авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |

«На правах рукописи Савельева Елена Сергеевна Когнитивно-семантический потенциал номинативных знаков родства и дружбы и его реализация в разных типах ...»

-- [ Страница 3 ] --

у нас одна душа. Как представляется, в данном случае можно говорить об особом типе родства, обнаруживающем себя, в том числе и в паремии (ср. родственные души, родство душ, братья по духу, жить душа в душу). В данном случае родство выступает как некая идентичность, единство. Духовность и душевность русского человека находит отражение в такой национальной особенности русского языка, как подробная разработка психической жизни, а также в наличии уникального концепта «душа» [Урысон, 1995;

Белякова, 1999;

Михеев, 1999;

Тильман, 1999;

Салалыкина, 2002;

Шмелев, 2002]. Данный концепт занимает важнейшее место в структуре модели мира, поскольку он имеет непосредственное отношение к антропоцентрическому аспекту мироздания. По наблюдениям В.И. Постоваловой, подобные базисные концепты могут оказаться долговечнее конкретной картины мира и остаться в языке даже в случае смены глобальных представлений [Постовалова 1994: 207]. Согласно исследованию М.Ю. Михеева, душа является типичным метафорическим концептом: будучи ненаблюдаемой сущностью, она не может концептуализироваться иначе, как посредством «вещных коннотаций», образных уподоблений, к числу которых в наивном русском языковом сознании относится и душа как вместилище, сосуд [Михеев 1999]. Именно этот факт, как нам кажется, во многом объясняет существующую в сознании говорящих диффузию родства и дружбы (см.

Схему 1).

Схема 2.

ДУША человек-БЛИЗОСТЬ-человек РОДСТВО 2.1.6. Макросценарий внутреннего пространства, опирающийся на оппозиции движения, контакта, ограничения, объема Как показал анализ исследуемого материала, как правило, внутренняя, субъективная близость репрезентируется при помощи довольно устойчивых семантических оппозиций, присущих пространственным характеристикам. Прежде всего таких, как «приближение – удаление», «ограниченность – неограниченность», «контактность – неконтактность» и т.п.

Макросценарий реализуется при помощи следующих микросценариев:

• «приближение – удаление»

Данная оппозиция напрямую указывает на степень близости между людьми, а также на динамику развития отношений между ними. Так, в качестве примера реализации этого пространственного микросценария можно привести следующие высказывания:

С тревогой и недоумением присматривалась она к сыну … Почему с каждым днем он все дальше уходит от нее? (Халфина «Игорь»).

Сын покидает некогда общее с матерью внутреннее пространство.

Нарушение внутренней близости передается глагольной лексемой уходит (ср.: уйти – идя, удалиться;

покинув какое-н. место [Ожегов: 719]). В качестве своеобразного интенсификатора этого действия выступает сравнительная степень наречия дальше, а динамика данного процесса подчеркивается при помощи местоимения все (ср. все дальше уходит).

Аналогичную картину мы наблюдаем и в следующем фрагменте:

Теперь они снова смотрели прямо перед собой, молчали, и со стороны казалось, что еще одно мгновение – и они бросятся друг к другу, чтобы не походить на сидящих больных, однако они с каждой минутой все отдалялись и отдалялись, словно кровати разъезжались в противоположные стороны (Липатов «Игорь Саввович»).

В качестве маркеров в вышеприведенных примерах выступают глаголы направленного движения (уходит, отдалялись, разъезжались).

В данном высказывании имеет место смысловая стратегия качества близости людей и динамики ее изменения. КС 1- движение от субъекта 1, КС 2 – выход за пределы пространства субъекта 1, КС 3 – интенсивность, нарастание движения субъекта 1 и субъекта 2 друг от друга. В этом случае представлена «отрицательная динамика».

Актуализация противоположного полюса данной смысловой стратегии эксплицируется в следующих контекстах:

Они вместе учились в школе…. Они засыпали, обнимаясь, и вместе росли во сне, и их кости принимали удобные друг для друга изгибы и впадины. Они слились друг в друге. А потом в сыне (Токарева «Инфузория-туфелька»).

Процесс сближения представляется также как постепенное действие и передается глагольными формами, обозначающими действия человека, направленные на сближение: обнимаясь, слились. Вместе с тем, интенсивность действия репрезентируется при помощи градации: вместе учились, засыпали, обнимаясь, слились. Внешнее пространство сужается и это происходит параллельно с полным сближением во внутреннем пространстве кости принимали удобные друг для друга впадины, слились друг в друге. Наконец муж и жена как одно целое претворяются в общем КС 1 – совместная деятельность, КС 2 – приобретение общей сыне.

внешней формы, КС 3 – полное слияние. В этом случае представлена «положительная динамика» движения субъектов навстречу друг другу.

Маркерами движения динамики» являются «отрицательной глагольные лексемы со значением удаления, движения во вне, динамику» характеризуют глаголы со значением «положительную совместности, сближения.

• «ограниченность – неограниченность»

При реализации данного микросценария также непосредственно характеризуется наличие близости между людьми:

Он не выносит, когда кто бы то ни было пытается влезать в его внутренний мир. … Так и живут они под одной крышей: он – свободный и независимый, со своим неприкосновенным «внутренним миром», и она – притихшая, опустошенная, очень постаревшая, тоже со своим внутренним миром, до которого ее сыну нет никакого дела (Халфина «Игорь»).

Общее внешнее пространство (под одной крышей), отнюдь не мешает матери и сыну иметь собственный, закрытый, ограниченный внутренний мир (ср. неприкосновенный внутренний мир;

свой внутренний мир;

не выносит, когда кто бы то ни было пытается влезать в его внутренний мир). Сын замыкается в своем внутреннем мире и, покидая пространство матери, не позволяет ей проникать в его внутренний мир.

«Неполноценность» внутреннего мира матери определяется лексемой опустошенная. КС1 – субъект1 имеет внутреннее пространство 1, КС субъект 1 не позволяет проникать в пространство 1 субъекту 2, КС 3 субъект 1 имеет неприкосновенное пространство 1, субъект 2 имеет пустое пространство Маркерами в данном случае являются глаголы 2.

проникновения во внутрь и нахождения внутри (влезать).

Ограниченность, замкнутость внутреннего мира человека эксплицирована и в следующем высказывании:

Однако все-таки раньше она была спрятана и загорожена, несмотря на то, что все о ней знали, что ее муж, известный человек, ею пренебрегает и ведет свое собственное, ничем не близкое ей существование (Петрушевская «Две души»).

В частности, замкнутость внутреннего мира жены репрезентируется маркерами, в качестве которых выступают глагольные лексемы, обозначающие возведение границ вокруг чего-либо: спрятана, загорожена. В свою очередь, ограниченность внутреннего мира мужа определяется как свое собственное, ничем не близкое ей существование.

КС субъект 1 имеет внутреннее пространство 1, КС 2 субъект 2 имеет собственное пространство 2 «неблизкое» для пространства субъекта 1.

Маркерами являются лексемы со значением внешнего обособления (спрятана, загорожена) и лексемы с отрицанием (ничем не близкое).

• «контактность – неконтактность»:

Я от нее совсем отдалился последний год. Совсем не любил, только дочку. Не было такого контакта (Петрушевская «Медея»).

Отдаление мужа и жены происходит как следствие отсутствия любви (совсем не любил) и контакта (не было такого контакта). Отсутствие близости эксплицируется при помощи глагола со значением перемещения (отдалился).

С родней я не сообщаюсь. Можно сказать, что я сирота (Улицкая «Медея и ее дети»).

В данном примере неконтактность репрезентируется при помощи отрицательной предикации, выраженной глагольной лексемой со значением коммуникакации, не сообщаюсь. Подобное отсутствие контакта воспринимается героем как сиротство. В данном случае можно говорить о том, что лексема сирота служит своеобразным интенсификатором этого состояния.

КС 1 субъект 1 отдаляется, не сообщается с субъектом 2, КС субъект 1 не имеет контакта, сирота.

• «плоскость – объем»

Интересно отметить тот факт, что внутреннему пространству в межличностных отношениях присущ такой важный параметр, как объем (ср. проникать/влезать во внутренний мир;

слились друг в друге;

опустошенный внутренний мир). Данный параметр более значим для внутреннего пространства, нежели для внешнего, так как именно объемность эксплицирует степень близости прежде всего при помощи семантической стратегии определения глубины отношений. В качестве примера, в котором эксплицирована данная стратегия, можно привести следующие высказывания:

Мы расстались с тобой на каком-то внешнем, поверхностном уровне. А внутренняя связь не прервалась, в глубине мы неразделимы (Токарева «Система собак»).

КС1 – субъект 1 расстается с субъектом 2 на внешнем уровне, КС2 – субъект 1 связан с субъектом 2 внутренней связью, КС3 - субъект 1 и субъект 2 неразделимы.

У нас с тобой общий ребенок, общее имущество и общая Мы с тобой испорченная жизнь. глубокие родственники, а родственников не бросают и не меняют (Токарева «Глубокие родственники»).

КС 1 – субъект 1 и субъект 2 имеют нечто общее, КС 2 - субъект 1 и субъект 2 родственники, КС3 – субъект 1 и субъект 2 неразделимы.

Юрка был нервный мальчик, почти псих. Дружба с ним неполезна Сереже. … Но дружили они глубоко и искренне (Токарева «Телохранитель»).

