авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 8 |
-- [ Страница 1 ] --

И.А. Стернин, М.Я.Розенфельд

Слово и образ

Научное издание

Воронеж

2008

2

Монография посвящена исследованию соотношения слова и образа в

рамках семантического и когнитивного подходов к языку.

Для специалистов в области семиотики, семантики, когнитивной

лингвистики.

Научный редактор – проф. И.А.Стернин

© И.А.Стернин, М.Я Розенфельд Работа выполнена при поддержке грантов Воронежского университета НИЧ 8018, НИЧ 5007.

И.А.Стернин, М.Я.Розенфельд. Слово и образ. Монография / Под ред.

И.А.Стернина. – Воронеж: «Истоки», 2008. – 243 с. Тираж 200 экз.

3 Введение Магистральной тенденцией развития современной науки, которая определилась уже в ХХ веке, но полноценное развитие получает в веке нынешнем, является тенденция к интеграции наук и формированию интеллектуальных задач такого масштаба, который требует объединения усилий ученых разных направлений, обновления методов исследования, расширения применения экспериментальных методик, комплексного использования методов различных наук в исследовании поставленной задачи.

В области лингвистики данное явление нашло яркое воплощение в развитии когнитивных исследований, где лингвистика заняла крайне важное и необходимое место в современных исследованиях: исследовании проблем сознания, интеллекта, картины мира.

«Не вызывает никакого сомнения, что, изучая язык, мы можем восстановить лишь то, каким видит мир человек в «зеркале языка». Это не означает, однако, что, сделав этот первый шаг, мы должны остановиться на достигнутом и не пытаться соотнести далее полученные нами данные с чем-то, находящимся за пределами наблюдаемого и связанным с более глубокими пластами научного познания» (Кубрякова 2004, с.17).

Современная лингвистика активно обновляет свою проблематику и становится одним из важнейших и эффективных способов, инструментов изучения человеческого сознания.

В связи с этим второе дыхание получает психолингвистика, семасиология, знаковая теория языка, ономасиологические исследования, контрастивные исследования семантики, коммуникативная лингвистика.

Классическая описательная лингвистика, которая описывала единицы языка и их взаимодействие, уступает место объяснительной лингвистике, которая объясняет функционирование языка как средства овнешнения мышления и доступа к сознанию человека, рассматривая речевую деятельность как специфический когнитивный процесс.

Это обусловило быстрое развитие когнитивной лингвистики, которая, с одной стороны, активно участвует в исследовании сознания, поставляя когнитивной науке ценные знания и выводы о мышлении человека, а с другой стороны, быстро сама достигла значительных теоретических успехов, обновив проблематику и методы лингвистических исследований и выявив много новых черт и сторон языка как семиотической системы и функционирующего в коммуникации феномена.

Е.С.Кубрякова так характеризует состояние современной лингвистики:

«Лингвистам обязательно надо ответить на вопрос, четко сформулированный Доминик Сандра: What linguists can and can't tell about the human mind – что лингвисты могут и чего не могут сказать о человеческом разуме? (Sandra 1998:361 и сл.). Мы бы только расширили этот вопрос, добавив к нему «о человеческом разуме и о том, каким представляется ему окружающий его мир» (Кубрякова 2004, с.13).

Выражая общую установку современных когнитологов, Ж.Фоконье отмечает: «Лингвистика становится чем-то бОльшим, чем самодостаточная ограниченная (self-contained) область изучения языка;

она вносит свой вклад в открытие и объяснение общих аспектов человеческого познания»

(Fauconnier 1999, с.124;

цит. по Кубрякова 2004, с.13).

В настоящее время значительно расширяются задачи, стоящие перед лингвистами.

Дж.Миллер и Ф.Джонсон-Лерд (Miller, Jonson-Laired 1976) в психологической теории лексикона обосновали комплекс знаний, который связан со словом и который подлежит изучению. В него входят:

«сведения о том, чем может являться и чем не может являться объект, обозначенный данным словом;

с какими другими объектами, явлениями, процессами он сам связан;

сведения о назначении и функциях объекта и той схеме ситуаций, в которую он может быть вовлечен;

сведения о возможностях объекта;

сведения о том, с какими другими словами в предложении может встречаться слово, передающее известное значение, и какие ограничения наложены на его сочетаемость и т.п.

