авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |

«Нестор-История Санкт-Петербург 2010 УДК 83.3(4) ББК 82.091 Ш51 Шестаков В. П. Ш51 Английская литература и английский ...»

-- [ Страница 6 ] --

Выдвижение в сатирической антиутопии Хаксли на первый план именно этих методов управления обществом, акцентиро вание писателем внимания, прежде всего, на средствах массо вой коммуникации отнюдь не случайно. Здесь — самый центр, самая суть его «прекрасного нового мира», главное смысловое ядро его романа-предупреждения, написанного еще в те време на, когда все эти средства манипуляции сознанием масс дале Творчество Олдоса Хаксли: от утопии к кошмарам ко еще не достигли такого развития и не приобрели еще того «глобального» характера, который они получили в буржуаз ном мире в наши дни. Хаксли удалось убедительно показать уже в 1930-е годы, что современная буржуазная цивилизация вырабатывает новый механизм управления обществом: что бы подчинить волю и сознание масс воле господствующей касты, вовсе не обязательно прибегать к политике насилия, голода или террора. Есть другие, тоже достаточно эффектив ные средства — тем более эффективные, что, парализуя само стоятельность мысли и чувства, они оставляют человеку не обходимую для него иллюзию свободы выбора — иллюзию, подкрепляемую всеми видами удовольствия и наслаждения.

Действие средств массовой' коммуникации не приносит лич ности никакого видимого ущерба — напротив, каждый может считать себя вполне счастливым и удовлетворенным. Человек полагает, что он абсолютно свободен в своих наклонностях, привязанностях и чувствах, — и откуда ему знать и понимать, что эти «свободные» наклонности и чувства уже запрограм мированы соответствующим образом «эмоциональными ин женерами»? В «прекрасном новом мире» Хаксли, казалось бы, осуществлен идеал гедонистически-потребительского общества: «никогда не откладывай на завтра удовольствия, которое ты можешь получить сегодня». Но именно эта систе ма удовольствий и наслаждений, в числе которых оказыва ется и искусство, делает граждан «прекрасного нового мира»

послушными рабами технократического государства, создает систему рабства в тысячу раз худшего, потому что каждый с радостью мирится со своим рабством и видит для себя выс шее наказание в отлучении от него.

Раскрывая механизм манипуляции сознанием масс, Хаксли предупреждал об опасности, которая в современ ном буржуазном обществе в условиях господства огромных государственно-капиталистических монополий над печатью, радио, кино, телевидением стала уже будничной реально стью. В так называемых «развитых» странах западного мира управление обществом, подавление всякого протеста и кри тики все больше совершается сейчас уже не столько путем террора, сколько посредством управления потребностями и манипуляцией массовым сознанием.

Английская литература и английский национальный характер Конечно, это вовсе не означает, что с эрой кино и теле видения времена насилия и террора ушли из практики го сударственного и экономического управления буржуазного общества в прошлое. Когда механизм манипуляции созна нием не «срабатывает», пускаются в ход тюрьмы и полицей ские дубинки. Впрочем, Хаксли тоже не отрицал такой воз можности в своей утопии, и отнюдь не случайной обмолвкой звучат слова его Мустафы Монда: «Это счастье, что в мире существует такое множество островов. Я не знаю, что бы мы делали, если бы их не хватало. Наверное, отправляли бы вас в «смертную камеру». Для 1931 года это было смелым и страшным предупреждением. Прошло всего лишь несколько лет, и островов стало действительно не хватать.

Одно из самых значительных и острых сатирических про зрений Хаксли в его «прекрасном новом мире» связано, несо мненно, с искусством. Хаксли удалось убедительно показать, что в условиях политической несвободы искусство может пре вратиться в социально опасную силу. Оно может стать таким же средством внушения, таким же средством манипуляции, как и реклама, и политическая демагогия. Оставаясь по види мости безобидным средством развлечения, оно может на деле служить орудием социальной дрессировки человека. Хак сли однажды уже предупреждал об этой опасности. В романе «Контрапункт» художник Рэмпион говорит: «Капиталисты, доставляющие массам стандартные развлечения, изо всех сил стараются сделать так, чтобы ты и в часы досуга оставался тем же механизированным болваном, каким ты бываешь в часы труда. Не позволяй им это делать. Старайся быть человеком».

В «Прекрасном новом мире» эта мысль становится одной из главных тем романа, одним из его лейтмотивов.

Изображая процесс превращения искусства в средство манипуляции сознанием масс, Хаксли описал картину, ко торую он наблюдал в современном ему капиталистическом мире. Он только развил, гиперболизировал, довел до логи ческого конца то, что он видел в действительности. Позднее, во «Вновь посещенном прекрасном новом мире» он призна вался, что для описания системы манипуляции сознанием в своей антиутопии он взял в качестве прообраза простой ме ханизм буржуазной рекламы.

Творчество Олдоса Хаксли: от утопии к кошмарам «Даже в Древнем Риме, — пишет Хаксли, — не было подоб ных, непрекращающихся удовольствий, которые теперь про изводятся газетами, журналами, радио, телевидением и кино».

В «прекрасном новом мире» беспрерывные удовольствия са мой удивительной природы используются как инструменты политики с целью отвлечь людей от социальной и политиче ской реальности. Религия отлична от этих развлечений, но, создавая «потусторонний мир», они тоже могут стать, говоря словами Маркса, «опиумом народа» и, следовательно, услови ем его несвободы… «Общество, большинство членов которого проводит свое время не в реальном мире, не здесь и теперь, и не в калькулируемом будущем, а где-то в другом месте, в отно сительном мире спорта и мыльной оперы, в мифологических и метафизических фантазиях, не сможет противостоять тем, кто контролирует и манипулирует ими».

Убедительная и социологически точная картина современ ного буржуазного общества, нарисованная Хаксли в его рома не, предугаданные им тенденции возможного превращения его в общество технократическое по своей сущности, бюрократи ческое по своей организации и управлению, потребительское по своей духовной структуре — все это уже содержало в себе, пусть в первом наброске, тот комплекс идей, которые волну ют сегодня западных социологов, в частности, представителей так называемой «критической философии», утверждающих, что современное индустриальное общество просто не может существовать без системы средств развлечения и потребления, которые, создавая комфорт и благосостояние, одновременно становятся орудием порабощения человека, средством соци ального контроля и управления обществом, формирования «счастливого» потребительского сознания. Если бы, пишет, например, один из современных авторов, все средства массо вой информации, рекламы и развлечения вдруг исчезли, то современный западный человек оказался бы в устрашающей пустоте. «Потому что люди могут вынести непрерывное про изводство ядерного оружия, выпадение радиоактивных осад ков, потребление сомнительных продуктов, но не могут выне сти лишения тех развлечений, которые делают их способными производить и организовать средства своей обороны и тем са мым — средства своего уничтожения. Устранение телевидения Английская литература и английский национальный характер и тому подобных средств могло бы привести к тому, к чему не привели все противоречия капитализма, к разрушению систе мы. Создание репрессивных потребностей давно уже стало ча стью общественно-необходимого труда…»

Вот почему наиболее честные современные западные ав торы прямо признают тот факт, что антиутопия Хаксли — это, прежде всего, изображение современного буржуазного общества, это протест против тex процессов, которые проис ходят сегодня в «свободном» западном мире.

Так, например, известный американский философ и социолог Эрих Фромм в статье, посвященной антиутопии Д. Оруэлла «1984», пишет: «…“Прекрасный новый мир” — это изображение развития западного индустриального мира, если его современные тенденции останутся без существенного изменения…» И далее Фромм отмечает, что, по его убежде нию, ни Оруэлл, ни Хаксли «не настаивают на том, что дол жен наступить мир безумия. Напротив, вполне очевидно, что их намерение — высказать предупреждение, показать, куда мы движемся, пока нам не удастся возродить дух гуманизма и величия». Характеризуя, в частности, антиутопию Оруэл ла, Фромм пишет: Оруэлл «подразумевает, что новая форма управленческого индустриализма, при котором человек созда ет машины, действующие, как люди, и при котором люди дей ствуют, как машины, благоприятствует эре дегуманизации и полного отчуждения, когда люди трансформируются в вещи и становятся придатком процесса производства и потребления… Оруэлл, подобно другим авторам негативных утопий, не явля ется пророком катастрофы. Он просто хочет предупредить и разбудить нас. Он все еще надеется, но его надежда — надежда отчаяния. Она может быть осуществлена только тогда, когда будет понятна опасность, с которой сегодня сталкиваются все люди, — опасность общества автоматов, где люди теряют все следы индивидуальности, любви, критической мысли и даже не осознают этого. Книга Оруэлла — энергичное предупре ждение, и было бы крайним несчастьем, если бы читатели не поняли, что она касается также и нас».

Конечно, можно спорить с отдельными оценками, выска занными Фроммом в отношении антиутопии Оруэлла. Но то, что он говорит о «Прекрасном новом мире», нельзя не при Творчество Олдоса Хаксли: от утопии к кошмарам знать справедливым. Его трактовка романа Хаксли помогает разрушить тот миф, который с таким упорством пытаются создать вокруг Хаксли некоторые западные идеологи.

Действительно, Хаксли писал свой антиутопический ро ман как предупреждение;

он предупреждал человечество о тех возможностях, которые, как он остро чувствовал, заложены в капиталистическом обществе: стандартизация, потребитель ство, порабощение человека. Другое дело, что он ничего не мог противопоставить всем этим разрушительным тенденци ям. Индивидуалист по убеждениям и складу ума, он не верил в возможности социального движения, — народ, как мы видели, представлялся ему однородной, серой массой. В революцию он тоже не верил и даже опасался ее. Правда, в то время он еще не высказывал публично своих опасений. Но пройдет каких нибудь несколько лет, и устами своего героя из романа «Слепой в Газе» (1936) он скажет, что никакие социальные изменения не могут «остановить превращение людей в Бэббитов»1.

