авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |

«1 Моим родителям с глубокой нежностью и признательностью ...»

-- [ Страница 2 ] --

- сравнительно-исторический подход Критика математического подхода и попытки заключить сдерживание в систему чтких математических формул происходит в рамках третьей школы, основанной на методе сравнительно-исторического анализа. Она объединяет таких учных, как Александр Джордж, Ричард Смоук, Дженис Гросс Стайн и Ричард Лебоу, которые концентрируется не на психологической составляющей проблемы рациональности, а на невозможности предсказать результаты кризиса исходя из тезиса о том, что действия противника рациональны. Их исследование таких событий как Корейская война или Берлинский кризис подтверждает, что ожидания сдерживающей стороны неизменно нарушались нерациональными действиями противника, даже в условиях высокой степени риска развязывания войны58.

В то же время, сравнительно-исторический анализ, на наш взгляд, относится, прежде всего к обычному, конвенционному сдерживанию, а не к ядерному, которое, соответственно, лишено основного недостатка обычного сдерживания – принципа «соревнования», основанного на неверной оценке соотношения собственных сил и сил противника. Согласно исследованию Дж. Мершеймера, крах обычного сдерживания составляет 83% от общей статистики случаев59. К тому же, характерной особенностью критиков рациональной теории сдерживания является проблема «пристрастности выбора», справедливо отмеченная Кристофером Эйченом и Данканом Снидалом. Суть е в том, что зачастую исследователь, преследуя некую позицию, подбирает лишь те случаи, которые е подтверждают. Особенно эта проблема видна в ситуации сдерживания, поскольку если провалы его очевидны, то успехи подчас и незаметны. Ни американо-советская война из-за Венгрии, ни Вторая Корейская война, ни Китайско американская война из-за Северного Вьетнама не попали в фокус исследования, поскольку войн этих попросту не произошло, и причину их предотвращения дат именно успех сдерживания 60.

При чм, на наш взгляд, здесь важна именно качественная характеристика этого феномена, определяемая ядерным фактором.

Что же касается кризисов, где угроза применения ядерного оружия была задействована непосредственно (а не условно-теоретически, как в Берлинском, например), то они не столь многочисленны, чтобы составить чткую тенденцию. При чм даже их немногочисленность доказывает эффективность подобной угрозы при условии е убедительности, что вновь не противоречит теории – вспомним Карибский или Суэцкий кризисы.

Дилемма убедительности в контексте стратегического подхода Проблема распространнного сдерживания Проблема убедительности ядерного сдерживания была теоретически решена Шеллингом, в то же время мало кто из стратегических аналитиков, привыкших практически смотреть на вещи, готов был принять его идею о том, что любая провокация врага может привести к концу света. «Сколь бы невероятной ни казалась возможность контролировать конфликт на стадии его эскалации, полагаться на случай в этой ситуации равноценно отказу от стратегии», говорит Лоуренс Фридман.

Действительно, многие соглашались с тем, что модель Шеллинга является отличным подспорьем для сдерживания эскалации конфликта между ядерными сверхдержавами, однако значительная часть учных и политиков задавалась вопросом: а что если ни один из «гонщиков»

не пожелает свернуть? Если исходить из постулата о том, что оба актора сдерживания рациональны, то ни один из них попросту не поверит в то, что другой готов пойти на взаимное самоубийство во имя достижения политической цели.

Многим ( вплоть до самого Шеллинга) приходилось признавать, что «балансирование на грани», модель основанная на максимальном принципе «вс или ничего», фактически, бессильна решить проблему распространнного сдерживания угроз для Западной Европы.

«Мышление ВГУ, укрепляя основное сдерживание, лишает нас свободы ядерных действий, предполагаемых стратегией «гибкого реагирования» НАТО», замечает Колин Грей, справедливо выделяя основной недостаток классической теории ядерного сдерживания – проблему убедительности угрозы в условиях когда любое начало ядерного конфликта по идее должно привести к ядерному Армагеддону61.

Учитывая базовый тезис о рациональности акторов, навряд ли Москва поверит, что в ответ на вторжение советского взвода в Западный Берлин Вашингтон добровольно положит голову на плаху. А именно в это, по Шеллингу, и должны верить сверхдержавы, бравируя угрозами сдерживания.

Иными словами, ядерное сдерживание обречено на провал там, где речь идт об интересах государства, выходящих за пределы его национальных границ. Для США, например, основной проблемой в этом контексте в годы «холодной войны» были ядерные гарантии безопасности Западной Европе. Впрочем, прецедентом для размышлений стала уже ситуация с советской интервенцией в Венгрию в 1956 году. США в этот период, хотя и обладали ядерным преимуществом, но не сумели им воспользоваться, поскольку СССР чтко дал понять, что не остановится ни перед чем, отстаивая свои права в регионе Восточной Европы62.

Комментируя эту проблему, Бернард Броуди отмечает один из главных «минусов»

доктрины «массированного возмездия» - такой разрушительный ответ на единичную атаку является мало правдоподобным, в особенности в глазах противника, обладающего обширными возможностями ядерного удара63.

Генри Киссинджер раз даже посоветовал европейским союзникам « не требовать повышения стратегических гарантий, которые мы реально не способны обеспечить, а даже если и способны, то не желали бы, поскольку их обеспечение грозит уничтожить всю цивилизацию».

Здесь ключевой категорией выступает реалистичность американской угрозы возмездия, то есть возможность заставить Советский Союз поверить в то, что угрозы будут выполнены в случае любой формы его вооружнной агрессии по отношению к странам Западной Европы.

Вполне приемлемое решение этой задачи ещ в 1960-е было предложено французским генералом де Бофре – тезис о том, что европейские ядерные силы достаточны для того, чтобы заполнить «окно убедительности», представляется достаточно логичным.64 При этом предполагалось, что простой возможности нанести Советскому Союзу даже невысокий уровень ядерных потерь( превысить который европейские ядерные силы в силу своих ограниченных размеров не могли) было бы достаточно для сдерживания Москвы.

Прежде всего, здесь речь идт об «уравновешивающей силе атома», выражение Энштейна, наиболее точно иллюстрирующее ситуацию, когда количественное соотношение сил противников становится предметом второго порядка. Действительно, если эффективность военного ядерного ответа более сильного оппонента равна 90% (способность уничтожить 90% ресурсов врага), а второго – 15%, то оба находятся в ситуации ядерного сдерживания;

конечно, лишь в том случае, если сильнейший не готов смириться с идеей потери 15% своих ресурсов.

Этот феномен представляет собой равновесие, немыслимое, при аналогичном соотношении обычных вооружений.65 А поскольку французская концепция «сдерживания слабым сильного»

как раз и отражала данный принцип, проблема заполнения «окна уязвимости» теоретически могла бы быть решена. Сложность состояла лишь в том, что французы полагались лишь на «минимальное» сдерживание, предполагающее защиту собственной территории, что, в общем-то всегда соответствовало размерам их ядерного арсенала. Что же касается Великобритании, то е ядерные силы в 1960-е годы стали частью общего с США стратегического плана действий СИОП (Single Integation Operational Plan”) – и, соответственно, без Вашингтона Западной Европе было не обойтись.

Критерии функционирования «распространнного» сдерживания Распространнное (Extended) сдерживание представляет собой политику одного государства («защитника») по удержанию другого государства («агрессора») от нападения на союзное «защитнику» государство («протеже»). Главным рычагом давления в данной ситуации является угроза военного возмездия, практикуемая «защитником»66.

Пол Хус, известный наиболее фундаментальными исследованиями «распространнного»

сдерживания, выделяет критерии его эффективности, в целом совпадающие с базовыми критериями основного сдерживания:

Наличие у государства-защитника военных возможностей, достаточных для ведения полномасштабной войны, а также высокой заинтересованности в обеспечении безопасности «протеже». (т.е. сочетание технических возможностей со стимулом для формирования политической воли).

Относительно возможностей ядерных сил, Хус особо оговаривает, что они обладают сдерживающей силой лишь в ситуации противостояния с ядерным противником. Поскольку применение ядерного оружия против неядерного государства рискует: вызвать глобальную критику как на международной арене, так и внутри страны, чь руководство приняло такое решение ;

спровоцировать всплеск «горизонтального распространения» ядерного оружия;

и, наконец, уже отмеченная «самосдерживающая» функция ядерного оружия проявится ещ сильнее перед лицом неядерного противника67.

Что же касается ядерного противника, и прежде всего, разумеется, Советского Союза, обладавшего значительным преимуществом обычных вооружений в Европе, подкреплнным значительным ядерным арсеналом, проблемой становится эффективное использование «ядерной карты США»

Фактор заинтересованности в протеже представляется не менее важным с позиций распространнного сдерживания – и значимость Западной Европы для США в этом смысле не вызывает сомнений. В то же время, соотношение заинтересованности США и СССР в Восточной Европе в годы «холодной войны» довольно хорошо поясняет неэффективность американского ядерного сдерживания против СССР в венгерском кризисе 1956 года. Генри Киссинджер объясняет такую неэффективность проблемой самосдерживания – однако Киссинджер явно игнорирует очевидный факт – в 1956 году сдерживание действовало, правда в обратном направлении. Советский Союз недвусмысленно намекнул США, что Венгрия является сферой его жизненных интересов, и Вашингтон предпочл отмолчаться и не обострять ситуации. Таким образом, в 1956 году приоритетность доказало советское сдерживание, в отличие от 1962 года, когда в ходе Карибского кризиса эффективность сдерживания подтвердили США68.