Главный вывод, к которому приходят когнитологи в связи с обсуждением рассматриваемой проблемы, заключается в том, что «значение (слова) может вести вас ко всему тому, что вы знаете о величине, обозначенной данным словом» (там же, с.702). То есть служить доступом к энциклопедической информации в долговременной памяти человека» (Кубрякова 2004, с.388).

Е.С.Кубрякова считает, что важнейшим постулатом современной лингвистики становится положение о том, что через слово можно выйти «к разнообразным структурам знаний, причем как к вербализованным, так и невербализованным» (Кубрякова 2004, с.389).

Переход от слова к знанию, которое хранится в сознании носителя языка, исследование соотношения семантики и когниции, языка и сознания — основная задача современной когнитивной лингвистики. Она, развивается в русле объяснительной лингвистики — подчеркнем, комплексного научного направления, ставящего задачу объяснить механизмы функционирование языка в социуме и сознании его носителя.

Идеи такого интегрального подхода к языку были выдвинуты еще в 70-ых годах ХХ века, а ведут свое начало от возникновения психолингвистики в середине прошлого века.

Первым серьезным шагом в области объяснительной лингвистики в России стали, по нашему мнению, исследования А.А.Залевской, которая в 70-ых гг. прошлого века выдвинула теорию словесного доступа к единой информационной базе человека. Примерно в это же время (1979-85 гг. – Стернин 1979, Стернин 1985, Стернин 1987), нами была предложена интегральная концепция значения слова, принцип нелимитируемости лексического значения и понятие энциклопедического значения слова, которое в силу своего интегрального характера должно изучаться комплексом методов, включая экспериментальные.

Активное развитие когнитивных исследований в конце прошлого – начале нынешнего века как за рубежом, так и в России (где основополагающими стали исследования Е.С.Кубряковой), привело к формированию когнитивной лингвистики, которая заняла ведущее место в когнитивной науке в целом.

Когнитивные исследования – магистральное направление современной науки, которое изначально предполагает изучение сознания комплексом методов, разработанных разными науками. А.А.Залевская совершенно справедливо отмечает: «фактически за последние годы в мировой науке все более уверенно заявляет о себе интегративный подход к анализу языковых явлений, трактующий язык как одну из составляющих слаженного ансамбля психических процессов со всеми вытекающими отсюда последствиями. Такой подход не может более ограничиваться рамками «чистой» лингвистики или философии языка и требует опоры на результаты исследований в различных областях науки о человеке»

(Залевская 2005, с.255).

Важнейшей проблемой современной когнитивной и шире – объяснительной лингвистики является проблема соотношения образно чувственного и рационального в сознании. Многочисленные исследования в этой области, выполненные в рамках многих наук, нуждаются в интеграции, согласовании и теоретическом осмыслении, которое позволило бы увязать имеющиеся нейролингвистические, философские, психолингвистические, психологические, дидактические и собственно лингвистические представления о соотношении образа и слова в сознании человека.

Следует согласиться с А.Н.Портновым, что «…сам факт моделирования, отображения языком чувственных впечатлений требует, в свою очередь, обоснования: почему и как это возможно и как все это соотносится с работой целостного механизма сознания» (Портнов 1994, с. 296).

Проблема слово и образ в лингвистике связана с решением широкого круга проблем, имеющих принципиальное теоретическое значение не только для лингвистической науки, но и для когнитивных исследований, психологии, лингводидактики и многих смежных наук. Она связана с многочисленными частными вопросами разных наук, ждущих своего решения. Назовем лишь некоторые.

Как соотносятся образ и рациональные компоненты в семантике слова и концепте как единице мышления?

Почему лексикографами так трудно даются дефиниции конкретных слов?

Почему так эффективна наглядность в обучении языку и вообще в педагогическом процессе?