КС 1 – субъект 1 обладает отрицательными качествами, КС 2 субъекту 2 вредно дружить с субъектом 1, КС 3 – дружба субъекта 1 и субъекта 2 глубокая, КС 4 – дружба субъекта 1 и субъекта 2 может принести пользу.

Бабка со своей любовью как бы уходит в архив жизни, но эта бабушкина любовь остается на дне души и греет всю жизнь (Токарева «Телохранитель»).

КС 1 - субъект 1 уходит из жизни субъекта 2, КС2 - любовь субъекта 1 к субъекту 2 останется глубоко и, как следствие, надолго.

Маркерами являются лексемы со значением глубины: глубина, глубокие, глубоко, дно.

Из всего сказанного можно сделать вывод о том, что в сознании человека модель представлений о родстве и дружбе формируется на основе внутреннего пространства. Представления о межличностных отношениях и, в частности об отношениях родства и дружбы, формируются в сознании говорящих при помощи категории близости, которая, являясь, по сути, также пространственной характеристикой, выступает в качестве своеобразного регулятора рассматриваемых понятий, позволяющего человеку определить характер отношений с другими людьми.

Безусловно, нами были рассмотрены только некоторые оппозиции, характеризующие внутренний мир отношений родства и дружбы, по видимому, их гораздо больше. Однако даже рассмотренные оппозиции позволяют сделать вывод о том, что они очень тесно переплетаются на семантическом уровне и свидетельствуют прежде всего о степени близости между людьми.

2.2. Временные параметры выявления когнитивно-семантического потенциала наименований родства и дружбы 2.2.1. Время как онтологическая категория Время, как и пространство, является одной из основных онтологических категорий, являющихся ориентирами в понимании закономерностей существования и взаимосвязи человека, общества, природы, Вселенной.

человек наделяет своими внешними, физическими «Пространство свойствами, а время, являющееся для него не просто хронологической и хронометрической единицей измерения событий и явлений, а духовным параметром жизни, – акциональными свойствами, тем самым превращая его в ценностный компонент картины мира» [Геляева 2002: 53]. Время, в отличие от пространства, нематериально и не доступно ни одному из пяти чувств. Человек осознает течение времени не само по себе, а опосредованно через восприятие изменений, происходящих в – пространстве. Представление о времени, изменяющееся в ходе исторического развития, обрастающее образами и символами, – неотъемлемый компонент представления человека о мире в целом.

Существующая в картине мира определенного народа модель времени призвана выразить единый, присущий данной культуре тип восприятия [Михеева, 2004;

Гуревич, 1984;

Гайденко, 1969].

В сознании человека существуют два традиционных представления о времени – циклическое, при котором время представляет собой последовательную повторяемость однотипных событий, и линейное, отражающее идею эволюции, начала и конца. Циклическое понимание, первичное по происхождению, основано на простых наблюдениях за сменой дня и ночи, составляющих малый цикл – сутки, за чередованием времен года, образующих большой цикл – год, за сменой лунных фаз. «Из за простоты и очевидности первый известный людям счет времени, употребляющийся до сих пор, – это счет циклический» [Гумилев 2005: 12].

Циклическое время это время, которое присуще отчасти и – мифологическому сознанию. Кроме того, этимология самого русского сло ва «время» (*vertmen), однокоренного со словами «вертеть» и «веретено», указывает на связь с представлением о цикличности.

Появление линейного измерения времени знаменует формирование исторического сознания, при котором отсчет ведется от определенного момента в историческом прошлом. Для древних римлян эта условная дата – основание Рима, для эллинов – год первой Олимпиады. Мусульмане считают годы от хиджры – бегства пророка Мухаммеда из Мекки в Медину. Христианское летосчисление ведет счет от Рождества Христова.

Зародившись в христианстве, идея направленности времени изначально относилась лишь к сфере духа, а затем, с возникновением в эпоху Возрождения опытной науки, она распространяется на природу. Это нашло выражение в космогонических гипотезах, теориях эволюции. Между тем одной из основных черт архаического миропонимания был циклизм.

Время, в котором жило архаичное общество, характеризуется извечной повторяемостью, определённой последовательностью годичных циклов.

Временные ориентиры, значимые в этой системе, заданы сменой времен года: только в определенные моменты устраивались праздники. Если обратиться к христианскому церковному календарю, можно увидеть абсолютно те же тенденции. И христианское, историческое, линейное представление о времени не лишено цикличности (в данном случае архаичных элементов). Причём эта идея цикличности, повторяемости имеет особое значение именно для православной культуры. Как известно, самым почитаемым для православной церкви является праздник Пасхи, с идеей возрождения Христа (кстати говоря, с заимствованным из язычества обрядом крашения яиц), тогда как в католической вере в качестве такого праздника выступает Рождество.

Поступательность и однонаправленность движения вводит идею апокалипсиса, ожидания исхода, окончания времени бытия. В отличие от циклического измерения времени, линейное подчеркивает необратимость времени, невозможность повторения пройденных этапов.

Линейное и циклическое время, противопоставляемые в материалистической философской традиции как «естественнонаучное» и «наивное» (Трубников Н.Н.), в рамках языковой (наивной) картины мира дополняют друг друга, позволяя вписывать индивидуальный, конкретный путь развития в общий, типизированный процесс. «Мифология времени включает идею начала мира (космогония, антропогенез, этнология), память о смене поколений (культ предков), сознание линейности (пути) человеческой жизни от рождения до смерти.

Цикличность же мифологического времени не просто следование природным солнечным, лунным, вегетативным циклам (времена года, фазы луны, суточное время), но и преобразование линейного (исторического и жизненного) времени в циклическое, вовлечение его в круговорот «вечного возвращения» [Толстая 1991:62]. Н.Д. Арутюнова утверждает, что «в терминах цикла говорят о физической жизни человека, каждый период земного существования которого имеет особое наименование», но, в отличие от природных объектов, эти периоды являются беспрецедентными, не повторяющими соответствующие этапы в жизни отцов. «Каждый следующий период жизни, и когда он связан с возрастными переменами, может быть обозначен как новый. Речь идет не столько о закономерной смене возрастных фаз, сколько о смене фаз внутреннего развития». Как в жизни людей возможно разное количество «новых жизней», новых ее образов, так и в жизни государств и наций может быть разное число «новых эр, эпох, периодов» [Арутюнова 1999:705]. Циклическое время воспринимается как универсальное, потому что имеет внеязыковые, внепсихологические, внечеловеческие основания – оно связано с природой, с деятельностью солнца и ее отражением на земле.

В сознании современного человека циклизм до сих пор имеет место, поскольку чувство времени у него порождается восприятием изменений в мире, основным источником которых является космическое время (суточное, сезонное и т.п.). Историческое время понимается как последовательно отражающее деятельность человека. «Можно говорить о сосуществовании, диалектическом взаимодействии линейного и циклического времени: внутри природного цикла присутствует линейность, а линия человеческой жизни, истории состоит из циклов, что отражает целостный характер восприятия действительности и времени.

Это находит отражение и подтверждение в языке» [Михеева 2004:71].

Как пишет в монографии Е.С. Яковлева, «в «культурной парадигме»

носителей языка с понятием циклического времени связываются идеи природных циклов, бесконечных возвратов и повторов одних и тех же событий, общности человеческих судеб на всех кругах бытия;

с понятием же линейного времени ассоциируются такие характеристики, как событий, «неповторимость», «уникальность», «единичность»

необратимость самого жизненного процесса» [Яковлева 1994: 100-101].

Время жизни человека – это не абстрактное необратимое течение часов, дней, месяцев, лет, а, в первую очередь, время «переживаемое и проживаемое» [Яковлева 1994: 85], осознание которого происходит по событиям, его заполняющим.

Соотнося понятия «время» и «вечность», Е.С. Яковлева называет время мерой земного бытия. Вечность же не поддается измерению, это духовный мир, находящийся вне круговой мены скользящего времени [Яковлева 1994: 88].

Как замечает Н.Д. Арутюнова, человека нет органа, «у специализирующегося на восприятии времени, но у него есть чувство времени, оно порождено восприятием изменений в мире» [Арутюнова 1999: 687], время может быть отделено от человека, но человек неотделим от времени.

2.2.2. Макросценарий репрезентации линейного и циклического времени в межличностных отношениях В интерперсональных отношениях находит свое отражение представление и о линейном, и о циклическом времени.

Линейное время воспринимается как движение вперед, как смена жизненных этапов, связанных с прошлым, настоящим и будущим:

• Микросценарий непрерывного движения, постепенного преобразования:

Потекут дни, в которых они будут заняты каждый своим делом…Долгие вечера, в которых они сплетут свои души, потом ночи, в которых они сплетут тела. И так пройдут двадцать, тридцать и сорок лет. Они останутся в детях и внуках и не прервутся никогда (Токарева «Паша и Павлуша»).

Маркерами являются глагольные лексемы со значением стабильного, постоянного действия: потекут, останутся, не прервутся.

Полное слияние о внутреннем пространстве, потом во внешнем, претворение в детях.

Циклическое восприятие времени осознается человеком через повторяющиеся события, этапы в жизни, такое восприятие репрезентируется при помощи определенных временных маркеров:

маркеры сезонного типа, маркеры большого и малого циклов. Подобное ощущение времени основано на восприятии природных циклов, в некоторых случаях межличностные отношения могут быть связаны с сезонами года напрямую.

