авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 15 | 16 || 18 | 19 |   ...   | 52 |

«Три века русской метапоэтики: Легитимация дискурса Антология в четырех томах Том второй Реализм ...»

-- [ Страница 17 ] --

И диск в их проворных руках, По беспыльным путям прошумели Маруты могучие, И губительный меч! И блестящими копьями их Как легко они с неба спустились, До основ сотряслись все места!

Гром прогремел. Слово ответило. Заклинанье пропето. Отклик раздастся через тысячи лет.

Красные кони, красные кони, красные кони — Ржут, что есть мочи, дрогнули ночи, конские очи — кони мои. молнийный свет.

Ярки их гривы, вьются извивы, пламенны взрывы, Спят водоемы, будут им громы, рухнут хоромы ржут в забытьи. вышних примет.

Жаркие кони, яркие кони, жаркие кони — В мире — вещанье, капель жужжанье, резвое кони мои. ржанье, хохот и стон.

Топнут о камень — топнут — и пламень вырос и Белый — рождаясь, красный — взметаясь, весь взвился проворней змеи. расцвечаясь в пропастях дня, Звонки подковы, златы и новы, пышны покровы Я у порога Мрака зловрога. Знаешь ты бога?

красных попон. Видишь меня?

Малый ключик, тонкой линией, просеребрился в темной земле. Малый ручей, чуть слышно журчащий, извиваясь, пробивается в луговой и лесной зелени. Влекомый незримым магнитом, он уходит куда то вперед по наклону, — как малый червяк древоточец он все дальше и дальше протачивает себе в земле русло, — как серебряная змейка мелькает под навесом зеленых ветвей, среди которых унывится крик кукушки, — его журчание, постепенно, замолкает, переходя в зримое глазам полногласное безмолвие широкой реки, — могучий объем многоводной реки, с шириной верстовой и многоверстной, втекает в шумящее Море и в гудящий Океан, всеобъемлющий Океан создает полногласные приливы и отливы, — по зеленым и голубым и серым и синим его пространствам разбросаны сады островов, — человек слушает голос Моря и создает былины и рапсодии.

Своим плеском и шелестом волн по песку, своим гудом глухим, приходящим и уходящим, взрывом вспененных валов, попавших с разбега в теснину прибрежных скал, всем своим видом, голубым, всеокружным, безмерным, Море настолько чарует человека, что, едва заговорив о нем, лишь его назвав, он уже становится поэтом. Разве в древне Эллинском не слышен весь шелест и шопот морской волны, с пенистым малым свистом забежавшей на серый песок? Разве в Русском М о р е, в Латинском— М а r е, БАЛЬМОНТ в Полинезийском — М о а н а, в перепетом разными народами слове — Океан, не слышится весь шум, весь протяжный огромный шум этих водных громад, размерный объем великого гуда, и дымы туманов, и великость морского безмолвия? От немого безмолвия до органного гула прилива и отлива, от безгласной тиши, в себе затаившейся, до пенного бега взмыленных коней Посэйдона, вся полносложная гамма оттенков включена в три эти магические слова — Море, Моана, Океан.

Человеческая мысль черпает отовсюду незримо вещество очарования, призрачную основу колдовства, чтобы пропеть красивый стих, — как солнечная сила везде выпивает капли росы и пловучесть влаги, — чтобы легкая дымка чуть чуть забелелась над изумрудом лугов, — чтобы белое облачно скользило в лазури, — чтобы сложным драконом распространилась по Небу туча, — чтобы два стали одно, — чтобы разные два огня, противоставленные, соприкоснувшись в туче, прорвали ее водоем, и освободили ливень.

Древний Перуанец, создатель языка, нежного как журчанье струй, и нежного, как щебет птиц, слушает небо, и слушает грозу, в грозовом небе он видит Владычицу Влаги, таящую в урне текучие алмазы, и влюбленного в нее брата, Владыку Огня. И только что омытый брызгами дождей, в первозданной радости перуанец поет.

О, Царевна, А порою Брат твой нежный Град бросаешь, Твою урну Устремляешь Проломил. Белый снег.

Потому то Потому то Так гремит он Зодчий Мира В блеске молний Сохраняет В высоте. Жизнь тебе.

Ты ж, Царевна, Потому то Ты уходишь, Мир творящий, И из урны Дух безмерный — Дождь струишь. Жизнь в тебе.

От небесного потока — до малой капли, от громовой молнии — до малой свечечки первичного человеческого мышления. В весеннее утро, когда только что промчался свежий ливень, и переполнил все выставленные его потокам водовместилища, слух иногда напряженно ловит внушающий кристальный звук, — капля за каплей, откуда то с крыши, долго долго падает, с легким звоном, в находящийся внизу водоем, и звук этот, отзываясь в мысли, ведет человеческую мысль от одного видения к другому, от одного внутреннего зрелища все к новому и новому расширяющемуся зрелищу, в котором слито малое и великое, личное и мировое. Одна капля, звеня, говорит о Вселенной, в одной капле, переливаясь, играют все цвета радуги. Так рождается стих, возникает напевный образ, человек видит себя в Мире, и весь Мир, отображенным, находит в себе.

Человек есть капля, и человек есть Море. А в Море сколько сокровищ! Там коралловые леса, белые, голубые, розовые, красные, желтые, синие, и таинственные водоросли, и узорные медузы, на спинах которых есть образ креста, и разные сплетения точек и линий, — и рыбы всех форм пробегают в просторах морской воды, — и ползают там грозные существа с клешнями. Плавают ночесветки, двигая, как малым веслом, резвым своим жгутиком, днем они создают в Море красноватого цвета поляны, а ночью светятся фосфорическим светом, разгораясь сильнее в качающейся волне, и живут в миротворческом Море лучистые корненожки, являя все причуды узорного лика, иглистые малые шары прозрачные, живые верши, — шлемы и фонарики, живые корзиночки, запястья, колокольчики, тысячи малых творений, в которых все — песня, каждая линия — стих.

Упиваясь безгласною музыкой форм в своей глубине, Море, сверху, гудит волнами и бросает на берег резные раковины, — одни из них человек повесит себе на грудь, как талисман, чтобы быть богатым и вольным как Море, а другие, набросав громадами, он истопчет и сделает ровные, щебнем убитые, дороги, а третьи, узорные, светлые, малые, нанижет в ожерелье, а четвертые, винтообразно закрученные, похожие на изогнутый рог, и призрачно хранящие в себе угрозный голос Моря, он приложит к губам своим, к жадным губам своим, и это будет первая боевая труба, на ней он сыграет свою воинскую песню, когда, желая освежиться, он пойдет убивать.

Прислушиваясь к музыке всех голосов Природы, первобытный ум качает их в себе. Постепенно входя в узорную многослитность, он слагает из них музыку внутреннюю и внешне выражает ее — напевным словом, сказкой, волшебством, заклинанием.

Поэзия есть внутренняя Музыка, внешне выраженная размерною речью.

Как вся внушающая красота морского гула заключается в размерности прибоя и прилива, в правильном ладе звуковых сил, пришедших из безгласности внутренних глубин, и в смене этой неправильности своенравными переплесками, так стих, идущий за стихом, струи строки, встречающиеся в переплеске рифм, говорят душе не только прямым смыслом непосредственной своей музыки, но и тайным напоминанием ей о том, что эта звуковая смена прилива и отлива взята нами из довременных ритмов Миротворчества.

Стих напоминает человеку о том, что он бессмертный сын Солнца и Океана.

Далеко на юге Земного Шара, овеянный внушающими ропотами Моря, лежит сказочный остров, который был назван Terra Australis, Земля Южная. Этот остров — не остров, КОНСТАНТИН это остаток неведомого потопшего материка. Причудливые оазисы Моря, избранные места необыкновенных легенд, внушенных Океаном, Солнцем и Луной, очаги таких богатых и певучих языков, что во всех сочетаниях слов здесь слышится певучий переплеск и сладостно нежное разлитие светлой влаги. Благоуханные эвкалипты и голубые каучуковые деревья, 298 более прочные чем дуб, наша стройная акация, имеющая здесь извращенный лик и ползущая по земле уродливым кустом, тонкое кружево казуаровых деревьев, исполинские желтосмолки, сталактитовые пещеры и голубые горы, всегда таинственные степи и пустыни, безкрылые птицы, звери с клювом, человекоподобные кенгуру, все необычно в пределах Земли Южной, по всем побережьям которой шумит всеокружный Океан.

Первобытный человек черного цвета, живущий здесь, запечатлел в напевных своих сказаниях ту степень проникновения в жизнь Природы, ту лучистую ступень Мироощущения, когда отдельное человеческое Я без конца тонет и вновь возникает в слитном сновидении Миротворчества. Оно в том всепоэмном бытии, когда говорят птицы и травы, и каждое животное есть человек, а каждый человек есть зверь.

Мир нуждается в образовании ликов — в Мире есть чародеи, которые магическою своею волей и напевным словом расширяют и обогащают круг существования. Природа дает лишь зачатки бытия, создает недоделанных уродцев, — чародеи своим словом и магическими своими действиями совершенствуют Природу и дают жизни красивый лик.

Как началась жизнь? Черный Австралиец, который так недалеко пошел в счислении, что считает до двух, а о трех говорит — много, но язык которого богаче своими сочетаниями любого языка Белоликих и имеет такие формы, каких не достиг язык гордых Римлян, знает своим воображением как появились в Мире лики.

В первоздаиьи Мурамура Вот он выбрал, вот наметил, Создал много много черных Между ящериц проворных Малых ящериц проворных. Быстрым взором быстро встретил, Змейно тонкая их шкура Прикоснулся их лица.

По коре дерев мерцала, Нос мелькнул, глаза и брови, Как мерцает в наши дни. Щеки, в свете теплой крови, Ими тешился не мало, Все довел он до конца.

Ведь нарядные они. Поперечно чуть касался Размышлял он, кто же будет Указательным перстом, Между ними, но над ними, Рот румяный засмеялся, Кто нибудь из них, для них, Зубы белые со ртом.

Коли нужно, так рассудит, Улыбнулся, залукавил Коль веселье, легкий будет И с ответною улыбкой В пляске быстрой править ими, Этой ящерице гибкой, Меж дерев и трав густых. Мурамура стать велел.

Сама Луна не сразу стала такой, как должно. В Мире все требует повторного прикосновения творческой воли. Упорядочил ее поведение, силою напевного заговора, кудесник Нурали. Предание говорит:

Луна сначала зря блуждала, И снова к нам, ты с белым телом, Но дал закон ей Нурали. Приди, приди, желанный гость».

Он так пропел, чтоб лик Опала Луна послушалась смиренно.

Менялся вовремя вдали: — Как не послушать Нурали!