Почему метафора является эффективным средством познания и объяснения явлений?

Как создается экспрессивность художественного и публицистического текста?

Почему современные поликодовые сообщения СМИ столь эффективны как средство воздействия на аудиторию?

Каковы механизмы мышления, как соотносятся вербальное и невербальное мышление?

Как соотносятся бытийный и рефлексивный уровни мышления?

Что такое универсальный предметный код и как он используется в качестве инструмента мышления?

Как соотносятся и формируются образное и абстрактное мышление у человека?

Что такое концепт как функциональная единица мышления и как он участвует в процессах приобретения, хранения и переработки информации в мозге человека и мн.др.

Этим проблемам и посвящена данная книга.

Мы предлагаем один из возможных подходов к проблеме слово и образ, основанный на интеграции исследований, проводимых представителями разных наук. При этом основными науками, результаты которых используются в обсуждении вынесенной в заголовок проблемы, являются психолингвистика и когнитивная лингвистика, методы которых, как нам представляется, позволяют наиболее эффективно исследовать соотношение образа и слова как в системе языка, так и в функционировании языка. Перечисленные нами проблемы, естественно, в данной работе не решены, но предложены некоторые подходы и намечены перспективы в их изучении.

Введение написано И.А.Стерниным, главы 1 и 2 – М.Я.Розенфельд, глава 3 и Заключение – И.А.Стерниным.

Авторы с благодарностью примут любые замечания и соображения по поводу рассматриваемых в книге проблем.

Глава Теоретические проблемы исследования образа в структуре значения слова 1.1. Чувственный образ с позиций интегрального подхода к значению слова Во второй половине ХХ века в семасиологии наметилось два подхода к изучению значения слова – дифференциальный и интегральный.

Дифференциальная модель значения предполагает, что значение слова состоит из небольшого числа семантических компонентов, выявляющихся в системных парадигматических оппозициях. Сугубо дифференциальный подход к значению характерен для концепций зарубежных исследователей – таких, как Дж.Катц и Дж.Фодор. Среди отечественных исследователей к таким принадлежат А.Н.Шрамм, Н.В.Цветков, В.Ф.Петренко.

Дифференциальный подход к значению показал свою существенную ограниченность. Во-первых, реально функционирующее значение оказалось несводимым к небольшому числу семантических компонентов, а, во-вторых, реальный набор компонентов значения оказался нежёстким, несводимым к какой-либо ограниченной, закрытой структуре.

На невозможность ограничиться в семасиологии чисто дифференциальным подходом к значению, на упрощённость такого подхода указывает Д.И. Арбатский (Арбатский 1975). Б.А. Серебренников пишет о том, что язык существует как гибкая система именно потому, что не всё в нём сводится к логическим противопоставлениям (Серебренников 1983, с.14). Кроме дифференциальных семантических компонентов, число которых, как правило, невелико, в значении выделяется значительное число недифференциальных компонентов различного типа, которые не нужны для построения каких-либо оппозиций, структурно значимых для данного языка. Такие компоненты, однако, весьма активно проявляют себя в лексическом значении – они являются вполне реальными для языкового сознания носителей языка элементами языковой компетенции, часто актуализуются в речи, ложатся в основу семантического варьирования слова, в значительной степени обусловливают сочетаемость и семантические связи слова. «Многомерные, многосущностные, нередко диффузные семантические категории не могут быть описаны удовлетворительно только с помощью системы логических оппозиций, в отрыве от реальных условий функционирования языка. Поэтому вполне закономерен в 60-70-е годы резкий поворот от отдельного автономного изучения семантических и прагматических аспектов значения к их совместному, целостному рассмотрению… В прагматических исследо ваниях организующим центром «смыслового пространства» становится человек со всеми его психологическими комплексами, в связи с чем коренным образом меняются взгляды и на изучение семантического значения» (Сукаленко 1991, с.3).

