.

Я ж дерзко требовал его сейчас И ждать не соглашался. А подчас Я проклинал всё Время, целиком.

Ведь знал же я, однако, что оно Не мною, а Другим сотворено, И что его создавший не случайно Нам, людям, Время дал, и по любви.

Последний круг (И новый Дант в аду) Умение обходится «без времени» и выходить за его пределы – особенно яркая характеристика поэзии и поэтики Гиппиус, т.е. обусловленность гиппиусовской поэзии Вечностью несомненна. Это не только объект для философских размышлений, но ее образ оставляет отпечаток на многом в поэтическом мире автора: на людских отношениях, на самом образе лирического героя, на его чувствах и эмоциях;

порой даже бытовые детали бывают чуть тронуты легким Ее (Вечности) прикосновением:

Я вечно люблю тебя, милая, И всё, что ты любишь, – мое.

То бурная, властно-мятежная…, 1 января Нет отреченья в отреченьи, От вечных дум исхода нет.

К Добролюбову Пусть вечно закрытой лежит тетрадь, Пусть будет Любовь моя – недосказана.

Тетрадь любви Более того, Вечность в поэзии З.Н. Гиппиус наделяется качественными характеристиками, причем зачастую противоположными, которые осложняют сам авторский образ Вечности, его концептуальное содержание, «делают» этот образ многомерным, неоднозначным, не поддающимся интерпретации с точки зрения логики причинно-следственных отношений:

И все … Вдруг сделалось бессмертным, и вечным – и чужим. … И вечности безглазой беззвучен строй и лад.

Остановилось время. … Часы стоят Ты – напоминание чего-то дорогого, вечного, вечного.

Я люблю тебя … Он – ей, Там только грузное ворчанье вод И вечности тупой круговорот.

Последний круг (И новый Дант в аду) Поскольку картина мира имеет ментальную природу, которая эксплицируется посредством языка, важнейшим ее показателем является язык личности [Караулов 1987]. Из анализа ключевых ассоциатов концепта время можно заключить, что данный концепт является одним из доминантных авторской гиппиусовской модели мира, которые представлены следующими смысловыми соотношениями: время – вечность/Вечность;

время – безвременье/Безвременье;

время – миг;

время – свобода;

время – возвращение, повторение;

время – история (зачастую синхронный срез).

Возвращаясь к рассмотрению временных планов в поэзии З.Н. Гиппиус, отметим, что настоящее служит непременным фоном для передачи эмоционального состояния лирического героя, определяя тем самым субъективное (перцептуальное) время:

Года идут, но сердце вечно то же.

Ничто для нас не возвратится вновь, И ныне мне всех радостей дороже Моя неразделенная любовь.

Улыбка, Я не нарушу радости мгновенной, Я не открою им дверей сознанья, И ныне, в гордости моей смиренной, Даю обет великого молчанья.

Последнее, Зачастую предметом поэтического интереса З.Н. Гиппиус становится само соотношение планов настоящего, прошлого и будущего и, конечно, сквозь призму лирического субъекта, его восприятия времени:

В нашем Прежде – зыбко-дымчато, А в Теперь – и мглы, и тьмы.

Но срослись мы неразнимчато – Верит Бог! И верим мы.

Неразнимчато, март 1915, СПб Не отдавайся никакой надежде И сожаленьям о былом не верь.

Не говори, что лучше было прежде...

Ведь, как в яйце змеином, в этом Прежде Таилось наше страшное Теперь.

Прежде. Теперь, февраль 1940, Париж Так, гиппиусовский герой наделяет время качественными характеристиками, сущностными определениями, причем образы эти (как и во многом сама личность поэта и в целом его творчество) не поддаются однозначной трактовке: авторские Сейчас, Теперь, Прежде, Тогда (и как прошлое, и как будущее) могут мыслится «неразнимчато», как единый временной план;

выступать в качестве временной основы для сравнения заданного временного плана;

служить фоном для передачи лирическим героем исторически значимых событий или событий из жизни самого Я-субъекта.