Оба примера как нельзя лучше иллюстрируют действие «кривой убедительности».

Соответственно в 1956 году кривая убедительности американского сдерживания находилась на нулевой отметке, в то время как в области советского сдерживания сохранялась на достаточно высоком уровне.

Кроме того, здесь целесообразно упомянуть о ещ одной закономерности, выведенной Робертом Джервисом. Государство, которое защищает status quo, обладает большим преимуществом в тех конфликтах, где ключевое значение имеет прежде решимость сторон, поскольку подобные конфликты чаще всего ведутся по вопросам принадлежности территории либо сферы влияния. Куда проще государству убедить противника в своей готовности сражаться ради сохранения того, что оно считает своим по праву, нежели противнику заставить законного владельца отказаться от своих прав69.

Важной является выработка государством-защитником искусной «стратегии торга», направленной на укрепление фактора убедительности угрозы. Основными средствами при этом являются манвры дипломатии и вооружнных сил «защитника», при чм наиболее оптимальной для этого Пол Хус и Брюс Рассетт считают стратегию «око за око», сигнализирующую противнику о том, что любое его агрессивное действие зеркально обернтся против него же70.

В то же время, повышение реалистичности угрозы сдерживания также влечт за собой некую негативную двойственность. С одной стороны, вероятность угрозы, которая эксплуатируется регулярно ( в данном случае, угроза ядерного возмездия), ослабевает, и как следствие, ослабевает эффект сдерживания. Об этом говорит Ганс Моргентау, предостерегая от частоты эксплуатации угрозы, ибо в этом случае нации оказываются на пороге применения силы. Первым выбором в этой ситуации становится конфликт с применением обычных вооружений в спорных сферах интересов сверхдержав. 71 В период «холодной войны» наглядным подтверждением этой тенденции можно считать войны в Корее, Вьетнаме, Афганистане и другие более мелкие конфликты, в которых сталкивались интересы Москвы и Вашингтона. Развивая позицию Моргентау, Гленн Снайдер выводит парадокс стабильности/нестабильности, согласно которому ситуация невозможности глобального ядерного конфликта нередко толкает государства на локальные конфликты с применением обычных вооружений. В то же время, любое столкновение подобного рода рискует вывести локальный конфликт на уровень глобального ( что означает крах ядерного сдерживания), и это составляет основную опасность подобного рода отношений С другой стороны, актор, опасающийся, что ситуация неоднократного повторения угрозы ослабит е убедительность, может попытаться наполнить свою угрозу содержанием. Так называемая «ловушка обязательств», представляет собой ситуацию, когда лидер государства, практикующего сдерживание путм угрозы, вынужден выполнить данную угрозу с целью подтвердить дальнейшую убедительность сдерживания.

Роль репутации в системе ядерного сдерживания Джонатан Мерсер определяет репутацию как «суждение о характере (индивидуума), которое часто используется для предсказания либо пояснения его будущих действий» 73..

Таким образом, зачастую слабость убедительности угрозы сдерживания связывается с репутацией сдерживающего государства, которое когда-либо уже проявило себя как слабый игрок.

Категория репутации в сдерживании занимает особое место, при чм особо подчркивается необходимость соблюсти баланс между репутацией:

«защитника», которую важно сохранить среди союзников, подтвердив целесообразность существования альянса;

Большинство исследователей выводят оценку убедительности угрозы сдерживания, выражаемой потенциальным «защитником» исходя из его предыдущего поведения. «В идеале необходимо выяснить, как в прошлом конкретный лидер проявлял себя в процессе отстаивания интересов своего государства;

если же подобный пример отсутствует, следует рассмотреть поведение предыущих лидеров данного государства», замечают Хус и Рассетт;

«нападающего», для которого она впоследствии может оказать решающее значение, окажись он на месте «защитника»;

В области практических международных отношений сложно переоценить роль, которую играет репутация лидера государства для поддержания убедительности угрозы сдерживания его потенциальных врагов.

Показательным примером в данном случае является вступление России в первую мировую войну. Не взирая на то, что Российская армия ещ не была готова к войне ( поскольку процесс модернизации армии требовал ещ нескольких лет), а также на отсутствие чтких стратегических интересов на Баканах, царь Николай II не смог проигнорировать вызов, брошенный Австро-Венгрией Сербии. Роль покровителя всех православных народов и неизменный панславизм требовали от России решительной реакции, иначе честь данного образа оказалась бы запятнанной.

Классическим примером «ловушки обязательств» считается Карибский кризис. Ещ в сентябре 1962 года президент Кеннеди в своей речи заявил: «Если Куба обретт возможность наступательных действий против США… Соединнные Штаты будут вынуждены немедленно отреагировать». Спустя месяц, когда советские ракеты были обнаружены на Кубе, Кеннеди оказался в ситуации, когда данное ранее обещание «отреагировать» вынуждало его рисковать ядерной войной во имя сохранения собственной репутации. Именно подобные соображения подтолкнули американского президента поддержать «жсткую» аргументацию генерала Максвелла Тейлора: «….наша сила в Берлине или где-либо в мире – это убедительность нашей реакции на определнные обстоятельства. И если мы не отреагируем здесь, на Кубе, убедительность будет принесена в жертву». Скотт Саган цитирует выдержку из речи Кеннеди, которая была написана на случай приказа атаковать советские ракеты на Кубе. Президент обосновывает свои действия следующими словами: «(атака была необходима) для того, чтобы устранить непосредственную угрозу США и чтобы со всей чткостью дать понять Советскому Союзу, что США умеют держать слово». Сегодня не все исследователи разделяют позицию об определяющей роли репутации прошлого в формировании государством убедительной стратегии сдерживания. Дэрилл Пресс выдвигает теорию «современной оценки», согласно которой значительно большую роль в измерении убедительности сдерживания играют реальная мощь государства и фактор мотивации.

Иными словами, военной мощи «защитника» и его заинтересованности в проблеме/союзнике достаточно, чтобы его угрозы звучали убедительно77.

Практические примеры, однако, подтверждают, что фактор прошлого в формировании репутации государства нельзя недооценивать, поскольку именно опыт прошлых лет является основой для зачастую стереотипного взаимного восприятия политических элит обоих государств-акторов системы сдерживания. А соответственно, прошлое значительным образом участвует в реализации одного из необходимых составляющих убедительности сдерживания – формировании веры потенциального противника в готовность государства предпочесть столкновение капитуляции.

Данная ситуация справедлива как для «защитника» так и для «нападающего», равно озабоченных проблемой репутации. Учитывая эти особенности акторов, Пол Хус видит рецепт эффективного сдерживания в сочетании в стратегии «защитника» двойного искусства. С одной стороны, это умение убедить «нападающего» в том, что ценой нарушения статус кво станут высокие военные потери, с другой – что нынешнее положение вещей является обоюдно приемлемым вариантом. Убедительность сдерживания и «дилемма безопасности» в ядерный век Если говорить о других практических попытках сверхдержав преодолеть проблему убедительности сдерживания за счт повышения реалистичности угрозы, то здесь директивы «испугать, но не перегнуть палку» чаще всего оборачивались пресловутой «дилеммой безопасности».

Так, с высокой степенью вероятности можно предполагать, что размещение ракет СССР на Кубе в 1962 году, спровоцировавшее Карибский кризис, было частично продиктовано стремлением Хрущва повысить убедительность советского удара возмездия, как некий равноценный ответ на события 1961 года- размещение американских ракет в Турции и в Великобритании, которые достаточно легко и быстро могли поразить советскую территорию79.

Джон Льюис Гэддис также связывает кубинские действия Хрущва с проблемой убедительности, однако, по его мнению, решающим моментом здесь явился сбитый советскими средствами ПВО американский разведывательный самолт «U-2», который на протяжении нескольких лет фотографировал все советские ядерные объекты. Когда снимки «U-2» попали на стол к советскому руководству, Хрущву стало понятно, что его блеф по поводу размеров советского ядерного потенциала выглядел именно блефом в глазах американцев, хорошо осведомлнных о тогдашнем ядерном преимуществе США. Другим примером той же «дилеммы» стало решение Москвы «усилить паритет возможностей» путм экономии носителей и создания нового типа ракет, способных нести одновременно до десяти боеголовок. Классическим примером такой боеголовки стала советская ракета Р-36М или СС-18 «Сатана» по натовской классификации. Несущая одновременно ядерных боеголовок, каждая из которых по мощи заряда в 36 раз превосходила бомбу, сброшенную на Хиросиму, СС-18 неприятно поразила американских стратегических аналитиков, которые сочли, что Москва наращивает возможности победы над противником.

Министр обороны США Лэирд высказывался совершенно однозначно по поводу тяжлых МБР:

«Они предназначены для (поражения) наших ракет и расчитаны на первый удар. В этом не остатся сомнений»81.