«Умри, умри, ты в белом, в белом, И вот на Небе, переменно, Сойди, зайди, ты кость, ты кость, То тень она, то лик вдали.

Не только небесное поведение Луны упорядочил кудесник Нурали. Силой заговорного слова, влияние которого распространяется на все в Мире, он уравновесил самую смену света и тьмы, устранил бесконечное убегание одного начала, создал полное лада убегание и возвращение, равномерное качание двух. Когда всюду был бессменный нестерпимый свет, это он создал первую Ночь.

Без отдыха в начале Гори, когда истлеют, Лик Солнца сеял зной, Гори, пока алеют, Без отдыха — с Луной, И головней гляди, Без отдыха — в опале, И вниз — и вниз сойди».

В коралле, и в кристалле, С тех пор через оконце Все день, все свет и зной, — Прожегши Небосвод, И Черные скучали К черте последней Солнце О черноте ночной. И за черту, идет.

Тогда, о них подумав, И медлит там ночами, Целитель Нурали На медленном огне, Разжег огонь в пыли, В великой глубине.

И в вихре красных шумов, И Черные очами, Запел: «О, ты, вдали, Как яркими свечами, Чьи взгляды нас сожгли, Сверкая в тишине, Дух сушащих самумов, Ведут, ведут ночами Жги, жги свои дрова. Свой черный хоровод.

Сожги свои дрова, И с звездными лучами Потом, едва едва, Ночь черная плывет.

Тем же великим стоголосым Океаном, которым нашептаны эти переливные БАЛЬМОНТ слова, узорно изрезаны берега двух сказочных, окутанных тайной загадки, стран, Мексики и Майи. И в той и в другой стране пролетают многоцветные колибри, и в той и в другой красочны цветы, красивы замыслы, певучи слова. Но если Черные жители Земли Южной являют лик человека вполне первобытного, Мексиканцы и Майи, не утратив первичности и самобытности, достигли высокой утонченности, и печатью художественного совершенства отмечены их напевы и заклинания. Они любят музыкальность мысли и звон музыкальных инструментов, а музыка — колдовство, всегда колеблющее в нашей душе первозданную нашу основу, незримый ручей наших песен, водомет, что течет в себя из себя. Когда на высоких теокалли, в роковую ночь, жрецы Витцлипохтли, бога Войны, призывали Ацтеков Теноктитлана напасть на Испанцев Кортеса, они ударяли в барабаны, сделанные из кожи исполинских Змей, и зловещее гудение этих барабанов было так же угрожающе, как клекот хищных птиц, живущий в именах мексиканских богов — Цигуакоатль, Женщина Змея, бог Песни и Пляски, Макуиль Ксочитль, Царь Цветов, Ксочипилли, Желтоликое Пламя, Куэтцальтцин. Бог Тецкатлипока, который так любил сражение, что сразу был дразнителем двух разных сторон, выстроил в то же время Радугу, чтобы с Неба на Землю к людям сошла Музыка.

Вся стрелометная, быстрая как клинок, бранная природа древнего Мексиканца, змеится в магии слова, когда бог боя поет про себя: — Я Витцлипохтли, Боец, Боец, чей меток удар.

Нет никого, как я. Войну Победитель людей Я исторгатель сердец. Несет меж порханий огней.

Желтоцветна одежда моя, Наши враги Амантлан, Из перьев цвета Огня, Собери их, сбери их сюда, Ибо Солнце взошло чрез меня. Увидит их вражеский стан, Я Витцлипохтли, Боец, Как близок к ним враг и беда.

Как колибри, пронзаю даль. Собери их скорее в их дом, На мне изумрудный венец, Чтоб там осветить их огнем.

Из перьев птицы кветцаль, Нет никого, как я, Венец травяного Огня, Я Витцлипохтли, Боец.

Ибо Солнце взошло чрез меня. Желтоцветна одежда моя, Среди людей Тлаксотлан На мне изумрудный венец, Бросает он перья пожар, Цвет колибри, лесов, и Огня, Бросает он зарево ран, Ибо Солнце взошло чрез меня.

Любя войну, древний Мексиканец любил охоту. Удача в охоте зависит не только от меткости охотника, но и от его уменья пропеть надлежащее заклинанье. Житель Южной Африки, Бушмен, знает, что зачарование необходимо на охоте, и, чтобы легче добывать страусов, он наполнил стены своих пещер магическими картинами, изображающими этих быстро убегающих птиц. Совершенно подобным образом, человек каменного века, древний житель Испании и Южной Франции, магически изображал в пещерах Альтамиры и Дордоньи диких быков, на которых он охотился. Древний Мексиканец влагает соответственную чару в магический заговор, и, слагая «Песнь Облачных Змей», он говорит от лица бога Севера, бога Охоты.

Из Семи Пещер он возник, Чей глубинен туманный размер, Из Семи тайников теней. Из Семи изошел он Пещер.

Явил быстроглазый свой лик В стране Колючих Стеблей. Я сошел, я сошел, Из Семи изошел он Пещер, У меня копье с шипом.

Из стеблей колючих сплел Я сошел, я сошел.

Я копье с острием. Я хватаю, я схватил, Я сошел, я сошел. Я хватаю, я беру.

Я сошел, я сошел, Из Семи пришел Могил, А со мною сеть, И хватаюсь за игру.

Я ее искусно сплел, Я хватаю, я схватил.

Будет кто то в сети млеть.

Но в напевностях Мексиканцев, также как и во всей их истории, царит, слишком исключительно, красный цвет. А о красном цвете проникновенное слово сказано Майями. Древние Майи говорили, что в лесной глуши сидит существо, одетое в красное. Оно всегда молчит, и если путник, сбившись с дороги, спросит его, как выйти из леса, существо, одетое в красное, начинает горько плакать.

Оно плачет, потому что не знает выхода из глуши лесов. Жители Юкатанского полуострова, Майи, создавшие поразительной глубины Священную Книгу «Пополь Ву», одну из четырех или пяти наилучших Космогоний Земного Шара и построившие изумительные храмы, Паленке, Уксмаль, Чичен Итца, изваяния которых и лепные гиэроглифы красотой и проникновенностью соперничают с изваяниями и гиэроглифами древнего Египта, понимали не только красный цвет, цвет страсти, но их боги, как боги Египетские, возлюбили цвет всеобъемлющей мудрости, голубой, и внушили им удивительное сказание о возникновении Света Жизни силою напевного заклинания, и победительное слово о Слове.

КОНСТАНТИН Сказание Майев так говорит: — «Вот мы расскажем о явлении во вне, открытии и воссиянии того, что было во тьме, дело Зари его, созданное волей Творца и Создателя, Того, который порождает, Того, кто дает бытие, и чьи имена суть: Метатель шаров по Волку прерий, Метатель шаров по Двуутробке, Белый Великий Охотник, Покоритель 300 под ноги свои, Изумрудный Змей Оперенный, Сердце Озер, Сердце Моря, Владыка Зеленеющих Пространств, Владыка Лазурной Поверхности. Это так Их именуют, так о Них поют, и так Их прославляют вместе, Тех, которые суть Праматерь и Праотец, Дважды Великая Мать, Дважды Великий Отец». Так сказано о Них в сказаниях Майев, а равно о том, что создали они, чтоб дать благоденствие и Белый Свет Слова.

«Это первая Книга, написанная в древности. Но лик ее скрыт от того, кто видит и думает. Дивно ее явление, и сказание, в ней сообщаемое, о времени, когда закончило образовываться все, что на Небе и на Земле, четыреугольность и четыресторонность их знаков, мера их углов, выравнение их линий, установление парных, дружно идущих, линий на Небе и на Земле, на четырех предельностях, на четырех главных точках, как речено было Теми, чья мудрость замыслила совершенство всего существующего на Небе, на Земле, в Озерах, и в Море.

«Вот сказанье о том, как все было спокойно и безмолвно. Было недвижно, безмятежно, и пуста была безграничность Небес. Вот первое слово и первая беседа.

Не было еще ни единого человека, ни единого животного;

ни птиц, ни рыб, ни крабов, ни дерева, ни камня, ни трясин, ни оврагов, ни травы, ни лесов: Существовало одно только Небо. Лик Земли еще не означался, было только безмятежное Море и все пространство Небес. Ничего еще не было, что было бы телом, ничего, что цеплялось бы за что нибудь другое, что качалось бы, нежно касалось бы, что дало бы услышать звук в Небесах. Не существовало ничего, что стояло бы прямо: Лишь тихая Вода, спокойное Море, одно в своих пределах, ибо не было ничего, что существовало бы.

Были — лишь недвижимость и молчание в потемках, в ночи. Одни только Они, Творец, Создатель, Покоритель, Изумрудный Змей. Те, что рождают, Те, что дают бытие, лишь Они на Воде, как свет возростающий. Они облечены в зеленый, и в лазурный свет, вот почему их имя есть Гукуматц, Оперенный Змей Изумрудно Лазурный, бытие величайших мудрых — их бытие. Так существует Небо, так существует Сердце Неба: Таково имя Бога, Он так называется.

«Тогда то пришло Его слово сюда, с Покорителем под ноги Свои, и с Лазурно Изумрудным Змеем, в потемки и в ночь, и оно заговорило с Покорителем, с Змеем Перистым. И Они говорили: Они совещались тогда и размышляли. Они уразумели друг друга: Они соединили свои слова и свои советы.

«Тогда то день занялся, между тем как Они совещались о сотворении и росте лесов и лиан, о природе жизни и человечества, созданных в потемках и в ночи. Тем, который есть Сердце Небес, чье имя — Ураган. Вспышка есть первый знак Урагана, второй есть Молния в изломе, третий — ударная Молния, эти три суть Знамения Сердца Небес.

«Тогда пришли Они, с Покорителем, с Змеем Изумрудно Перистым. И был у них совет о жизни благоденственной. Как делать посев, как делать свет. Так да будет.

Да будете вы исполнены, было слово. Да отступит эта Вода, ибо ни славы, ни чести из всего, что мы образовали, не будет, пока не будет жить человеческое существо.

Так говорили Они, между тем как Земля образовывалась Ими. Так воистину произошло создание того, что Земля возникла: Земля, сказали Они, и мгновенно она образовалась. Как туман или облако было ее образование в ее вещественности, когда, подобные крабам, явились в воде горы. И в одно мгновение великие горы были. Лишь силой и властию чудесной можно было сделать то, что было решено о горах и долинах».

Я не знаю ни одной Космогонии, в которой было бы так красиво и глубоко рассказано о возникновении жизни в Мире, о том, как родился Белый Свет Слова, зиждительно пропетого Белым Зодчим Мира.

Древний китаец говорит: — «Отзвуки слова однажды сказанного, дрожа, звучат через все пространство Вечности».