Перцептуальное время содержит большой субъективный элемент, поскольку с ним связано, прежде всего, человеческое «чувство времени», ощущение и восприятие настоящего, прошлого и будущего, связанное со сменой переживаний, мыслей, воспоминаний. В поэтических текстах З.Н. Гиппиус встречаются весьма разнообразные модификации категории художественного времени, что обусловлено авторской концепцией, основу которой, на наш взгляд, составляет восприятие времени сквозь призму собственного «эго» или «эго» лирического героя. Таким образом, для категории времени в поэзии З.Н. Гиппиус характерны антропоцентрический подход и психологизм.

Поэт то лишает время прошлого и будущего одновременно зачастую с целью акцентуации важности, единственности данного момента или актуализации эмотивного пространства посредством темпорального;

то отнимает у времени его будущее, тем самым ограничивая его свободу действий и желаний, что в конечном итоге приводит к ощущению духовного кризиса, ощущению тупика, замкнутости;

то вообще может забрать у времени его главную характеристику – его ход, движение, процесс, ритм, тем самым лишает его сущности и всякого смысла. Именно здесь время и пространство приобретают единство, неразрывную связь, образуя так называемый в лингвистике текста континуум [Гальперин 1981;

Бабенко, Казарин 2006]. Ограничимся одним примером, где, на наш взгляд, реализовались все выше обозначенные смысловые трансформации категории времени, где время представлено как застывший миг, лишенный прошлого и будущего, какой-либо перспективы, что приводит к ощущению не только статичности, но и в целом некоего пространственного вакуума, определяющего эмотивный фон контекста:

Часы остановились. Движенья больше нет.

Стоит, не разгораясь, за окнами рассвет. … Ничто не изменилось, ничто не отошло;

Но вдруг отяжелело, само в себе вросло.

Ничто не изменилось, с тех пор как умер звук.

Но точно где-то властно сомкнули тайный круг.

И все, чем мы за краткость, за легкость дорожим, – Вдруг сделалось бессмертным, и вечным – и чужим.

Застыло, каменея, как тело мертвеца...

Стремленье – но без воли. Конец – но без конца.


И вечности безглазой беззвучен строй и лад.

Остановилось время. Часы, часы стоят!

Часы стоят В данном тексте происходит авторское вмешательство в ход времени, так сказать, «особый способ субъективации времени» [Бабенко, Казарин 2006: 118]: З.Н. Гиппиус изобразила вечно длящийся миг. Она «заставила»

время остановиться, застыть, окаменеть. И, как следствие, исчезли привычные для человека характеристики объективного мира – звуки, запахи, цвета. Все вокруг потеряло смысл, ценность, поскольку приобрело новую качественную характеристику – бесконечность, утратив другую, на наш и авторский взгляд, более важную, – краткость, мгновенность, конечность.

Здесь в результате авторского эксперимента происходит смысловая градация:

миг сменяется вечностью, движение – статикой, жизнь – смертью.

Определив обусловленность гиппиусовского времени несколькими факторами, отметим, что временную модель (как и пространственную) в целом можно определить как антропоцентричную по своему концептуальному содержанию. С точки зрения структуры модель времени З.Н. Гиппиус представляет собой трехкомпонентное смысловое образование:

во-первых, объективное время, которое включает историческое (репрезентируемое в основном описанием исторических событий, именами исторических деятелей) и календарное (определяемое точными датами, числами);

во-вторых, субъективное (перцептуальное), или время Я-субъекта, тесно связанное с понятием жизнь как отмеренным человеку сроком;

в-третьих, в особую группу выделяется умопостигаемое (концептуальное) концептуальное время, связанное с феноменом Вечности, ее противопоставления мигу, «вечного возвращения», цикличности и т.п.

Лексические средства выражения темпоральности В поэтическом тексте как вторичной моделирующей системе индивидуальная картина мира воплощается при помощи целенаправленно отобранных, в соответствии с замыслом автора языковых средств [Бабенко, Казарин 2006;

Болотнова 2007;

Маслова 2004;

Михеева 2006;

Николина 2003;

Панова 2003;

Щукина 2004].