Почему МБР с РГЧ являются оружием исключительно первого удара удачно объясняет акаемик Сахаров в свом открытом письме к Сиднею Дреллу: “Особая опасность, связанная с ракетами шахтного базирования, заключается в следующем. Они относительно легко могут быть разрушены в результате атаки противника… В то же время, они могут быть применены для разрушения стартовых позиций противника (в количестве в 4–5 раз большем, чем число использованных для этого ракет). У страны, располагающей большими шахтными ракетами (в настоящее время это, в первую очередь, СССР, а если в США будет осуществлена программа МХ, то и США), может возникнуть “соблазн” применить такие ракеты первыми, пока их еще не уничтожил противник, т. е. наличие ракет шахтного базирования в таких условиях является дестабилизирующим фактором.82 ” Известно, что решение СССР привело к появлению в американской политической элите тезиса о растущем «окне уязвимости» США перед ядерной мощью СССР, вследствие чего все силы Вашингтон бросил на уравновешивание «советского ядерного преимущества». Вс это привело к очередному обострению отношений, результатом которого стала второе издание «холодной войны», полномасштабно запущенное уже кабинетом Рейгана.

Теория «ограниченного возмездия»

или стратегический метод повышения убедительности ядерного сдерживания Таким образом, по мере наращивания стратегических ядерных потенциалов обеих сверхдержав, перспективы ядерной войны становились вс более фантастичными, что с одной стороны усиливало общее сдерживание СССР и США от глобального конфликта, с другой – лишало ядерное оружие всякой оперативной пользы.

Что предлагают сторонники «ограниченного возмездия»? Технически то же самое – на нарушение СССР status quo в Западной Европе США отвечают «ограниченным» ядерным ударом. Почему ограниченным? Потому, что процесс эскалации строго контролируется и ядерный удар наносится не по городам, а по вооружнным силам Советского Союза, с тем, чтобы остановить дальнейшее развитие агрессии. При этом, если «предупреждение» подействует, США могут остановиться на этом единичном ударе, не тронув ни города противника, ни то, что осталось от его ядерных сил после первого удара. Что, по идее, в этой ситуации должно сдерживать Москву, так это страх потерять ещ и города, если эскалация конфликта будет продолжаться.

По мнению критиков теории Шеллинга адекватной для целей сдерживания является такая стратегия, которая лишает Советский Союз малейшей надежды на успех на любой стадии стратегического конфликта, более того, повышает вероятность советского поражения в ядерной войне83.

Чтобы добиться убедительности угрозы сдерживания американские союзники США нуждаются в разработке стратегии победы, поскольку, прежде всего и более всего, по мнению Грея, советские лидеры боятся поражения, а не ущерба государству. Вторит этой идее также Ричард Пайпс: «Любое доказательство США применить контрсиловую стратегию повергает советских генералов в ужас. Это, явно, пугает их больше, нежели угроза советским городам, содержащаяся в контрценностной доктрине»84.

Финальным результатом и «балансирования на грани», и « ограниченного возмездия», по идее, станет одно и то же – полное уничтожение государств-противников. В то же время, качественным отличием обоих стратегий является то, что в первом случае расчт идт на то, что кризис сразу же выйдет из-под контроля и тотального уничтожения не удастся избежать никому.

«Ограниченное возмездие» же должно осуществляться целиком рационально, и основной целью преследует отвратить противника от дальнейших агрессивных действий.

Убедительность, в данном случае, достигается отказом США от стратегии самоубийства во имя защиты Западной Европы, подменив е стратегией «рискованного убеждения». Таким образом, по мнению Кейта Пейна и Колина Грея, изложенном в статье «Победа возможна»?

наступательная стратегия США сможет ограничить потери США примерно до 20 миллионов человек (которым, вероятно, суждено будет погибнуть в результате ограниченного удара СССР), что хоть и печально, однако эти 20 миллионов спасут жизни оставшихся 200 миллионов американского населения85.

Действительно, стратегия целиком логичная, более того, убедительность «ограниченного возмездия» значительно выше, нежели убедительность угрозы взаимного самоубийства в ответ на единичную атаку врага. В то же время, бесспорное достоинство, каким является повышение убедительности сдерживания, значительно компенсируется рядом опасностей, сопряжнных с данной стратегией. Прежде всего, любые стратегические расчты в абстрактном виде, как показывает опыт, значительно отличны от практических выкладок экспертов. Ещ в 1961 году исследование корпорации РЭНД установило, что атака примерно в 3000 мегатонн уничтожит около 80% американского населения.86 Напомним, что к концу «холодной войны» и Москва, и Вашингтон имели в свои арсеналах более 10 тысяч мегатонн каждый. Довольно сложно себе представить, какой процент населения обоих стран сумел бы выжить, если бы хотя бы половина этих запасов была применена в ходе обмена «ограниченными ядерными ударами».

Кроме того, «ограниченное возмездие» также влечт за собой ряд критических замечаний:

1.Прежде всего, сомнения вызывает возможность контролировать эскалацию конфликта после того, как пройден определнный рубеж. Как справедливо отмечает Роберт Арт «обмен ядерными ударами по очереди» в теории, возможно, и дат государствам некий шанс на выживание, однако наиболее вероятным сценарием в случае начала такого обмена представляется бесконтрольная эскалация ядерной войны87. Вероятность такого сценария лишь усугубляется огромными ядерными арсеналами сверхдержав и их колоссальными деструктивными возможностями. Автор «Лестницы эскалации» Герман Кан утверждает:

«Ценность победы обычно столь велика, что порою она стоит за усилиями каждой из сторон повышать ставки эскалации в надежде, что противник не повысит их еще больше». Опасность здесь только одна – позабыть о том, что имеешь дело с ядерными, а не с обычными вооружениями, что, фактически, перечеркнт всякое значение ядерной революции (когда сдерживание обеспечено ударом возмездия по городам), возвращая государства к классической дилемме безопасности. А учитывая деструктивную мощь ядерных вооружений «конвенциализация» проблемы приведт к взаимному гарантированному уничтожению как к свершившемуся для сверхдержав факту. 2. В отличие от «балансирования на грани», представляющего собой стратегию избежания войны, «ограниченное возмездие» является стратегией ведения войны, и соответственно, отметает тезис классиков о том, что ядерная война невозможна. Ядерная война ужасна, но она не означает катастрофы для всего человечества, как бы говорят сторонники «ограниченного возмездия», что, фактически, понижает порог ядерного сдерживания, уничтожая ядерное табу, созданное ВГУ. «Ядерная война возможна, только если политики верят в е возможность», говорит Роберт Джервис, как нельзя точнее формулируя данный тезис. 3. Большие сомнения существуют по поводу стабильности модели «ограниченного возмездия». Действительно, угроза ядерного удара по вооружнным силам противника, по идее, вынудит противника тщательно взвешивать последствия всяких попыток инициировать конфликт любого рода, пусть даже с применением обычных вооружений. С другой стороны, каждая из сторон сохраняет понимание того, что е вооруженные силы могут быть уничтожены в первом ядерном ударе противника, что, соответственно, лишает е единственного залога сдерживания – возможности сокрушительного удара возмездия. В итоге возникает ситуация, которую Шеллинг окрестил как «страх внезапной ядерной атаки», когда каждый актор в случае кризиса будет стремиться опередить противника и нанести ядерный удар первым. Как известно, у страха глаза велики - таким образом, даже блеф (весьма характерный для любого вида сдерживания) может стать толчком для упреждающей атаки одного из акторов 91. Другая опасность, по мнению Роберта Джервиса, кроется в высокой вероятности «парадокса стабильности/нестабильности», поскольку перспективы глобальной ядерной войны, сдерживающие акторов от ядерной эскалации, будут провоцировать их переносить конфликты в русло обычных вооружнных конфликтов. «Балансирование на грани», как раз, понижает эту вероятность, поскольку любая провокация грозит закончится ядерной катастрофой. Кроме того, «ограниченное возмездие» в отношениях с Советским Союзом выглядело достаточно проблематичным, поскольку Москва никогда не признавала ограниченности ядерного конфликта, предполагая ударить всем имеющимся ядерным арсеналом по территории врага в случае начала военных действий.

Антиклассическая теория ядерного сдерживания Теория «ограниченного возмездия», не взирая на многочисленную критику в свой адрес, с военной точки зрения представляется куда более практичной и рациональной, нежели балансирование на грани ядерной катастрофы. «Ограниченное возмездие» положило начало антиклассической теории ядерного сдерживания, ставшей основой таких доктрин американской политики, как «доктрина Шлезингера», «победоносная» и «превалирующая» стратегии.

Суммируя характеристики анти-классической теории сдерживания, можно выделить следующие требования к структуре ядерных сил государства:

Развитие наступательных ядерных сил, предназначенных для уничтожения СЯС противника, обеспечивающие сдерживание путм лишения возможности противника к атаке (deterrence by denial). В данном случае контрсиловое противостояние подкрепляется контрценностной доктриной, обеспечивающей сдерживание путм наказания. Таким оружием являются, прежде всего, МБР с РГЧ, которые в силу своей массивности, предполагаемо, могут быть использованы для уничтожения ядерных сил противника в первом ударе.