• Микросценарий повторяемости событий, больших и малых циклов Мы каждый год вместе отдыхаем семьями у моря и дружим взахлеб все двадцать шесть дней отпуска. В Москве мы не общаемся.

Это как сезонная обувь. В одно время года носишь не снимая, а в другое время закидываешь на антресоли (Токарева «Звезда в тумане»).

Повторяемость, цикличность, периодичность отношений эксплицируется при помощи маркера сезонного типа, через сравнение Краткосрочность такой дружбы выражена обувь).

(как сезонная синтагматически наречной лексемой взахлёб (ср.: торопливо, как бы захлебываясь [Ожегов: 68]), в данном контексте эту лексему можно рассматривать в качестве интенсификатора действия.

Все это кончилось тем, что через три месяца после отпуска Кларисса переехала к своему новому мужу, Валерию Петровичу, в его трехкомнатную квартиру, и началась новая полоса в жизни нашей героини…все стабилизировалось и поплыло к естественной, здоровой зрелости, «История к череде зим и отпусков…(Петрушевская Клариссы»).

В вышеприведенном высказывании новый этап обозначен адъективным маркером новый (муж), новая (полоса), цикличность, как и в предыдущем примере, выражена метафорическим маркером сезона (череда зим и отпусков).

Также повторяемость жизненных этапов, событий может быть связана не только с большими циклами, например год, но и с микроциклами: сутки, неделя:

…Над нашим мирным пятничным гнездом пролетели многие годы… (Петрушевская «Свой круг»).

Друзья встречаются каждую пятницу. Внутри «своего круга» они меняются мужьями и женами, женятся и разводятся: присутствовала на бракосочетании моего мужа Коли с женой Сержа Маришей (Петрушевская «Свой круг»).

Как правило, данные микроциклы связаны с ритуальным пространством, рассмотренным в предыдущем параграфе (гнездо, стол, комната).

И вечерние встречи за семейным столом утратили свою былую прелесть (Халфина «Сон без сновидений»).

…А большая комната снова стала местом встреч, бесед и малых праздников, и муж выходил к гостям как отец чудных детей и глава дома… (Петрушевская «Я люблю тебя»).

Повторяемость циклов выражена маркерами: вечерние, снова стала.

Важно отметить, что циклическое ощущение времени довольно часто воспринимается метафорически, так, среди наиболее часто встречающихся метафор можно выделить метафоры круга, поля, колеса.

• Микросценарий непрерывного движения в замкнутом пространстве:

Татьяна посмотрела на мужа: он, конечно, козел. Но это ЕЕ козел.

Она так много в него вложила. Он помог ей перетанцевать Мишу Полянского, и они продолжают вместе кружить по жизни, как по ледяному полю. У них общее поле (Токарева «Перелом»).

…Они прекрасно проводили вместе время, окруженные друзьями (Петрушевская «Сережа»).

Бывали слова о любви. Высокие слова. Бывали жаркие клятвы, она каждый раз верила. А потом он ничего не помнил. В общем, ситуация колеса. Тамара – белка (Токарева «Пять фигур на постаменте»).

2.2.3. Стратегии оценки при восприятии линейного и циклического времени Важнейшей категорией, связанной с восприятием и линейного, и циклического времени, является категория оценки. В нашей работе мы имеем дело с прагматическим (оценочным) когнитивным компонентом семантики слова, словосочетания, фрагмента текста. Однако здесь необходимо заметить, что, хотя модальная рамка оценки относится к прагматическому аспекту высказывания, она тесно связана и с семантикой оценочной структуры, слова и высказывания в целом, образуя с ними, как пишет Е.М. Вольф, конструкции», где «амальгамированные прагматический и семантический факторы не всегда легко разделить. Так, если субъект оценки еще можно с уверенностью отнести к модальной рамке, то объект оценки всегда входит в семантическую (дескриптивную) структуру высказывания.

Заметим, что современные теоретики семантики и структуры оценки [Арутюнова 1988, Вольф 1985, Ивин 1970 и др.] трактуют оценку как один из видов модальностей, накладывающихся на дескриптивное содержание языкового выражения, как своеобразную модальную рамку. Структуру оценки можно представить по-разному. Так, например, А.А. Ивин предлагает оценочную структуру, элементы которой соответствуют компонентам оценки в логическом понимании (Ивин 1970). В языке оценочная структура обязательно включает в себя в качестве главного компонента объект оценки, для этой структуры наиболее важными являются два компонента: субъект и объект оценки. «Субъект и объект оценки составляют два основных элемента оценочной и, шире, квалификативной структуры» [Вольф 1985: 67]. Н.Д. Арутюнова предлагает следующую классификацию частнооценочных значений при взаимодействии субъекта оценки с ее объектом: 1) сенсорные оценки;

2) сублимированные оценки;

3) рационалистические оценки (Вольф).

Линейное время традиционно делится человеком на три основных этапа: на прошлое, настоящее и будущее. Человек воспринимает прошлое время как нечто пережитое: накопленный опыт, допущенные ошибки, жизненные победы и т.п. На будущее время человек возлагает ожидания, надежды, реализацию каких-либо планов. Специфика же времени настоящего, в котором человек, по сути, реально существует, заключается в том, что оно не осознается как историческое, человек его как будто не замечает, ср.: они (члены семьи) теряются в перспективе бывшего, не бывшего и будущего (Улицкая «Медея и ее дети»);

…надеялась на будущее…и только к настоящему относилась невнимательно.

Настоящее – как поход в булочную за хлебом: дойти, купить хлеб и вернуться. А сама дорога – ни при чем (Токарева «Лошади с крыльями»).

В вышеприведенных контекстах оценка «незначительности» настоящего времени эксплицируется посредством стратегии замещения ожидаемого элемента (бывшего, не бывшего, будущего) и стратегии сравнения с обыкновенным, привычным действием, не заслуживающим внимания (как поход в булочную). КС 1 обыденность – КС 2 дорога – КС 3 движение.

Реализуется схема: «Источник – Путь – Цель». «Каждый раз, когда мы передвигаемся куда-либо, существует место, откуда мы начинаем двигаться, где мы оказываемся в конце движения, последовательность смежных положений, соединяющих начальный и конечный пункты, и направление. … Чем дальше вы продвинулись по пути, тем больше времени прошло с того момента, как вы начали движение» [Лакофф 2004:

358]. Оценить собственное место в мире и свое окружение можно только ориентируясь на прожитые годы, на прожитое время. Именно эта возможность оценки позволяет как-то скорректировать свою дальнейшую жизнь, свое будущее. Исходя из этого человек в той или иной степени способен осознавать то, что он уже сделал, и то, что еще может сделать. В свою очередь настоящее время воспринимается в сопоставлении с прошлым и потенциальным будущим. Таким образом, представление о времени прямо соотносится с оценкой. Подобная специфика восприятия времени ярко проявляется в интерперсональных отношениях, поскольку человек – существо социальное, и его жизнь неразрывно связана с жизнями многих других людей, прежде всего с родными и друзьями.

Может быть, завтра, или через год, или через пять лет я буду вот так же сидеть над моей мамой и никак разумом своим не смогу понять, что это уже не она, что ее нет, навсегда нет … Неужто лишь такой страшной ценой способны мы понять, как дорог каждый уходящий день, пока матери еще с нами? (Халфина «Одиночество»).

В данном примере через потенциальное, конструируемое будущее (завтра, через год, через пять лет, не смогу понять) происходит оценка «неосознаваемого» настоящего (страшной ценой понять, как дорог каждый уходящий день). Маркером сенсорной оценки настоящего является психофизическая категория (страшной ценой). КС 1 ментальная неповторимость явления, КС 2 движение времени.

С другой стороны, настоящее может мыслиться с позиции сопоставления с прошедшим временем.

Все стало известно еще тринадцатого января. … То, что моя Подруга увела моего Мужа и я осталась без Мужа и без Подруги. Без дружбы, без любви и без семьи … Я понимала, что у меня забрали прошлое. Обрубили у моего дерева корни, а правильнее – ошпарили эти корни кипятком. У меня опозоренное настоящее. Мое настоящее выброшено на обозрение, как взорванная могила, когда на поверхность взлетает то, что должно быть сокрыто на три метра под землей. У меня отобрали будущее (Токарева «Звезда в тумане»).

КС 1 изъятие объекта, КС 2 изъятие прошлого периода жизни, КС изъятие родных, друзей, КС 4 изъятие будущего. В этой иллюстрации непосредственная зависимость будущего от прошлого выражена при помощи глагольных форм. При описании прошлого и будущего использованы однокоренные глаголы в форме прошедшего времени с семантикой физического воздействия на объект (забрали прошлое, отобрали будущее). Настоящее время репрезентируется при помощи составного именного сказуемого без связки (настоящее выброшено на обозрение) и только в одном случае употреблена глагольная лексема в форме настоящего времени (взлетает). Именной предикат передает негативный результат предыдущих действий, названных глагольным предикатом. В данном контексте сенсорная негативная оценка эксплицируется через описание физической агрессии.