Описание временной лексической парадигмы поэтического творчества З.Н. Гиппиус необходимо, на наш взгляд, начать с воспроизведения наивно языковой концептуализации времени, которая во многом определила гиппиусовский словесный темпоральный ряд. В современной лексикографической практике время как понятие концептуально сложно, «сумма его употреблений недискретна и плохо поддается лексикографической рубрикации» [Панова 2003: 372]. Поэтому время может трактоваться с различных точек зрения и в контексте различных смысловых отношений. Подробное лексикографическое описание лексемы время нами было приведено выше, из которого становится очевидным, что его денотативная область (в отличие от пространства) едина «длительность существования, следование», хотя сигнификаты могут быть самыми разными.

Отношение к самому понятию время у поэтов различно, что отражается на частотности его словоупотребления. В художественной ткани поэтических текстов З.Н. Гиппиус словоупотребление лексемы время имеет достаточно высокую степень частотности, что является безоговорочным доказательством ее значимости и важности для гиппиусовского идиолекта в целом. Так, лексема время и ее предложно-падежные формы представлены 22 случаями употребления, причем большая часть единиц (12) функционирует в гиппиусовских текстах в качестве некоего абсолюта (иногда и персонифицированного образа), что выражено автором графически (написание с заглавной буквы Время / Времени). Синонимом лексемы время (хотя различия в плане содержания несомненны) выступают лексема времена и ее грамматические формы (8);

здесь также встречаются случаи ее заглавного написания (3). Имеют место и дериваты лексемы время, хотя вневременные безвременно число их ограничено: (1), (1), Безвременье / Безвременность (2). В последнем случае лексема с темпоральной семантикой модифицируется и в авторской картине мира выступает в качестве аналога категории пространства, как своего рода топоним: Безвременье / Безвременность – место, пространство, в котором отсутствует понятие и чувство времени (инобытие), по Гиппиус, такое пространство наполнено аксиологическим содержанием (мотив наказания, расплаты человеком за пренебрежение временем, как высшего, богом данного), как, например, в гиппиусовском «Последнем круге».

В целом, можно отметить, что из всего словарного временного арсенала русского языка З.Н. Гиппиус избирает лишь те, которые соответствуют понятию времени как абстрактного начала, эпохи (точнее – исторического отрезка), временного промежутка. Также еще одним значением времени становится понятие жизни, не имеющее аналогов в русском языке (мы не включаем сюда художественные парадигмы других писателей), при этом основной смысловой акцент приходится на первое, абстрактное значение данного понятия «особая форма существования материи» [Ожегов 2004: 194].

Отметим, что лексический план выражения временной характеристики поэтических текстов достаточно разнообразен. Однако следует учитывать принадлежность Гиппиус к символизму, литературно-художественному направлению, чью намеченную линию словоупотребления она продолжает: у символистов лексемы время и вечность, передающие отвлеченные понятия и частые их взаимообусловленность и даже отождествление получили большое распространение. Поэтому данные лексические единицы и их дериваты встречаются в поэтических текстах З.Н. Гиппиус особенно часто:

Я знаю, близко вечное, Я слышу, стынет кровь...

Снежные хлопья, Пред отдыхом вечным...

Усну под землею Я сном бесконечным...

Осень, И дальше путь, и ближе вечность, Любовь – одна, Прежнее дай мне безмолвие, О, возврати меня вечности...

Дай отдохнуть в бесконечности!..

Молитва, Интересно, что в поэтической концептуальной парадигме З.Н. Гиппиус лексическое употребление вечности и времени («время vs. Вечность») приходится и на бытовое (субъективное) значение:

Пусть вечно закрытой лежит тетрадь, Пусть будет Любовь моя – недосказана.

Тетрадь любви Нет! Сердце к радости лишь вечно приближалось, Ее порога не желая преступать… Нет, Я радость мою не отдам никому;

Мы – вечно друг другу желанны, И вечно любить нам дано, – потому, Что здесь мы, любя, – неслиянны!

Баллада, О вечных стихиях и безднах Своей одинокой души.

Псалмопевцу, декабрь 1912, СПБ Лексический фонд выражения времени в поэзии З.Н. Гиппиус формируется словами почти всех частей речи. Однако преимущественно существительные, прилагательные, а также наречия составляют семантическое поле гиппиусовского времени, объединяемое наличием во всех словах поля существенного компонента значения, заключенного в слове время.