Самый гениальный поэт девятнадцатого века, Эдгар По, владевший как никто колдовством слова, и странно совпадающий иногда с вещими речениями древних народов, Египтян, Китайцев, Индусов, в философской сказке «Могущество Слов», написал замечательные строки о творческой магии слова. Агатос и Ойнос беседуют. Как духи, они пролетают между звезд. «Истинная философия издавна научила нас, что источник всякого движения — есть мысль, а источник всякой мысли — есть Бог. Я говорил с тобой, Ойнос, как с ребенком красивой Земли, и пока я говорил, не мелькнула ли в твоей голове какая нибудь мысль о физическом могуществе слов? Не является ли каждое слово побуждением, влияющим на воздух? — Но почему же ты плачешь, Агатос — и почему, о, почему твои крылья слабеют, когда мы парим над этой красивой звездой — самой зеленой, и самой страшной изо всех, встреченной нами в нашем полете?

Блестящие цветы ее подобны фейному сну, но свирепые ее вулканы подобны страстям мятежного сердца. — Это так, это так! Они то, что ты видишь в действительности.

Эту безумную звезду — вот уже три столетия тому назад, я, стиснув руки, и с глазами полными слез, у ног моей возлюбленной — сказал ее — несколькими страстными словами — дал ей рождение. Ее блестящие цветы воистину суть самый заветный из всех невоплотившихся снов, и беснующиеся ее вулканы воистину суть страсти самого бурного и самого оскорбленного из всех сердец».

Древние Индусы поют в священных «Ведах»: «Из всеприносящей жертвы родились звери воздуха, лесов, и деревень. Из всеприносящей жертвы возникли песни, загорелось размерное слово. Прачеловек есть огонь, раскрытый его рот — горящие головни, дыхание — дым, речь его — пламя, глаза — угли, слух — искры, в этом пламени — БАЛЬМОНТ жертва Богов. Первоосновная сила разогрела миры. Из разогретых миров произошло троякое знание. Она разогрела это троякое знание, — из него вышли магические слова».

Творческая магия слова и бесконечность многоцветных его оттенков изваяна Майями в причудливых гиэроглифах на храмовой стене в Паленке, где до сих пор, затерянные между Табаско и Усумасинтой, как предельный оплот кордильерских высот, знающих полет кондора, находятся памятные руины — Великий Храм Креста, Малый Храм Солнца и Дворец Четырех Сторон. Овеянные океанскими шопотами Майи, эти ловцы жемчугов, составили свои гиэроглифы из прибрежных камешков Моря, из морских тростников, из жемчужин, из спиралей извилистых раковин, из раковин, схожих с звенящими трубами, из раковин круглых и длинных, из дуг, из овалов, из эллипсов, из кругов, пересеченных четыреугольником и сложным узором, как мы это видим в спинах морских медуз, что первые учили людей живописи. Майский Ваятель, запечатлевший слово о Слове, говорит, чувствуя себя окруженным врагами, которых зовет птицеликими, ибо они клювоносы, и когти у них захватисты.

«Никогда Птичий Клюв не овладеет наукой и искусством знаков Священных Начертаний. Эти камешки там, этот пращевой камень, эти наложенные сочетанные камни, гроздья, ожерелье знаков сокровенных — срыв, пропасть неосторожному.

Да не разсеет он путы, да спутает смысл, не озарив их сеть изъяснением. Да извратит пути толкования, и эти камешки станут когтями: Здесь — ударится он, дальше — оступится. Речь эта — узел, слово — изгибно;

выводит свод;

дробит, крошит горы;

извивно, извилисто;

оно преломленное, оно возвращается, слово;

свито, скручено, сжато;

четкое, резвое, перистое;

нераздельное, сплоченное, прямое, округлое;

врата, что легко пройти, — и упор каменистый пустыни, оно ускользает жеманное оно искривленье гримасы;

улыбчивое, веселящее;

горькое вкусом, сладкое;

свежехолодное, жгучее, сожигающее;

небесно лазурное, водное, тихое, тишь, глубина;

смелое, смело красивое;

меткострельность глаголящих уст, копье;

оно боязливая лань, проворный олень лесной;

куропатка полей, что бежит;

голубка, что пьет и пьянится ручьями, волнистой одеждой Земли;

пасть пумы, что встала, нависла, вот;

пустыня безводная;

ливень внезапный, который идет уменьшаясь;

хрупкая чаша из глины, едва пережженная — падает, в крошки рассыпалась;

тыква, ведро, водоем, колодец — жаждущему;

колющий лист, лист приютно тенистый;

гвоздочек, что держит, удерживает;

повторная белость зубов, что созвучно дробят, растирают;

развилистость вил, перекладина, дерево казни;

забота, ларец сберегающей памяти;

кладовая лелейного сердца;

голова и ступня, верх и низ это слово;

начинает, и то, что кончает;

от разрушенья оно отвращается;

здесь завершает свое нисхождение. Эти круглые прибрежные голыши глаголющие — там, глубоко безмолвствующие — здесь, в завершении;

они Бездна, Пучина, Океан безпредельный — неосторожному, будь он птицей крылатой.

Берегись!

Такое же высокое представление о магической силе напевного слова, и слова вообще, мы видим в двух странах, овеянных морем нашего Севера, в Норвегии, где глубокие долины и глубокие фьорды, и в озерной многососенной стране Финнов.

Бог воинств, Один, на плечах у которого сидят вороны, усыпил валькирию Сигурдрифу, уколов ее сонным терном. Как женщина, эта валькирия стала прославленной во всей земле Брингильд. Замок ее окружен стеной из огня. Лишь тот, кто прорвется через пламенный оплот, может овладеть ею. Смелый Сигурд, испивший кровь дракона Фафнира, и понимающий язык орлов, проскакал на коне, чрез огонь, нашел спящую Брингильд, снял с нее воинский шлем, и мечом разрубил приставшую к ней броню. Они беседуют, и гордая валькирия, обреченная стать женщиной, говорит Сигурду о рунах и дает ему добрые советы.

Совет мой первый, Совет шестой мой, Всегда с друзьями Коль в опьяненьи Будь безупречен, Возникнут брани, Мстить не спеши, В бой не вступай.

Благоугодно Коль воин — пьяный, Для мертвых так. Он без ума.

Совет второй мой, Седьмой совет мой, Будь верен в клятве, Коль в спор вступил ты Раз давши слово, С бойцом достойным, Не отступай. С ним в бой вступи.

Клятвопреступник Не будь в пожаре, Гоним как волк. Но будь в бою.

Совет мой третий, Восьмой совет мой, В собраньи людном Не лги, не путай, С глупцом беседу Уловкой — хоти Не заводи. Не пробуждай.

Он сам не знает, Дев не баюкай, Что говорит. Жен не безумь.

Совет четвертый, Совет девятый, Коль на дороге Коль на дороге КОНСТАНТИН Колдунью встретишь, Ты встретишь мертвых, Не медли с ней. Ты их почти, Не будь ей гостем Их обрядивши, Хоть ночь близка. Похорони.

Сыны людские Совет десятый, Должны быть зорки, Не верь обетам Когда на битву Того, кто близок Они идут. К твоим врагам.

Связуют ведьмы Отец обижен, И меч и ум. Сын будет волк.

Совет мой пятый, Совет последний, Коли увидишь Следи за другом, Невест красивых, Случиться может, Не торопись. И брат предаст.

Не кличь у женщин Жди быстрой смерти, Их поцелуй. Беда грозит.

Не дышит ли все человеческое достоинство в этих немногословных строках, исполненных железной музыки мечей, взнесенных в битве за правое дело? Здесь чувствуется крепительная свежесть северного ветра и дыхание Моря и гор.

Как австралийский кудесник своими заклинаньями доделывает и завершает недоконченные создания Природы, так Скандинавская женщина пересоздает мужской дух, силою облагораживающих колдований. И вдвойне убедительны становятся заклинающие слова Брингильд, когда она говорит Сигурду о рунах.

Напиток хмельный Дающих жизнь.

Тебе несу я, Изобрази их О, победитель, Внутри руки.

И песен звук.

Благие чары Постигни руны, Счастливых рун. В которых буря, Коль сберегаешь Ищи победы, Ты корабли.

Ты рун победных Те руны выжги Слова напишешь Ты на руле.

Вдоль по клинку, И рукоятку Постигни руны Укрась меча. Целебных веток, Коль хочешь раны Постигни руны Ты излечить.

Живого хмеля, Отметь те ветки, На кубке рога Чей лик — в Заре.

Их вырежь ты.

Чтоб был без яда Постигни руны Пьянящий мед. Суда благого, Избегнешь мести, Постигни руны, Сбери их все.

В которых помощь И там, где судят, Для женщин, с болью Их мудро спрячь.

Постигни руны, На крыльях руны В которых разум, Окровавленных, Коль хочешь зорко Храпит их — радуг Ты разуметь. Взнесенный мост.

Их первый Один Рука таит их, Изобразил. Что лечит боль.

Он зачерпнул их Они на злате, В реке, текущей На талисманах, Из тех истоков, На гордом троне, Где первый Мир. На хрустале.

На горной выси В пьянящих зельях, Он их узнал. В живом вине.

Тот голос Мира Лелеет Один В первоистоке, Их начертанья Промолвив руны, В копье летящем, Запечатлел. На острие.

Щит бога Света И ноготь Норны, Таит их ряд. И клюв совы.

Конь Солнца ухом, Священным медом Другой копытом, Они облиты, БАЛЬМОНТ Те взяли знаки, Во власти Духов, И колесом. В руках Богов.

Конь Солнца носит Доходят руны Их на зубах. К сынам Земли.

Хранятся руны Постигни руны В медвежьем когте, Ума и власти, У бога песни Живого хмеля, Они во рту, И дел благих.

На лапах волчьих, Умей быть вещим В когтях орла. Или молчи.

Если кому нибудь нужна заклинательная сила слова, это именно человеку сурового Севера, где по существу своему Природа так часто ему враждебна своими морозами и болотами, необъятными силами Моря и препоной непроходимых лесов.

Но дикие звери учат человека необходимой мудрости в борьбе за бытие. Волк зря не нападает на волка, если же вздумает напасть, — он встретит другого волка не врасплох, а готовым к бою. И орел, хоть могучий и когтистый, как ни одна из воздушных птиц, не залетает в чужое орлиное гнездо с разбойничьими целями, раз у него есть свое. Эта первобытная, звериная, но и божеская, необходимость цепко держаться за свое — глубоко выражена в рунах и советах Брингильд. Хочешь быть сильным, — будь твердым и метким как сталь. Твердым, но и гибким. В заклинательном слове валькирия учит быть соразмерным, зорко взвешивающим достоинство поведения человека в Мире. Через заговорное слово научает она душу владеть Миром, но, научивши быть сильным, первый совет дает она сильному не злоупотреблять силой, ибо в этом высшая сила и есть, — и велит, протягивая руку, протягивать руку врачующую, или направляющую верный удар, там где этот удар должен возникнуть. Певучая и страшная сила эта мудрость валькирии — когти медведя и когти волка, орлиные крылья и клюв совы, и руны начертаны на ногте Норны, в чьих пальцах прядется нить Бытия.