Таким образом, настоящее время, являясь, по сути, действительной характеристикой реальной жизни человека, в сознании таковой не является. Восприятие линейного времени тесно связано с категорией развития, и поэтому для человека важна не столько процессуальность, изменчивость как таковая, сколько результативность, законченность определенного жизненного этапа. И в восприятии будущего времени эта законченность тоже существует, но она потенциальна. Прошлое воспринимается в сознании говорящих как сакральная часть жизни человека (сравнение с могилой – ср. сакральность обряда погребения).

Нарушение подобной интимности (на поверхность взлетает то, что должно быть сокрыто на три метра под землей), лишение чего-то такого, на чем основывается настоящее (обрубили, ошпарили корни дерева) оценивается как гибель не только настоящего, но и будущего.

Следует обратить внимание на то, что прошлое служит основой, фундаментом для настоящего и будущего прошлое (забрали опозоренное настоящее отобрали будущее). Эта особенность часто проявляется в представлении о близких, в большей мере родственных, отношениях, репрезентирующихся посредством метафоры дерева/растения: корни дерева, семья представлена ветвями, родня – привитая веточка.

Синопли была всеми своими Семья представлена ветвями…(Улицкая «Медея и ее дети»).

Нина и Тимур были приемными, так что вся тбилисская родня была привитой веточкой (Улицкая «Медея и ее дети»).

реализуется при помощи Метафорический микросценарий следующих когнитивных структур: КС1 дерево – его части, КС 2 семья – ее части, КС 3 время. В этом развернутом метафорическом образе прошлое ассоциируется с корнями (забрали прошлое – обрубили корни), это лишний раз подчеркивает, что в языковом сознании существует устойчивое представление о прошлом как о ценностно значимом компоненте, на основе которого строится настоящее и будущее. Все выше сказанное можно подтвердить образной схемой «Центр – Периферия».

«Центр рассматривается как более важная часть, чем периферия, в двух отношениях. Повреждения центральных частей являются более серьезными (то есть непоправимыми и часто угрожающими жизни), чем повреждение периферийных частей. Дерево, потерявшее листья, останется все тем же деревом» [Лакофф 2004: 357].

2.2.4. Макросценарий временных циклов в межличностных отношениях Прошлое также имеет большое значение в восприятии циклического времени. Следует отметить, что в интерперсональных отношениях особую роль играет идея возможного возвращения к исходной точке, к некоему началу, истоку, что позволяет повторить определенный жизненный этап, но не допуская прошлых ошибок, возможность прожить жизнь заново, по другому.

• Микросценарий возможного возвращения к истоку.

Не навек расстаемся. Поживем с Шуркой одни, научимся своим умом жить и опять в одну семью соберемся (Халфина «Мачеха»).

Галина. Мы здесь заживем дружно, верно?

Зилов. Конечно.

Галина. Как в самом начале (Вампилов «Утиная охота»).

Маркером возвращения является глагольная лексема заживем (ср.:

начать вести какую-нибудь жизнь [Ожегов: 177]). Идея возвращения к прошлому эксплицирована сравнительным оборотом как в начале. Важно отметить, что подобное возвращение к началу кажется героям возможным в новом доме, в новом внешнем пространстве. В отличие от линейного времени, где прошедшее время выступает в качестве основы, фундамента для настоящего и будущего, в циклическом – прошедшее ассоциируется с некой отправной точкой, которая в силу различных субъективных причин может оцениваться человеком положительно или отрицательно. Если прошлое имеет положительную оценку, то человек видит возможность возвращения к началу, изменяя, таким образом, настоящее и будущее.

Если же прошлое оценивается отрицательно, то точка отсчета для нового этапа жизни мыслится отдельно от прошлого. В этом случае реализуется микросценарий поиска нового, иного источника:

Человек как бы отсекает от себя прошлое вместе с атрибутами, относящимися к нему:

Снежана вышла замуж за хорошего парня, зовут Олегом. Но самое интересное – Снежана не спрашивала: как Аля, как ее здоровье, на что они живут? Снежана отрезала от себя прошлую жизнь вместе с Алей, поскольку Аля – тоже часть ее прошлой жизни (Токарева «Своя правда»).

В данном высказывании героиня, начав новый этап жизни, который оценивается положительно (вышла замуж за хорошего парня), отделяет от себя не только свое прошлое, но и все с ним связанное – в данном случае ребенка (отрезала прошлую жизнь вместе с Алей). Причем глагольная лексема отрезать, эксплицирующая смену циклов, обозначает действие сознательное, лишенное импульсивности (ср.: оторвать).

• Микросценарий наложения циклов в отношениях:

Специфика циклического восприятия времени в межличностных отношениях заключается в частой соотнесенности нового жизненного витка со старым, прошлым. Подобная соотнесенность нередко является персонифицированной, в качестве посредующего звена между старым и новым выступает человек.

o Смысловая стратегия персонификации и ее разновидность – наследование:

Следующая за ними пара – бабушка и внучка. … Старуха рассказала, что первая жена ее сына Валька родила эту девочку после развода… Бывшая невестка принесла ребенка бывшей свекрови (Токарева «Паша и Павлуша»).

Свекровь и невестка находятся на новом жизненном витке, на что указывает атрибутив бывший, однако ребенок (внучка и дочь) является связующим звеном с прошлым.

Потом женщины расходились с одними мужьями, выходили за других.

Новые мужья воспитывали старых детей, рожали новых, сводные дети ходили друг к другу в гости, а потом бывшие мужья приезжали сюда с новыми женами и новыми детьми, чтобы вместе со старшими провести отпуск (Улицкая «Медея и ее дети»).

В связи с вышесказанным интересно отметить, что для циклического восприятия времени наряду с идеей возвращения характерно представление о наследовании:

Это моя свекровь, мне в наследство досталась от мужа. Мой муж – ее сын. Он умер, она как с нами жила, так и живет по старой памяти (Петрушевская «Три девушки в голубом»).

Принадлежность свекрови к законченному, завершенному этапу эксплицируется идиомой по старой памяти.

Медея прожила свою жизнь женой одного мужа и продолжала жить его вдовой (Улицкая «Медея и ее дети»).

В данном высказывании связующим звеном двух жизненных этапов является воспоминание о муже (продолжала жить его вдовой).

Подобное представление о наследовании присуще не только родственным отношениям, но и дружеским:

Мама звонит своей мудрой старшей подруге…мать студентки…прилепилась к ней учиться уму-разуму, как к бывшей подруге еще своей, в свою очередь, матери… (Петрушевская «Мильгром»).

Схематически это можно представить следующим образом:

Схема 3.

Связующее звено Новый Старый цикл цикл Линейное время 2.2.5. Оценка как регулятор развития межличностных отношений Оценка определяет/регулирует сценарий развития межличностных отношений. Несомненно, что развитие подобных отношений воспринимается как естественное течение времени. В сознании существует устойчивое, стереотипное представление о последовательной смене жизненных этапов: например, после знакомства девушки и юноши следует этап супружества, который сменяется материнством/отцовством и т.д.

Они вместе учились в школе…. Они засыпали, обнимаясь, и вместе росли во сне … Они слились друг в друге. А потом в сыне (Токарева «Инфузория-туфелька»).

Интересно отметить, что именно подобное восприятие исторического времени связано с многоролевой сущностью родственных отношений человека (человек одновременно может иметь несколько родственных статусов: дочь/сын, отец/мать, муж/жена, брат/сестра и т.д.).

Таким образом, в том или ином социуме существует не просто стереотипное, а скорее даже нормативное представление о включении человека в те или иные родственные ипостаси (роли, статусы). Контексты, в которых встречается отклонение то «нормы», также могут служить подтверждением существования подобного стандарта.

– В позднем браке есть свои преимущества: не хватит сил и времени на развод!

Мама отговаривала ее (бабушку) от "неверного шага".

– Это противоестественно! – восклицала она. – Природой для всего установлены свои сроки (Алексин «Раздел имущества»).

Поздний брак пожилой женщины воспринимается как нарушение естественного хода вещей, как отклонение от естественного природного онтогенеза (природой для всего установлены свои сроки). Отрицательная рационалистическая нормативная оценка репрезентируется лексическим темпоральным маркером поздний и лексемой противоестественно (ср.:

противоречащий естественному, обычному [Ожегов: 541]).

Вышесказанное может быть проиллюстрировано и следующим высказыванием:

Свекровь, женив сына, решила, что выполнила свой материнский долг, и, вместо того чтобы нормально перейти в статус бабушки, взяла да и вышла замуж, перешла в статус молодухи (Токарева «Длинный день»).

В данном случае нелогичное следование (ненормативное) жизненных этапов также имеет негативную оценку. Отклонение от стандарта эксплицировано использованием предлога с замещающим значением (вместо того чтобы), разговорно-просторечной формы осложненного глагольного сказуемого (взяла да и вышла), усиливающей значение неожиданности, произвольности действия, употреблением просторечного существительного молодуха со значением ‘молодая замужняя женщина’.

В связи с этим несомненным кажется и то, что каждый жизненный этап ограничен временными рамками, выход за которые тоже является нарушением стандарта. Таким образом, важным критерием оценки является Представление о возрасте (Литвиненко 2006).

возраст обязательно включает нормативный аспект, поскольку в высказываниях со смысловым компонентом «возраст» обычно соотносятся характеристики некоего объекта с закрепленными в русской ментальности нормативными представлениями о способностях, функциях, присущих человеку на определенной жизненной стадии, что и позволяет высказывать оценочное суждение. Именно этим представлением могут быть объяснены следующие контексты:

Ее выдали замуж поздно и по сватовству (Токарева «Телохранитель»).