И все же, при всех этих противоречиях и слабостях ми ровоззрения Хаксли, прогрессивное значение его разоблачи тельной сатирической критики «прекрасного нового мира»

современной буржуазной цивилизации несомненно.

«Прекрасный новый мир» был поворотным пунктом в творчестве Хаксли. Начиная с этого момента пламя его са тирического таланта начинает медленно гаснуть. Хаксли все больше начинает заниматься позитивными поисками раз личных средств «нравственного самоусовершенствования», ищет пути мессианского спасения человечества.

Герой его нового романа «Слепой в Газе» Энтони Бивис, социолог по профессии, переживает глубокий духовный кри зис. Он уезжает в Южную Америку, где встречается с убеж денным пацифистом Джеймсом Миллером, который пропо ведует ненасилие и «всеобщую любовь». «Если обращаться с людьми хорошо, — говорит Джеймс, — они станут обращать ся с вами так же… Пойдите, например, к подозрительным, диким людям, с которыми плохо обращались, пойдите безо ружным. Идите с явным и настойчивым желанием сделать что-нибудь хорошее — лечить болезни, например. Вы увиди Герой одноименного романа Синклера Льюиса.

Английская литература и английский национальный характер те, что, как бы ни было велико их недоверие к белым людям, они станут, в конце концов, принимать вас как друга».

Под влиянием Миллера Энтони Бивис, еще недавно ис поведовавший философию цинизма, становится активным пацифистом. Он выступает с докладами на митингах. Но когда однажды он получает от группы «патриотических ан гличан» письмо с угрозой убить его, «гнусного скунса, если он не прекратит свои предательские речи», он, поначалу воз мутившись, в конце концов, решает смириться. Все должно быть так, как оно есть, считает он теперь, и фашиствующие молодчики тоже должны существовать, ибо жизнь есть един ство — «единство, воплощаемое даже в разрушении одной жизни при помощи другой».

Так герои Хаксли (а вместе с ними и он сам) отказывают ся постепенно от иронии и неприятия и приходят к филосо фии ненасилия, к проповеди «морального обновления».

Жизнь вскоре разрушила убежище, куда Хаксли хотел скрыться от действительности. Возникновение фашизма, Вто рая мировая война показали беспомощность и бессилие па цифизма. Но тогда писатель решил, что мир обречен. Он стал проповедовать конец света, обличать человеческую природу.

Именно в этот момент и появляется второй антиутопический роман Хаксли — «Обезьяна и сущность» (1949). Напрасно будем мы искать в этом романе конкретно-социологических картин, изображения окружающей капиталистической ре альности, равного «Прекрасному новому миру». Куда боль ше здесь апокалипсических видений и мрака… Заголовок романа Хаксли опять-таки заимствует у Шек спира. Но на этот раз шекспировская цитата звучит не как ирония, а скорее как церковная проповедь:

Но человек, Но гордый человек, что обличен Минутным, кратковременным величьем И так в себе уверен, что не помнит, Что хрупок, как стекло, — он перед небом Кривляется, как злая обезьяна, И так, что плачут ангелы над ним.

(«Мера за меру», II, 2) Творчество Олдоса Хаксли: от утопии к кошмарам В романе изображается мир в 2108 году, после третьей, на этот раз атомной войны. Война разрушила всю культуру и цивилизацию, города превратились в кучи развалин. Пусты ни, возникшие на их месте, заселены враждующими стадами обезьян, каждая из которых таскает на веревочке, как соба чек, своих «Эйнштейнов» (символ разрушающей силы науч ного знания). История двинулась вспять: будущее принадле жит обезьянам, ближайшим предком которых был человек.

Атомная война обошла стороной только один уголок мира — Новую Зеландию. Отсюда в Северную Америку на правляется экспедиция, чтобы выяснить, какие формы жиз ни остались на Земле. Совершая это второе «открытие» Аме рики, корабль останавливается возле того места, где когда-то существовал Лос-Анджелес, и члены экспедиции разбредают ся среди руин. Одного из них, ботаника д-ра Пула, похища ет шайка деградированных людей, случайно сохранившихся после опустошающей войны.

Эти люди знают только один вид труда — гробокопатель ство. Они разрывают старые могилы и таким образом добы вают необходимые для жизни вещи. Все достижения науки и техники утрачены, люди забыли, как выращивать деревья, строить города, водить машины и даже читать. Они живут в старых городах, где осталось множество библиотек. Но кни ги потеряли теперь всякую ценность, они используются раз ве что на топливо: «Закладываешь в печь «Феноменологию духа» и вынимаешь оттуда печеный хлеб».

Общественный строй находится на уровне племенной организации, жизнь людей регулируется запретами, напоми нающими табу первобытного общества. Единственная форма идеологии — религия, причем в качестве бога почитается Са тана, и все происходящее в мире объясняется его злым умыс лом. Люди не крестятся, а показывают два пальца над голо вой — новый религиозный символ, означающий рожки… Несомненно, в «Обезьяне и сущности» будущее обрисова но в апокалипсических тонах: здесь и гибель большей части человечества, и исчезновение науки и гуманности, и витаю щая над всей этой катастрофой тень Дьявола, которому по клоняются жалкие и испуганные люди. Во всей этой картине есть что-то жуткое, отталкивающее.

Английская литература и английский национальный характер Конечно, было бы ошибкой видеть в этом романе всего только мрачное пророчество конца света и возврата к камен ному веку. Этот роман — тоже своего рода предупреждение, причем Хаксли не просто пугает нас войной. Он пытается здесь анализировать и причины, которые к ней приводят, ри сует ту социальную и психологическую ситуацию, которая ей предшествует. Он предупреждает, что причиной возможной катастрофы является не только изобретение атомной бом бы и средств массового уничтожения. Человечество может погибнуть и без использования атомной бомбы. Атомная война — естественный результат того, что ей предшествует:

военной истерии, гонки вооружения, развития атомной ин дустрии, атмосферы насилия и сопутствующей ей политиче ской апатии масс.

Весьма важно подчеркнуть и следующий момент: Хаксли считает, что главная моральная ответственность за надви гающуюся катастрофу лежит на современных ученых, кото рые не только увеличивают благосостояние, но и создают все предпосылки для самоуничтожения человечества. Он пишет:

«Биологи, патологи, психологи — все они после тяжелой ра боты в лаборатории приходят домой к своей семье. Обнима ют свою прелестную супругу. Возятся с детьми. Затем — ти хий обед с друзьями, сопровождаемый камерной музыкой или интеллектуальной беседой о философии или полити ке. Ночью постель и привычные наслаждения супружеской любви. А утром, после апельсинового сока и грейпфрута, они опять идут на работу, чтобы изобрести средства, каким обра зом можно уничтожить наибольшее количество семей, точно таких же, как их собственные».

Нельзя не услышать в этих словах тревогу и озабочен ность гуманиста, обращающегося с последним призывом — пусть призывом отчаяния — к своим собратьям по разуму.

И нельзя не понять Хаксли, когда он с такой болью говорит об атмосфере страха и отчаяния, которая все более и более захлестывает современный мир. Хаксли характеризует ее в экзистенциалистских тонах, его описания во многом напо минают нам образы Кафки. «Любовь, — говорит он, — изго няет страх, и наоборот, страх изгоняет любовь. И не только любовь. Страх изгоняет интеллект, доброту, мысль о красоте Творчество Олдоса Хаксли: от утопии к кошмарам и правде. Остается лишь бессловесное или нарочито веселое отчаяние того, кто ощущает присутствие чего-то ужасного в комнате и знает, что дверь комнаты заперта, а в ней нет окон. И тогда это что-то наваливается на него. Он чувствует его руку на своей руке, ощущает его зловонное дыхание. Как будто помощник палача любовно наклоняется к нему, гово ря: «Ты следующий, братец. Сюда, пожалуйста». Через мгно венье этот тихий ужас переходит в безумие, такое же дикое, как и бесполезное. Он больше уже не человек среди людей, не разумное существо, говорящее на языке себе подобных, он всего лишь раненое животное, стонущее и борющееся в западне. Страх, в конце концов, уничтожает человечность в человеке. И страх, мои дорогие друзья, это основа основ современной жизни. Страх перед технологией, которая по вышает наш жизненный уровень, увеличивает вероятность нашей насильственной смерти. Страх перед наукой, которая одной рукой уничтожает гораздо больше, чем дает другой.

Страх перед очевидно фатальными учреждениями, за кото рые в нашей самоубийственной лояльности мы готовы уби вать и умирать. Страх перед Великими Людьми, которых мы вознесли и которым дали власть, дабы они использовали ее, чтобы убивать и порабощать нас. Страх перед войной, кото рой мы не хотим, и все-таки делаем все возможное, чтобы она осуществилась».

Но, предупреждая нас об опасности, грозящей человече ству, Хаксли не находит в современном мире сил, способных противостоять этому необратимому, как ему кажется, напо ру насилия и зла. Он капитулирует перед ними. И поэтому роман его — уже не только предупреждение, но и своего рода предсказание, причем предсказание мрачное, пессимистиче ское, почти безнадежное.

И это не случайно. Хаксли явно эволюционирует — на смену обличителю и критику капиталистического мира при ходит мрачный пророк и резонер. Прогресс представляется ему теперь всего лишь нечистоплотной выдумкой политиков.

«Прогресс — это теория, — пишет он, — согласно которой вы можете получить что-либо в обмен на ничто, теория о том, что можно выиграть в одной области, не оплачивая свой вы игрыш в другой, теория о том, что только вы способны по Английская литература и английский национальный характер нять смысл истории, что только вы знаете то, что произойдет через 50 лет. Это теория о том, что, учитывая предшествую щий опыт, вы можете предвидеть последствия ваших сегод няшних поступков, теория, что Утопия лежит как раз впере ди вас и что, поскольку идеальные цели оправдывают самые низменные средства, ваше право и долг грабить, обманывать, пытать, порабощать и убивать всех тех, кто, по вашему мне нию (которое, по определению, непогрешимо), затрудняет шествие к земному раю».