Но их также мчит на своих копытах огненный Конь Солнца, а Солнце мчит нас всех в сонме звезд. Вещим, высоким, стремительным, звездным учит нас быть в заклинательном слове длинноволосая дочь Норвегии, женщина Валькирия, Брингильд.

Если руны достойно воспеты в скандинавской «Эдде», власть заклинания еще более заполоняет поэму Финнов, «Калевалу». Здесь мысль с начала до конца не выходит из чар заговора, как никогда не расстаться нам на Севере со снегами и туманами, и лишь на отдельные мгновения прозрения Солнца разрывает самый густой туман, буря разметывает самые темные тучи, — заговорное слово побеждает самое грозное зло и вызывает к жизни самые желанные сочетания творческой мечты.

В «Калевале» все время колдует Вэйнемэйнен. Вэйно по фински значит страстное желанье. Из настоящего хочу родится весь Мир, создаются звезды и Моря, цветы и вулканы. Рождается Песня, возникает Музыка, от одного сердца тянутся лучи к миллиону сердец, единый человеческий дух, заклинающий напевным словом, становится как бы основным светилом целого сплетения звезд и планет.

Силой слова, Дочь Воздуха, мать Вэйнемэйнена, воздвигает мысы, вырывает рыбам ямы, возносит утесы, ваяет страны, строит столбы ветров, обогащает бездны Моря, и между Небом и Морем, в циклах веков, дает жизнь человеку, и велит ему быть певцом и заклинателем. Пески и камни Вэйнемэйнен превращает в древесное царство. Знающим словом зачаровав Природу, он рассыпал по земле семена. Все, что мы любим, посеял он: Сосны и ели, ивы и березы, вереск и черемуху, можжевельник и красную рябину.

Спрятав в куньем и беличьем мехе шесть семь зернышек, он засеял ячмень и овес. Там, где нужно, вырубил деревья, но пощадил березу, чтобы было где куковать кукушке.

Благой, он умеет однако быть грозным, и когда заносчивый Юкагайнен, неподросший певец заклинаний, вызывает его на состязание, Вэйнемэйнен запел заговор, на дуге у Юкагайнена выросли ветки, на хомут его лошади навалилась ива, кнут превратился в осоку, меч стал молнией, раскрашенный лук встал радугой, рукавицы стали цветами, а сам Юкагайнен потонул до рта в зыбучих песках, в трясине, и потонул бы вовсе, если бы Вэйнемэйнен не пропел заговор обратного действия и не расчаровал свою чару.

Из костей щуки, которая плавает в Море и знает морские тайны, сделал Вэйнемэйнен свои певучие гусли, кантеле, и под эту музыку поет заклинательные песни. Струны он сделал из волос стихийного духа Хииси, который живет в глубокой пропасти на раскаленных углях, но также он и водный царь, и горный дух, и лесовик, и быстрый конь.

Вот играет Вэйнемэйнен — Лось запрыгал на поляне, Не осталось зверя в лесе, Ликовали даже рыси.

Изо всех четвероногих, И сама хозяйка леса, Зверя с длинными ногами, Эта мудрая старуха, Чтоб не шел туда послушать, Вышла в синеньких чулочках, И ликуя, подивиться. Подвязав их красным бантом.

Белка весело цеплялась, С высоты орел спустился, С ветки прыгала на ветку, Из за туч спустился ястреб, Подбежали горностаи, Из потоков вышли утки, Возле изгороди сели, Вышли лебеди из топей».

(Перевод Л. Белъского).

КОНСТАНТИН Дева Месяца и дочь Солнца, которые пряли золотую ткань и серебряную, услышав кантеле, забыли прясть, и оборвалась золотая и серебряная нить Неба при звуках земного инструмента, игравшего заклинательную песню. Позднее Море поглотило это кантеле, Вэйнемэйнен сделал другое, из дерева березы и тонких волос 304 девушки. В этом слиянии природного и человеческого заключается звуковая тайна Поэзии как Волшебства, в котором вопли ветра, звериные клики, пенье птиц, и шелесты листьев говорят, через человеческие слова, придавая им двойное выражение, и поселяясь в заклинательных слогах и буквах, как домовые и лешие живут в наших лесах и домах.

Если вся Мировая жизнь есть непостижное чудо, возникшее силою творческого слова из небытия, наше человеческое слово, которым мы меряем Вселенную и царим над стихиями, есть самое волшебное чудо из всего, что есть ценного в нашей человеческой жизни. Нам трудно припомнить, несовершенною нашей памятью, как оно вырвалось впервые из человеческого нашего горла, но поистине великая должна была это быть радость, или великая боль, или такая минута, где блаженство неразличимо перемешалось с болью, и немота должна была развернуться, и мы должны были заговорить.

А так как в Чуде волшебны все части его составляющие, все то, что делает его именно чудом, несомненно, что каждая буква нашего алфавита, каждый звук человеческой нашей речи, будь она Русская или Эллинская, Китайская или Перуанская, есть малый колдующий эльф и гном, каждая буква есть волшебство, имеющее свою отдельную чару, и мы это выражаем в отдельных словах, и мы это чувствуем в особых их сочетаниях, нам только легче чувствовать, ощущать действительность словесного чуда, нежели точно определить и проверить разумом, в чем именно состоит наше буквенное и словесное угадание, а через сплетение слогов и слов, угадание душевное, когда понимающее наше сердце вдруг заставит нас пропеть вещую песню, которая пронесется, как ветер по целой стране. Или сказать одно слово, которое будет так верно, что перекинется от народа к народу, и перебросится из века в век.

Древний Египтянин говорил, что заклинания нужно произносить верным голосом, только тогда и Духи и Боги подчинятся человеческой воле. Египетское выражение Ма Хроу значит — Голосом Творящий, Словом Воплощающий, Верным Голосом Волю Свою Совершающий. Древнейший памятник человеческого слова — стенная надпись Великой Пирамиды Сахары, в погребальном покое фараона, чье имя Унас. Размерною речью Египетский царь повелевает Богам, он властен над жизнью и смертью, он говорит самому себе: — «О, Унас, ты существуешь, живешь, ты еси. Твой скипетр в руке твоей. Ты даешь повеления — тем, чьи сокрыты жилища. Ты омываешься свежей водою, влагою звезд. Путями железными сходишь ты вниз. Гении света встречают тебя восклицая...»

Гераклит сказал, что слова суть тени вещей, звуковые их образы. Демокрит противоборствует, говоря, что слова суть живые изваяния. В сущности тут даже нет противоборства. Безмолвный пруд ваяет иву, отражая ее тень в своей воде. И ребенок или дикарь, без долгих размышлений лишь проникнутый силой видения, дает в иссеченном из дерева или камня идоле более верную тень вещей, чем он сам это может подозревать. Каждое слово — есть тень первомысли, одна из граней мысли, ибо ощущение и мысль человека всегда многогранны, — и каждое слово есть roворящая статуя Египетского храма, только нужно понять эту статую и уметь поколдовать над ней, чтоб она перестала быть безмолвной. Дабы звуковое изваяние, которое называется Словом, явило сокровенный свой голос и заговорило с нами волшебно, нужно, чтобы в нас самих была первичная заревая сила чарования. Исполин Египта, каменный Мемнон, обычно был безмолвным, но, когда его касалось восходящее Солнце, он пел.

Фет сказал:

«Лишь у тебя, Поэт, крылатый слова звук Хватает на лету и закрепляет вдруг».

Первичный человек всегда Поэт, и Поэт тот бог его, который создает для него Вселенную. Египетский бог Ночного Солнца, Атум, пропел богов, они вышли из его рта. Египетский бог возрождения, Озирис, блуждая среди полузвериных человеческих существ, силой напевного внушающего слова научил их быть людьми воистину, любящими животворящий хмель и питающее зерно. Силой напевных магических заклинаний дневное Светило побеждает все ужасы Ночи, возрождая безконечность яркого дня, — и умерший человек властью заговорного слова проходит все чистилища, чтобы жить возрожденным среди беспечальных нолей.

Слово есть чудо, а в чуде волшебно все, что его составляет. Если мы будем пристально вглядываться слухом понимающим в каждый отдельный звук нашей родной речи, человеческой речи вообще, речи звериных голосов, речи существующей в пеньи и криках птиц, речи шелестящих деревьев, и тех природных сущностей, которые принято считать неодушевленными, как ручей, река, ветер, буря, гром, — мы увидим, что есть отдельные звуки, отдельные поющие буквы, которые имеют такой объемлющий нрав, что повторяются не только в речи говорящего человека, но и в голосах Природы, оттеняя таким образом нашу человеческую речь, переброшенной в нее из Природы, звуковою чарой. Прежде чем говорить об этой усложненной звуковой чаре, подойдем вплоть к отдельным звукам нашей речи. Вслушиваясь долго и пристально в разные звуки, всматриваясь любовно в отдельные буквы, я не могу не подходить к известным угаданиям, я строю из звуков, слогов и слов родной своей речи заветную часовню, где все исполнено углубленного смысла и проникновения. Я знаю, что, строя такую часовню, я исхожу из Русского словесного начала, и следовательно мои угадания по необходимости частичны, — подобно тому как не идет в Христианский Храм тот, кто строит Индийские Пагоды, — и громады Карнака и. Теокалли Мехико неравноценны БАЛЬМОНТ Мечети, — но есть однако кристальные мгновения, где сходятся души всех народов, и есть обряды, есть напевности, есть движения, телодвижения души, которые повторяются во всех Храмах всего Земного Шара.

Я беру свою детскую азбуку, малый букварь, что был первым вожатым, который ввел меня еще ребенком в безконечные лабиринты человеческой мысли. Я с смиренной любовью смотрю на все буквы, и каждая смотрит на меня приветливо, обещаясь говорить со мной отдельно. Но, прежде чем услышать их отдельные голоса, я сам стараюсь определить их в общем их лике. Эти буквы называются г л а с н ы е и с о г л а с н ы е. Легче произносить гласные, согласными овладеешь лишь с борьбой.

Гласные это женщины, согласные это мужчины. Гласные это самый наш голос, матери нас родившие, сестры нас целовавшие, первоисток, откуда, как капли и взрывные струи, мы истекли в словесном своем лике. Но если бы в речи нашей были только гласные, мы не уме бы говорить, — гласными лишь голосили бы в текучей бесформенной влажности, как плещущие воды разлива.