Я – поздний ребенок. Мои родители сразу хотели иметь мальчишку, а заимели Людмилу... Это моя сестра. Все втроем, вместе с Людмилой, они мечтали, чтоб я родился. И вот через шестнадцать лет мечта их сбылась! Поздновато, конечно (Алексин «Поздний ребенок»).

Маша была ранней внучкой, а Ника – поздней дочерью сестры Александры (Улицкая «Медея и ее дети»).

…В возрасте, в котором они были, уже поздно было находить себе новых подруг… (Петрушевская «Цикл»).

Во всех иллюстрациях нарушение течения жизненных этапов эксплицируется при помощи лексем с общей семой ‘несвоевременности’ (поздно, поздновато, поздний, ранний и т.п.).

Некоторые его приятели уже успели жениться. Представляете?

Поторопились! (Алексин «Мой брат играет на кларнете»).

В данном примере отклонение от общепринятого стандарта выражено глагольной лексемой поторопились.

Тебе, Валентина Федоровна, замуж пора (Вампилов «Прошлым летом в Чулимске»).

Ограниченность каждого жизненного этапа определенным временем в этой иллюстрации эксплицируется лексемой пора в функции предиката (ср.: настал срок для чего-нибудь [Ожегов: 487]).

Таким образом, возраст, выступая в качестве объекта оценки межличностных отношений, соотносится в сознании носителей языка со следующими поведенческими семантическими моделями:

1. Х достиг определенного возраста, чтобы Y (стать мужем/женой, стать отцом/матерью, стать дедушкой/бабушкой и т.п.). Основным лексическим экспликатором данной модели является маркер пора (ср. пора замуж, пора рожать и т.п.).

2. Х не достиг определенного возраста, чтобы Y (стать мужем/женой, стать отцом/матерью, стать дедушкой/бабушкой и т.п.). В данной модели маркером являются лексемы рано, ранний (ср. ранний брак, рано родила, рано стала бабушкой и т.п.).

3. Х уже вышел из определенного возраста, чтобы Y (стать мужем/женой, стать отцом/матерью, стать дедушкой/бабушкой, становиться другом и т.п.). В этой модели в качестве лексических маркеров выступают слова поздно, поздний (ср.: поздний брак, поздно вышла замуж, поздний ребенок, поздно заводить друзей).

Вторая и третья модель соотносятся в сознании в большей степени с отрицательной нормативной оценкой, воспринимаются как отклонение от стандартного, стереотипного поведения. В свою очередь, первая модель, в отличие от второй и третьей, является нормативной.

Следует отметить, что определение нормы, стандарта, и не нормы, аномалии, в данном случае всегда будет зависеть от множества субъективных факторов восприятия, национальной, (личностного религиозной принадлежности и т.п.). Поэтому в этой ситуации говорить о каком-либо стандарте можно только условно, с учетом обозначенных факторов, но тем не менее это не отрицает его существования.

Обращает на себя внимание и тот факт, что смена этапов в межличностных отношениях, которая может происходить по-разному, также непосредственно связана с категорией оценки. С одной стороны, возможно плавное, гармоничное изменение. Здесь можно привести уже упомянутый выше пример:

Они вместе учились в школе…. Они засыпали, обнимаясь, и вместе росли во сне … Они слились друг в друге. А потом в сыне (Токарева «Инфузория-туфелька»).

Использование глаголов несовершенного вида (учились, засыпали, росли) подчеркивает гармоничную постепенность жизненных периодов.

Интересно отметить, что сближение во времени, имеющее положительную оценку, может быть связано со сближением во внутреннем пространстве людей:

Близость их была столь редкой и полной, выявлялась она и в общности вкусов, и в строе речи, и в тональности юмора. С годами у них даже мимика сделалась похожей, и они обещали к старости стать супругами-попугайчиками … Для особого их родства Маша нашла особое немецкое слово …Geschwister…оно обозначало «брат и сестра», но в немецкой соединенности таился какой-то дополнительный смысл (Улицкая «Медея и ее дети»).

В данном высказывании постепенное сближение, переходящее в особое родство между мужем и женой, в своеобразное уподобление, эксплицируется при помощи смысла глубина (см. предыдущий параграф), выраженного в полной близости, полном внутреннем взаимопроникновении. Подобная близость возникает в течение длительных отношений (с годами, к старости). Интересно отметить, что супруга не может подобрать адекватное наименование подобным близким отношениям в родном языке и использует инкорпорирующие возможности немецкого языка (не совсем брат и сестра - Geschwister), для того чтобы отразить идею особого родства, плавного слияния, полного гармоничного взаимопроникновения.

С другой стороны, межличностные отношения часто претерпевают резкие, неожиданные изменения.

Он любил ее долго, лет пятнадцать, а разлюбил в один день. Во вторник еще любил, в среду проснулся свободным от нее. Может, это произошло не в один день. Был длительный период накопления, а щелчок произошел внезапно (Токарева «Длинный день»).

Внезапность произошедшего подчеркивается развернутой антитезой (любил – разлюбил, во вторник еще любил – в среду проснулся свободным, длительный период – щелчок). Темпоральные маркеры (долго – в один день, вторник – среда, период – внезапно) также служат средством воплощения этого контекстуального противопоставления. Как правило, неожиданным изменениям в межличностных отношениях предшествует скрытый, имплицитный период накопления. В данном примере эта особенность эксплицируется довольно четко. Подобная внезапность, неожиданность развития отношений связана, как правило, с отрицательной оценкой.

2.2.6. Макросценарий линейного исторического времени, опирающийся на оппозицию «стабильность – динамика»

В свете вышесказанного следует отметить, что линейное, историческое время применительно к межличностным отношениям соотносится в сознании носителей языка с антиномией «стабильность – динамика». С одной стороны, человек воспринимает длительные отношения с близкими людьми как фактор постоянства, стабильности в изменяющемся окружающем мире. С другой – он (человек) осознает динамичность, развитие, смену определенных стадий в межличностных отношениях.

• Микросценарий длительных, стабильных отношений «Стабильное» линейное время может выступать своеобразным определителем, мерилом прочности родственных, дружеских отношений.

Подтверждением этому служат следующие иллюстрации:

Это был единственный человек, который звонил просто так. Они дружили еще со школы, в общей сложности – страшно сказать – сорок лет (Токарева «Длинный день»).

В данном примере положительная эксплицируется оценка следующим набором смыслов, связанных с понятием друг: давняя связь (дружили еще со школы), бескорыстный (единственный человек – звонил просто так).

• Микросценарий диффузии длительных отношений:

С Карцевым он жил так давно, что Светлана не помнила, когда в доме появился Иван Иванович-старший, который теперь считался членом семьи, то есть говорил незнакомым, что он старший брат Карцева, а Карцев тоже представлял остяка как брата (Липатов «Игорь Саввович»).

В этом высказывании длительность отношений между людьми позволяет даже перевести их из дружеских в родственные, так как они прошли «проверку временем» (жил так давно;

не помнила, когда появился). Эта продолжительность отношений позволяет в настоящее время считать героя родным человеком (теперь считался членом семьи, старший брат, представлял как брата).

Это происходило у нас в квартире, поскольку за годы моей болезни все светила стали, как говорится, друзьями дома … Как раз в ту самую пору папе почему-то пришла в голову запоздалая мысль устроить ужин для всех светил, которые в течение многих лет были друзьями нашего дома (Алексин «Раздел имущества»).

Длительные отношения позволяют чужим людям перейти в статус друзей Сближение, кроме длительности друзьями дома).

(стали отношений, также связано с пространственным восприятием: общим внешним пространством (у нас в квартире, друзья нашего дома), внутреннее пространство в данном случае персонифицировано (за годы моей болезни).

Важно отметить, что стабильные длительные отношения, как правило, связаны в сознании с положительной оценкой, даже когда между людьми, на первый взгляд, нет близких отношений:

Мать не любила зятя, но зять был свой, часть жизни, как хроническая болезнь (Токарева «Пять фигур на постаменте»).

Негативная оценка отношений тещи и зятя выражена при помощи глагола с отрицанием (не любила), стабильность данных отношений эксплицирована метафорически – сравнением с хронической болезнью (ср.: болезнь, длящаяся много времени, постоянная [Ожегов: 755]). Но в данном случае нельзя говорить об однозначно отрицательной оценке: с одной стороны – не любила, с другой – часть жизни, свой (родной или связанный близкими отношениями [Ожегов: 612]).

– Да, ты меня ненавидишь, – согласился один. – Но ты все равно меня любишь. Мы прожили с тобой двенадцать лет, от молодости до зрелости. У нас с тобой общий ребенок, общее имущество и общая Мы с тобой испорченная жизнь. глубокие родственники, а родственников не бросают и не меняют (Токарева «Глубокие родственники»).

В данном примере стабильность отношений связана с тем, что за время совместного длительного проживания у людей появилось множество объединяющих факторов (общий ребенок, общее имущество и общая испорченная жизнь). Интересно отметить, что в этой иллюстрации отношения между людьми представляют собой нечто большее, чем просто отношения между мужем и женой. Это отношения, достигшие той степени внутренней близости, которая граничит с нерасторжимостью (родственников не бросают и не меняют). Такой характер отношений эксплицируется при помощи смысла глубина (глубокие родственники), выражающего предельно близкую внутреннюю связь.