Весь пафос иронии Хаксли направлен теперь не на со циальную действительность, а на самого человека: во всех своих бедах, считает Хаксли, человек виноват сам, он сам добровольно идет к своему собственному концу. Во всем по винна именно сама природа человека, его самонадеянность, тупость, неспособность к сопротивлению — в общем, все то, в чем проявляется обезьянья сторона его существа. «Любовь, наслаждение и мир, — говорит Хаксли, — все это плоды духа, который составляет нашу сущность и сущность мира. Но кроме этого, существует обезьянье мышление, плоды обе зьяньей самонадеянности, которые создают ненависть и бес конечное, все возрастающее несчастье, смягчаемое только безумием, более ужасным, чем оно само».

Если это еще и не мизантропия, то, несомненно, достаточ но пессимистический взгляд на человеческую природу. Ме таморфоза, которая происходит с Хаксли, поистине удиви тельна. Еще двадцать лет назад молодой сатирик беспощадно издевался над одним из своих персонажей, для которого «самым изысканным произведением был томик «опытов», где он с таким блеском… развивал свою излюбленную тему о мелкотравчатости. обезьяньей ограниченности и глупой претенциозности так называемого «Homo sapiens». Теперь сам писатель почти уподобляется своему сатирическому пер сонажу, без устали обличая обезьянью сущность человека.

Когда-то он зло высмеивал некую миссис Вивиш, которая на протяжении всего романа умирающим голосом изрека ет банальные сентенции вроде: «Завтра. Завтра будет более ужасным, чем сегодня». Теперь уже сам Хаксли вторит своей неврастеничной героине, проповедуя близкий конец света и пришествие царства Сатаны.

Творчество Олдоса Хаксли: от утопии к кошмарам Еще не так давно он высмеивал всевозможную религию и мистику. «Если бы я был индийским миллионером, — писал он в 1926 году в очерке «Шутливый Пилат», — я бы потра тил все свои деньги для основания атеистической миссии».

Теперь в своих философских сочинениях «Вечная филосо фия» (1946), «Врата восприятия» (1954), «Рай и ад» (1956) он проповедует буддийскую мистику, нирвану, психологию самосозерцания и даже — прямое общение с богом. Подоб но своему сатирическому герою мистеру Барбикью-Смиту, он прокладывает «трубопровод в бесконечность», предлагая нам для полноты ощущения единения с богом всевозможные наркотические средства и мескалин. С упоением описыва ет он всевозможные наркотические видения, выдавая их за «прозрения» и постижение мистической тайны мира.

Когда-то Хаксли издевался над всякой рекламой, над жал кими попытками людей быть «сверхсовременными». Теперь он сам гоняется за модой, без конца цитирует модных, «са мых современных» философов, социологов и религиозных проповедников. Дьюи и Карнап, Александер и Юнг, десятки маститых, второстепенных, а зачастую и вовсе сомнитель ного толка авторов появляются на страницах его трактатов, и сочинения их рекламируются им как самые последние от крытия в области науки и философского умозрения.

Хаксли и сам занимается теперь рекламой собственных произведений, пытаясь, как во «Вновь посещенном прекрас ном новом мире» (1958), получить проценты с растраченного художественного капитала. Утратив художественный талант, он занимается перелицовкой своих прежних произведений, он пишет к ним политический комментарий и не отказывает ся от сомнительной славы быть «пророком катастрофы».

В последние годы жизни он как раз и специализируется на этих пророчествах. Во «Вновь посещенном прекрасном новом мире» он уточняет сроки наступления мировой катастрофы.

Она произойдет не через шестьсот лет, как ему казалось рань ше, а гораздо скорее, в течение одного столетия. Он не скупит ся на мрачные предзнаменования и жуткие картины будущего.

История представляется ему «бесконечной колонной одетых в униформу людей — белых, черных, желтых, коричневых, — послушно марширующих к своей общей могиле».

Английская литература и английский национальный характер «От утопии к кошмару» — так называется одна из книг об антиутопиях, вышедшая недавно на Западе. И несомненно, что Хаксли прошел все этапы этого бесплодного пути.

Если раньше он надеялся, что история окажется иной, чем его прогнозы, то теперь он с мрачным удовлетворением утверждает, что никакого выхода нет, что человечество об речено, насилия и тирания неминуемы.

Как свидетельство полной гибели его сатирического талан та появляется его последний роман «Остров» (1962). В нем Хаксли прощается со своим антиутопическим прошлым. Рас каявшийся антиутопист, он рисует в своем романе вполне по зитивную и, скажем сразу, не очень оригинальную утопию. Он изображает жизнь на некоем утопическом ocтрове Пала, где-то между Цейлоном и Суматрой. Его обитатели живут небольши ми патриархальными семьями. Чтобы избежать перенаселения и связанных с ним социальных бед — голода, омассовления и пр., — существует ограничение рождаемости. Технический и научный прогресс поставлен под контроль. Что же касается ду ховных проблем, то для их решения есть буддизм.

В своем последнем романе Хаксли испробовал себя в но вой роли — роли спасителя человечества. В соответствии с требованиями роли он предложил ради спасения мира не сколько рецептов собственного изготовления: контроль над рождаемостью, возврат к природе, технику буддийского со зерцания. Но, очевидно, сам Хаксли чувствовал себя неуве ренно в этой роли. Это видно из того, к какому финалу при ходит Хаксли в своей утопии. На острове находят нефть, и идеальное общество оказывается жертвой нефтяной горяч ки. Утопия (а вместе с ней и Хаксли) терпит крах… Так погиб некогда талантливый писатель и сатирик. В по следние годы жизни он превратился в самого отчаянного мистика и реакционера. Его последние мистические произве дения, в которых он рекламирует наркотики как самый пря мой путь во «врата восприятия», вряд ли кто читает сегодня, разве что мистики и наркоманы.

Но ранние его романы, включая «Прекрасный новый мир», сохраняют для нас свое значение: в них были выска заны многие важные и трезвые мысли о характере современ ной цивилизации.

КЕМБРИДЖСКИЕ «АПОСТОЛЫ»

(Бертран Рассел, Мейнард Кейнс) Кембриджский университет, один из старейших университе тов Европы, всегда был центром передовой научной мысли.

Оглядываясь назад, нельзя не поражаться тому вкладу, кото рый внес Кембридж в мировую науку. В Кембридже учились и преподавали многие выдающиеся ученые. Здесь совершались научные открытия, создавались основы физики, астроно мии, математики, медицины. В 1600 году Уильям Джилберт из Сент-Джонса публикует трактат «О магнетизме», который заложил научные основы навигации и написания географиче ских карт. В 1627 году Уильям Харви в своем исследовании «О движении сердца и крови у животных» раскрывает меха низм кровообращения. В 1687 Исаак Ньютон в своем тракта те «Принципы математики» устанавливает фундаментальные принципы современной физики, в 1831 — Чарльз Дарвин, студент Крайст-колледжа, начинает свое знаменитое путе шествие на корабле «Бигль». В Кембридже, в знаменитой лаборатории Кавендиша, был открыт электрон и впервые был расщеплен атом. В ХХ веке здесь работали такие выдаю щиеся ученые, как Эрнст Резерфорд, Джон Кокрофт, Петр Ка пица. Члены Кембриджского университета удостоились более 60 Нобелевских премий в самых различных областях знания, больше, чем вся Франция за всю свою историю.

Английская литература и английский национальный характер Но Кембридж никогда не был в стороне от великих фило софских и интеллектуальных дискуссий. В особенной мере это относится к XX веку, когда в Кембридже на смену тра диционным системам классической философии возникают первые системы логического позитивизма и математической логики. В это время в Кембридже работают такие мыслите ли Бертран Рассел, Мейнард Кейнс, Джордж Мур, Альфред Уайтхед, Людвиг Виттгенштейн. Эти мыслители сделали многое для развития европейской философии, и их вклад следует оценить более детально.

Бертран Рассел (1872–1970) прожил долгую жизнь, много путешествовал, побывал во многих странах мира — Америке, Китае, Австралии, России. Но как ученый и как личность он сложился в Кембридже. «Где бы я ни жил, — писал он в сво ей «Автобиографии», — я всегда знал, что Кембридж — это единственное место на земле, где я чувствовал себя дома»1.

Эта фраза могла бы стать лозунгом всей его жизни.

Бертран Рассел был членом знатной семьи Расселов, кор ни которой уходят далеко во времена Генриха VIII. Его дед, лорд Джон, был дважды премьер-министром при королеве Виктории. В 1890 году Рассел решает для изучения математи ки поступить в Кембриджский университет. Он приезжает в Кембридж и удачно сдает приемные экзамены. В университе те Рассел слушал лекции по философии Мактаггарта, который находился под влиянием неогегельянства. Однако под воздей ствием скептицизма Дж. Мура Рассел отходит от немецкой ме тафизики к традиционному английскому эмпиризму.

С Джорджем Эдвардом Муром (1873–1958) Рассела свя зывало многое. Мур также учился в Тринити-колледже, по лучив в 1896 году диплом в области «моральных наук» — так в то время называлась в Кембридже философия. Он был со стоятельным студентом, так как его отец был доктором в Лон доне. Он не нуждался в преподавательской работе, но когда ему предложили читать лекции по философии, он принял это предложение. С 1911 по 1925 годы он был лектором, а с по 1939 — занимал профессорский пост, что означало также и заведование кафедрой философии. Рассел и Мур были чле Russell B. The Autobiography. London – Boston – Sidney, 1978. P. 71.

Кембриджские «Апостолы»

нами общества «Апостолов», часто встречались и обсуждали философские идеи. Оба они почти одновременно «переболе ли» гегельянством и отошли от него. Мур обратился к эпис темологии и этике, издав в 1903 году свою книгу «Принципы этики». Его метод анализа суждений обыденного опыта на поминает логический позитивизм Венской школы.