Темпоральные существительные (иногда и субстантивы) в поэзии З.Н. Гиппиус могут быть сгруппированы по тематическому признаку:

1) будни и праздники: будни, именины, праздник, календарь, годовщина, Пасха, Белое (Рождество), На Croisette, Новый год, день рождения и др.;

2) метрические отрезки: век, год, неделя, сутки, час, минута, секунда;

3) этапы различных циклов: весна – осень – зима – лето;

утро – день – вечер – ночь;

4) счет внутри цикла: январь – февраль – март и т.д.;

длительность, продолжительность, 5) временные определения:

последовательность, одновременность, промежуток, повторение;

6) окказионализмы с модифицированным (стертым) временным значением типа осенность (глаз) и т.п.

Лексические единицы можно классифицировать и с точки зрения их «принадлежности» к структурно-концептуальным составляющим. Так, обозначенные временные типы в поэтических текстах З.Н. Гиппиус реализуются в целом за счет использования в них определенного набора стандартных лексем:

1) объективное время реализуется за счет лексем типа дней, час, ночь, год, ночная, вечер, минутно, минуточкой, весна, век, март, утр, полдень, полчаса, 14 декабря, 1917 год, Иисус Христос, Лазарь, Николай, Петлюра;

2) субъективное время актуализируется лексемами типа ждал, теперь, миг, минувшее, прежде, бывшее, дление, грядущее, недавно, мгновенной;

3) умопостигаемое (концептуальное) время репрезентируется лексемами типа вечно, всегда, никогда, вечности, навек, навсегда, навеки, навечно.

Интересен тот факт, что в поэтическом дискурсе, да в художественном наследии З.Н. Гиппиус в целом, отсутствуют приметы возраста человека, периодов жизни – детства, юности, зрелости (как, например, в творчестве М.И. Цветаевой, А.А. Ахматовой). На наш взгляд, это обусловлено, во первых, склонностью поэта к саморефлексии, точнее – к тщательному анатомированию своей души, поэтому в ее стихах есть лишь душа «без покровов», которая не имеет возраста;

во-вторых, для Гиппиус вообще не характерны описание возрастных периодов, зарисовки бытовых сцен, воспроизведение родственных отношений;

в-третьих, ей не свойственно мышление стандартными устоявшимися формулами типа весна жизни – молодость, осень или закат жизни – старость и т.п. Даже если и встречаются подобного рода слова и фразы, то они крайне редки, единичны в своем употреблении: к примеру, в стихотворении «Стихотворный вечер в "Зеленой Лампе"» упоминание о возрасте – это прежде всего авторская самоирония:

Перестарки и старцы и юные Впали в те же грехи:

Берберовы, Злобины, Бунины Стали читать стихи … И Гиппиус, ветхая днями, Кинулась со стихами, Бедою Зеленых Ламп.

Наряду с ядерными лексемами (время, век, день, час, минута, мгновение, сейчас, сегодня, вчера, осень, долго, теперь, иногда, когда-то, полночь, пора) встречаются слова с периферийным или окказиональным темпоральным значением (разного рода онимы, определяющие временные рамки и темпоральный план контекста в целом, типа Харон, Петр, Рылеев, Ника (Николай II), Белый, Лета, Голгофа, Смольный, Эр-Эс-Эф-ка, Совдепия, «Бродячая собака»). Степень значимости последних (несмотря на их периферийность) в поэтическом идиолекте З.Н. Гиппиус достаточно высокая.

Во-первых, они выражают содержательно-концептуальную и содержательно подтекстовую, имплицитную информацию и служат дополнительным средством актуализации индивидуально-авторского видения описываемых в произведениях реалий и явлений, тем самым способствуя реконструкции модели лингвоментального существования поэта. Во-вторых, являются текстообразующими элементами, то есть способствуют установлению внутритекстовых и интертекстуальных семантических связей, определяя особенную значимость поэтического творчества З.Н. Гиппиус в аспекте философской и культурологической традиций. Главное, данные лексемы в поэтическом контексте З.Н. Гиппиус связаны с традиционными символами, отсылают к мифологическим, библейским образам или мотивам, вызывают у читателя историко-культурные ассоциации, создают в произведении межтекстовое пространство.