Интегральный подход к значению логически вытекает из понимания значения как отражательного явления. Отражательная концепция значения стала в отечественной лингвистике практически общепринятой. «Эта концепция предполагает, что в значении отражается широкий круг признаков, проявляющихся у предмета в разных ситуациях, в разные периоды его функционирования, признаков более или менее существенных. Определение значения должно отразить это разнообразие признаков, т.к. все они в широком смысле отражают практику, действительность» (Стернин 1985, с.15). Среди исследователей, придерживающихся этой концепции, А.И. Смирницкий, – В.М. Богуславский, Д.П. Горский, Л.О. Резников, Т.П. Ломтев, А.А. Леонтьев, Г.В. Колшанский, А.А. Залевская, О.С. Ахманова, Л.С. Выготский и др.

Лексическое значение представляет собой разновидность знания о мире.

Именно поэтому оно находится в тесной зависимости от свойств и признаков предметов окружающей действительности. Значение слова изначально существует для фиксации знаний людей, полученных в процессе познания окружающей действительности. Д.Н.Шмелёв считает, что «основной задачей семасиологии является исследование именно того, как в словах отображается внеязыковая действительность. Те связи и взаимоотношения между явлениями действительности, которые обусловливают лексико-семантическую систему языка, являются, конечно, внешними по отношению к самому языку. Но всякая знаковая система служит для обозначения как раз того, что находится за пределами системы, и значение знака раскрывается только вне данной системы» (Шмелёв 1973, с.18). Эту же мысль подчёркивает В.С. Виноградова. «Категория значения является отражательной категорией, поэтому нельзя установить её специфику как чисто лингвистической категории в отличие от философской, логической, психологической и т.д., так как нельзя изолировать язык от реального мира, который и является основой существования языка» (Виноградова 1981, с.64).

С точки зрения психологов, знание о мире не имеет принципиального качественного отличия от лексического значения. В словах и словосочетаниях «представлена свёрнутая в материи языка идеальная форма существования предметного мира, его свойств и отношений, раскрытых совокупной общественной практикой» (Леонтьев А.Н. 1972).

Известный советский психолог А.Р. Лурия подчёркивает: «Слово не только обозначает предмет, но и выполняет сложнейшую функцию анализа предмета, передаёт опыт, который сформировался в процессе исторического развития поколений» (Лурия 1979, с.45).

Отражательная природа лексического значения предполагает его нелимитируемость. Нелимитируемость значения слова заключается в невозможности чётко определить его границы и исчерпывающе исчислить образующие его семантические компоненты. В связи с разработкой интегральной концепции значения встаёт вопрос о том, есть ли реальные границы, конкретный объём у лексического значения: ведь отражение действительности может быть бесконечно по широте и глубине.

Исследователь считает, что конкретный предельный объём у лексического значения есть, но он практически не может быть исчислен. Однако нелимитируемость значения не свидетельствует о невозможности описания значения, а лишь ставит вопрос о различных уровнях глубины и адекватности его описания. Каждый такой уровень будет обусловлен практическими задачами его описания.

На некоторую неопределённость, нечёткость, размытость значения обращает внимание и Г.Я. Солганик. «Любое слово, даже самое, казалось бы, конкретное, демонстрирует туманность своего значения. Возьмём, например, слово «стол»…Толкование, приведённое в словаре Д.Н. Ушакова, оставляет открытым вопрос о цвете, запахе, контурах, высоте и других несущественных признаках стола…Неопределённость возрастает, если обратиться не к словарному определению, а к тем «толкованиям», которые хранятся в сознании: «нечто для еды», «нечто плоское на ножках» (Солганик 1988, с.7).

Нелимитируемость значения обусловлена рядом причин. По мысли Г.Я.Солганика, «неопределённость значения, нежёстко очерчивающего область предметной отнесённости слова, – важнейшее, глубинное свойство его семантики. Оно отражает качества объективного мира – отсутствие резких границ между предметами и явлениями, наличие взаимосвязей и взаимопереходов, эволюцию и развитие – и соответствуют особенностям нашего сознания, воспринимающего и общее, и отдельное, конкретное в объективной действительности» (Солганик 1988, с.8). Другая причина – постоянное изменение самой отражаемой в значении действительности, которое приводит к изменению её отражения в сознании.