По признанию Рассела, тон в Кембридже в то время зада вали два человека, которые по своему поведению и знаниям отличались от окружающих коллег — Литтон Стрейчи и Джон Мейнард Кейнс. «Они принадлежали поколению, которое на десять лет было младше меня. Но удивительно, какая большая разница была в духовном климате, который разделял нас. Мы были викторианцами, они — эдвардианцами. Мы верили в прогресс, достижимый средствами политики и свободной дис куссии. Поколение Кейнса и Стрейчи больше всего боялось быть похожими на обывателей. Для них добро было делом из бранных людей, элиты. Эту доктрину они позаимствовали от Д. Мура, чьими учениками они были»1. Рассел подчеркивает эксцентризм Стрейчи и интеллектуализм Кейнса. Кембридж, как писал Рассел в своей автобиографии, помимо знаний, дал ему друзей и опыт интеллектуальных дискуссий. В 1894 году он получил здесь степень бакалавра искусств.

Когда Мактаггарт уехал на год в Новую Зеландию, Расселу предложили прочесть в университете курс лекций по Лейб ницу. Результатом явилась книга «Философия Лейбница», которая вышла в 1900 году. Следующей его работой были «Принципы математики», которую он издал в 1903 году.

В ней он исследует логические принципы математики, дока зывая, что математические теоремы являются приложением нескольких логических аксиом. В дальнейшем он продолжает работу над этой темой совместно с Уайтхедом. В результате этого сотрудничества появляется трехтомное исследование «Principia Mathematica» (1910–1913).

В октябре 1911 года в его комнату в Тринити-колледж по стучался гость. Он объяснил, что занимается изучением ин женерного дела в Шарлоттенбурге, но приехал для изучения философии и математики. Он хотел изучать логику у Рассе Russell B. The Autobiography. London–Boston–Sidney, 1978. P. 67–68.

Английская литература и английский национальный характер ла и надеялся, что тот станет его учителем. У него не было никаких формальных оснований быть в университете, он не принадлежал ни к какому колледжу и у него не было никакой предварительной подготовки в области философии. Это был Виттгенштейн. Рассел мог бы выгнать непрошеного гостя, отослать его в колледж, чтобы он прошел обычные прием ные формальности. Вместо этого, он беседует с ним поздно ночью и, в конце концов, становится его учителем. Уже че рез год он пишет: «Мне уже нет необходимости говорить ему о моей работе, а только беседовать о его работе».

Во время Первой мировой войны Рассел занимает па цифистскую позицию, выступает против участия в войне.

В 1916 году он пишет листовки против войны, подписывая их именем Эверетт. Но когда в Ливерпуле несколько чело век были арестованы за распространение этих листовок, он пишет в газету «Таймс» письмо, в котором признает за собой авторство этих листовок. В результате он был оштрафован на 100 фунтов и посажен в тюрьму, но этим дело не кончилось.

Пацифистские позиции дорого обошлись Расселу. Он был от лучен от «дома» на тридцать лет. В 1915 году он должен был стать феллоу Тринити-колледжа. Но колледжу нужен был преподаватель философии, а не политический деятель. В ре зультате Совет колледжа смещает Рассела с поста лектора.

Расселу ничего не остается делать, как путешествовать. Он посещает Китай. В 1920 году вместе с группой англичан он приезжает в Петроград. В отличие от своего соотечественника Герберта Уэллса, революционная Россия разочаровала его, и в своей «Автобиографии» он оставил весьма критическое ее описание. «Время, проведенное в Петрограде, было нескон чаемым кошмаром. Жестокость, бедность, подозрительность, мания преследования наполняли воздух, которым мы ды шали. Посреди ночи раздавался выстрел, и это означало, что еще одного идеалиста убивали в тюрьме. К тому же все было проникнуто лицемерными претензиями на равенство, все на зывали друг друга «товарищами», но было удивительно, как отличалось это слово в зависимости от того, кому оно было адресовано — Ленину или слуге… Мне не позволили встретить ся с Кропоткиным, который вскоре после этого умер. Правя щий класс испытывает к самому себе такое самоуважение, как Кембриджские «Апостолы»

будто бы все они окончили Итон или Оксфорд. С каждым днем пребывания в России мой ужас усиливался, пока я вообще не потерял способность к сбалансированным суждениям»1.

Рассел хотел вернуться в Кембридж, чтобы заняться фи лософией. В середине 1930-х годов он пишет письмо Муру с просьбой получить пост лектора, но ответ на его письмо был отрицательным. Оторванный от «дома», Рассел слоняется по свету. С 1938 по 1944 годы он живет в США, преподает фило софию во многих американских университетах — в Чикаго, Лос-Анджелесе, Принстоне, Нью-Йорке, Гарварде. Он высоко отзывался о Гарвардской школе философии, с которой связаны имена Джеймса, Сантаяны, Ройса. Любопытно, что в эти годы Рассел работает на доктора Барнса, обладателя самой богатой в мире частной коллекции произведений искусства, как класси ческого, так и современного. Барнс составил себе целое состоя ние, изобретя лекарство против насморка. Он вложил это со стояние в покупку картин, которая и сегодня демонстрируется в галерее в Филадельфии. Барнс был новоявленным конноссе ром, дилетантом-философом, человеком с плохим характером.

Рассел рассказывает смешную и вместе с тем грустную историю о том, как Барнс не дал возможность посмотреть свою коллек цию Корбюзье. Для Фонда Барнса Рассел несколько лет читал лекции о французских импрессионистах, акцентируя внимание на изображение ими обнаженного тела.

Скитания Рассела по свету кончаются в конце войны. Исто рия отношений Рассела с колледжем Тринити стала предме том книги математика Д. Харди «Бертран Рассел и Тринити».

Харди еще в начале 1920-х годов предлагал вернуть Рассела в колледж, но тогда его не послушали. Теперь же эта история выглядела совершенно не в пользу колледжа. Это заставило кембриджских донов пересмотреть свое отношение к своему бывшему преподавателю, который так славно начинал свою научную карьеру и так неожиданно ее прервал. В 1944 году Рассел получает от Тринити-колледжа fellowship сначала на пять лет, а затем пожизненно. Он возвращается в колледж и пишет здесь книги «Философия и политика» (1947) и «Че Russell B. The Autobiography. London – Boston – Sidney, 1978.

P. 333–334.

Английская литература и английский национальный характер ловеческое знание» (1948). Теперь колледж не возражает против занятия Рассела политикой, тем более что политика делает известным имя Расселу всему миру. В 1949 году его награждают орденом «За заслуги», а в 1950 году он получа ет Нобелевскую премию по литературе как гуманист, автор книги «Непопулярные эссе».

В конце жизни Бертран Рассел получил широкую из вестность благодаря своей активной борьбе за мир, против атомной бомбы. Он выступает с общественными лекциями и заявлениями на радио, предупреждая об опасности атомной войны. С 1951 по 1957 годы он президент Пагуошского дви жения в защиту мира.

Таким образом, с Кембриджем Рассела связывали силы притяжения и отталкивания. Здесь он чувствовал себя «дома», но он не хотел вести себя согласно принятым в доме правилам поведения. Он восставал против них, вынужден был покинуть дом и блуждать по свету до тех пор, пока «дом»

не пересмотрел свои устаревшие правила и не признал свое го отверженного сына в отеческие пенаты. В возрасте 76 лет Бертран Рассел наконец вернулся домой… Другим представителем интеллектуальной и философской элиты в Кембридже был Джон Мейнард Кейнс (1883–1946), выдающийся английский экономист, эксперт в области моне тарной системы, сыгравший огромную роль в развитии эконо мической теории ХХ века. Это был человек широких интере сов и знаний. Помимо того, что он был ведущим экономистом в Европе, он был также философом, экспертом по междуна родным экономическим проблемам, собирал старинные кни ги и современную живопись, увлекался театром и балетом.

Учился Кейнс в Итоне, а потом в Кингз-колледже в Кем бридже. Его родители были тесно связаны с Кембриджским университетом. Отец — Джон Невилл Кейнс — был препо давателем логики и занимал важный пост университетского регистратора. Он — автор книг «Формальная логика» и «Ме тод политической экономии». Мать — Флоренс Браун — сту дентка женского Ньюэм-колледжа, а в 1932 году была избра на мэром Кембриджа, став первой женщиной, занявший этот почетный пост. Мейнард поселился в Кингз-колледже, одном из самых больших и прославленных колледжей Кембриджа.

Кембриджские «Апостолы»

Он стал активным участником университетского «Дискусси онного общества», основанного еще в 1820 году. Оно имело еще одно название — «Апостолы». В него входила группа философов-интеллектуалов: Мактаггарт, Бертран Рассел, Дж. Мур, Литтон Стрейчи, Руперт Брук. Главным принци пом общества была абсолютная свобода выражения мыслей, отсутствие всяких табу, всяких ограничений морального, религиозного или политического свойства. «Несмотря на различия в идеологии и жизненных перспективах, все «Апо столы» имели общий опыт в поисках истины, скрывающей ся под грудами риторики. Для всех них избрание в общество было важным этапом в их личном развитии. Оно было для них «уроком жизни», школой ума и сердца, поисками фило софского либерализма, знакомством с либеральными интел лектуальными ценностями и людьми, их создававшими»1.

Члены общества избирались, они проводили свои заседание по субботам и расходились далеко за полночь. На заседаниях общества обсуждались проблемы религии, искусства, фило софии, поэзии, идеального социального устройства.