Татьяна посмотрела на мужа: он, конечно, козел. Но это ЕЕ козел. Она так много в него вложила … они продолжают вместе кружить по жизни, как по ледяному полю. У них общее поле (Токарева «Перелом»).

Таким образом, любые длительные отношения, как правило, оцениваются в сознании носителей языка скорее положительно, нежели отрицательно. Положительная не отрицательная) оценка (точнее репрезентируется следующим смысловым набором: свой, часть жизни, Схематически это общая жизнь, общее поле, глубокие родственники.

можно отразить в следующей модели:

X негативно оценивает (не любит, ненавидит, козел) Y, но существует общий фактор Z (общая жизнь/часть жизни), который позволяет Y получить иную (скорее положительную) оценку.

Как правило, основными оценочными определителями отношений во времени выступают атрибутивы старый, бывший, предыдущий, новый.

Данные темпоральные атрибутивы являются маркерами жизненных этапов человека в межличностных отношениях. Каждый из них имеет определенные семантические и коннотативные ограничения. Так, прилагательное бывший не вступает в синтагматические отношения с лексемами, обозначающими кровных родственников, а сочетается только с лексемами, обозначающими друзей и юридических родственников, (ср.:

контексты типа бывшая дочь, бывшая мать возможны только в качестве особого стилистического приема):

вдруг рассосались, ушли в …Мои бывшие подруги семьи…(Петрушевская «Время ночь»).

Бывшая невестка принесла ребенка бывшей свекрови (Токарева «Паша и Павлуша»).

Адъектив старый может выступать в качестве синонима лексемы бывший (старый муж, старая жена), в аналогичном значении может употребляться и прилагательное предыдущий (…стихи, написанные предыдущему товарищу жизни… (Петрушевская «Али-Баба»), однако семантика прилагательного старый более широкая. Например, данная лексема может являться маркером, указывающим на прошедший в жизни период:

Потом женщины расходились с одними мужьями, выходили за других. Новые мужья воспитывали старых детей, рожали новых, сводные дети ходили друг к другу в гости, а потом бывшие мужья приезжали сюда с новыми женами и новыми детьми, чтобы вместе со старшими провести отпуск (Улицкая «Медея и ее дети»).

В данном контексте старый не равен бывшему. Эта лексема, наряду с лексемой новый, служит разграничителем этапов жизни. Старые дети являются принадлежностью завершенного этапа, но в то же время и составной частью этапа нового (новые мужья воспитывали старых детей, рожали новых).

Применительно к сфере дружеских отношений атрибутив старый обладает иной семантической наполненностью. Он является особым оценочным определителем, причем в данном случае оценка однозначно положительная: подобные «старые» отношения воспринимаются не только как длительные, но и как проверенные и надежные (Ср.: Старый друг Относительно дружеских отношений атрибутив лучше новых двух).

бывший выражает отрицательную оценку:

Говорят, что самые опасные враги – это бывшие друзья… (Алексин «Безумная Евдокия»).

В свою очередь, темпоральный определитель новый существенно отличается от всех рассмотренных ранее прежде всего своей семантической неограниченностью и нейтральной оценочностью. С одной стороны, он выступает разграничителем жизненных этапов:

…не все родственники, знакомые ее нового мужа ее признали… (Петрушевская «Поэзия в жизни»).

Да, у новой жены отца характер был совсем другой, чем у мамы. И другой характер стал у всего их дома (Алексин «Коля пишет Оле, Оля пишет Коле»).

Нередко даже малознакомые люди доброжелательно спрашивали его о новой дочке (Халфина «Мачеха»).

…он и так зверенышем смотрел на новую сестру (Петрушевская «Время ночь»).

С другой стороны, нейтральная оценочность проявляется в том, что, как правило, нечто новое, в отличие от чего-либо старого, уже известного, нам изначально незнакомо и, соответственно, судить о нем мы можем, скорее, нейтрально. Старое, в свою очередь, может иметь как положительную, так и отрицательную оценку.

Особое место среди рассмотренных темпоральных определителей занимает атрибутив настоящий. Этимологически эта лексема является временной характеристикой, однако применительно к родственно дружеским отношениям семантизирует значение некоего образца, идеала, эксплицируется оценка с интенсификацией (настоящий друг, настоящий отец, ср.: настоящий – действительно такой, какой должен быть, представляющий собой лучший образец, идеал чего-нибудь [Ожегов: 336]).

Главное – Лия... Настоящая Подруга (Токарева «Звезда в тумане»).

Ну, спасибо тебе, старичок, за все спасибо. Настоящий ты оказался друг… (Вампилов «Старший сын»).

В последнем фрагменте при помощи инверсии эксплицирована отрицательная оценка – несоответствие идеалу образцу, ненастоящий.

+ 0 настоящий новый старый старый (друг, муж, жена) (муж, жена) (друг) Обобщая все вышесказанное, следует отметить, что время является фактором, позволяющим оценить прожитое, прошлый жизненный этап применительно к интерперсональным отношениям. И здесь главную роль играет прошедшее время, выступающее в качестве основы межличностных отношений, а также определенной отправной точки, исходя из которой человек оценивает свое настоящее и потенциальное будущее.

Представления об этапах развития, динамике межличностных отношений в языке формируются под воздействием контаминации линейного и циклического времени, причем циклическое время как бы растворяется в линейном (см. схему 3).

2.3. Особенности проявления когнитивно-семантического потенциала в политическом дискурсе 2.3.1.Функциональные особенности политических текстов Политическая лингвистика тесно связана с другими лингвистическими направлениями – с социолингвистикой, занимающейся проблемами взаимодействия языка и общества, с функциональной стилистикой и особенно с исследованиями публицистического стиля, с классической и современной риторикой, с когнитивной лингвистикой и лингвистикой текста. Для политической лингвистики в полной мере характерны черты, которые выделены Е. С. Кубряковой (1995) в качестве основных для современного языкознания: антропоцентризм (человек, языковая личность становится точкой отсчета для исследования языковых явлений), экспансионизм к расширению области (тенденция лингвистических изысканий), функционализм языка в (изучение действиии, в дискурсе, при реализации им своих функций) и экспланаторность (стремление не просто описать факты, но и дать им объяснение).

Предмет исследования политической лингвистики – политическая коммуникация, то есть речевая деятельность, ориентированная на пропаганду тех или иных идей, эмоциональное воздействие на граждан страны и побуждение их к политическим действиям, для выработки общественного согласия, принятия и обоснования социально политических решений в условиях множественности точек зрения в обществе.

В политическом дискурсе обнаруживается «преобладание воздействия и оценки над информированием, эмоционального над рациональным» [Шейгал 2000: 46].

Соответственно, политическая речь может быть определена как использование общенародного языка в процессе создания политического текста. Специфика политической речи заключается в особенности ее содержания и проблематики власти), функциями (распределение (эмоциональное воздействие на адресата, склонение адресата к тем или иным действиям), использованием характерных для этого вида деятельности коммуникативных стратегий и тактик.

Необходимо подчеркнуть, что в политической речевой деятельности очень важно учитывать участие не только адресанта, но и адресата. В данном случае речь идет не просто об интерпретации текста, а об однозначной, правильной, ожидаемой интерпретации.

Наиболее яркие примеры политических текстов – это предвыборная агитация, парламентские дебаты, политическая коммуникация, осуществляемая журналистами и при посредстве журналистов, рассчитанные на массовую аудиторию (интервью, аналитическая статья в газете, написанная журналистом, политологом или политиком).

В политической коммуникации стратегия ориентирована на изменение политических взглядов адресата, на преобразование его отношения к тем или иным теориям, событиям, людям (Амиров 2002;

Ван Дейк 1989;

Иссерс 1999;

Караулов, Петров 1989;

Чудинов 2001, 2003;

Миронова 2003 и др.).

Стратегию выбирают в зависимости от поставленной цели и существующей ситуации. Например, цель предвыборной кампании для любого кандидата – добиться поддержки избирателей. Обычно для этого используется либо стратегия восхваления деловых и моральных качеств кандидата, преимуществ его идеологии, либо стратегия "своего" дискредитации в глазах избирателей других кандидатов и выдвинувших их партий. Стратегический план может быть ориентирован на преимущественно рациональное воздействие, на обращение к чувствам избирателей или на гармоничное сочетание рациональных и эмоциональных аргументов.

2.3.2. Когнитивно-семантический потенциал вербальных знаков в текстах предвыборной агитации Традиционные наименования родства и дружбы как в прямом смысле, так и в метафорическом переосмыслении в политическом дискурсе широко использовались раньше и не менее популярны в настоящее время. Прежде всего государство – это семья. И отношения между гражданами этой страны и её лидером, между регионами и другими субъектами политической деятельности воспринимаются как отношения в семье (…народы братских социалистических стран, все кто боролся и борется за мир;

…свято беречь традиции дружбы и братства между нашими странами…).

Метафора родства широко использовалась в политической речи Российской империи (царь – батюшка, императрица – матушка, Россия – мать, славяне – братья, православные народы – тоже братья).

С подачи средств массовой информации (ельцинская семья) лексема семья получает отрицательную коннотацию и ассоциируется в сознании говорящих с политическими махинациями, с экономическим воровством, с коррупцией.