Лексические сигналы времени могут быть полнозначными конкретными номинациями – абсолютными временными операторами, или номинаторами (неделя, минута, 1991-й год, весной), а также относительными операторами, или корреляторами (изредка, когда-то, будущее, несколько лет спустя, до того, после войны). Последние концентрируют внимание на релятивной стороне времени, отношениях предшествования и следования. Номинаторы фиксируют и характеризуют темпоральные факты, корреляторы передают динамизм времени и определяют положение темпоральных фактов на временной оси. Прямыми темпоральными номинаторами являются даты, сему времени несут в себе названия исторических событий и реалий, имена исторически значимых персонажей, обозначения предметов быта, связанных с определенной эпохой.

Художественное время создается всеми элементами текста, при этом средства, выражающие временные отношения, взаимодействуют со средствами, выражающими пространственные отношения. Так, к примеру, для создания образа времени в художественных текстах регулярно используются пространственные метафоры: время растянулось, обнимает, Безвременье (как место обитания человеческих душ) и т.п.

В целом, наблюдения над лексическими единицами гиппиусовского времени показали достаточно объективную картину, соответствующую общепринятой в русском языке и национальном сознании концептосфере времени.

Гиппиусовская темпоральная модель репрезентируется большей частью посредством лексических средств языка, содержащих элементы временной семантики. У З.Н. Гиппиус (как в русском языке в целом) преимущественно имена существительные, прилагательные, а также наречия и числительные составляют семантическое поле времени, объединяемое наличием во всех словах поля существенного компонента временного значения.

Роль грамматических средств в организации темпорального поля Время художественное и время грамматическое тесно связаны, но не тождественны. «Грамматическое время и время словесного произведения могут существенно расходиться. Время действия и время авторское и читательское создаются совокупностью множества факторов: среди них – грамматическим временем только отчасти…» [Лихачев 1971: 240].

Конечно, следует учитывать, что система грамматических отношений не может быть понята вне целостной конструкции текста.

Функциональная сущность изобразительных средств поэтической грамматики – метафорическая функция и функции формирования текста как художественного целого.

Имена существительные у Гиппиус называют сами явления времени, общее понятие времени и его отрезки, периоды различной степени определенности и протяженности (время, период, век, год, день, час, минута, весна, сутки и т.д.), также называют лица, предметы и явления, имеющие ту или иную временную характеристику: временщик, Харон, предчувствие, ожидание, повседневность, однообразие, оссенность и т.п.

Встречаются случаи употребления З.Н. Гиппиус субстантивов, содержащих темпоральную семантику, типа вечноженственное, последнее, бесконечное, будущее, вечное, прошлое, былого;

прилагательных со зимняя, осенний, поздний, значением временной характеристики:

рассветный, долгий, полночная, недавняя, стариковы, восходная и др.

Особенно частотны в поэтическом контексте З.Н. Гиппиус употребления наречных номинаций, определяющих временную характеристику действия, типа вчера, осенью, поздно, вечно, ежедневно, летом, к вечеру, на закате.

Они часто функционируют в качестве заглавий гиппиусовских поэтических текстов: «Никогда», «Сызнова», «Сейчас», «Теперь. Прежде», «Переменно».

В качестве носителей временной семантики встречаются в языке З.Н. Гиппиус числительные типа час третий, ровно в два, среди них выделяются и особо оформленные числительные, как 16;

1917;

14 декабря;

8 ноября, которые зачастую занимают абсолютно сильную позицию в тексте, т.е. выступают как заглавия. В поэтическом сознании З.Н. Гиппиус числа, даты зачастую наделяются ценностными характеристиками – трансцендентностью, непостижимостью, в некотором смысле и абсолютным началом, – определяющими линии судеб человеческих.

Грамматическое время глагола текстового значения, как правило, не имеет. Лишь в разговорной речи эта категория семантизирована:

грамматическое настоящее время указывает на время протекания речи, прошедшее и будущее время – на соответствующие сферы реального времени. В остальных стилях с помощью глагольно-грамматического времени осуществляется деление текста на фрагменты и устанавливается связь этих фрагментов, т.е. осуществляется внутритекстовое упорядочивание информации.