Бертран Рассел подчеркивает большую роль в интеллек туальной жизни Кембриджа молодого Кейнса, который был одним из видных членов «Апостолов». В начале века фило софские проблемы были чрезвычайно популярными в Кем бридже. К ним обращался в своих лекциях Генри Сидгвик, автор солидного исследования «Метод этики», который, правда, умер в 1900 году от рака в возрасте 62 лет. Мейнард посещал лекции по философии Мактаггарта. К этому време ни относится сотрудничество Альфреда Уайтхеда и Бертрана Рассела. Но самым популярным среди молодых студентов был в то время философ Джордж Эдвард Мур, который об ратился к изучения проблем этики. В 1903 году вышла его книга «Principia Ethica», которая привлекла к себе всеоб щее внимание. Мур обосновывал в ней тезис о невозмож ности определения понятия «добро». Он обратил внимание на трудность приложения теоретических концепций «до бра» к практической жизни. Он ставил вопрос: возможно ли одновременно «быть добрым» (be good) и «делать добро»

Allen P. The Cambridge Apostles. Cambridge, 1978. P. 218.

Английская литература и английский национальный характер (do good)? Особенность метода Мура заключалась в попытке логического анализа этических проблем, что ставило под со мнения традиционные нравственно-этические построения.

Эта книга произвела большое впечатление на Кейнса. Он го ворил, что никто после Платона не писал так просто и ясно по проблемам этики. Эта книга вызывала энтузиазм у моло дежи, она позволяла по-новому решать вопрос о том, в чем заключаются принципы нравственного поведения в отличие от традиционных моральных догм и нормативов.

В интеллектуальном развитии Кейнса большую роль сыг рала дружба с Литтоном Стрейчи, студентом необычайно на читанным, хорошо знающим английскую и мировую литера туру, обладающим большим чувством юмора. Стрейчи был студентом Кембриджа шесть лет и стал центром интеллек туального кружка молодежи. Он был инициатором всевоз можных розыгрышей, шуточек, изобретений прозвищ. В по следующем он написал книгу «Выдающиеся викторианцы», полную юмора и сатирических нападок на традиции викто рианской морали. Идея нравственного и интеллектуального бунта, с которой постоянно носился Стрейчи, не могла не оказывать влияния на молодого Кейнса.

В 1905 году Кейнс успешно сдал экзамены по математи ке. После этого перед ним встает вопрос о выборе профессии и жизненного пути. Он пишет книгу по теории вероятности, которая занимает четыре года его жизни. Он заканчивает ее в 1909 году, но публикует ее только в 1921 году. «Трак тат по теории вероятности» вызвал противоречивые отзы вы. Бертран Рассел написал положительную рецензию, но вместе с тем появились и критические отзывы на книгу. Так или иначе, «Трактат» был первой книгой Кейнса, и она была посвящена вопросам философии и логики. Это было весьма характерно для Кейнса. Занимаясь впоследствии проблема ми экономики, он вносит в экономику широкий спектр дру гих дисциплин — формальной логики, математики, понятий юриспруденции.

В марте 1910 года его избирают феллоу Кингз-колледжа.

С этого времени до конца жизни Кейнс неразрывно связан с этим колледжем. С 1911 по 1914 годы он читает лекции по экономике в университете, пишет статью по экономике Кембриджские «Апостолы»

в Индии. К 1914 году относится начало его дружбы с Витт генштейном, который в то время слушал лекции Бертрана Рассела по математической логике. «Виттгенштена связыва ла с Расселом большая дружба, но дружба с Кейнсом была, в известной степени, более важной. Кейнс был в восторге от Виттгенштейна. Он любил все необычное и яркое, и симпатия к Виттгенштейну развилась в крепкую дружбу… Он оказал влияние на Виттгенштейна и всегда был его адвокатом. Он сыграл большую роль в возвращении Виттгенштейна в Кем бридж после Первой мировой войны, в течение которой тот был солдатом и школьным учителем»1.

После первой мировой войны Кейнс был главным пред ставителем казначейства на Парижской мирной конферен ции, подводящей итоги войны. Здесь он оказался в явном противоречии с премьер-министром Ллойд Джорджем, кото рый в качестве репарации требовал от Германии 25–30 мил лиардов фунтов, тогда как Кейнс считал, что один милли ард вполне достаточная сумма. Это расхождение приводит к тому, что Кейнс уходит с официального поста.

Отказавшись от престижной должности, Кейнс занимает ся публикацией и популяризацией своих экономических тео рий. В 1919 году он издает полемическую книгу «Экономиче ские последствия мира», которая вышла огромным тиражом в 100 000 экземпляров. К тому же, обладая суммой в 10 тысяч фунтов, он начинает играть на бирже, в результате чего со ставляет себе огромное состояние, которое уже в 1936 году исчисляется суммой в 500 тысяч фунтов.

Начиная с 1925 года Кейнс становится издателем «Эко номического журнала», главой редакционного совета жур нала «Нэшн». К тому же его избирают директором финансо вой части Кингз-колледжа, и с этого времени он занимается финансовыми делами своего колледжа. Кейнс возвращается в Кембридж. Он живет между Лондоном, где был членом ин теллектуального и элитарного кружка Блумсбери, и Кембрид жем, где он, несмотря на растущую международную извест ность, продолжал оставаться членом Кингз-колледжа. Кейнс способствовал развитию культурных институтов Кембриджа.

Harrod R.F. The Life of John Maynard Keynes. N. Y. 1966. P. 161.

Английская литература и английский национальный характер В 1925 году Кейнс женился на русской балерине Лидии Лопо ковой (Лопуховой) из балета Дягилева. Для нее он строит в центре Кембриджа Артс Теэтр, который существует и поныне.

Кейнсы покупают загородный дом в графстве Сассекс, кото рый они украсили произведениями французских художни ков — Сезанна, Дерена, Сера. После его смерти коллекция жи вописи, собранная им, оценивалась в 31 419 фунтов. Сегодня ее цена выросла в десятки раз. По завещанию она должна была быть подарена Кингз-колледжу, и картины предполагалось развесить в коридорах колледжа. Но ценность картин такова, что колледж не может обеспечить их сохранность, поэтому коллекция передана в музей Фитцуильма.

Благодаря русской жене Кейнс постепенно отошел от лон донского элитарного кружка Блумсбери, и занялся напря женной работой в области экономической теории. Женитьба на русской балерине связала Кейнса с Россией. Он трижды ездил в Россию вместе с женой навещать ее родителей. По сле первой поездки в 1925 году он по возвращению написал для журнала «Нэшн» статью «Краткий взгляд на Россию».

(Впоследствии эта к статья вышла отдельной книгой в при надлежащем Вульфам издательстве «Хогарт Пресс» и вошла в девятый том «Собрания сочинений» Кейнса). В ней Кейнс дает весьма парадоксальную картину того, что он увидел в России. Для него ленинизм и большевизм представился как определенный тип религии, как религиозное верование, со четающее утопизм и религиозное видение с прагматизмом.

«Ленинизм — это комбинация двух вещей, которые в Европе находятся в различных частях души — религии и бизнеса. Как всякая новая религия, ленинизм произрастает не из энергии большинства, а из небольшого меньшинства обращенных эн тузиастов. Как всякая новая религия, она без сожаления и без всякого чувства справедливости преследует инакомыслящих.

Как всякая новая религия, она полна миссионерского пыла и экуменических амбиций»1.

Что касается экономической стороны ленинизма, то Кейнс не находит в нем ничего нового или оригинального.

Прежде всего, это наивное представление о скорой отмене Keynes J.M. The Collecting Writings. 1989. V. IX. P. 256.

Кембриджские «Апостолы»

денег, которое не могло не показаться Кейнсу, автору трак тата о деньгах, по меньшей мере, утопической идеей. Кейнс отмечает такие явления, которые были характерны для со ветской экономики 1920-х годов, как безработица, охватив шая 25 % индустриальных рабочих, нищета населения, низ кая заработная плата. По словам Кейнса, русский коммунизм не делает «никакого вклада в наши экономические проблемы ни с интеллектуальной, ни с научной точки зрения».

Впрочем, Кейнс был лишен предубеждений относитель но советской России. Он полагает, что лучше иметь дело не с царской, а с советской Россией. Поэтому, завершая свою статью, он пишет: «Я бы хотел предоставить России ее шанс, не мешать ей, а даже помогать. Если бы я был русским, я бы работал скорее на советскую Россию, чем на Россию царскую.

Я не могу присоединяться к новой официальной вере в боль шей степени, чем к старой. Я не могу ненавидеть новых тира нов меньше, чем старых. Но из жестокости и глупости старой России не выросло ничего, тогда как за глупостью и жестоко стью новой России могут скрываться проблески идеала»1.

Представляется, что этот анализ Кейнса экономической и идеологической структуры советского общества является серьезной попыткой понять возможности и проблемы со ветской социальной системы. Эта статья не была первой ра ботой Кейнса, посвященной экономическому анализу боль шевизма. Еще в 1922 году (26 апреля) в газете «Манчестер Гардиэн» появилась его статья «Финансовая система боль шевизма», в которой он, помимо всего прочего, высказывал мысль о возможной стабилизации рубля. «Кто знает, быть может, именно Россия удивит нас, став первой из послевоен ных стран, которая стабилизирует свои финансы»?

В 1936 году выходит главная книга Мейнарда Кейнса «Общая теория занятости, интересов и денег». В этой книге Кейнс отказывается от положений классической политэко номии, основанной на идее саморегуляции экономики через стихию рынка. Основная идея книги состоит в том, что со временная экономика должна регулироваться через финан совую систему и международные фонды. Кейнс доказывал, Keynes J.M. The Collecting Writings. 1989. V. IX. P. 271.


Английская литература и английский национальный характер что современная экономика не имеет естественной тенден ции к полной занятости. Не случайно, что в послевоенное время механизм саморегуляции рынка вообще исчез, в ре зультате чего возникла массовая безработица. А поскольку рынок утрачивает механизм саморегуляции, его должно обе спечивать правительство посредством своей финансовой по литики. В этой связи в развитии экономики большую роль Кейнс признавал за мировыми банками.