А согласные, мужскою своей твердою силой упорядочили, согласовали разлившееся изобилие, встали дамбой, плотиной, длинным молом, отрезающим полосу Моря, четким прошли руслом, направляющим воды к сознательной работе. Все же, хоть властительны согласные, и распоряжаются они, считая себя настоящими хозяевами слова, не на согласной, а на гласной бывает ударение в каждом слове. Тут поможет даже большое и наибольшее количество самых разительных согласных. Скажите Русалка. Здесь семь звуков. Согласных больше. Но я слышу только одно вкрадчивое А. Много ли звуков, более выразительно слышных чем Щ или Ц, и таких препоной встающих как П. Но скажите слово Плакальщица. Я опять лишь слышу рыдающее А.

Вот, едва я начал говорить о буквах, — с чисто женской вкрадчивостью мной овладели гласные. Каждая буква хочет говорить отдельно.

Первая — А. Азбука наша начинается с А. А самый ясный, легко ускользающий, самый гласный звук, без всякой преграды исходящий из рта. Раскройте рот, и, мысленно проверив себя, попробуйте произнести любую гласную;

для каждой нужны сделать малое усилие, лишь эта лада, А, вылетает сама. Недаром Индусы приказывали, желая благозвучия, давать женщинам такие имена, где часто встречается А, — Анасуйя, Сакунтала. А — первый звук, произносимый ребенком, — последний звук, произносимый человеком, что под влиянием паралича мало помалу теряет дар речи.

А — первый основной звук раскрытого человеческого рта, как М — закрытого. М — мучительный звук глухонемого, огонь сдержанной, скомканной муки, А — вопль крайнего терзания истязаемого. Два первоначала в одном слове, повторяющемся чуть не у всех народов — Мама. Два первоначала в латинском Ато — Люблю. Восторженное детское восклицающее А, и вглубь безмолвия идущее немеющее М. Мягкое М, влажное А, смутное М, прозрачное А. Медовое М, и А как пчела. В М — мертвый шум зим, в А властная весна. М сожмет и тьмой и дном, А — взбивающийся вал. Ласковый сад наслаждения страстью, пугающий страшный мрак наказания, от Рая до Ада, как два в нашей саге Бытия, А — начала, А — конца. А — властно: — Аз есмь, самоутверждающийся шаг говорящего Адама. В Музыке А или Ля — предпоследний из семи звуков гаммы, это как бы звуковой предзавершающий огляд пред тем как просвирелить заключительный клич, пронзительное Си. В тайной алгебре страстных внушающих слов, А, как веянье Мая, поет и вещает: — «Ласки мне дай, целовать тебя дай, ясный мой сокол, малая ласточка, красное Солнце, моя, ты моя, желанный, желанная».

Как камень, А не алый рубин, а в лунной чаре опал, иногда, — чаще же, днем играющий алмаз, вся гамма красок. Как гласит угаданье народное, Алмаз — ангельская слеза.

Слава полногласному А, это наша Славянская буква.

Другая основная наша гласная есть О. О это горло. О это рот. О — звук восторга, торжествующее пространство есть О: — П о л е, М о р е, П р о с т о р. Почему говорим Оргия? Потому что в Оргии много воплей восторга. Но все огромное определяется через О, хотя бы и темное: — С т о н, г о р е, г р о б, п о х о р о н ы, с о н, п о л н о ч ь.

Большое как долы и горы, остров, озеро, облако. Долгое, как скорбная доля.

Огромное, как Солнце, как Море. Грозное, как осыпь, оползень, гром. Строгое, как угроза, как приговор, брошенный Роком. Вместе с грубым У порочит в слове У р о д.

Ловко и злобно куснет острым дротиком. Запоет, заноет, как колокол. Вздохом шепнет как осока. Глубоким раскроется рвом. Воз за возом громоздким, точно слон за слоном, полным объемом сонно стонет обоз. В многоствольном хоре лесном многолиственном или в хвойном боре, вольно, как волны в своем переплеске, повторным намеком и ощупью бродит. Знойное лоно земное, и холод морозных гор, водоворотное дно, омут и жернов упорный, огнь плоти и хоти. Зоркое око ворога волка — и око слепое бездонной полночи. Извои суровые воли. Высокий свод взнесенного собора. Бездонное О.

У — музыка шумов и У — всклик ужаса. Звук грузный, как туча и гуд медных труб. Часто У — грубое по веществу своему: С т у к, б у н т, т у п о, к р у т о, р у п о р.

В глухом лесу плутает — Ау. Слух ловит уханье филина. Упругое У, многострунное.

Гул на морском берегу. Угрюмая дума смутных медноокруглых лун. В текучем мире гласных, где нужна скрепа, У вдруг встает, как упор, как угол, упреждающий разлитие бури.

Как противоположность грузному У, И — тонкая линия. Пронзительная вытянутая длинная былинка. Крик, свист, визг. Птица, чей всклик весной, после ливня, особливо слышен среди птичьих вскриков, зовется И в о л г а. И — звуковой лик изумления, испуга: — Т и г р, К и т. Наивно искреннее: Ишь ты какой. Острое, быстрое — И г л ы, ч и р к. Листья, вихримые ветром, иногда своим шелестом внушают имя дерева:

КОНСТАНТИН Л и п а, И в а. И — вилы, пронзающий винт. Когда быстро крутится вода, про эту взвихренную говорят: В и р. Крик, Французское Сri, испанское Crito, в самом слове кричит, беспокоит, томит, — как целые игрища воинств живут в выразительном сильном и слитном клике победительных полчищ: — Латинское Vivat.

306 Е — самая неверная, трудно определимая гласная. Недаром мы различаем — Е, h, Э. Этого еще мало — у нас есть Ё. Безумцы борются с h и Э. Но желание обеднить наш алфавит есть напрасное желание просыпать из полной пригоршни, медлящие на ней, золотые блестки песчинок. Тщетно. Песчинки пристают. Скажите — Мелкий, скажите — Лhс. Вы увидите тотчас, что первое слово вы произнесете быстро, второе медленно. Е и h вполне уместны, как обозначение легкого и увесистого, краткого и долгого. Тройная, четверная эта буква есть какая то недоуменная, прерывистая, полная плеска и переплеска, звуковая весть. То это — светлое благовестие, как в веющих словах — Вешняя верба, то задержанное зловестие, как в словах — Сhрый, Мhра, Тhнь, то это отзвук пения в вогнутости свода, как в слове — Эхо. И если Е есть смягченное О, в половину перегнувшееся, то каким же странным ёжиком, быстрым ёршиком вдруг мелькнет, в четвертую долю существующее, смягченное Е, которое есть Ё.

Я, Ю, Ё, И суть заостренные, истонченные А, У, О, Ы. Я — явное, ясное, яркое.

Я — это Ярь. Ю — вьющееся, как плющ, и льющееся в струю. Ё — таящий лёгкий мёд, цветик лён. И — извив рытвины Ы, рытвины непроходимой, ибо и выговорить Ы невозможно, без твердой помощи согласного звука. Смягченные звуковести Я, Ю, Ё, И всегда имеют лик извившегося змия, или изломной линии струи, или яркой ящерки, или это ребёнок, котёнок, соколёнок, или это юркая рыбка вьюн.

Как в мире живых существ, населяющих Землю, есть не только существа женские и мужские, но и неуловимо двойственные существа андрогинные, переменчиво в себе качающие оба начала, так и между гласными и согласными зыбится несколько неуловимых звуков, которые в сущности не суть ни гласные, ни согласные, но взяли свою чару и из согласных и из гласных. Самое причудливое звуковое существо есть звук В. В русском языке, так же как в Английском, В легко переходит в мягкое У.

В наречиях Мексиканских В перемешивается с легким Г. И вот два такие разные звука, как В и Г, не даром стоят в нашей азбуке рядом, и не случайно мы говорим — Голос, а Латинянин скажет — Vox. Голос Ветра слышен здесь.

Лепет волны слышен в Л, что то влажное, влюбленное, — Лютик, Лиана, Лилея. Переливное слово Люблю. Отделившийся от волны волос своевольный локон.

Благовольный лик в лучах лампады. Светлоглазая льнущая ласка, взгляд просветленный, шелест листьев, наклоненье над люлькой.

Прослушайте внимательно, как говорит с нами Влага:

С лодки скользнуло весло. Ластятся волны к веслу.

Ласково млеет прохлада. Ластится к влаге лилея.

«Милый! Мой милый!» Светло, Слухом невольно ловлю Сладко от белого взгляда. Лепет зеркального лона.

Лебедь уплыл в полумглу, «Милый! Мой милый! Люблю!» — Вдаль, под Луною белея. Полночь глядит с небосклона.

Л — ласковый звук не только в нашей Славянской речи Посмотрите, как совпадают с нами Перуанцы, далекие не Перуанцы, отделенные от нас громадами Океанов и принадлежащие к совершенно другой группе народов. Л ю л ю по Перуански Любимка, Люлюй — Лелеять, Льянльяй — Вновь зеленеть, Л ь о х л ь я — Л и в е н ь, Льюльяй — У л е щ а т ь, Л ъ ю с к а й — С к о л ь з и т ь, Л ь ю л ь ю — Л а с к о в ы й. Я беру другую страну, затерянную в Морях: Самоа. Ни с нами Самоанцы не связаны, ни с Перуанцами, и однако, чтобы сказать С о л н ц е, они говорит Л а, Н е б о у них Л а н г и, П е т ь — Л я н г и, Г о л о с, О л е л е о, Мелководье — Ваилялёа, Лист Пальмы — Ляос Зеленеть — Л е л я у, М о л в и т ь — Л я л я у, К р а с и в ы й — Л е л е и. Ласковое требует Л.

В самой природе Л имеет определенный смысл, так же как параллельное, рядом стоящее, Р. Рядом стоящее — и противоположное. Два брата, но один светлый, другой черный. Р — скорое, узорное, угрозное, спорное, взрывное. Разорванность гор. В розе — румяное, в громе — рокочущее, пророческое — в рунах, распростертое — в равнине и в радуге. Рокотание разума, рекущий рот, дробь барабана, срывы ветра, рев бури, взрыв урагана, рокоты струн, красные, рыжие вихри пожаров, разразившихся гроз, прорычавших громов. Р — взоры гор, где хранится руда, — разных самородков.

Не одно там Солнце в зернах. Не одни игры украшающего серебра, — тут ворчанье иных металлов в их скрытости.

Кровью тронутая медь, Под железом — О, руда! — Топорами ей греметь, Кровь струится, как вода, Чтоб размашисто убить, И в стальной замкнут убор И железу уступить. Горный черный разговор.