Развитие стратегических систем защиты (вытекающее из предполагаемого «характера» советского стратегического мышления, основанного на упреждающих действиях и «теории победы» в ядерной войне). Договор о ПРО 1972 года временно пресек попытки сторон к строительству стратегических систем защиты, в то же время предложенная Р. Рейганом «стратегическая оборона - инициатива» стала типичным проявлением действия антиклассической теории. Защитники программы «Стратегической обороны-инициативы» утверждали, что противоракетный щит над американскими городами даст США некоторую свободу действовать более убедительно в отношение применения ядерного оружия в защиту государств НАТО, таким образом укрепив сдерживание агрессивных намерений Советского Союза93.

Надо отметить, что обе, казалось бы взаимоисключающие, теории, фактически, составили основу советско-американской системы ядерного сдерживания. В периоды оттепели в отношениях Москвы и Вашингтона преобладал классический подход к сдерживанию, скатывание к конфронтации знаменовалось переходом к более активной и «военизированной»

антиклассической теории. Отражением этого процесса стало формирование официальной доктрины ядерного сдерживания. Таким образом, наряду с существованием ВГУ как политической основы стратегических взаимоотношений двух сверхдержав, оперативные военные планы предполагали как упреждающие действия, так и рассматривали возможности обмена ядерными ударами.

Практика:

доктрина ядерного сдерживания США Официальная доктрина ядерного сдерживания, была сформулирована министром обороны США Робертом Макнамарой в его речах первой половины 60-х (в Анн-Арборе и на Афинской конференции стран-членов НАТО), когда была провозглашена доктрина гарантированного уничтожения, в качестве основы для американской стратегии. Макнамара утверждал, что хотя и не существует наджной обороны от ядерного оружия, лучшим методом сдерживания является превращение населения вражеского государства в заложника разрушительного ядерного удара. По словам Макнамары :«…это насущная и высшая возможность – ясная и безошибочная – уничтожить агрессора как жизнеспособное общество, даже после атаки по нашим стратегическим силам». Помимо этой концепции Р. Макнамарой была выдвинута ещ одна, ставшая неким вкладом антиклассической теории в официальную доктрину: «… чтобы подкрепить эффект сдерживания, мы обязаны поддерживать не только силы сдерживания, предназначенные для разрушения городов. Вс зависит от обстоятельств, но мы должны придерживаться контрсиловой стратегии;

либо смеси контрсиловой стратегии с атакой по индустриальным центрам…» Таким образом, в официальной стратегии Соединнные Штаты использовали комбинацию классической теории ядерного сдерживания, ставшую политической основой ядерных взаимоотношений двух сверхдержав, и е антиклассическую производную, составлявшую основу стратегического планирования.

В то же время, в различные периоды «холодной войны» происходит чередование доминирования одной из указанных теорий – в зависимости от характера находившихся у власти политических сил и уровня напряжнности советско-американского диалога. Так периоды разрядки характеризуются доминированием классического подхода – типичным примером является начало 1970-х, когда находившаяся у власти администрация Никсона озвучила тезис о «стратегической достаточности» ядерных арсеналов двух сторон и подписала Договор о ПРО 1972 года.

Что же касается антиклассического подхода, то он хронологически совпадает с этапами обострения советско-американских отношений, когда основной миссией стратегической политики США было удержать противника от нарушения баланса сил путм укрепления убедительности ядерного сдерживания. Данный подход проявился и в «доктрине Шлезингера», провозглашавшей обмен ограниченными ядерными ударами, а позднее - в «победоносной»

стратегии и концепции «обороны-инициативы» Рейгана.

«Неприемлемый ущерб»

как неотъемлемый атрибут системы ядерного сдерживания Ещ одной категорией, определяющей эффективность угрозы ядерного сдерживания является понятие «неприемлемого ущерба». Неприемлемым ущербом называют масштаб ожидаемых потерь от применения ядерного оружия, который делает ядерную войну нерациональной96. Соответственно, к категории убедительности данное понятие имеет самое непосредственное отношение, поскольку ни один из оппонентов не знает наверняка, какой собственно масштаб вероятных потерь противника заставит его поверить в то, что даже успешное нападение по гарантированному количеству потерь будет равноценно поражению.

Наиболее специфической чертой этой категории является е субъективность, относительность, конкретность, и, что характерно, расплывчатость.

Масштабы неприемлемого ущерба фактически определить невозможно, ибо они рознятся в зависимости от степени развитости нации и е инфраструктуры, а так же от представлений военного руководства о неприемлемом ущербе.

Кроме того, понятие подвержено хронологической динамике.

Один из крупнейших европейских теоретиков сдерживания А. Бофрэ ввл понятие риска, как основы ядерного сдерживания. Соответственно, оценка риска определяется на уровне процента общих ресурсов страны, подлежащих уничтожению вражеским ударом. При этом Бофре приедлагает своеобразную шкалу приемлемости ущерба, включающая 4 категории риска:

приемлемый риск (ущерб территории и населению не превышает 2%) риск, оправданный преимуществом (ущерб не превышает 10 -15%) риск, приемлемый лишь в качестве цены за нанесение основного удара по противнику ( ущерб от 10 до 50%) риск, неприемлемый, независимо от преимуществ ( ущерб от 50 до 100%) Это, с математической точки зрения, безупречно просчитанное понятие, имело весьма относительное значение для практики. На ранних этапах «холодной войны», когда Соединнные Штаты пытались определить параметры сдерживания Советского Союза, просчитав неприемлемость ущерба для Москвы, в ход шли иные цифры.

В этот период американцы вс же пытались вычислить количественный показатель неприемлемости ущерба для Советского Союза. «Сдерживание было переведено в гарантированное уничтожение, а гарантированное уничтожение - в количественные показатели достаточности… Главной причиной, почему мы остановились на 1000 ракет «Минитмен», подводной лодке «Поларис» и примерно около 500 бомбардировщиках, было то, что эффект от дальнейшего увеличения их числа был бы меньшим, чем связанные с этим дополнительные затраты», писали ближайшие помощники министра обороны США Макнамары А. Энтовен и У.

Смит. Довольно интересная таблица соотношения уровня вооружений США и приблизительных потерь Советского Союза приводится теми же авторами в качестве основы формирования оборонного бюджета США в 1961-1969 годах98.

Количество Общее Общее Уровень доставленных 1- количество количество разрушения - мегатонных погибшего погибшего индустриальных боеголовок населения населения возможностей (млн) (%) (%) 100 37 15 200 52 21 400 74 30 800 96 39 1200 109 44 1600 116 47 Совершенно очевидно, что подобные расчты по своей неадекватной избыточности явились следствием не объективной оценки того ущерба, который парализует СССР, а результатом того ужаса, который он наводил на США в тот период. С течением времени подобная избыточность привела к политике так называемого «стратегического меркантилизма», авторы которой полагали, что гарантированное уничтожение не является разумным критерием достаточности, что стимулировало гонку вооружений в обеих супердержавах вплоть до колоссальных цифр (по 10-12 тыс боеголовок у каждой) Частично эту ситуацию поясняют слова главы Агентства по контролю и развитию вооружений (АКДА) Юджина Ростоу: «В какой-то момент возникнет асимметрия наших стратегических сил и ядерных арсеналов и это необходимо исправить… Войны существуют не тогда, когда существует баланс сил, а когда возникает дисбаланс сил… Я не думаю, что ядерная война представляет собой главную угрозу. Она является вероятностью, но я не считаю, что она составляет основную угрозу на будущее. Я полагаю, что основной будущей опасностью станет политическое принуждение, опирающееся на ядерный шантаж». 100 Опасение того, что другая сторона прибегнет к шантажу угрозой нанесения неприемлемого ущерба то и дело способствовало повышению планки, определяющей «неприемлемость» ущерба для противника.

Обратной стороной этой политики и наиболее разумной попыткой определить те границы потерь, которые в реальности делают ущерб неприемлемым, стала концепция минимального сдерживания. Е идея проста: принять минимальный размер ядерного потенциала, сопоставимый однако с целью сдерживания ядерной войны. Оно может быть предпринято государством как в одностороннем, так и в обоюдном порядке, поскольку этого будет требовать логика. Ещ в 1946 году Б. Броди заметил, что фактически не имеет значения, если одна из сторон обладает большим количеством бомб и лучшей способностью к противодействию, нежели е оппонент. Каждая из сторон в любом случае может причинить бесчисленные разрушения жизней и собственности101.

Минимальное сдерживание - это концепция, опирающаяся исключительно на сдерживание.

Обладающее данным военным потенциалом государство способно к нанесению ущерба, однако не к ведению войны. Его потенциал имеет исключительно карательный характер;

вс, что он может сделать, – это разрушить несколько городов. Нет необходимости в гонке вооружений.