В своих экономических исследованиях Мейнард Кейнс приходил к парадоксальным выводам. В частности, он по лагал, что депрессия 30-х годов в США была результатом не того, что люди слишком много тратили, а наоборот, что они тратили слишком мало. «Кейнсианская экономика» сыграла большую роль в экономических программах ряда европей ских стран, в частности, в контроле над безработицей.

Во Второй мировой войне Кейнс участвовал в программе лендлиза и основании Мирового банка в 1944 году, который создал фонд для послевоенной реконструкции. Он не был лау реатом Нобелевской премии, но его слава, как экономиста реформатора, была огромной. Она выходила далеко за преде лы Кембриджа и делала его широко известным во всем мире.

В конце своей жизни Мейнард Кейнс страдал от коронарной болезни, которая свела его в могилу на 63 году жизни.

22 апреля 1946 года в «Таймс» появился некролог: «Вчера от сердечного приступа скончался в Тилдоне, графство Сас секс, Лорд Кейнс, великий экономист. С его смертью страна утратила великого Англичанина». Действительно, Кейнс был не только великим экономистом, быть может, самым круп ным в XX столетии, но великим англичанином. Можно было бы добавить, что он был еще и настоящим представителем кембриджского интеллектуализма со всеми его достоинства ми и недостатками.

Хотя «кейнсианская экономика» подвергалась резкой критике в 80-х годах ХХ века, ее огромная роль, в особен ности в предвоенные и послевоенные годы, признается и сегодня.

Из мира поэзии ТЕННИС В АНГЛИЙСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ И ПОЭЗИИ С самого своего возникновения теннис стал излюбленным предметом изображения литературы и поэзии1. Очевидно, ди намичный образ игры, смена побед и поражений и связанная с этим резкая смена контрастных эмоциональных состояний де лали эту игру притягательной для поэтической фантазии. Ко нечно, образ тенниса существенно менялся, его интерпретация была различной у разных авторов и в разное время. Но факт остается фактом, что на протяжении веков теннис привлекал многих выдающихся европейских мыслителей, писателей и поэтов. Можно назвать такие имена, как Чосер, Томас Мор, Шекспир, Свифт, Брантом, Рабле, Монтень, Паскаль, Вивес, Эразм Роттердамский, Руссо, Бомарше и многие другие.

В своей поэме «Троил и Кресида» (1380) Чосер, говоря о любовной непостоянности, сравнивает ее с игрой в теннис, с полетом мяча взад и вперед. Метафорический смысл при обретает игра в теннис у известного английского поэта Джо Литературная история тенниса представлена в антологии «В раю мы будем в мяч играть» (М., 2002). Предисловие и составление В.П. Шестакова.

Английская литература и английский национальный характер на Гоуэра (1330–1408). В своей балладе «Мольба о мире»

(1399) он сравнивает человеческую судьбу с теннисом, где никто не сможет заранее предсказать результат игры.

Пока не устанет прыгать мяч Никто не сможет точно знать Кто победит, А кто, может быть, будет бит… Характерно, что здесь, говоря о теннисе, Гоуэр употребля ет термин «tenez», от которого и происходит слово “tennis”, в противоположность французскому названию этой игры “jeu de paume”.

Уже на заре развития «королевского тенниса» появилось замечательное стихотворное произведение, поэма о теннисе, написанная Шарлем, графом Орлеанским. Можно с уверен ностью сказать, что это первое художественное произведе ние, посвященное теннису.

Судьба Шарля Орлеанского достаточно трагична, она связана с большими жизненными конфликтами и переме нами. Шарль принадлежал к знатному французскому роду, был племянником французского короля. Но после битвы при Азенкуре в 1415 году, описанной Шекспиром в трагедии «Генрих V», в которой, кстати сказать, речь тоже идет о тен нисе, Шарль попадает в плен к англичанам и проводит зна чительную часть жизни в заключении в замке Уингфилдов в графстве Саффолк. Здесь он находится с 1415 по 1440 годы.

24 ноября 1439 года, празднуя свое сорокапятилетие, он пи шет следующую поэму:

На теннисном корте жизни Я сражаюсь с собственной Старостью.

Ставки в игре высоки, а счет сорок пять означает финал игры.

Но я все еще занимаюсь этим видом спорта И по-прежнему борюсь изо всех сил, победить стараясь, Вечного соперника — собственную Старость.

Но Старость ведет безжалостный бой, Сводит к нулю все мои труды и усилия.

На ее стороне преимущество, она ведет в счете.

Удача сопутствует ей.

Теннис в английской литературе и поэзии Единственный мой партнер — надежда, С ней мы дружим, победить стараясь, Вечного соперника — собственную Старость.

Верю, на корте жизни успех будет мой.

И хотя сраженье, несомненно, будет жестоким, Я не сомневаюсь, что сокрушу, победить стараясь, Вечного соперника — собственную Старость.

В этой поэме нет ничего от наивного аллегоризма ранних поэтических интерпретаций тенниса. Несмотря на известный меланхолический настрой, поэма проникнута идеями и на строениями философского стоицизма. В ней человеческая жизнь изображается как теннисный матч, на котором человек героически сражается с собственным возрастом и судьбой.

Шарль Орлеанский с одинаковым успехом демонстриру ет хорошее знание, как жизни, так и тенниса. В поэме упо требляется специальная теннисная терминология, свиде тельствующая, что граф сам был игроком в теннис. К тому же, как говорят историки тенниса, в замке Уингфилдов мог быть теннисный корт и, вполне возможно, что поэма была написана на этом корте. Шарль Орлеанский был первым, кто раскрыл в своей поэме психологию теннисной игры, где по беда и поражение, надежда и сомнение сменяют друг друга.

Как известно, Шарль Орлеанский еще долго продолжал свою борьбу с возрастом, как в жизни, так и на теннисном корте, после того, как вернулся из плена, оставив тот замок, где через 400 лет один из потомков рода Уингфилдов изо бретет новую разновидность теннисной игры — лаун-теннис.

Так история сложно переплела битву при Азенкуре, Шекспи ра, теннис, поэзию, судьбы Шарля Орлеанского и изобрета теля лаун-тенниса Уолтера Уингфилда.

Очевидно, что в прошлом теннис был чем-то большим, чем популярная спортивная игра. В эпоху Возрождения он был значительным культурным институтом, проникающим во многие слои общественной жизни. Начать с того, что теннис был необходимой принадлежностью большинства европейских университетов. Как известно, университеты Франции, Испании, Германии и Великобритании строили теннисные корты, широко открытые для студентов. Не слу Английская литература и английский национальный характер чайно, Франсуа Рабле рисует следующий несколько шаржи рованный портрет студента:

Если Ваши карманы набиты теннисными мячами, В руках ракетка, на голове шляпа с полями, В ногах — неуемная жажда танцев, а в мозгах — сплошная вата, Значит, Вы вполне созрели до степени доктора или кандидата.

Несмотря на то, что теннис был «королевской игрой», и в него, как правило, играли короли и придворная знать, теннис был доступен и широкой массе горожан. По докумен тальному свидетельству венецианского посла во Франции, в начале XVI века в Париже насчитывалось 1 800 крытых кортов, очевидно, намного больше, чем сегодня. Сэр Роберт Даллингтон, посетивший Францию в 1598 году и опублико вавший описание своего путешествия, подтверждает свиде тельство венецианца о популярности тенниса в этой стране.

«Вся страна буквально усеяна теннисными кортами. Их здесь намного больше, чем церквей. Француз рождается с ракеткой в руке, во Франции теннисистов больше, чем у нас посетите лей пивных пабов»1.

Широкое распространение тенниса в европейской куль туре в XVI–XVII веках, периоде, который принято называть золотым веком «королевского тенниса», во многом объясня ет, почему эта игра привлекала к себе мыслителей, писателей и поэтов, таких, как Чосер, Шекспир, Свифт, Рабле, Монтень, Паскаль, Вивес, Эразм Роттердамский и многих других. Оче видно, динамический образ игры, быстрая смена побед и по ражений и связанная с этим резкая смена контрастных эмо циональных состояний делали эту игру притягательной для философского и поэтического ума.

Любопытно, что о теннисе, как об игре, способствующей развитию ума и тела, часто пишут гуманисты, стремящиеся установить единство духовного и физического воспитания человека.

До нас дошли два важных документа о теннисе, принадле жащие крупнейшим представителям гуманистической мысли Приводится по: Albert de Luse. A History of Royal Game of Tennis.

Kineton, 1979. P. 43.

Теннис в английской литературе и поэзии того времени — Эразму Роттердамскому и Луису Вивесу. Оба они написаны примерно в одно время и отражают огромный интерес к новой игре, которая занимала умы и энергию мо лодых людей эпохи Возрождения.

В 1524 году Эразм Роттердамский издает свои диалоги «Избранные беседы». В одном из них он описывает разго вор пяти молодых людей, которые разыгрывают теннисный матч, сопровождая различные моменты игры своими ком ментариями:

«Николас. Нет ничего лучше, чем теннис для развития всех частей тела, но эта игра больше подходит для зимы, чем для лета.

Джереми. Для меня она хороша во все времена года.

Николас. Возьмем ракетки, чтобы было легче играть и меньше потеть.

Джереми. Ракетки? Не стоит. Они напоминают мне сеть для рыбы. Оставим ее рыбакам. Лучше играть руками.

Николас. Идет. Но на что будем играть?

Джереми. Давайте играть на щелчок по носу, это сохранит нам содержимое наших карманов.


Николас. Я бы предпочел почувствовать боль в моем ко шельке, чем в моем носу.

Джереми. Я тоже. Я ценю свой нос больше, чем кошелек.

Но мы должны предложить что-то особенное, иначе все мы умрем от скуки.

Николас. Это верно.

Джереми. Пусть на одной стороне будут играть три игрока, а на другой стороне — два. Выигравший покупает еду для всех.

Николас. Прекрасно. Давайте теперь выберем себе пар тнеров. Хотя все мы игроки одного уровня и поэтому неваж но, кто с кем будет играть.