Р — один из тех вещих звуков, что участвуют означительно и в языке самых разных народов, и в рокотах всей природы. Как 3, С и Ш слышны — и в человеческой речи, и в шипении змеи, и в шелесте листьев, и в свисте ветров, так Р участвует и в речи нашего рта и горла, и в ворчаньи тигра, и в ворковании горлицы, и в карканьи ворона, и в ропоте вод, текущих громадами, и в рокотаниях грома. Не напрасно мы, Русские, сказали, Г р о м, и не даром Германцы его назвали D o n n e r, Англичане — T h u n d e r, Французы — T o n n e r r e, Скандинавы назвали бога Громовника Т о р, Древние Славяне — П е р у н, БАЛЬМОНТ Литовцы — П е р к у н а с, а Халдеи — Р а м а н. Не напрасно также нашу речь мы определяем глаголом Г о в о р и т ь, что звучит по немецки — S p r e c h e n, по итальянски — P a r l a r e, по санскритски — Б р у, по перуански — Р и м а й.


Я говорил, что некоторые звуки особенно дороги нашему чувству, нашему бессознательному, мудро понимающему, чувству, ибо они основные, первородные, так что даже внешнее их начертание странно волнует нас, мы им залюбовываемся. В старинном счислении А — 1;

А, обведенное тонким кругом, означает Т ь м у или 10.000;

А, обведенное более плотным кругом, означает Л е г и о н или 100.000;

А, обведенное причудливым кругом, состоящим из крючьев означает Л е о д о р или Тысячу Тысяч, 1.000.000. Поистине много оттенков в красивой букве А, и тысяча тысяч это вовсе не такое уж несчислимое богатство, ибо человеческая речь есть непрерывно текущий Океан, а сосчитано, что в одном Арабском языке — 80 слов для обозначения Меда, 200 — для Змеи, 1.000 — для Меча и 4.000 для Несчастия.

А — первый звук нашего открытого рта, у закрыто рта первый звук — М, второй — Н. И вот мы видим, что во всех древнейших нам известных религиях звуки А и Н выступают как яркое знамя. Священный город Солнца в Египте, любимый богами Солнцеград есть А н у. Халдейский бог Неба есть А н н а. Халдейская богиня Л ю б в и зовется Н а н а. По Санскритски А н н а значит П и щ а. Индусский дух радости — А н а н д а н а т х а. Индусский мировой змей — А н а н т а. Сестра Мирового Кузнеца Ильмаринэна зовется «Калевале» Анники. Жена Скандинавского Солнечного бога Бальдэра зовется Нанна. Это все не заимствования и не случайные совпадения. Это проявление закона, действующего неукоснительно, — только действия закона нами изучены.

Участвуя в самом высоком, — в первичном взрыве человеческого, восхотевшего речи, — А участвует и в с смиренном, что есть — звериный крик. А есть в лае собаки, А есть в ржании лошади. Так и таинственное В. Я не тело, а дух. А дух есть Ветер.

А Ветер есть В. Вайю и Вбата по Санскритски, Вейяс у Литовцев, Ventus у Римлян, Viento у Испанцев, Wind у Германцев, Wind (Уинд) и стихотворное Wind (Уайнд) у Англичан, Wiatr у Поляков, — Ветер, живущий и в человеческом духе и в духе Божием, что носился над бесформенными водами, водоворот, мчащийся в циклоне и забвенно веющий в листве ивы над ручьем, Ветер шаловливо уронил малый звуковой гиэроглиф свой — В — в хрустальное горлышко певчих птиц: В и и т поет малиновка, Ц и в и зовет трясогузка, Т и и в и т ь — десятый высший звук соловья.

Эта рулада Тии вить, как говорит Тургенев, у хорошего н о т н о г о соловья имеет наивысшее значение, делающее его верховным маэстро.

Зная, что звуки нашей речи участвуют, не равно и с неопределимой долей посвященности, в сокровенных голосах Природы, мы бессильны в точности определить, почему тот или другой звук действует на нас всем очарованием воспоминания или всею чарою новизны. Прикасаясь к музыке слова сознанием, мы ухватываем часть разорван ного ее богатства, но только мудрым чувством ощущаем мы музыку слова сполна и, радостно искупавшись в ее звенящих волнах и глухих глубинах, властны создавать, освеженные, новую гармонию. Красноцветные дикие Северной Америки, силой магического пения и особых плясок, как и представители дикой Мексики, заклинающие нисхождение дождя и огненную музыку грома, говорят о наших Европейских песнях, что мы слишком много болтаем, — сами же они в священном порядке расставляют определенные слова определенных строк, необъяснимо повторяя в них известные припевы и перепевы, ибо слово для них священно по существу. Заклинательное слово есть Музыка, а Музыка сама по себе есть заклинание, заставляющее неподвижность нашего бессознательного всколыхнуться и засветиться фосфорическим светом.

Древние говорили: «Числа суть вещи Мира. Музыка есть число. Мир есть Музыка». Семь дней нашей недели, быть может, суть отображения семи звезд того Небесного Семизвездия, которое законченной красотой своей, и певучею правильностью своего обращения в небе, велело земным певцам настраивать семь струн. С предельным вероятием мы мо жем вычислить также, что обращение созвездий Большой Медведицы, Малой Медведицы и созвездия Кассиопеи, внушило человеческому сознанию символ Свастики, — враща ющийся равносторонний крест, — узорный символ перевоплощения в ритмах вечного возврата. Но мы не исчислим, почему тот или иной музыкальный всклик Девятой Симфонии или Лоэнгрина поражает нашу душу больше всего, — мы чувствуем только, что вот, мы прикоснулись к тайне, но это такая тайна, что, коснувшись душою Мировой Души, направив в сердечном нашем гадании зеркало в зеркало, мы что то мгновенно увидели, но тотчас свет гаснет, лишь долгое зарево отсвета остается у нас в душе.

В таинственной звездной Халдее, — где любящая богиня Истар сумела сойти в Ад, и, прикоснувшись к живой воде, вернулась из смертных областей, — возникло одно из самых страшных и могучих заклинаний, какие есть среди словесных волхвований. Вот оно.

Семеро их! Семеро их! Препоной встают, ложатся на путь.

В глубине Океана семеро их! Злые они, злые они.

В высотах Небесных семеро их! Семеро их! Семеро их!

В горах Заката рождаются, семеро. Дважды семеро их!

В горах Востока вырастают, семеро. Дух Небес, ты закляни их!

Сидят на престолах в глубинах Земли они. Дух Земли, ты закляни их!

Заставляют свой голос греметь на высотах Злые Ветры! Злые Бури, Палящие Ветры они!

Земли они. Вихрь, за которым приносится смерч.

Раскинулись станом в пространствах Небес и Реющий вестник, за вестником Смерч.

КОНСТАНТИН Земли они, Могучие чада, предвестники Мора.

В сокрытых вертепах. За ними идет Нинкгал.

Семеро их! Семеро их! Проломный они потоп.

Семь богов широкой Земли.

308 Они не мужчины, не женщины. Семь разбойных богов с Небес.

Как ветер бродячий они. Семь властных богов.

Как сети, они простираются, тянутся. Семь злобных богов.

Нет у них жен, не родят они сына. Семь веющих дьяволов.

Как кони они, что внезапно возникли меж гор. Семь дьяволов злых утеснения.

Злые, из пропасти Эа. Семь в Небе, семь на Земле.

Благоговенья не знают они, благотворенья не Злой дьявол, злой дух, злой Алал, злой Гигим, знают, злой Гэлал, злой бог, злой Маским.

Молитв не услышат, нет слуха у них к Дух Небес, ты закляни их!

мольбам. Дух Земли, ты закляни их!

На больших проезжих дорогах Закляни их!

Злые духи, которых с такою настойчивостью заклинает Халдей, вездесущи и всепагубны. Они уменьшают Небо и Землю. Запирают, как дверью и засовами, стра ны. Не имеют стыда. Мелют народы как эти народы мелют зерно. Кровь проливают как дождь. Девушку гонят из комнаты. Высылают мужчину из дома. Гонят птиц от гнезда. Поражают быков и овец. Шаткой тенью встают на ночных улицах. Мучают скот в загоне. Из дверных щелей как ветер вывеиваются. Высунув язык, они — как стая собак. Как змеи ползут на своих животах. В комнате вдруг запахнет мышью. Ре вут, бормочут и шепчут. Их много, как рыбьей икры. Им стены — ничто. Не удер жишь их дверью. Переходят из дома в дом.

Если Халдейский «Заговор о Семи Духах» устремляет всю силу заклинательного слова против зловещих сил Природы, необыкновенной выразительностью отличаются и такие заговоры, где колдующий обращается именно к недоброму началу, с тем, чтоб опутать чужую волю, окружить ее, как окружают облавой зверя в лесу. Совсем особенными искусниками с этом магическом чаровании являются Русские колдуны и Малайские заклинатели. Я беру два Русские народные заговора и, глянув на них в магическое зеркало, воспроизвожу в стихе. Почему в стихе? Потому что, когда деревенский волхвователь произносит тот или другой заговор, он произносит его заклинающим, напевным голосом, он произносит его при особых обстоятельствах, при особой обстановке, все это вместе возникает как волшебная поэма, как зримый и внятный заклинательный стих. Вот «Заговор Охотника».

Засветло встал я, На опушке лесной, Лицо умывал я, Сатанаилы и лешие, дьяволы странные, И к двери иду из дверей, Низкие, близкие, темные, Из ворот я иду в ворота, Плоско огромные, В чисто поле, к дремучему лесу, где между ветвей И вы, безымянные, Днем темнота. Видом иные, А из лесу дремучего, темного, На остров идите, Из лесу огромного, Зверей мне гоните, Двадцать бегут ко мне дьяволов, сатанаилов, лесных В мои западни поставные, И двадцать иных, Ночные, вечерние, утренние, Пешие, конные, черные, белые, И полуденные, и полуночные, Низкие, Идите, гоните, Близкие, Остановите, Страшные видом, а сами несмелые, В моих западнях примкните!

Сатанаилы и дьяволы, стали они предо мной, Чтобы внушить что нибудь чужой воле, не нужно даже прибегать к определенным союзникам в роде сатанаилов. Малаец говорит:

Каждой двери слушай скрип, С сердцем хочешь воевать, — Птице молви. Цып цып цып. К сердцу вблизь, и сердце хвать.