С неопределённостью, подвижностью значения слова связано и такое качество, как глубина, неисчерпаемость, что объясняется идеальной природой значения и соответствует бесконечности процесса познания.

Познание всегда движется в сторону углубления знаний, углубления понятий о предметах, выявления новых сторон действительности.

«Глубина значения слова – это способность его вбирать в себя всё новые существенные и несущественные признаки, расширять или, напротив, интенсифицировать значение, обобщать или конкретизировать представление об обозначаемом» (Солганик 1988, с.9).

Кроме того, существуют различия в познании одного и того же предмета разными людьми. Эти различия не дают сформироваться единообразному содержанию знака.

Б.А. Плотников рассматривает нежёсткость, размытость значения слова как следствие, проявление общей тенденции к размытой, нечёткой организации системы языка в целом, которая обеспечивает гибкость приспособления языка к изменяющейся действительности (Плотников 1984, с.108). Того же мнения придерживается А.Е. Супрун (Супрун 1978, с.78).

Следствия, вытекающие из описной особенности значения слова, очень важны для понимания природы, развития и функционирования языка.

Неопределённость значения слова обусловливает гибкость, пластичность, подвижность слова, что обеспечивает возможность развития языка, способность слова приспосабливаться к различным предметным ситуациям. Благодаря неопределённости значения слово оказывается открытым для процессов сужения и расширения его семантики, для процессов функционально-стилевой специализации и многих других.

Однако было бы недостаточно ограничиваться при характеристике значения описанием семантической неопределённости слова. «Другая, прямо противоположная особенность значения, диалектически взаимодействующая с первой, – его стабильность, устойчивость, определённость… В значении каждого слова выделяется достаточно устойчивый признак, позволяющий идентифицировать слово во всём разнообразии его употреблений, сохранить некий инвариант значения при самых различных колебаниях в степени его неопределённости. И лексика любого языка движется, распределяется между двумя этими полюсами:

максимумом определённости и максимумом неопределённости» (Солганик 1988, с.9).

Слово как единица языка, вероятно, и должно обладать противоположными качествами: устойчивостью, определённостью семантики (это позволяет идентифицировать обозначаемый предмет во множестве актов словоупотребления) и в то же время пластичностью, неопределённостью, чтобы удовлетворять особенностям индивидуального употребления и разнообразным условиям речи. Можно предположить, что именно эти противоположные, но взаимосвязанные характеристики значения слова обеспечивают сохранение языка относительно неизменным и стабильным на протяжении длительного периода времени и в то же время обусловливают его эволюцию.

Описывая такие особенности значения слова как отражательный характер и нелимитируемость, сторонники интегрального подхода в семасиологии предполагают априори, что значение слова – сложный, неэлементарный объект, т.е. имеет структурную организацию. Правомерен вопрос: каким образом описанные выше свойства лексического значения явлены в его структуре, т.е. как должно быть организовано (устроено) лексическое значение, чтобы отражать действительность и иметь возможность к расширению?

Чтобы ответить на этот вопрос, следует сфокусировать внимание на специфике природы лексического значения. Уже в середине ХХ века распространённый взгляд, согласно которому основу значения составляет понятие, подвергся серьёзным сомнениям со стороны многих лингвистов.

Интегральный подход, рассматривающий значение как отражательное явление, предполагает выделение в семантической структуре слова эмпирического (образного) компонента (термин С.Д. Кацнельсона 1972).

«Эмпирический компонент значения знака – это закреплённый за знаком обобщённый чувственно-наглядный образ обозначаемого предмета или явления» (Стернин 1979, с.129). Чувственно-наглядный компонент входит в значения большого количества конкретных слов. Конкретная лексика – это названия (имена и глаголы) чувственно воспринимаемых явлений действительности, которым может быть дано остенсивное определение (указание жестом), простейшее операционное (физическое воспроизводство), заместительное операционное (мимика, символический изобразительный жест, рисунок).