Джереми. Но вы-то лучше играете, чем я.

Николас. Зато вы более удачливы.

Джереми. Давайте играть и пусть наградой за игру будет победа. Вы двое займите правильные места на корте. Вы го товьтесь принять мяч на задней линии, а вы стойте там, где стоите и готовьтесь к ответу.

Кокле. Даже муха не пролетит мимо меня.

Джереми. Давайте начнем. Подавайте мяч поверх навеса.

Английская литература и английский национальный характер Николас. Хорошо. Держи.

Джереми. Если мяч при подаче пойдет ниже навеса, то это будет ошибкой? и вы потеряете очко. Честно говоря, вы по даете неважно.

Николас. Неважно для вас, это значит хорошо для нас.

Джереми. Я верну вам мяч, как умею. Но хорошо бы вести счет, чтобы игра была справедливой.

Николас. Но справедливая игра не исключает хитрости.

Джереми. Конечно, в игре, как на войне. И игра, и война имеют свои правила, но не все они могут считаться гуман ными. Ну вот, мы выиграли 15 очков. Будем продолжать так же. Мы выиграем всю игру, если вы будете стоять на своих местах. Теперь счет 15–15.

Николас. Ну, это ненадолго. Теперь счет уже 30–15 в нашу пользу.

Джереми. А теперь уже 30–30, мы опять имеем равенство.

Николас. А теперь мы имеем преимущество.

Джереми. Это ненадолго, теперь опять равенство.

Николас. Мадам “Удача” помахивает нам ручкой, хотя она до сих пор не знает, на чьей она стороне. Награди нас, измен чивая богиня, победой. Мы выиграли гейм.

Джереми. Становится поздно. Давайте подсчитаем, сколь ко у нас было побед. Мы выиграли шесть геймов против ва ших четырех. Осталось еще немного, чтобы мы оплатили вашу еду. Но кто оплатит стоимость мячей?

Николас. Давайте за мячи все будем платить поровну»1.

В этом диалоге, напоминающем современный телевизи онный репортаж с корта, выясняется, прежде всего, что игро ки предпочитают играть руками, чем ракетками. Перед нача лом подачи игроки кричали “excipe” — латинский эквивалент французского слова “tenez” — «держи», откуда произошло само слово «теннис». Известно, что Эразм посетил Кембридж, где он преподавал в Квинс-колледже в 1511–1513 годах. В то время теннисные корты были почти во всех колледжах Кем бриджа. Очевидно, рассказ Эразма о теннисном матче навеян воспоминаниями о его пребывании в Кембридже.

Приводится по: Albert de Luse. A History of Royal Game of Tennis.

Kineton, 1979. P. 5–8.

Теннис в английской литературе и поэзии Другой документ, отражающий бурное распространение тенниса, и интерес нему гуманистической идеологии, при надлежит испанскому философу и педагогу Луису Вивесу.

В своих «Диалогах», написанных в 1555 году на латинском языке (французский перевод в 1571 году), Вивес описыва ет разговор представителей трех знатных семей города Ва ленсии — Борджиа, Сцинтилла и Кабанилуса. Разговор идет главным образом о том, чем отличается игра в теннис в Ис пании от французского тенниса:

«Сцинтилла. В Париже я видел множество теннисных кор тов, которые были более практичны и удобнее, чем ваши.

Борджиа. И какие же, хотел бы я узнать.

Сцинтилла. Например, корт на улице Сент-Мартен.

Борджиа. А если ли во Франции общественные корты, как у нас в Испании?

Сцинтилла. Именно о таких я и говорю. И не один, а мно жество. Например, на улицах Сэн-Жак, Сэн-Марсель и Сен Жермен.

Борджиа. А играют они так же, как и мы?

Сцинтилла. Более или менее, за исключением того, что их игроки надевают шапочки и специальную обувь.

Борджиа. И на что же она похожа?

Сцинтилла. Обувь сделана из войлока.

Борджиа. Наверное, она была бы хороша и для нас.

Сцинтилла. Да, она хороша для паркетного пола. Во Фран ции и Бельгии играют на полу, выложенном плитками, ровном и гладком. Летом они надевают легкие шапочки, зимой — ша почки более плотные и с тесемками, чтобы они не спадали.

Борджиа. Здесь мы надеваем шапочки только тогда, когда дует сильный ветер. А какими мячами они играют?

Сцинтилла. Мячи у них меньше, чем наши, более твердые.

Они покрыты белой кожей. И набивка у них другая. Они на бивают мячи не кусками материи, как мы, а собачьей шерс тью. Поэтому они не играют руками.

Борджиа. Чем же они тогда играют, кулаками?

Сцинтилла. Конечно, нет. Они пользуются ракетками.

Борджиа. А ракетки натянуты веревками?

Сцинтилла. Вовсе нет, жилами такой толщины, как пятая струна арфы. Сетка у них такой же высоты, как наша. Если вы Английская литература и английский национальный характер попадаете мячом в сетку, вы теряете очко. Две линии ограни чивают на площадке место, называемое chases. К тому же су ществуют четыре градации счета — 15, 30, 45 и преимущество, а также равенство (deuse), когда счет равный, и объявляется, когда выигрывается chase или гейм. Мяч может возвращать ся с воздуха (volley) или с первого отскока, но если он под прыгнет два раза, то мяч считается потерянным»1.

Этот диалог демонстрирует, прежде всего, различия меж ду французским и испанским теннисом, в частности, то, что мячи в Испании были черного цвета, чтобы они были лучше видны на фоне стен, которые окрашивались белой краской.

Ракетки редко использовались, чаще всего играли руками или деревянными битами, которые назывались “pala”. Оче видно, гуманисты, путешествуя в различные страны, экспор тировали из них не только философские идеи, но и способы физических занятий и развлечений. Тем самым зарождался гуманистический идеал не только образованного, но и игра ющего человека — homo ludens.

Елизаветинская драма и поэзия, жадно впитывающие в себя идеи гуманизма, охотно используют теннис, иллю стрируя с его помощью превратности человеческой судьбы.

Этот образ часто использует современник Шекспира — Фи лип Сидни, который, как известно, сам был большим люби телем тенниса и даже чуть не подрался на дуэли из-за сво бодного теннисного корта с графом Оксфордским. В своей «Аркадии» (1590) Сидни сравнивает изменчивую судьбу человека с теннисным кортом, где игроки должны меняться сторонами и где они оказываются попеременно, то на сторо не защиты, то на стороне нападения. В другом месте Сидни говорит о непредсказуемости человеческой судьбы. Порой человек подобен мячу, посланному ракеткой с чудовищной силой в неизвестном направлении.

Если Сидни, будучи игроком в теннис, упоминает о нем всего несколько раз, то Шекспир, который вряд ли занимал ся этой игрой, оказывается знатоком тенниса и обращается к нему много раз. В пьесах Шекспира часто используется спе Приводится по: Albert de Luse. A History of Royal Game of Tennis.

Kineton, 1979. P. 177–178.

Теннис в английской литературе и поэзии циальная теннисная терминология, в частности, такие слова как «сет», «матч», «корт», “chases”, “hazzard”. Шекспир даже хорошо знает, из чего в его время делали теннисные мячи — для упругости их набивали шерстью и волосом. На этом строится шутка в комедии «Много шума из ничего», высмеи вающая одного из кавалеров:

«Дон Педро. Видел ли его кто-нибудь у цирюльника?

Клавдио. Нет, но цирюльника у него видели, и то, что было украшением его щек, пошло на набивку теннисных мячей». (III, 2) Или же из пьес Шекспира мы узнаем, как важна была одежда на теннисном корте. В трагедии «Генрих IV» (часть вторая) принц Генрих, ведущий праздный образ жизни, сле дующим образом говорит о своих пристрастиях:

Принц Генрих. Может быть, тебе покажется низменным и мое желание выпить легкого пива.

Пойнс. Я полагаю, принц должен быть достаточно хорошо воспитан, чтобы не напоминать о таком дрянном напитке.

Принц Генрих. Так, значит, у меня совсем не королевские вкусы… Но, конечно, такие низменные вкусы идут вразрез с моим величием. Разве достойно меня помнить твое имя?

Или узнавать тебя на следующий день в лицо? Или замечать, сколько у тебя пар шелковых чулок… Или вести счет твоим рубашкам. Но об этом лучше знает владелец теннисного кор та, потому что раз тебя там нет с ракеткой, значит у тебя пло хие дела с бельем: а ты уж давно туда не заглядывал, потому что твои нижние провинции поглотили все твои голландские запасы». (II, 2) Но наряду с практическим знанием тенниса, в пьесах Шек спира теннис часто употребляется в духе аллегорий или сим волов. Так, в «Перикле» бурное море, которое носит на своих волнах человека, сравнивается с теннисным кортом, на котором ветер и волны играют человеком как мячом. Поскольку в рус ском переводе эта метафора пропадает, и к тому же, вместо тен ниса переводчик говорит о русской лапте, которая вряд ли была известна Шекспиру, привожу это место в своем переводе:

Бушующее море, что огромный корт, Где слабый человек — лишь мяч, Английская литература и английский национальный характер Которым волны и вода Играют страшный матч. (II, 1) В «Короле Иоанне» борьба за королевскую власть срав нивается с теннисом, здесь говорится о матче, где ставкой игры является корона. О теннисе упоминается и в «Гамле те» (II, 1). В «Напрасных усилиях любви», где герой и героиня соревнуются в остроумии, говорится, что они разыгрывают «сет остроумия». Довольно часто Шекспир упоминает о тен нисе, как заморской моде, привезенной из Франции вместе с длинными чулками. Так в «Генрихе VIII» говорится об указе, вывешенном на воротах замка и обращенном к тем придвор ным, которые злоупотребляют французской модой:

Предложено им — так гласит приказ — Отбросить прочь все перья, и причуды, И прочую такую чепуху Французские дуэли и петарды, Издевки над людьми умнее их Лишь на основе мудрости заморской Страсть к теннису и длинные чулки. (III, 3) Пожалуй, самое серьезное и многозначное упоминание о теннисе содержится в трагедии «Генрих V». Это — кульми нация шекспировских рассуждений о теннисе. Здесь говорит ся о том, что после смерти отца принц Генрих, отказавшись от пирушек и праздных развлечений, становится королем Англии и готовится к битве с французами. Когда француз ский дофин, памятуя о бурной юности принца, присылает ему в подарок бочонок мячей (настоящее богатство по тому времени, ведь мячи производились только во Франции), Ген рих воспринимает этот подарок скорее как вызов, как намек на то, что король подготовлен скорее для игр на теннисном корте, чем для сражений на поле битвы. Поэтому он, обраща ясь к французским послам, говорит:

Мы рады, что дофин так мило шутит.