Чтоб сердце передало сердцу весть, русский колдун обращается к ветру и поет «Заговор Семи Ветров». Удерживая заговорным словом вольные, не направленные к одному средоточию, блуждания ветров, которые бродят всюду и нигде, заклинающий заставляет их сцепиться в одном хотении, говоря:

Вы подите, Семь Ветров, Чтобы ей неможно быть Соберите с бледных вдов Без меня ни есть, ни пить, Всю их жгучую тоску, Чтоб скучала, замечала, Слез текучую реку, Что дышать ей стало мало, За один возьмите счет Как горящим в час беды, Все тоски у всех сирот, Или рыбе без воды, Все их вбросьте вы в нее, Чтобы бегала, искала, Сердце кто томит мое, Страха Божия не знала, В ней зажгитесь вдвое, втрое, Не боялась ничего, Распалите ретивое, Не стыдилась никого, Кровь горячую пьяня, И в уста бы целовала, Чтоб возжаждала меня, И руками обнимала, БАЛЬМОНТ Чтоб от этой жгучей жажды И как вьется хмель средь дня, Разгорелась не однажды. Так вилась бы вкруг меня.


Малайский заклинатель, в лике своем так победно описанный в «Песни Торжествующей Любви», еще сгущает чары заклинанья, когда он околдовывает волю, наклоняя сердце к другому сердцу. Край Малайцев вообще край Магии. Заговорный напев соучаствует с музыкой. А какой силы была, например, волшебная свирель Малайского царя Донана, точно повествует предание: «В первый раз заиграла свирель, и звук издала двенадцати инструментов, заиграла второй она раз, и было то двадцать четыре инструмента, и тридцать шесть разных инструментов было, когда заиграла свирель в третий раз. Удивительно ли, что царевна Че Амбонг и царевна Че Мёда залились слезами, и музыку должно было остановить».

Нельзя более красиво выразить магическую силу и необходимость повторности при созидании музыки и напевного заклинания. Я беру четыре Малайские заговора, они как четыре угла составляют горницу, в которую замкнута женская душа — замкнута, и не выйдет оттуда: «Заговор о Стреле», «Заговор о Ступне», «Заговор Любовный», «Заговор для Памяти».

Я спускаю стрелу, закатилась Луна, Зеленый прутик отыщи, Я спускаю стрелу, чаша Солнца темна. Хлещи, семь раз ее хлещи.

Я спускаю стрелу, Звезды дымно горят. При смене зорь, в полночный час, Задрожали, глядят, меж собой говорят. Хлещи, хоть спи, хлещи семь раз.

Я не звезды стрелой поразил, поразил, И припевай: — «Любви ищу, И не Солнце с Луной я стрелою пронзил, Не землю, сердце я хлещу».

Все в цветок мои стрелы вонзились, горят, — Смотри! Дрожит, идет ступня!

Я сердечный цветок поразил через взгляд. Люби меня! Люби меня!

Я стрелу за стрелою до сердца продлю, Черная Ягода — имя твое.

Выходи же, душа той, кого я люблю, Птица Багряная — имя мое.

Приходи и приляг на подушку мою, «Майя!» пропел я. Внемли, Я стрелою, душа, я стрелой достаю. Мысли ко мне все пошли.

— Среди примет ты видел след? Мною пребудь зажжена.

— Ступня ее. Сомненья нет. Любишь и будь влюблена.

— Из праха вырежь ту ступню, Будь как потеряна ночью и днем, И дай ее обнять Огню. Будь вся затеряна в сердце моем.

Ее лизнет язык Огня, Днем семикратно смутись.

И станет слушаться ступня. В ночь семикратно проснись.

— А что потом? А как потом? Быстро домой воротись.

Ступню куда мы поведем? Я говорю: «Ты — моя!»

— Возьмешь ты бережно тот прах, В Месяц ли глянь — это я.

И в трех его яви цветах.

Оденешь в красный лоскуток, Я принес тебе вкрадчивый лист, И подержи, да минет срок. Я принес тебе пряный бетель.

Оденешь в черный — завяжи, Положи его в рот, насладись.

Ступню в том черном подержи. Полюбив меня, помни меня.

И после в желтый лоскуток, Солнце встанет ли, помни меня, Замкни, и выдержи зарок. Солнце ляжет ли, помни меня, — А что потом? Горит ступня, Как ты помнишь отца или мать, И пляшет, мучает меня. Как ты помнишь родимый свой дом, — Потом цветную нить скрути Помнишь двери и лестницу в нем К подушке ближе помести. Днем ли, ночью ли, помни меня.

Ступню на занавес повесь, Если гром прогремел, вспомяни, И в жаркой мысли медли весь. Если ветер свистит, вспомяни.

Если в небе сверкают огни, Если Солнце идет за Луной, Вспомяни, вспомяни, вспомяни. Будь всей памятью вместе со мной.

Если звонко петух пропоет, Стук, стук, стук. Это я прихожу.

Если слышишь, как время идет, Стук, стук, стук. Я в окошко гляжу.

Если час убегает за час, Слышишь сердце? В нем сколько огня.

И бежит, и ведет свой рассказ, Душу чувствуешь? Помни меня!

Сейчас звучал магический стих, устремленный к отдельной цели изменения стихий, или наклонения воли человека. Но стих вообще магичен по существу своему, и каждая буква в нем — магия. Слово есть чудо, Стих — волшебство. Музыка, правящая Миром и нашей душой, есть Стих. Проза есть линия, и проза есть плоскость, в ней два лишь измерения. Одно или два. В стихе всегда три измерения. Стих — пирамида, колодец или башня. А в редкостном стихе редкого поэта не три, а четыре измерения — и столько, сколько их есть у мечты.

Говоря о стихе, самый волшебный поэт XIX го века Эдгар По, сказал: «На рифму стали смотреть как на принадлежащую по праву концу стиха — и тут мы сожалеем, что это так окончательно укрепилось. Ясно, что здесь нужно было иметь в виду гораздо больше. Одно чувство равенства входило в эффект. Рифмы всегда были предвидены Великий элемент неожиданности не снился еще, а как говорит лорд Бэкон — нет изысканной красоты без некоторой странности в соразмерности». Эдгар По, заставивший говорить Ворона, и звенеть в стихах колокольчики и колокола, и перебросивший в перепевный свой стих полночную магию Моря и тишины, и сорвавший с неба для рифм и созвучий несколько ярких звезд, первый из Европейцев четко понял, что каждый звук есть живое КОНСТАНТИН существо и каждая буква есть вестница. Одной строкой он взрывает глубь души, показывая нам звенящие ключи наши, и в четырех строках замыкает целый приговор Судьбы.

Напев с баюканьем дремотным, Той птицею, что с детства знаем, 310 С крылом лениво беззаботным, Тобой я азбуке учился.

Средь трепета листов зеленых, С тобою в первом слове слился, Что тени стелят на затонах, Когда лежал в лесистой дали, Ты был мне пестрым попугаем, Ребенок, чьи глаза — уж знали.

Но в то самое время, когда юный кудесник, Эдгар По, переходя от юности к молодости, созидал символизм напевной выразительно звуковой поэзии, в области Русского стиха, из первоистоков Русской речи возник совершенно самостоятельно, в первоначатках, символический стих. Поэт, который знаменит, и однако, по существу, мало известен, описывая в 1844 году впечатление от музыки на реке, говорит, точно играя по нотам:

«Струйки вьются, песни льются, Вторит эхо вдалеке».

Еще на два года ранее, описывая гадание, он говорит:

«Зеркало в зеркало с трепетным лепетом Я при свечах навела».

В том же 1842 м году он пропел:

«Буря на Море вечернем, Буря на Море, и думы, Моря сердитого шум, Хор возрастающих дум.

Буря на Море и думы, Черная туча за тучей Много мучительных дум. Моря сердитого шум.

Это магическое песнопение так же построено все на Б, Р и в особенности на немеющем М, как первый запев «Рейнского Золота», где волшебник северного Моря, Вагнер, угадывает голос влаги, построенный на В, и Воглиндэ поет:

Weia! Waga! Wagala Weia!

Woge, du Welle, Wallala Weiala Weia!

Walle zur Wiege!

Русский волшебник стиха, который одновременно с Эдгаром По, слушая нашу мятель, понял колдовство каждого отдельного звука в стихе, и у Музы которого — «Отрывистая речь была полна печали, И женской прихоти, и серебристых грез», — волшебник, говорящий о ней — «Какой то негою томительной волнуем, И долго без нее душа была больна», — Я слушал, как слова встречались с поцелуем, этот волшебник, сладостный чародей стиха, был Фет, чье имя как вешний сад, наполненный кликами радостных птиц. Это светлое имя я возношу, как имя первосоздателя, как имя провозвестника тех звуковых гаданий и угаданий стиха, которые через десятки лет воплотились в книгах «Тишина», «Горящие Здания», «Будем как Солнце» и будут длиться через «Зарево Зорь».

Еще раньше, чем Фет, другой чарователь нашего стиха, создал звуковую руну, равной которой нет у нас ни одной. Я говорю о Пушкине, и при звуке этого имени мне кажется, что я слушаю ветер, и мне хочется повторить то, что записал я о нем для себя в минуту взнесенную.

Все, что связано с вольной игрою чувства, все, что хмельно, винно, завлекательно, это есть Пушкин. Он научает нас светлому смеху, этот величавый и шутливый, этот легкий как запах цветущей вишни, и грозный временами, как воющая вьюга, волшебник Русского стиха, смелый внук Beлеса. Все журчанье воды, все дыхание ветра, весь прерывистый ритм упорного желанья, которое в безгласном рабстве росло и рвалось на волю, и вырвалось, и распространило свое влияние на версты и версты, все это есть в Пушкинском «Обвале», в этом пляшущем празднике Л, Р, В.

«Оттоль сорвался раз обвал, Вдруг, истощась и присмирев, И с тяжким грохотом упал. О, Терек, ты прервал свой рев, И всю теснину между скал Но задних волн упорный гнев Загородил, Прошиб снега...

И Терека могучий вал Ты затопил, освирепев, Остановил. Свои брега»

Краткость строк и повторность звуков, строгая размерность этой словесной бури, проникновение в вещательную тайну отдельных вскриков человеческого горла — не превзойдены. Здесь ведун рудокоп работал, и узрел под землей текучие колодцы драгоценных камней, и, властной рукой зачерпнув полный ковш, выплеснул нам говорящую влагу. Русский крестьянин выносил в душе своей множество заговоров, самых при БАЛЬМОНТ чудливых, вплоть до Заговора на тридцать три тоски. Неуловимый в своих неожиданностях, ветролетный Пушкин создал в «Обвале» бессмертный и действен ный «Заговор на вещие буквы», «Заговор на вызывание звуковой вести повести».