Небольшой уязвимый карательный потенциал вполне достаточен. Б. Броди замечает, что можно было бы создать своеобразную шкалу эффекта сдерживания, в которой каждому новому элементу потерь соответствует прогрессивно уменьшающийся прирост сдерживания. Это связано с психологией индивида, который статистически воспринимает ущерб сообразно ожиданиям своей вовлечнности в него. Человеческое воображение может воссоздать лишь определнный, ограниченный максимум боли или ужаса. Таким образом, попытка увеличить этот максимум путм повышения цифр разрушений приведт к весьма блеклому эффекту. 102 Следуя логике минимального сдерживания, психологическая эффективность, к примеру, 1000 боеголовок будет той же, что и 5000, а поскольку сдерживание – это удержание противника от начала действий путм его устрашения, смысл обладания 5000 боеголовками весьма относителен. Банди подчркивает, что «потери нанеснные атакой в 100 мегатонн будут равны результатам возмездия силами, в 10 раз превышающими эту цифру… Чтобы сдержать ядерную атаку потенциального оппонента, государство не должно копировать размеры его ядерного потенциала». Минимальное сдерживание опирается на логику ВГУ, в его наиболее строгой минимальной форме. Принципиальной идеей является превращение в заложники небольшой часть населения противника, что может сдержать ядерную атаку. В то же время, в этой роли ядерное оружие теряет свою оперативно-военную функцию.

Проблема перехода к минимальному сдерживанию требует прежде всего определения государством критериев достаточности ядерного потенциала, которая на фоне снижения количественных показателей, вс же не подорвт функции государства к сдерживанию. Согласно общепринятой точке зрения сдерживание определяется возможностью нанесения неприемлемого ущерба сопернику, а масштабы неприемлемого ущерба трактуются весьма свободно, как в российской, так и в американской военной мысли. Операционное определение «минимума»

всегда субъективно, иллюзорно и противоречиво. Герман Кан, например, определял количество жертв США на разных этапах эскалации ядерной войны. Наиболее низкой цифрой, возможной для «малой» войны было 2 млн. жизней американцев, цифра, достаточно приемлемая для учного во имя достижения победы. Более того, как указывалось ранее, в 1960-1970-е годы американская теоретическая мысль соглашалась даже с идеей о том, что 20 миллионов американцев – цифра достаточно приемлемая для спасения всего остального населения США104.

Так, в 1962 году министр обороны США Макнамара определил понятие «неприемлемого ущерба» как гибель 25% населения и 50% инфраструктуры страны, для чего, по утверждению директора лаборатории Лоренс Ливермор Херберта Йорка вполне достаточно ста одномегатонных бомб. Сам Макнамара, впоследствии комментируя Карибский кризис, отмечает: «Возможно ли поверить, будто президент или министр обороны допустили бы падение даже 30 бомб на территорию США?» Именно этим фактом он объясняет умение двух сторон договориться в период кризиса – уже тогда существовавшая возможность нанести друг другу неприемлемый ущерб диктовала и Москве и Вашингтону единственный вариант решения проблемы – диалог. Более 40 лет назад М. Банди заметил:

«… военные аналитики могут определить уровни «приемлемого ущерба» десятками миллионов жизней… Они теряют чувство реальности. В реальном мире реальных политических лидеров – здесь, либо в Советском Союзе – решение, которое подвергнет хотя бы один город удару лишь одной водородной бомбы, станет катастрофической ошибкой;

десять бомб, сброшенных на десять городов станет бедствием, беспрецедентным в истории;

и сотня бомб на сотню городов просто немыслима»107.

Мо личное мнение, - комментирует Херберт Йорк, - что Банди прав;

от одной до десяти бомб вполне достаточно, если ход событий рационально просчитан»108. Однако не все события могут быть рационально просчитаны.

Впрочем, если говорить о минимальных «потолочных» цифрах, соответствующих возможности поддержания ВГУ, то Роберт Макнамара определял их уровнем в стратегических боеголовок у каждой из сторон. Адмирал Ноэль Гейлор выдвигал ещ более низкие цифры – по 100 боеголовок с каждой стороны, поскольку их достаточно для того, чтобы «предотвратить развитие любого противоречия и сдержать использование». 109 А, согласно подсчтам советских учных наиболее оптимальным вариантом для взаимной безопасности было бы сохранение у каждой из сторон лгких моноблочных МБР, в том числе с подвижным стартом. При количестве боеголовок 500-600 единиц, размещнных по одной на носителе, каждый из которых обладает высокой степенью выживаемости, нанесение разоружающего первого удара становится практически неосуществимым, полагает Андрей Кокошин.

Потенциальному агрессору пришлось бы исходить из того, что даже если он нанест такой удар по стратегическим силам противника, то у него самого не останется средств для последующего удара по промышленным объектам и крупным населнным пунктам другой стороны. В то же время, у стороны, подвергшейся первому удару, сохранится определнная часть сил для нанесения ответного удара возмездия по основным промышленным целям и населнным пунктам страны-агрессора. Тем самым, дестабилизирующие баланс «противосиловые возможности» будут сведены к нулю. На сегодняшний день в международной безопасности прослеживается тенденция обретения определнного реализма в оценке неприемлемости ущерба для государства, при чм в общую систему оценки включены уже не только военно-стратегические характеристики, как то было ранее, но и экономический, гуманитарный, психологический факторы.

В свете событий 11 сентября, ставшего для американцев страшным ударом, очевидно, что для США гибель столь крупного финансово-промышленного центра как Нью-Йорк уже является неприемлемым ущербом, а для этого требуется не более двух водородных бомб. Впрочем, факт осознания неприемлемости потери своей политической и финансово-промышленной столицы был продемонстрирован Советским Союзом ещ после подписании Договора по ПРО 1972 года, когда единственным районом, защищнным средствами противоракетной обороны оказалась Москва.

Другой вариант – по расчтам американских специалистов взрыв одного ядерного заряда мощностью 10 Мт над географическим центром США – штатом Небраска – приведет к нарушению работы электронной аппаратуры, линий связи и энергоснабжения, системы государственного и военного управления, радио_ и радиолокационных станций почти на всей территории страны в течение времени, достаточного для срыва ответных действий.

Соответственно, одной десятимегатонной бомбы вполне достаточно для того, чтобы парализовать США на необходимое для их уничтожения время. Таким образом, концепция неприемлемого ущерба претерпела существенную эволюцию за весь период своего существования. От проектов массированного возмездия, обусловленных скорее страхом перед «советской угрозой», и «стратегического меркантилизма» до осознания достаточности ядерных арсеналов, обусловленных концепцией «минимального сдерживания».

Феномен стратегической культуры в контексте убедительности сдерживания Эта проблема, сформировавшаяся уже в начальный период американо-советской конфронтации, положила начало долгим дебатам в американской политологии относительно убедительности американской ядерной угрозы в глазах своего основного противника.

Сдерживание предполагает взаимодействие, основной же проблемой, к которой апеллировали американские политологи было, как полагали многие, полное отсутствие восприятия Советским Союзом основ ядерного сдерживания.

Кейт Пейн отмечает :«Советская стратегическая мысль, похоже, не содержит никаких откликов западной идее о том, что стратегическая стабильность должна базироваться на взаимной социальной уязвимости и неуязвимости стратегических сил. Если западная мысль делает упор на взаимном сдерживании, политическом торге и карательных ударах, СССР сохраняет классический подход к стратегической доктрине. В ситуации стратегической войны советская доктрина (согласно декларируемой политике) предлагает традиционную стратегию:

разрушение способности оппонента к ведению войны, выживание после атак врага, достижение политически значимой победы». Действительно, долгие годы советская внешнеполитическая доктрина внешне отличалась крайним консерватизмом. В значительной мере это, вероятно было связано с именем И.В.

Сталина, который до последних дней сохранял чрно-белое видение мира, к тому же в своих речах подчркнуто недооценивал роль ядерного оружия.

В сентябре 1946 года отвечая на вопросы корреспондента газеты «Сандей Таймс», руководитель советского государства ответил: «Я не считаю атомную бомбу такой серьзной силой, какой е склонны считать некоторые политические деятели. Атомные бомбы предназначены для устрашения слабонервных, но не могут решить судьбу войны, так как не достаточно атомных бомб».113 Сталин всегда заявлял, что главным в войне является не ядерное оружие, а народные массы, их боевой дух и таланты военоначальников – то, что способствовало победе во Второй мировой войне. Вплоть до прихода к власти Хрущва этот курс никем не оспаривался, и даже после начала «оттепели» в политике нового руководства сохранялись элементы этой линии.

Впрочем, подобная стратегическая наивность была откровенно наигранной. Уже на Потсдамской конференции Трумэн и Черчилль предупредили советского лидера о наличии у США нового сверхмощного оружия - в ответ Сталин сделал вид, будто не расслышал предупреждения, в то время как физикам практически на следующий день был дан приказ как можно быстрее завершить работы над советской ядерной бомбой. Повторный приказ советские учные получили после трагических событий в Японии: «Хиросима потрясла весь мир, - заявил Сталин, - Равновесие разрушено…Так не должно продолжаться…»

Анализируя причины столь двойственной политики российские исследователи Нежинский и Челышев отмечают, что основной мотивацией Сталина, а также его последователей было «ориентировать в правильном направлении» население страны, поддержать боевой дух армии, а заодно и максимально выиграть время, чтобы ликвидировать отставание СССР по ядерному оружию Впервые СССР выдвинут принцип мирного сосуществования с капиталистическим лагерем лишь на ХХ съезде КПСС в 1956 году, когда «ядерный рубеж» был давно и успешно пройден Москвой. «Мирное сосуществование или катастрофическая война – только так поставлен вопрос историей», - фиксировалось в программе ХХ съезда КПСС в 1956 году. В то же время, нельзя не упомянуть о том, что не взирая на оттепель, наступившую в международных отношениях с приходом Хрущва к власти, СССР продолжал сохранять значительную долю догматизма во внешнеполитической доктрине. Известный манифест Рассела-Энштейна, в котором двое известнейших учных предостерегали мир о том, что война с применением водородных бомб уничтожит весь род человеческий, вызвал весьма своеобразную реакцию в Советском Союзе.