Ему за дар, вам — за труды спасибо.

Когда ракетки подберем к мячам Во Франции мы сет сыграем И будет ставкою отцов корона.

Теннис в английской литературе и поэзии Скажите, что затеял он игру С противником, который устрашит Всю Францию своей игрой… (I, 1) Здесь у Шекспира появляется новая аллегория тенниса.

Он сравнивает эту игру с битвой, с соревнованием, на кото ром разыгрывается корона и судьба страны. Как реализация этой метафоры происходит знаменитая битва при Азенкуре, в результате которой, как мы уже знаем, Шарль Орлеан ский становится английским пленником и пишет свою поэму о теннисе. Здесь круг замыкается.

Шекспир не был единственным, кто обращался к теннису, как к поэтической метафоре. Многие современники Шекспи ра делали то же самое. Так, мы встречаем в пьесе Джона Уэб стера «Герцогиня из Мэлфи» (1612) следующее сравнение тенниса с человеческой судьбой: «Мы все — теннисные мячи, которые судьба подает и перебрасывает, как ей вздумается»

(IV, 63-64). Теннис упоминается и в другой пьесе Уэбстера «Белый дьявол».

Начиная с XVI века, теннис приобретает новую жизнь в литературе и поэзии. Он становится распространенным предметом для обозначения эмблем и метафор в поэзии ба рокко. Сборники эмблем появляются во Франции, Англии, Голландии. Отдельные девизы или пословицы сопровожда ются поэтическими рассуждениями и графическими иллю страциями. В этих сборниках теннис употребляется доволь но часто.

Известный английский писатель и поэт Генри Пичем был автором многих произведений, в которых он пропа гандировал пуританскую идеологию. Он написал сборник эмблем — «Героические девизы». В стихотворной поэме «Британская Минерва» (1612) он следующим образом ин терпретирует теннис:

Мяч теннисный, когда о землю ударяют Тебя ракеткой или просто так, рукой, И вновь с огромной силой возвращают, Ты выглядишь, хоть неразумен, как живой.

Чем больше сила твоего паденья, Тем больше сила в небо возвращенья Английская литература и английский национальный характер Когда же Бог, сидящий в небесах, бросает нас на землю, в прах, То слабый человек, как мяч в его руках.

Он должен мужество показывать всечасно И не страшиться каждой ерунды напрасно.

Когда Фортуна любит нас, должны всего бояться, Но с тиранией встретившись, должны сражаться.

В изображении Пичема, судьба человека предопределена божественной волей и поэтому каждое возвышение должно сопровождаться падением. Аллегория с теннисом доказывает у него слабость человеческой натуры, подчинение ее божест венному провидению.

Подобный же взгляд на человека мы встречаем и у пури танского поэта Фрэнсиса Кварлеса. В своей поэме «Сила по беждающая» (1624) он обращается к теннису как к метафоре, иллюстрирующей ничтожность человеческого существова ния. В этой поэме, Бог, пользуясь теннисной терминологией, говорит:

Я с царствами играю, как с мячами Одни я разрушаю, другие возвышаю.

В другой поэтической книге «Образы божественные», изданной в 1632 году, он дает любопытную картину теннис ного корта, на котором Господь и Сатана сражаются за чело веческую душу:

Человек — это теннисный корт.

Стены корта — его плоть, мяч — душа.

Игроки — Господь Бог и Сатана.

Их ракетки — беды людей и их мечта.

Ангелы — смотритель корта, а иногда — судья.

Сетка — линия жизни, не перебьешь — пропадешь.

Господь подает мяч, Сатана очко за очком теряет.

Человек на корте веру в судьбу обретает.

Прости ему, Боже, плохую игру, ведь опыта у него нет, Вся жизнь для него — нескончаемый теннисный сет.

Не теряй мяч, бей всегда на отбой, И тогда, может быть, сет будет твой.

Наряду с религиозными и философскими аллегориями тенниса в XVI веке мы встречаемся с замечательными опи Теннис в английской литературе и поэзии саниями тенниса, его пользы для здоровья и развития ума.

Одно из таких описаний принадлежит известному француз скому «мастеру тенниса», иными словами, профессиональ ному игроку и инструктору этой игры. В 1599 году он из дает первые правила игры и поведения на теннисном корте (см. главу «Кодификация правил»). В приложении к этим правилам Форбе публикует забавную поэтическую загадку.

Она не лишена остроумия и поэтического изящества.

Туда-сюда по кругу меня гоняют, Пока не попаду в дыру или щель.

И всегда двое, кто терпеть меня не желают:

Один, кто подает, и другой, что бьет, что ни лень.

Я кругл, упруг, грациозен.

Пока молод, как дитя, без волос и гладок.

Но чуть погода сырая, темнею кожей, И волосы лезут из всех складок.

С возрастом я чернею и становлюсь грязен.

Трещины разрывают живот, чувств моих не щадя.

И тогда, сжалившись, создают другое подобие меня.

Ну, догадались теперь, кто я?

Теннисный мяч — вот мое имя.

Эта своеобразная поэма о теннисном мяче свидетельствует, что «мастера тенниса», которые изготовляли ракетки и мячи, следили за кортом, были при этом образованными людьми, способными к литературному и поэтическому творчеству.

В противоположность этому аллегорическая поэзия, изображающая девизы и пословицы, становилась все более условной и абстрактной. Английский поэт Роберт Хоулетт пишет в 1696 году довольно обширную поэму о теннисе, в которой на теннисном корте действуют абстрактные поня тия — Любовь, Разум, Красота, Надежда.

Когда ракетку в руки возьмем И начнем ею мяч отбивать, Любовь станет кортом, Надежда — домом, А на подаче будет сама Благодать.

Этот матч — итог наших личных Заслуг, А черта, что площадку всю делит Английская литература и английский национальный характер Это Разум, что не знает Досуга, Когда надо побеждать, либо считать потери.

Когда, ошибаясь, теряем 15 очков, Мы призываем Ум и Терпенье.

И сила ракетки приносит их вновь Как возможность повторного Исцеленья.

Ракетка в теннисе — свободная Воля.

Она позволяет мячу как угодно скакать.

А высшая Красота — это свободный Выбор На какой стороне нам в жизни играть.

Ракетка шлет наш мяч вперед, Теперь он вне нашего зренья.

Он начинает свой дальний полет, А зритель кричит, теряя терпенье.

Какова же всего рассуждения соль?

Содержит простой нам урок, не боле:

Игра в теннис, как и Любовь, Смесь радости и боли.

В этой изощренной поэме теннис — только предмет для философских рассуждений. Мы узнаем из нее больше о чело веческой судьбе и воле, чем о правилах и приемах игры. Тем не менее, показательно, что теннис в европейской поэзии посто янно был предметом философских и поэтических аллегорий.

Популярный в XVII веке английский поэт Джордж Уизер (1588–1667), автор известного сборника эмблем, также соз дает свою аллегорию тенниса и человеческого предназначе ния. В ней тоже действуют абстрактные понятия, и не похоже, что Уизер был знатоком тенниса. Очевидно, что его интере совал не сам теннис, сколько возможность в метафорической форме передать свои мысли о смысле человеческой жизни.

Наблюдая за тем, как теннисный мяч Взад и вперед по корту летает, мы размышляем:

Пока мы живем, должны игру продолжать И тогда, возможно, ее не проиграем.

Отчаянье к земле нас с силой гнетет Но Надежда, как ураган весной, Теннис в английской литературе и поэзии С колен поднимает и ввысь несет, Чтоб, как птица, лететь над грешной землей.

Попадая в сетку мячом раз за разом, Мы очко за очком теряем в счете.

И если не проявим воли и разум, Мы покинем наш корт без любви и почета.

Клевета, Зависть, Лукавство и Власть Садятся на стол наш, чтоб нашей едой наслаждаться.

Делают все, чтоб врасплох нас застать И тянут вниз, когда мы вверх хотим подняться.

На нашей площадке Надежда, Слава, Успех Помогают нам преодолеть все беды.

Они — партнеры в нашей игре, С их помощью мы добьемся победы.

Чем сильнее мяч об землю бьют, Тем дальше он ввысь улетает.

Когда человека стремятся к земле пригнуть, Он еще с большей силой о звездах мечтает.

Как мы видим, Уизер использует уже известные в англий ской поэзии модели. Но он отличается от Генри Пичема или Френсиса Кварлеса тем, что человек в его картине мира за висит не от божественного провидения, а только от себя и от других людей. Пожалуй, Уизер ближе в своей аллегории к Шарлю Орлеанскому, для которого игра в теннис символи зирует борьбу человека за жизнь.

Наряду с английскими поэтами, книги эмблем создава лись французскими и голландскими авторами. Широкую известность имела книга “La Theatre de bons Engins”, при надлежащая Гуиллейму де ла Перьеру (Perriere). Она была издана в 1540 году французским издателем Денисом Жано с иллюстрациями, принадлежащими художнику Жану Кузе ну. В этих иллюстрациях художник изображает теннисистов с ракетками в руках, иллюстрирующих моральные максимы типа: «Чтобы себя не огорчать, обиду нужно возвращать».



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.