…сам глава современного российского монархо-олигархического семейства Ельцин, его ставленник и бывший руководитель аппарата Президента РФ Волошин, черный кардинал семейства – «друг»

чеченского народа… Интересно отметить, что использование терминов родства и дружбы в политическом дискурсе практически всегда сопровождается оценкой, в данном случае оценка составляет цель самого высказывания.


Стереотипные представления о человеке как родственнике и друге в текстах, например предвыборной агитации, используются в качестве одного из инструментов предвыборных технологий. Очень часто портретный образ политика, основные черты его личности конструируются через его родственные и дружеские отношения. В конечном итоге – это одна из важнейших составляющих имиджа кандидата.

Нужно отметить, что при помощи воздействия на установки и стереотипы, осуществляется определенная коррекция ценностей у объекта речевого воздействия. Наиболее распространенными в политической пропаганде являются манипуляции с базовыми оценочными категориями:

«добро–зло», «польза–вред» и др. Как нам представляется, подобными оценочными оппозициями можно считать дихотомию «норма – не норма», «стандарт – не стандарт».

В текстах политического дискурса актуализируются когнитивные структуры, представленные конвенциональными когнитивными признаками или однозначно интерпретируемыми фоновыми знаниями.

Женат, жена Анжелика Дмитриевна – консультант Омского областного суда, сын Сергей – майор милиции. Отец Николай Александрович участник Великой отечественной войны, награжден Орденом Боевого Красного Знамени и многими медалями. После победы работал в родном селе трактористом. Мама Антонина Владимировна – рабочая совхоза.

В данном примере выстраивается образ идеальной семьи, который определяется уже сложившимися в сознании носителя языка установками и стереотипами. Например, благополучная семья, где муж и жена работают в одной области, дети являются продолжателями дела родителей, рабоче крестьянское происхождение и т.п. Положительная оценка эксплицируется как при помощи «позитивной» лексики, так и при помощи слов-символов.

Все это имеет целью подчеркнуть позитивные или негативные (в обратном случае) стороны кандидата, эмоционально окрасить те или иные представления, сделать основным фактором мотивации избирателей их бессознательные реакции на созданные текстом образы.

И откуда в нем столько злости, жадности, жестокости? Скорее всего с детства. У него деда-бандеровца расстреляли, а бабку сослали в Сибирь. Мать его рассказывала … что у них все в родне были патологически ревнивые и жадные. Бабка на этой почве и свихнулась, а мать потом спилась… Да у него и друзей-то никогда не было! …Плохо было, что детей без отца оставляю. Хотя, какой он отец?

В языковом сознании, безусловно, существует стереотип «наследования» (ср.: человек из хорошей семьи, плохая наследственность и т.д. см. также §2). Данный контекст формирует отрицательное отношение к политику при помощи использования данного стереотипа, причем обращает на себя внимание его абсолютизация (деда-бандеровца расстреляли, все патологически ревнивые и жадные, бабка свихнулась, мать спилась). Еще один момент, характеризующий кандидата с отрицательной стороны, – отсутствие друзей (и друзей-то никогда не было). «Русскому языковому сознанию присуща своеобразная человеко другоцентричность. Русский нуждается в другом, в человеке-друге и готов воспринимать этого другого как хорошего, близкого себе» [Уфимцева 2003]. И отсюда следует, что «не иметь друзей – значит быть лишенным чего-то жизненно необходимого для полноценного развития человека»

[Вежбицкая 1999: 236]. Подобный прием используется и в следующем высказывании:

Поэтому своему другу Маевскому Кравец завидовал белой (простите, конечно же, красной) завистью… Но, несмотря на эту красную зависть, были Александр Алексеевич и Леонид Станиславович еще недавно друзьями, да такими, что ни водой, ни водкой, ни даже красным французским вином не разольешь… И решил Леонид Станиславович с Александром Алексеевичем деньгами поделиться. Так поступают настоящие друзья. Не зря говорят в народе: не имей сто друзей, а имей одного со ста тысячами баксов… и все бы хорошо, но пошла меж неразлучными друзьями трещина.

Языковая игра с паремией (завидовал красной завистью, ни водой, ни водкой, ни вином не разольешь, не имей сто рублей, а имей одного со ста тысячами баксов) выступает в качестве средства негативной оценки кандидата как друга, и, как следствие, ставит под сомнения его общечеловеческие качества.

Как видно из приведенных примеров, термины родства и дружбы могут служить также средством подрыва авторитета политика.

Таким образом, при использовании стереотипов, связанных с представлениями о родстве и дружбе, на первый план выходит прагматический аспект употребления слов, входящих в эти группы. Если политик характеризуется с положительной стороны, то его образ как бы встраивается в идеал. При негативной оценке политика происходит своеобразное Тот же стереотип, только с «отстраивание».

противоположным знаком. «Плохая наследственность» (деда-бандеровца расстреляли, бабка с ума сошла, мать спилась), непонимание в семье (…просыпался, как говорила его бабка, «гонор пановий» – он начинал издеваться над всеми и т.п.).

Важно отметить, что модель, по которой выстраивается образ политика в политическом дискурсе, типизированная, стандартизованная, разница, по сути, наблюдается только в оценке, в знаке, которым определяется портретный образ того или иного политика (положительный/отрицательный). Как уже говорилось, в языковом сознании говорящего существует довольно устойчивый стереотип представления о родстве и дружбе, благодаря чему это часто становится предметом манипуляций в предвыборных кампаниях. За счет актуализации таких социальных стереотипов образ кандидата может быть приближен к потенциальному электорату либо отдален от него.

Например, своеобразный человек из народа, такой же, как все, свой:

Я обращаюсь к тебе как твой дед, ведь у меня уже растут внуки.

Обращаюсь к тебе как муж, у меня есть жена, русская Женщина.

Обращаюсь к тебе как сын, моя мать - простая русская женщина, да будет земля ей пухом. Обращаюсь к тебе как дядя, у которого много племянников. Обращаюсь к тебе как брат, у которого есть братья, старше меня и младше.

В данном примере кандидат предстает как человек, полноценно вписанный в систему родственных отношений (он – дед, отец, муж, сын, дядя, брат и т.д.). Подобная «полноценность» не только характеризует образ политика с положительной стороны (сохранение родственных отношений, поддержание семейных традиций), но и дает возможность обращаться к максимально широкому кругу потенциальных избирателей.

С другой стороны, по той же самой схеме происходит «отстройка»

образа политика от «нормального» представления о родственных и дружеских отношениях. Здесь можно привести вышеупомянутый пример:

У него деда-бандеровца расстреляли, а бабку сослали в Сибирь.

Бабка на этой почве и свихнулась, а мать потом спилась… Да у него и друзей-то никогда не было! …Плохо было, что детей без отца оставляю.

Хотя, какой он отец?

Интересно отметить, что кандидата от «отстраивание»

положительной модели происходит точно так же, как и «встраивание» в нее: он тоже внук, сын, отец, муж и т.д. Но «неполноценность» кандидата переходит «по наследству» от «неполноценных» родственников (дед бандеровец, бабка свихнулась, мать спилась). Неполноценность старшего поколения семьи, родственников как бы накладывает отпечаток, навешивает своеобразный ярлык на образ кандидата (…детей без отца оставляю. Хотя, какой он отец?).

Безусловно, в сознании (в том числе языковом) каждого человека существует модель идеальной семьи. Эти модели имеют определенные индивидуальные отличия, но в целом они достаточно схожи, что позволяет говорить об их стереотипизации. Родство и дружба, как главные ценностные системы межличностных отношений, определяют социальный облик человека, его человеческие качества. С этой точки зрения человек оценивается окружающими как элемент либо стереотипной системы, со знаком плюс, либо антистереотипной, со знаком минус.

В данном случае возникает прототипический эффект, который может быть отнесен к «классической категории»: если А имеет все признаки пучка свойств, характеризующего классическую категорию В, то А является лучшим примером В [Лакофф 2004: 375]. Если В – идеал, образец, обладающий определенным набором признаков и качеств, то А – политик, в нашем случае, имеющий все эти признаки, качества и т. д., сам является лучшим образцом, идеалом. Данная схема относительно политического дискурса является полярной: если В не идеал, не образец имеет определенные качества, и А обладает всеми этими качествами, то А является антиидеалом, антиобразцом. В данном дискурсе не может использоваться градульность шкалы оценки. А не может обладать только частью качеств или признаков, потому что в этом случае однозначная интерпретация становиться невозможной.

В силу этого когнитивно-семантический потенциал традиционных номинативных знаков, связанных с родством и дружбой, в политическом дискурсе реализует ядерные, конвенциальные смыслы, что обусловлено целями данных текстов. Важно отметить, что представления о родстве и дружбе клишированы, лишены каких-либо индивидуальных черт и используются в качестве одного из основных инструментов создания портретного образа политика, причем как положительного, так и отрицательного.

Выводы Процесс восприятия и познания мира заключается в упорядочении неразрывно связанных между собой пространственной и временной когнитивных структур, порождаемых чувственным опытом.

Пространство выступает одним из основных представлений реальности, с которым сталкивается человек, когда начинает осознавать себя и познавать окружающий мир. Оно предметно и антропоцентрично.

Человек выступает точкой отсчёта, центром от которого формируется пространственная модель мира. Когнитивные структуры, репрезентирующие межличностные отношения, непосредственно связаны с категорией пространства.