В частности, генерал Советской армии, профессор Г. Красильников в свом интервью «Красной звезде» отметил ошибочность основного заявления манифеста, который игнорировал, по мнению автора, неопровержимую истину - результатом третьей мировой войны станет не гибель цивилизации на Земле, а ликвидация капитализма и победа социализма во всемирном масштабе115.


Эта же мысль практически целиком повторяется и в первом, наиболее фундаментальном советском труде послевоенного периода в области военно-стратегической мысли - «Военная стратегия» под редакцией маршала Соколовского, которая, пережив три издания в 1962, 1963 и в 1968 годах, оставляла это утверждение неизменным. Однако, бравурные заявления советского руководства и их, зачастую, наступательный характер, отражали по сути своей ситуацию минимального сдерживания, когда, по данным американского министра обороны Макнамары, соотношение ядерных арсеналов СССР и США составляло 1:17. По сути, агрессивные замечания советского руководства в тот период являлись блефом, направленным на устрашение / сдерживание США в ситуации стратегического превосходства последних.

Американцы же склонны были рассматривать эту ситуацию как принципиально иной подход к стратегии вообще, связанный с некоторым интеллектуально-стратегическим отставанием советской мысли. Существует несколько гипотез отличия советской военной мысли времн ядерной эпохи от американской. Так, Роман Колковиц (Kolkowicz) видел причину большей искушнности американской стратегической мысли в технологическом разрыве, который существовал между двумя странами. Согласно теории «конвергенции», через некоторое время СССР должен был признать нерациональность концепции ведения ядерной войны и, соответственно, справедливость ВГУ. Более целостная идея выдвигается Кейтом Пейном, который причину советского поведения предполает в различии стратегических культур – советской и западной.

Стратегическую культуру Пейн определяет как общую сумму идей, условных эмоциональных ответов и образцов привычного поведения, которые члены национального стратегического сообщества приобрели путм обучения либо имитации, и разделяют их в отношении ядерной стратегии118.

Прежде всего, СССР понс немыслимые потери во второй мировой войне, но вс же выстоял, сохранив политическое единство и способность к экономическому восстановлению.

Надо отметить, что уровень потерь в данном случае был не неприемлемым, а неизбежным, что, тем не менее дат некоторое представление о том, что советские люди способны вытерпеть в будущем.

В то же время этот пример предоставил советскому военно- политическому руководству возможность мыслить таким образом, что пока существует это самое руководство, победа стоит усилий. Потому для советской культуры характерна идея о том, что наиболее ценным является не население или индустрия, а политический контроль.

Кроме того, в отличие от американцев, советские военные обладают большой властью в доктринальных и военно-технических вопросах. При чм военные профессионалы, что характерно особенно для российских военных, всегда с призрением относились к таким вопросам как политический торг, являющийся основой политики сдерживания. Этим обусловлено декларирование победоносного характера ядерной войны советской стороной. Роберт Левголд считает, что в СССР рассматривали изощрнные поиски американских теоретиков лишь как обоснования использования ядерного оружия. Типичным для советских комментариев относительно ВГУ, по мнению этих учных, является заявление И. Завьялова в «Красной Звезде», где он утверждает, что американская трактовка сдерживания основана на «ошибочном мировоззрении и метафизике». Считалось, что советская теоретическая мысль отстаивает наступательный характер «обороны». Действительно, обзор советской военной стратегии, сделанный маршалом Соколовским в 1963, утверждает, что победа в ядерной войне «не может быть результатом удара возмездия, а зависит от превентивных действий». Эта советская позиция получила название «доктрины Соколовского» на Западе.

«Доктрина Соколовского» породила множество разнообразных трактовок в американской политической науке. Так, Бенджамин Ламбет и Дональд Бреннан сомневались в том, что СССР предат важность такой категории, как стратегический паритет. Также не имелось подтверждения того, что СССР удовлетворн доктриной, основанной на возмездии последующем в ответ на первый удар. Такие учные, как Ричард Пайпс и Пол Нитце считали, что советские военные лидеры предпочитают активное сдерживание пасивному, что предполагает стремление добиться высокой боеспособности ядерных сил, а также готовность нанести упреждающий удар, в случае эскалации конфликта.

Были, однако, и другие оценки – Рэймонд Гартхофф, например, по-иному оценивал «Военную стратегию». В частности, военная доктрина предполагает как оперативную роль СЯС, так и сдерживающую. В рассмотрении данной функции, предполагается «активная» и «пассивная» оборона. В частности Соколовский «активной обороной» называет возможное крушение либо ослабление наступательных приготовлений врага». Соответственно, в качестве основы своей стратегии СССР опирался на принцип «взаимного гарантированного уничтожения», в то время как возможности ведения войны, по мнению учного, разрабатывались как вариант-страховка на случай неэффективности сдерживания.121 К аналогичному заключению приходит и Шеллинг, говоря о том, что Советский Союз всецело разделял правила игры под названием «сдерживание». «Мы должны признать, - говорит он, - что в течение всего периода времени советские программы отвечали на то, что они воспринимали в качестве «угрозы» для них, а мы, в свою очередь, на то, что расценивали угрозой для себя. Таким образом, в конце десятилетия мы, возможно, реагировали на советские решения, которые в то же время были реакциями на наши решения в начале десятилетия;

и наоборот». Этот процесс Шеллинг называет ситуацией «взаимозависимых решений» Между тем, аналогичный советскому взгляд на проблему ядерного сдерживания был характерен в указанный период и для американского стратегического планирования.

Меморандум Роберта Макнамары от 21 ноября 1962 года, рассекреченный 20 лет спустя, предлагает «ВВС склоняться к поддержке такого развития вооружнных сил, чтобы это обеспечило Соединнным Штатам потенциал первого удара, в наличии которого у США Советский Союз не сомневался бы…» Таким образом, мы можем сделать вывод, что наступательный характер сдерживания на начальных этапах «холодной войны» был равно характерен и для советской и для западной политики, впрочем, как и для науки.

Представляется, что советская наука ни слова не говорит о сдерживании не в силу е неразвитости либо ограниченности традиционными ментальными ориентирами, а потому, что тоталитарный характер власти, по сути, ограничивал возможность альтернативных взглядов одним, официальным, выраженным выше.

Позднее, с переходом к эпохе стратегического паритета, СССР начал яснее выражать свою приверженность идее сдерживания.

Изменение этой внешнеполитической линии Москвы официально происходит уже в период пребывания на посту Генерального Секретаря ЦККПСС Л.И. Брежнева. 18 января 1977 в Туле в свом выступлении он сказал: «Мы, конечно, товарищи, совершенствуем оборону – иначе и быть не может. Безопасностью нашей страны и союзников мы никогда не поступались и не поступимся. Совершенно необоснованным является утверждение, что Советский Союз стремится к превосходству в вооружениях с целью нанесения «первого удара». Наши усилия направлены на то, чтобы дело не дошло ни до первого, ни до второго удара, чтобы вообще не было ядерной войны».124 Эта речь положила начало «тульской линии», как е окрестили на Западе.

В июле 1982 года на специальной сессии ГА ООН СССР берт на себя обязательство о неприменении ядерного оружия первым. На Западе этот шаг сочли блефом, возможно потому, что в советском военно-техническом и политическом разделах советской военной доктрины, как отмечал генерал-полковник И.И. Родионов, содержались весьма противоречивые аспекты. Так, ввиду отказа от первого удара, в политическом плане доктрина имела глубоко оборонительную направленность, в то же время военно-технический раздел отдавал приоритет наступлению, как основному виду военных действий. Таким образом, представляется, что «тульская линия» стала откровенным признанием Советским Союзом законов сдерживания в их классическом варианте.

Тем более, что сама доктрина сдерживания в корне свом противоречива: оборона является обратной стороной возможностей наступления.

Практическим шагом в области признания Советским Союзом канонов сдерживания явилось совместное с США подписание Договора о Противоракетной обороне в 1972 году, ограничивавшего строительство оборонительных систем стратегического характера. Этот документ стал юридическим закреплением готовности обеих держав следовать классической формуле ВГУ - оппоненты закрепляли за собой право сокрушительного удара возмездия, который является ключевым элементом сдерживания. В 80-е годы термин «гарантированное уничтожение» уже зазвучал и в советской научной литературе, что, в первую очередь, было связано с намерением Соединнных Штатов нарушить условия Договора программой СОИ.

«Главной чертой современной военно-политической ситуации в мире является достижение Советским Союзом стратегического паритета с США. Наличие этого паритета, определяемого взаимной способностью сторон к нанесению гарантированного ядерного удара с неприемлемым ущербом, является главным условием стратегической стабильности», пишут представители Комитета советских учных в середине 80-х125.