Особое значение на уровне грамматической организации временного плана текста имеет функционирование глагольных форм. От таксиса зависит преобладание статики или динамики в тексте, убыстрение или замедление времени, их последовательность определяет переход от одной ситуации к другой и, следовательно, движение самого времени:

Ярко цокают копыта...

Что там видно, у моста?

Все затерто, все забыто, В тайне мыслей пустота...

Только слушаю копыта, Шум да крики у моста.

Побежало тесно, тучно, Многоногое Оно.

Упоительно – и скучно.

Хорошо – и все равно.

И слежу, гляжу, как тучно Мчится грозное Оно.

Покатилось, зашумело, Раскусило удила, Все размыло, все разъело, Чем душа моя жила.

И душа в чужое тело Пролилась – и умерла.

Жадны звонкие копыта, Шумно, дико и темно, Там – веселье с кровью слито, Тело в тело вплетено...

Все разбито, все забыто, Пейте новое вино!

Жадны звонкие копыта, Будь что будет – все равно!

Оно, октябрь 1905, СПб В контексте основная смысло- и сюжетообразующая функция отведена автором глаголам активного физического действия, глаголам движения.

Видовременные глагольные формы у З.Н. Гиппиус образуют обычно два (и более) синхронных временных плана: позиция наблюдателя выражается глагольными формами настоящего времени несовершенного вида, второй временной план – изображаемые события актуализируются обычно с помощью глаголов прошедшего времени совершенного вида или одновременным сочетанием таксономических характеристик глаголов, где признаки ирреального будут ведущими. Так, грамматические формы времени выступают как сигналы различных субъектных сфер в структуре повествования.

Таким образом, все вышеизложенное позволяет сделать вывод, что видовременные глагольные формы, образуя континуум художественного текста, способствуют движению сюжета, реальной последовательности событий. Континуум представляет собой художественное осмысление категории времени и пространства объективной действительности.

Категория времени, или темпоральности, реализуется также на синтаксическом уровне русской языковой системы – структурно семантические типы сложных предложений с временными отношениями частей (соединенных союзами и союзными словами когда, пока, с тех пор, до того, как, едва, только лишь и т.п.). Например:

Ночные знаю странные прозрения:

Когда иду навстречу тишине, Когда люблю ее прикосновения, И сила яркая растет во мне.

Ночью, Я с мудрецом сошлась на грех.

Едва я мудрость стащить успела, – Он тотчас стал счастливей всех!

Мудрость, Я холод мертвый ядом растоплю, Я острого копья не притуплю, Пока живая сила в нем таится.

Три формы сонета (1), 1907, Париж Буду весел я и прост, – пока живу...

Тоске времен, 1907, Париж В условиях синтаксической организации поэтических текстов З.Н. Гиппиус доминирующим можно назвать синтаксический параллелизм фраз, начинающих строфы, зачастую усиленный лексическим повтором.

Подобные конструкции выполняют в контексте обычно тексто- и сюжетообразующую функцию, являются одним из ведущих способов репрезентации концептуального, информативно-смыслового текстового пространства, а также выступают в качестве «логического ударения», позволяющего автору направить, заострить читательское внимание, тем самым выполняют дополнительную функцию – прагматическую:

Я все твои уклоны отмечаю.

Когда ты зла, – я тихо утомлен, Когда ты падаешь в забвенный сон, – С тобою равнодушно я скучаю.

Три формы сонета (2), 1907, Париж Не разлучайся, пока ты жив, Ни ради горя, ни для игры … Не разлучайся, пока живешь, Храни ревниво заветный круг.

Берегись…, январь 1913, СПб В языке З.Н. Гиппиус, таким образом, синтаксические конструкции достаточно разнообразны и служат средством создания определенного временного плана или намечают временной вектор:

Мне лилии о смерти говорят, О времени, когда меня не станет … Не забывай моих последних дней, Пойми меня, когда меня не станет … Но ведаю: любовь, как смерть, сильна.

Люби меня, когда меня не станет … Забвения тебе в разлуке нет!

Иди за мной, когда меня не станет.

Иди за мной, Так, в приведенном контексте прослеживается проекция будущего, то есть временной план можно определить как проспективный: будущее мыслится как пространство-время, в котором не будет лирического субъекта.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.