Значение слова предполагает как знание его рационального содержания, так и образного компонента. «Приобретение языка не должно рассматриваться как отбрасывание лежащей в его основе перцептуальной системы, которая продолжает управлять нашими решениями и поведением» (Рейтман 1968, с.327, цит. по: Горелов 2004). Ч. Филлмор, развиваший идеи прототипной семантики, отмечал: «применительно к каждому слову нужно знать, какая сцена или совокупность сцен активизируется ими» (Филлмор 1983, с. 91).

«Чувственно-наглядный компонент – неотъемлемая составная часть значения слова. Он выделяется в словах, обозначающих предметы и явления, с которыми мы часто сталкиваемся в практической деятельности, часто наблюдаем визуально… Именно образные компоненты значения этих слов осуществляют в повседневном общении дифференциацию референтов, указывая на их внешние, поверхностные признаки, минуя обращение к их содержательной, сущностной характеристике. Часто слова, в значении которых образный компонент играет заметную роль, довольно трудно определить (дать толкование значения), гораздо легче указать на предмет, обозначаемый словом, что сразу даёт необходимый эффект: формирует у слушающего наглядный образ, что обеспечивает дифференциацию предмета» (Стернин 1979, с.131).

В исследовании Е.М.Бебчук «Образный компонент в лексическом значении русского существительного» (Бебчук 1991) было установлено, что образный компонент выявляется во всех исследованных существительных, и они могут быть ранжированы по степени образности.

Выявлены несколько уровней образности, характерных для эмпирического компонента значений существительных, установлены тематические группы наиболее образных существительных русского языка.

Установлено было также, что образ может содержаться в ассоциативно связанных с исследуемым словом словах, что характерно для слов со средним и низким уровнем образности – их дефиниции не отражают чувственных признаков денотатов данных слов, но характеризуют денотаты других слов, связанных с исследуемыми различными отношениями. Таким образом, образ может иметь «отсылочный характер», что, однако, не лишает исследуемое слово образного статуса.

Экспериментальное исследование показало, что наиболее яркие наглядные образы у носителей русского языка связаны с названиями астрономических тел, транспортных средств, предметов быта, времен года, месяцев, времени суток, наименований частей тела человека и животных, названий лиц по родственным отношениям, наименований растений, приборов и аппаратов, печатных изданий, частей ландшафта. Максимально яркие образы были выявлены для таких единиц как солнце, луна, кровь, автобус, стол, ночь, зуб, уголь, бабушка, мать, трава, парта, телефон, ключ, книга, лес, магазин, дождь, собака, яблоко, журнал, чай, очки, улица, газета, голубь.

Интересно, что те или иные образы обнаружены и для всей исследованной абстрактной лексики – абстрактные единицы тоже имеют чувственный характер, но их образы более субъективны, ярче различаются у разных испытуемых: религия – церковь, монахи, молящиеся люди, иконы, библия, свечи;

молчание – люди со сжатыми губами и выразительными глазами, пустая комната, тишина;

быт – мытье посуды на кухне, телевизор в доме, уборка квартиры;

математика – цифры, формулы, графики, примеры в учебнике, в тетради или на доске, исписанная формулами доска и т.д.

По мысли Е.М. Бебчук, следует различать слова, которые содержат в своей семантической структуре образ, и которые способны вызывать его в сознании носителей языка. В последнем случае исследователь предлагает не расценивать образные ассоциации слова как компонент его системного значения. «Практически каждое слово может вызывать образ в индивидуальном сознании. Но, как показало исследование, единицы, попавшие в группы со средней и низкой степенью образности, вызывали у испытуемых далеко не идентичные образы предметов, что ставит вопрос о том, существует ли объективно образ в структуре значения этих слов»

(Бебчук 1991, с.7).

Несколько иная точка зрения заявлена в работах Тверской психолингвистической школы, где указывается, что «значение любого слова как единицы идиолексикона в принципе сводимо к некоторому чувственному образу объекта, что должно находить проявление в констатации носителями языка наличия у идентифицируемых ими слов (даже с наиболее абстрактными значениями) определённой степени конкретности и образности» (Залевская 1990, с.191).