Таким образом, сложно переоценить роль стратегической культуры государства, а также восприятия характера этой культуры оппонентом при исследовании категории убедительности сдерживания. На сегодняшний день образ СССР ассоциируется со стабильным и предсказуемым партнром США по системе стратегической стабильности, партнром, каждый стратегический шаг которого мог быть адекватно просчитан, что и формировало стабильность сдерживания. В то же время, данный раздел демонстрирует тот сложный путь, который пришлось проделать обеим сверхдержавам во имя достижения уровня взаимного понимания и предсказуемости.


Вторично с такой проблемой Соединенные Штаты вплотную столкнулись в постбиполярный период, уже в лице новых противников с новыми индивидуальными особенностями стратегических культур.

Выводы Итак, к концу периода «холодной войны» в глобальной безопасности формируется чткое представление о теории ядерного сдерживания как об универсальном понятии, необходимом для предотвращения третьей мировой войны. При этом, необходимо отметить, что схематически универсальность данного феномена сводится к двум вариантам, предложенным теорией игр «дилеммой заключнного», которая демонстрирует стабильность общего сдерживания, и «дилеммой цыплнка», оптимальной для понимания механизма действия ситуативного сдерживания.

В данной ситуации нельзя не учитывать аргумент представителей сравнительно исторической школы о том, что универсальность исследуемой теории весьма относительна и испытана достаточно недолгим сроком е существования. Кроме того, критический анализ подтверждает субъективность каждого отдельного случая сдерживания, обусловленную: а) историческими условиями и сферами интересов участников;

б) характерами лидеров, задействованных в конфликте. В данной ситуации особую роль играет внутриполитическая ситуация в государстве, прочность позиций лидера и проблема его репутации как во внешней, так и во внутренней политике;

в) адекватной интерпретацией сигналов сдерживания.

Тем не менее, помимо субъективности вышеперечисленных элементов, существуют и обязательные категории, к которым относится, прежде всего, рационализм участников системы ядерного сдерживания, значительно более высокий, нежели в безъядерном мире.

Рационализм в данной ситуации представляет скорее не субъективную характеристику каждого из лидеров, а механизм саморегулирования системы в рамках кризиса, когда действие одного из участников уравновешивается контрдействием противника. Базой для данного саморегулирования является даже не соотношение сил, как объективный элемент, но страх быть уничтоженным (= инстинкт самосохранения). Именно этот фактор и обеспечивает стабильность классической системы ядерного сдерживания, ставя под сомнение реалистичность любой угрозы возмездия, не имеющей экзистенциального характера. Именно он ослабляет убедительность распространнного сдерживания, что, в свою очередь, провоцирует систему на саморегулирование путм обращения к антиклассическим методам. Методам, которые, будучи антиклассическими для сдерживания, являются традиционными для войны – и их внедрение в структуру теории призвано воздействовать на тот же страх развязывания войны, который лежит в основе политики сдерживания.

Таким образом, ядерное сдерживание в двух своих основных лицах, подобно богу Янусу смотрит в разные стороны – одно из этих лиц символизирует бессмысленность войны как результата глобального ядерного столкновения, другое побуждает бороться до последнего за возможность победы в этой самой войне. И, разумеется, повышает е вероятность.

В данной ситуации, наиболее адекватным представляется сравнение ядерного сдерживания с химеотерапией, которая, излечивая рак, сама по себе может оказаться смертельной126. Так было в годы «холодной войны», когда сдерживание имело глобальную биполярную конфигурацию. Какие изменения вносят в теорию вызовы нового постбиполярного мира, где претерпевают изменения такие характеристики системы сдерживания как количество участников, соотношение сил между ними, рост дифференциации стратегических культур участников (и, соответственно, проблемы коммуникации)? На этот вопрос нам предстоит ответить в рамках последующих глав, где на примере рассмотрения характера ядерного сдерживания конкретных участников можно будет отследить трансформацию теории в постбиполярный период во всм комплексе задач, поставленных новыми вызовами глобальной безопасности.

Глава 2.

Ядерная стратегия США: эволюция в постбиполярный период Окончание «холодной войны стало моментом критическим для ядерной стратегии США, что прослеживается как в официальной политике государства, так и в области научных дискуссий.

Ядерная стратегия Соединнных Штатов претерпевает эволюцию, что, прежде всего, связано с появлением новых угроз, а также с изменением специфики врага Соединенных Штатов. Вместо Советского Союза, конфронтация с которым проходила в тени глобального ядерного конфликта, сегодня Вашингтон сталкивается с рядом авторитарных режимов так называемых «государств-изгоев». Пока ещ безъядерные, но активно осваивающие энергию атома, эти государства ставят под вопрос эффективность американского ядерного оружия как средства политического давления. Вьетнамская война продемонстрировала, что колоссальная деструктивная мощь ядерной бомбы слишком велика для того, чтобы представлять правдоподобную угрозу для режимов подобных государств. С другой стороны, рост «ядерных мускулов» каждого из этих противников чреват повышением риска развязывания ядерных войн в будущем.

В итоге, низкая убедительность американского ядерного сдерживания порождает две чткие, практически полярные тенденции.

Первую можно охарактеризовать как попытку маргинализации ядерного оружия в качестве политического инструмента с перспективой последующей замены обычными высокоточными вооружениями. Данный вид оружия куда больше соответствует целям осуществления региональных военных операций.

Вторая тенденция обозначается уже ближе к новому тысячелетию и ставит перед американским стратегическим истеблишментом задачу трансформации ядерной стратегии в соответствии с новыми вызовами и угрозами национальной безопасности государства.

Конец ядерного сдерживания?

В начале 1990-х тесное военно-стратегическое сотрудничество Москвы и Вашингтона стало символом глобальной демократизации международных отношений. Сотрудничество это казалось, принест миру принципиально новую схему взаимоотношений ядерных сверхдержав, настолько новую, что многие учные поспешили заявить о том, что сдерживание отныне может быть «отправлено в мусорный бак истории». Основная логика заключалась в том, что сама угроза возмездия, которая, прежде всего, предполагает готовность атаковать врага, не отражает нового духа диалога США с Россией.

«Мы обязаны перестать ставить знак равенства между ядерным сдерживанием и международной безопасностью… Ядерное оружие не обязательно должно поддерживать дальнейшее существование ядерного сдерживания», заявляет Регина Ковэн Карп, а Нина Танненвальд спешит окрестить ядерное сдерживание «артефактом «холодной войны»127.

Во многом подобные заявления были обоснованы надеждами на то, что мир, избавившись от страха, навеянного сдерживанием времн «холодной войны», заживт теперь иными, более гуманными категориями. На первый план выдвигается фактор морали, долгие годы существовавший лишь в рамках философской дискуссии – возможно ли сохранить благо при помощи зла?

Генерал Ли Батлер, возглавлявший Стратегическое командование США в первой половине 1990-х говорит: «Принимая ядерное оружие как окончательного арбитра конфликта, мы обрекаем мир на существование в тени постоянной тревоги». 128 Среди авторитетных голосов, которые дружно звучали в интересах отказа от ядерного сдерживания, как стержня политики безопасности, также можно отметить такие имена как Стенсфилд Тернер, в прошлом директор ЦРУ, и прежний советник Белого дома по вопросам науки Фрэнк фон Хиппель. Впрочем, многие ратовали не за отказ, а за затруднение выполнения приказа о пуске ракет с ядерными боеголовками, что допускает такие мероприятия, как, например, снятие с ракет боевых блоков, автоматически затягивающее исполнение приказа о ядерном ударе на дни или даже недели 129.

Многие учные и политики США образца начала 1990-х едины в том, что необходимость в ядерном оружии существенно понизилась, в то же время они разнятся своими аргументами по этому вопросу. Помимо моральной стороны, о которой уже было сказано выше, появляются и иные формы видения проблемы. В частности, возможность обеспечения сдерживания силами обычных вооружений. Эндрю Крепиневич, например, отмечает, что природа угроз после окончания «холодной войны» носит в основном характер локальных конфликтов, что подтверждает чткую тенденцию: «американский ядерный арсенал постепенно будет вытеснен новейшими обычными и электронными вооружениями», которые востребованы в подобных конфликтах значительно больше, нежели ядерное оружие130. Барри Блекман и Кэтлин Фишер видят в характере международных отношений необратимую трансформацию, которая в конце концов приведт к потере смысла в оружии массового уничтожения:

«Технологическая диффузия и экономическая взаимозависимость формируют мир, в котором вс больше стран разделяют общие интересы… Правительства этих стран исключают саму идею применения военной силы в урегулировании споров».

Проблему убедительности американского сдерживания большинство аналитиков этого направления предлагают решать путм повышения роли обычных вооружений за счт сведения значения ядерных сил до минимума. Увеличение опоры на возможности неядерного стратегического удара предполагает несколько крупных преимуществ перед опорой исключительно на ядерное оружие. Помимо укрепления режима ДНЯО и стимулирования процессов разоружения в России, преимущество высокоточных неядерных вооружений заключается в традиционно более высокой применимости, что качественно отличает обычные вооружения от ядерных.

Разумеется, подобному пацифистскому антиядерному подходу было достаточно сложно проникнуть в официальную доктринальную часть американской политики, однако он имел некоторое значение для таких категорий, как, например характер сдерживания.