В рассматриваемых когнитивных структурах пространство представлено в двух ипостасях: внешней и внутренней. Применительно к межличностным отношениям (родственным и дружеским) ощущение внешнего и внутреннего пространства ассимилируется в сознании говорящего, причем ощущение внутреннего пространства, внутренней близости является доминирующим.

Речевое развертывание ментальных репрезентаций сферы межличностных отношений формируется когнитивной категорией близость. В сознании (в том числе языковом) реализация данных ментальных репрезентаций происходит по определенным макросценариям, включающим, в свою очередь, микросценарии и смысловые стратегии.

Время, в отличие от пространства, нематериально и в силу этого не доступно ни одному из пяти чувств. Человек осознает течение времени опосредованно через восприятие изменений, происходящих в – пространстве, в том числе и в межличностных отношениях.

Линейное время воспринимается как движение вперед, как смена жизненных этапов, связанных с прошлым, настоящим и будущим.

Сценарий развития межличностных отношений во времени регулируется оценкой.

Важным критерием оценки межличностных отношений является возраст. Представление о возрасте обязательно включает нормативный аспект, поскольку в высказываниях со смысловым компонентом «возраст»

обычно соотносятся характеристики некоего объекта с закрепленными в русской ментальности нормативными представлениями.

Возраст, выступая в качестве объекта оценки межличностных отношений, соотносится в сознании со следующими поведенческими семантическими моделями:

1. Х достиг определенного возраста, чтобы Y. Основным лексическим экспликатором данной модели является маркер пора.

2. Х не достиг определенного возраста, чтобы Y. В данной модели маркером являются лексемы рано, ранний (ср. ранний брак, рано родила, рано стала бабушкой и т.п.).

3. Х уже вышел из определенного возраста, чтобы Y. В качестве лексических маркеров выступают слова поздно, поздний (ср.: поздний брак, поздно вышла замуж, поздний ребенок, поздно заводить друзей).

Линейное, историческое время применительно к межличностным отношениям соотносится в сознании носителей языка с антиномией «стабильность – динамика».

В художественном дискурсе реализуются как конвенциональные, так и личностные смыслы.

Оценка межличностных отношений в темпоральном аспекте эксплицирована развертыванием в речи когнитивных макро- и микросценариев, прототипических схем.

В политической речевой деятельности очень важно учитывать участие не столько адресанта, сколько адресата. В данном случае речь идет не просто об интерпретации текста, а об однозначной, правильной, ожидаемой интерпретации. В силу этого когнитивно-семантический потенциал номинативных знаков, связанных с родством и дружбой, в политическом дискурсе реализует ядерные, конвенциальные смыслы, что обусловлено целями данных текстов.

Глава III. Когнитивно-семантический потенциал номинативных знаков родства и дружбы в языковом сознании носителя русского языка 3.1. Экспериментальные методы в лингвистике как инструмент изучения языкового сознания Решение многих актуальных проблем когнитивной лингвистики предполагает обращение к такому материалу, как данные, полученные в результате ассоциативных экспериментов. Экспериментальные методы в лингвистике позволяют изучать факты языка в условиях, управляемых и контролируемых исследователем. Моделируя ситуации, исследователь может изучать гораздо более тонкие речевые механизмы, чем при анализе готовых текстов. Кроме того, экспериментатор получает более или менее однородный материал в большом количестве и быстрее, чем при традиционном наблюдении за языком [Сахарный 1989: 88].

Можно говорить о двух способах «реконструкции лексикона человека»: об ассоциативном эксперименте и об анализе лексики текстов, созданных личностью, ее дискурса [Караулов 1987: 107]. И тот, и другой способ позволяет исследователю вскрыть почти одни и те же лексико семантические связи, обнаружить одни и те же лексические объединения, существующие в сознании человека.

В естественном речевом общении текст рассчитан на коммуникацию.

Он создается не ради самого себя, а в каких-либо целях общения. Такой текст выполняет регулятивную и прагматическую функции.

Ассоциативный эксперимент по самой своей сути есть эксперимент лабораторного типа [Залевская 1983: 73–74], это такой анализ, который требует в дальнейшем всесторонней проверки в исследованиях реальных текстов. По мнению А.А. Леонтьева, именно ассоциативный эксперимент «позволяет вскрыть «культурную» специфику словарных единиц, вскрыть те побочные, непосредственно не релевантные для обобщения семантические связи, которые имеет данное слово, его семантические «обертоны»…»[Словарь…., 1977: 14-15].

Ассоциация – это связь между некими объектами или явлениями, основанная на нашем личном опыте. Но, являясь субъективным, этот опыт будет совпадать в некоторой мере с опытом культуры, к которой мы принадлежим. Хотя ассоциативный эксперимент разрабатывался и проводился первоначально в психиатрических целях, сегодня его главной целью может быть выявление принципов организации внутреннего лексикона, т.е. того, как устроен словарь в голове человека, как слова «на самом деле» связаны между собой. Ассоциативный эксперимент позволяет выяснить, каким образом устроены фрагменты языкового сознания у носителей языка.

Таким образом, не отрицая того, что в эксперименте, в том числе и ассоциативном, в первую очередь исследуется индивидуальная речевая система, можно утверждать, что через нее мы исследуем и систему языковую.

История применения ассоциативного эксперимента в отечественном языкознании насчитывает не одно десятилетие. Вопрос о необходимости эксперимента для лингвистики впервые поставил в 1938 г. Л.В. Щерба в статье «О трояком аспекте языковых явлений и об эксперименте в языкознании».

Ассоциативный эксперимент является наиболее разработанной техникой психолингвистического анализа семантики. Рассмотрение психологической природы процессов, лежащих в основе ассоциаций, представлено в работах А.А.Леонтьева. История развития свободных ассоциаций представлена в монографии Е.И.Горошко (Горошко, 2001).

Ассоциативный эксперимент — это прием, направленный на вы явление ассоциаций, сложившихся у индивида в его предшествующем опыте. Существует несколько разновидностей ассоциативного эксперимента свободный, направленный [Словарь… 1977: 5-6]:

(контролируемый) и цепочечный. В классическом варианте свободного ассоциативного эксперимента от испытуемого требуется в ответ на предъявляемое слово (стимул) как можно быстрее проговорить первые пришедшие на ум слова (реакции). В психолингвистической традиции в основном используется письменная форма фиксации ответов испытуемых.

Слова-стимулы даются на специальных карточках (в анкетах) или предъявляются на слух. Испытуемым предлагается реагировать на слово стимул первым «пришедшим в голову» словом, ничем не ограничивая ни формальные, ни семантические особенности этого слова-реакции.

В направленном ассоциативном эксперименте экспериментатор накладывает те или иные ограничения на выбор слова-реакции, например давать ассоциации определенного грамматического или семантического класса (отвечать только прилагательными;

синонимами;

антонимами и т.д.) Направленный ассоциативный эксперимент в терминологии А.А.Леонтьева контролируемый, что, безусловно, соответствует – характеру этой ассоциативной техники [Леонтьев 1977: 6]. Разновидности направленного ассоциативного эксперимента многочисленны, а отнесение той или иной экспериментальной методики (например, семантического дифференциала Дж. Осгуда) к данному типу эксперимента часто достаточно условно и спорно. Одной из разновидностей направленного ассоциативного эксперимента традиционно считается методика неоконченных предложений [Горошко 2001: 17]. К модификациям этого вида ассоциативного эксперимента относят и развертывание предложения или текста на базе заданных слов, и методику дополнения, или завершения, суть которой состоит в восстановлении «поврежденного»

текста путем заполнения пропусков (Белянин 1988). Однако нельзя не согласиться с Е.И. Горошко в том, что сама «направленность»

эксперимента и наложение некоторых рамок на процесс ассоциирования могут серьезно уменьшать валидность результатов, полученных в этих экспериментах, и определенным образом искажать реальную картину собственно протекания ассоциативного процесса [Горошко 2001: 17].

В ассоциативном эксперименте испытуемому цепочечном предлагается реагировать на стимул несколькими ассоциациями (любым возможным количеством слов) за ограниченный временной отрезок. Этот вид эксперимента рассматривается как разновидность свободного ассоциативного эксперимента с регистрацией цепи ответов [Леонтьев 1977: 5]. Под цепной ассоциативной реакцией понимают неуправляемое, спонтанное, протекание процесса воспроизведения содержания сознания и подсознания субъекта. В цепном ассоциативном эксперименте измеряется общий объем продуцируемых ассоциаций за единицу времени (чаще всего за 1 мин), опуская при этом длительность латентного (скрытого) периода формирования ассоциаций [Горошко 2001: 17]. Недостатком этого эксперимента, по мнению многих исследователей, является связь между последовательно наступающими реакциями.

Самый распространенный тип ассоциативного эксперимента – свободный ассоциативный эксперимент с регистрацией только первого ответа испытуемых. Совокупность реакций (реакции) (ответов, ассоциатов) на слово-стимул называется ассоциативным полем, которое, как и другие лингвистические модели полевого типа, имеет ядро и периферию, т.е. наиболее частотные, стереотипные реакции (ядро) и низкочастотные, а также единичные (периферия). Ядро (частотная часть) поля устойчиво во времени, содержит реакции, обладающие узуальными связями со словом-стимулом.



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.