Современный стих, принявши в себя колдовское начало Музыки, стал многогранным и угадчивым. Особое состояние стихий и прикосновение души к первоистокам жизни выражены современным стихом ведовски. Не называя имен, которые конечно у всех в памяти как прославленные, я беру две напевности из двух разных поэтов, независимо от соображений общей оценки, историко литературной, лишь в прямом применении примера чаровнической поэзии: «Печать» Вячеслава Иванова, где внутренняя музыка основана на Ч, П, и немотствующем М, и «Венчание» Юргиса Балтрушайтиса, где взрывно мятелистое буйное Б, вместе с веющим В дает мелодию смертного снежного вихря.

Неизгладимая печать Двоих сопряг одним ярмом На два чела легла. Водырь глухонемой.

И двум — один удел: — Молчать Двоих клеймил одним клеймом О том, что ночь спряла, — И метил знаком: Мой.

Что из ночей одна спряла, И стал один другому — Мой...

Спряла и распряла. Молчи. Навеки — Мой.

В этом страшном напеве, где поэт изобличает не то магическое понимание звука М, но и мудрость сердца, что в ужасе немеет, все душно, тесно, тускло, мертво, любовь — проклятие, любовь — препона. В напеве Балтрушайтиса широком и вольном, — не теснота комнаты, а простор солнечного зрения, не любовь — как проклятие и смерть — как благословение и любовь.

Венчальный час! Лучистая Зима Поют ее прислужницы и ткут, Хрустальные раскрыла терема. Тебя в свой бархат белый облекут, — Белеет лебедь в небе голубом. И будешь ты на вечность темных лет, И белый хмель взметается столбом. Мой бедный княжич, щеголем одет.

Лихой гонец, взрывая белый дым, Твоих кудрей веселых нежный лен Певучим вихрем мчится к молодым. Венцом из лилий будет убелен.

Дымит и скачет, трубит в белый рог, И в тайный час твоих венчальных грез Роняет щедро жемчуг вдоль дорог. Поникнешь ты средь белых белых роз.

В венчальном поле дикая Мятель И трижды краше будешь ты средь них, Прядет свивает белую кудель. Красавец бледный, белый мой жених!

Магия знания может таить в себе магию проклятия. Опираясь на понимание точного закона, мы можем впасть в цепенящее царство убивающего сознания. Есть ценная истина, хорошо формулированная певцом Ветра, Моря и человеческих глубин, Шелли: «Человек не может сказать — я хочу написать создание Поэзии. Даже величайший поэт не может этого сказать, потому что ум в состоянии творчества является как бы потухающим углем, который действием невидимого влияния, подобного изменчивому ветру, пробуждается для преходящего блеска. Эта сила возникает из недр души, подобно краскам цветка».

Современный стих легко забывает, слишком часто не помнит, что нужно быть как цветок, для того чтобы чаровать, корнями быть в темных глубинах внесознательного, долго быть в испытующих недрах Молчания, прежде чем раскрыв свою чашу, быть влюбленником Луны, и главное, главное пламенником Солнца. Лишь тогда оправдыва ется вещее сказание Скандинавов, что творческий напиток, делающий человека скальдом, состоит из крови полубога и пьянящего меда.

Из крови полубога, убитого карликами, и меда, сбираемого пчелою с цветов.

Сокровенные смыслы Скандинавской саги глубже и богаче, чем это можно подумать с первого взгляда. Если цветок есть верховная красота растения, полный его праздник, вся его скрытая сила, вся его огненная мечта и благовонная греза, и красочная матема тика, и безмолвная медвяная музыка, — та светлая пыльца, из которой звенящая пчела делает тяжелый пахучий мед и богомольный воск, что хранятся в заветных кладовых улья, эта звездность еле зримых цветочных пылинок, столь же нежных, как красочная пыльца крыльев бабочек, есть наиболее тонкая и наиболее верховная из всего богатства самого цветка, который есть верховное малое солнце в зеленой жизни растения. Здесь опять зеркало в зеркале, и они углублены еще новым зеркалом, и многократная зеркальность, чаруя душу безгласной музыкой, уводит ее от предельного к бесконечному.

Чтобы составить кровь полубога, убитого карликами, вступили в мир, любовно помирились, вечно враждующие, духи Воды и Огня. Если я полубог и пойду к карликам, конечно они убьют меня. Снизойдя, я отдам свое божеское человеческому. Но малые человеки опьянятся моею кровью, и будет их дух как вьющийся хмель, который бежит змеевидно, изумрудным своим побегом, от Земли к Небу. Хорош этот творческий напиток. И хранится он у Гигантов. Стоит быть жертвой для него. А в душе есть Жертвенный Зверь.

Белорунный, сребролунный, из пещеры вышел зверь. Струйки змейки, чародейки, вейтесь, пойте, стройте час.

Тонкострунный, златовейный зажигай огонь теперь. Струнным строем час построен, час, и миг, и волшебство, В старый хворост брызнул шорох, вспышек бы Снег разъялся, кровь красива, хворост ожил, жги его.

стрый перебег, В старых ветках смерть устала спать и ждать, не бойся жечь.

Зверь пещерный, беспримерный весь сияет, словно снег. Все, что пламень метко схватит, встанет, словно стяг и меч, Златорогий, стройный, строгий, смерти ждет он, Златорунный, огневейный, красный, желтый бог Костер, не страшась, Жги нас, жги нас, как несчетных жег и сжег твой жаркий взор.

Андрей Белый 1880— ПОЭТ Бальмонту — Меч О,— — Поэт, — Планет — Твоя речь, Световой Будит Вой Грусть!

Миров — — В горнем мареве Твоя Мрака,— Речь — — Блеснувший, Будет Как дым, — Пусть — — Золотым — Верч Колесом Планет, — Зодиака.

Смерч Веков, — Май 1903, АЛМАЗНЫЙ НАПИТОК Сверкни, звезды алмаз: Потоком строф окрест Алмазный свет излей! — Душистый стих рассыпь Как пьют в прохладный час В покой сих хладных мест!

Глаза простор полей;

Стихов эфирных зыбь Как пьет душа из глаз Вскипит алмазом звезд, — Простор полей моих;

Да пьет душа из глаз Как пью — в который раз? — Алмазный ток окрест, — Души душистый стих. Да пьет... в который раз?

Июль Серебряный Колодезь СЛОВО В звучном жаре Выдыхаются Дыханий — Души Звучно пламенна мгла: Неслагаемых слов — Там, летя из гортани, Отлагаются суши Духовеет земля. Нас несущих миров.

Миром сложенным И грядущего Волит — Рая — Сладких слов глубина, Тверденеет гряда, И глубинно глаголет Где, пылая, сгорая, Словом слов Купина. Не прейду: никогда!

Декабрь Дедово ПОЕТСЯ ПОД ГИТАРУ Я— Потому что: трудная Словами так немощно Жизнь Нем: У всех — Изречения мои — маски... — С одною развязкою...

И— Потому что,— Рассказываю — Наконец,— Вам всем — — Зачем — Рассказываю Этот ад?

Сказки,— Потому что — — Потому что — — Один конец Мне так суждено, Всем...

А почему — АНДРЕЙ И во мне подымается смех Не понимаю;

— Над — Потому что — Судьбою Все давно ушло во тьму, Всех — 314 Потому что — все равно: — И— Не знаю, или знаю... — Над Потому что мне скучно — везде... Собою!..

Потому что сказка — изумрудная, Где — Всё — иное... Цоссен Потому что так хочется в брызнь Утех;

ЭМБЛЕМАТИКА СМЫСЛА ПРЕДПОСЫЛКИ К ТЕОРИИ СИМВОЛИЗМА § В чем смысл эстетики символизма? В чем ее идеологическое оправдание?

Символическое искусство последних десятилетий, взятое со стороны формы, ничем по существу не отличается от приемов вечного искусства;

в одном случае в новых течениях встречаемся мы с возвратом к забытым формам немецкого романтизма;

в другом случае воскресает пред нами Восток;

в третьем случае перед нами видимое возникновение новых приемов;

эти приемы при более внимательном рассмотрении оказываются лишь своеобразным сочетанием старых приемов или их большей детализацией.

Символическое искусство, взятое со стороны идейного содержания, не является для нас в большинстве случаев новым;

так, например, своеобразная идеология метерлинковских драм, веяние в них неуловимого является результатом изучения старых мистиков;

вспомним влияние Рюисбрёка на Метерлинка;

или — своеобразная прелесть гамсуновского пантеизма есть в сущности перенесение некоторых черт т а о с и з м а в реалистическое миросозерцание.

Там же, где начинается в современном искусстве проповедь новых форм человеческих отношений, мы соприкасаемся с религиозной идеологией, вряд ли новой, или, как у Ницше, нас встречают попытки практически применить древнюю мудрость к текущему историческому периоду;

учение о новом человеке, о грядущей судьбе арийской куль туры, призыв к созиданию личности и отказ от выветренных форм морали — все это встречает уже нас в древних, как мир, философских и религиозных течениях Индии.

В этом неослабевающем стремлении сочетать художественные приемы разнообразных культур, в этом порыве создать новое отношение к действительности путем пересмотра серии забытых миросозерцаний — вся сила, вся будущность так называемого нового искусства;

отсюда своеобразный эклектизм нашей эпохи;

я не знаю, прав ли Ницше, окончательно осудивший александрийский период античной культуры;

ведь этот период, перекрещивающий различные пути мысли и созерцаний, является для нас и доныне опорной базой, когда мы устремляемся в глубину времен;

смешав александризм с сократизмом в одну болезнь, в одну дегенерацию, Ницше обрек собственный путь развития на суровый, ницшеанский суд;

то, что создало Ницше таким, каким мы его любим, — не что иное, как александризм;

не будь он в душе александрийцем, не сказал бы он таких вещих слов о Гераклите, мистериях, Вагнере;

и более того, он не создал бы «Заратустры».

Созидая новое, он возвращал к старому.

То действительно новое, что пленяет нас в символизме, есть попытка осветить глубочайшие противоречия современной культуры цветными лучами многообразных культур;

мы ныне как бы переживаем все прошлое: Индия, Персия, Египет, как и Греция, как и средневековье, — оживают, проносятся мимо нас, как проносятся мимо нас эпохи, нам более близкие. Говорят, что в важные часы жизни пред духовным взором человека пролетает вся его жизнь;

ныне пред нами пролетает вся жизнь человечества;

заключаем отсюда, что для всего человечества пробил важный час его жизни. Мы действительно осязаем что то новое;

но осязаем его в старом;

в подавляющем обилии старого — новизна так называемого символизма.

И потому то литературная платформа символизма пытается лишь суммировать индивидуальные заявления художников о их творчестве.

И потому то идеологией символизма должна быть широкая идеология;

принципы символизма должны нарисовать нам прочную философскую систему;

символизм как миросозерцание возможен.



Pages:     | 1 |   ...   | 15 | 16 || 18 | 19 |   ...   | 52 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.