Так, например, в первые годы минувшего десятилетия американские политологи серьзно обсуждали возможность перехода США к стратегии основного сдерживания, когда возможность ядерного удара предусмотрена лишь в ответ на ядерное нападение и является сдерживающим моментом от такого нападения. При этом, ядерное оружие уже не служит в качестве защиты от обычной, химической или биологической атаки.131 Официальные круги, однако, отказались от столь радикального варианта.

В Стратегии национальной безопасности 1997, равно, как и в подписанной в ноябре того же года PDD-60, ядерный удар окончательно утверждается в качестве ответа на химическую или биологическую атаку против США 132. При этом советник Белого дома Роберт Белл так комментировал PDD-60: «Если государство, с которым мы находимся в ситуации конфликта, является ядерным, мы не станем ждать пока оно применит сво оружие первым – мы используем право применять ядерное оружие в конфликте с использованием будь то химических, биологических, либо даже обычных вооружений». Если же государство-противник является участником ДНЯО и не обладает ядерным оружием, это по словам Белла «потенциально окажет влияние на решение США»133.

Таким образом, уже к концу 1990-х американская ядерная политика постепенно отходит от идеалистических воззрений, присущих ей в начале десятилетия. Данная тенденция обсуловлена как существенным «похолоданием» российско-американских отношений, так и определнной прагматизацией подхода к военной полиике, которая диктует необходимость адаптации ядерного арсенала США сообразно насущным требованиям безопасности.

В 1997 году в Стратегии национальной безопасности, правда, Россия уже не упоминается как одна из основных угроз США, однако здесь, по-видимому, прав был Генри Киссинджер, который в свое время не рекомендовал подчинять оборонную политику сиюминутным политическим настроениям134.

В Стратегии национальной безопасности 2002 и особенно, СНБ 2006, Россия вновь возвращается в список государств, которые вызывают опасения. Причм формальный статус российско-американского диалога столь же противоречив – с одной стороны, обоюдно осознатся необходимость формрования новой модели стратегических отношений, с другой, обе стороны по-прежнему цепляются за старую проверенную модель «взаимного гарантированного уничтожения».

Эволюция восприятия ядерного сдерживания американской политической элитой Для того чтобы легче представить эволюцию некоторых военно-политических категорий, непосредственно связанных с ядерным сдерживанием, целесообразным представляется увязать эту эволюцию с соответствующими изменениями в восприятии сдерживания как такового. При этом необходимо отметить характерное колебание восприятия ядерного сдерживания политической элитой США в различные периоды – «холодной войны», 1990-е, и после событий 11 сентября.

Так, в эпоху биполярного противостояния «ястребы» и «голуби», соглашаясь в вопросах общей цели, видели различные средства е достижения.

В первый период администрации Рейгана позиция сторонников консерватизма относительно ядерного сдерживания может быть охарактеризована как антиклассическая.

Сторонники либерального направления рассматривают сдерживание исключительно как «взаимное гарантированное уничтожение», то есть как модель, основанную на классическом сдерживании 135.

Фактически, оба направления следовали в русле хрестоматийных направлений теории сдерживания. Первые лишь отстаивали е активный вариант в лице контрсиловой стратегии, предполагая, соответственно, «игру с нулевой суммой», вторые же видели цель сдерживания именно в избежании войны. На сегодняшний день оба эти направления эволюционировали до такой степени, что стали различны и по целям и по средствам их достижения.

Что касается либеральной позиции в отношении ядерного оружия, то она в 1990-е годы наилучшим образом была представлена в политике демократической администрации Б.

Клинтона в тактике поступательных, согласованных с Россией, сокращений боевых ядерных арсеналов, воплощнной в Договорах СНВ. Демократы достаточно прохладно рассматривали перспективы развртывания новой системы ПРО и денонсации Договора по ПРО 1972 года, который предполагалось лишь адаптировать к современности рядом поправок. То есть, политика такого рода не предполагала революционных изменений, однако подразумевала планомерное отступление от крайних концепций «холодной войны» в рамках партнрского диалога с Россией и уже проверенной временем формулы взаимного сдерживания. Автор данной классификации Майкл Крепон называет эту группу «советующимися», подразумевая готовность е сторонников продолжать линию приверженности ВГУ в рамках «правил» - соглашений по международной безопасности с членами ядерного клуба, и, прежде всего, с Россией. Ответ же консерваторов о роли ядерного оружия выглядит следующим образом. США, сегодня являются единственным мировым лидером, сверхдержавой, во враждебном окружении, где ядерное оружие пока что представляет собой один из наиболее наджных рычагов обеспечения безопасности. Соответственно, хотя размеры арсеналов времн «холодной войны» и представляются избыточными, сокращать их США вольны исключительно согласно собственным соображениям. А поскольку сегодня в мире стран, равных США по мощи не существует, то всяческие договорнности с другими государствами, такими, как, например, Россия, не только бесполезны, но и ущемляют суверенитет США по защите своей безопасности Отвергая ВГУ, сторонники этого направления, названные Крепоном «доминирующими» не считают нужным придерживаться правил сдерживания, предлагая сконцентрировать усилия на достижении тотального превосходства по всем видам стратегических сил137.

Эта консервативная линия нашла наиболее полное воплощение в политике республиканской партии в Сенате. С середины 1990-х они отстаивают необходимость строительства Национальной ПРО США, крайне осторожно подходят к проблеме сокращения наступательных вооружений, что проявилось в долгих дебатах по поводу ратификации СНВ – 2. А их поддержка продолжения испытаний ядерного оружия привела к провалу в американском Сенате ратификации ДВЗЯИ в 1999 году. По словам Д. Чейни, ядерные испытания должны продолжаться пока США придерживаются политики ядерного сдерживания. 138 А цитируя одного из главных ястребов первой администрации Буша-младшего Дональда Рамсфельда:

«Лучший – и иногда единственный вариант защиты – это нападение», становится понятно, что с началом нового тысячелетия американский «family man» поставил себе целью ни в чм не уступать потенциальным противникам.

Нынешняя президентская администрация США относится именно к этому лагерю.

Характерно, что республиканец Буш в период президентской кампании 2000 года обвинял Клинтона в «ограниченности ментальностью «холодной войны», и призывал к «новым подходам, которые более соответствуют новой эпохе». Эту тему Буш продолжает в своей речи мая 2001 года в университете национальной обороны: «Нам нужны новые концепции безопасности, которые опираются одновременно на наступательные и оборонительные вооружения. Сдерживание впредь не может опираться лишь на угрозу ядерного возмездия… Нам нужна новая основа». Новую структуру безопасности Буш видит в усилении роли оборонных систем, при этом « сдерживание остатся основной линией обороны». События 11 сентября повлекли за собой резкий клон вправо политики республиканской администрации США: войны в Афганистане, в ираке, появление «доктрины Буша» - вс это стало следствием неверия администрации в прочность старой доброй стратегии сдерживания.

Так разговоры об «отмене» ядерного сдерживания доминировали достаточно недолгий период – кризиса биполярной системы международных отношений и перехода на новую, ещ так сказать «не прочувствованную» модель. Кристаллизация новой, монополярной модели ставит перед оборонной политикой ряд задач, требующих понижения порога применения силы. На первый план теперь выдвигается вопрос не морального, но практического свойства. Как увязать взаимное гарантированное уничтожение, все достоинства и слабые места которого были давно исследованы, со сдерживанием слабых, но амбициозных государств, агрессивный потенциал которых может вылиться в захвате стратегических сфер влияния Вашингтона? Никто не станет стрелять из пушки по воробьям ( и воробьи это знают), тогда каким должно стать новое пугало, для того, чтобы отпугивать не только крупных хищников, но действовать и на мелких, однако опасных для урожая воришек? Именно этот вопрос и можно назвать краеугольным камнем не только всех политически баталий, но и основой академических споров об эффективности стратегии ядерного сдерживания.

Ядерное сдерживание – проблема убедительности Итак, новое тысячелетие подносит американскому политикуму новую проблему – снижение угрозы ядерного возмездия, которая неизменно считалась краеугольным камнем политики ядерного сдерживания.

Биполярная система международных отношений предполагала перманентную готовность сверхдержав и их союзников к глобальной ядерной конфронтации, тогда как е распад перенс зону конфликтности с глобального уровня на региональный. Снижение вероятности глобальной ядерной войны автоматически привело к снижению угрозы применения ядерного оружия в целом. Как показывают многочисленные исследования проблемы убедительности сдерживания, восприятие угрозы предполагает две составляющие: характер самой угрозы и природа среды е формирования. Куда сложнее заставить агрессора поверить в готовность государства к исполнению угрозы вне зоны конфликтности, равно как и ядерная угроза, как наиболее деструктивная мера может быть воспринята как реальная лишь в том случае, если задеты жизненные интересы государства.

Распад биполярной системы международных отношений на первых порах, казалось, сулил человечеству эпоху глобального мира, однако заполнение этого «вакуума угрозы» новыми вызовами диктует Вашингтону направление трансформации его военной стратегии.

Рост сопротивления американскому влиянию «государств-изгоев», их активное стремление к развитию своих ядерных и ракетных программ побуждает многих американских политиков все больше сомневаться в том, что классическое ядерное сдерживание действительно подействует в ответственный момент.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.