Данная гипотеза экспериментально проверялась в исследованиях Е.Н. Колодкиной (Колодкина 1985, 1986, 1987). В своих работах автор доказывает, что параметры конкретности, образности, эмоциональности являются неотъемлемой характеристикой психологического значения существительных;

в индивидуальном сознании носителя языка невозможно отделить конкретное от абстрактного, образное от безобразного, эмоционально от неэмоционального.

В современной отечественной психолингвистике в русле идей Тверской психолингвистической школы выполнено исследование Е.В.Карасевой «Предметно-чувственный компонент значения слова как живого знания»

(Карасева 2007). В работе выдвинута идея о том, что слово как достояние пользующегося языком индивида есть производное перцептивного, когнитивного и аффективного процессов, вследствие чего в психологи ческой структуре значения слова хранятся следы разностороннего опыта взаимодействия человека с окружающей средой. «Предметно-чувственный обязательной компонент значения является составляющей психологической структуры значения слова, значение любого слова, даже выражающего абстрактное понятие, содержит чувственные корни»

(Карасёва 2007, с.4).

В нашем исследовании выдвигается гипотеза о том, что чувственный образ является компонентом структуры системного значения слова, причём независимо от степени конкретности/абстрактности семантики лексемы (аргументы в защиту данного предположения изложены во второй главе работы).

Выделение образного компонента в значении слова, признаваемое одними учёными, встречает возражения со стороны целого ряда других лингвистов. Так, В.З.Панфилов пишет, что в связи с тем или иным словом у человека может возникнуть чувственный образ предмета, но это будет всегда образ единичного, индивидуального предмета, и у каждого слушающего возникает образ различных предметов при произнесении одного и того же слова. Таким образом – констатирует исследователь – чувственно-наглядный образ представления в отличие от понятия не может быть передан непосредственно при помощи языка слов, вернее, материальной языковой оболочки, одним членом коллектива другому.

Иначе говоря, чувственно-наглядные образы не связаны непосредственно с языком как со средством общения. В.З. Панфилов приходит к выводу, что при помощи языка не могут непосредственно выражаться чувственно наглядные образы (Панфилов 1975).

Р.О. Шор и Н.С. Чемоданов отмечают, что анализ актов сознания, связанных с актом речи, показывает, что представления, возникающие у говорящего и слушающего, отнюдь не входят непосредственно в предмет сообщения. По их мнению, мы никогда не знаем, какую именно вещь называет говорящий, какое у него представление об этой вещи. Сам говорящий, называя вещи, если пользуется нарицательными именами, называет их неопределённо, т.е. он относит и заставляет относить названия к целому ряду, к группе или к множеству вещей, так что и для него, и для нас с точки зрения познания и понимания безразлично, какая вещь представлена.

И.А. Стернин опротестовывает эти утверждения. «Представление любого человека о конкретном предмете, называемом словом, нам действительно неизвестно – оно индивидуально;

но в индивидуальном представлении любого человека есть часть, общая для всех говорящих, и эта часть надиндивидуальна. Именно она может быть передана в слове.

Представление есть единство общего и индивидуального, общего и единичного… Элемент общего, абстрактного в представлении и является тем чувственным содержанием, которое предаётся знаком от одного индивида к другому» (Стернин 1979, с.133).

А.А. Леонтьев в статье «Психолингвистический аспект языкового значения» указывает на то, что объективное значение слова в принципе рождается через субъективное. «Значение есть форма идеального существования действительности, но эта форма предполагает включённость значения не только в деятельность, но и в сознание конкретных индивидов … В этой второй жизни значения индивидуализи руются и субъективируются, но лишь в том смысле, что непосредственно их движения в системе отношений общества уже не содержится, они вступают в иную систему отношений, иное движение. Но вот что замечательно: они при этом отнюдь не утрачивают своей общественно исторической природы, своей объективности» (Леонтьев А.А. 1976, с.48).

В отечественной психологии (и психолингвистике) последних десятилетий не проводится жёсткой границы между субъективным и объективным значением. Традиционно термины значение и смысл противопоставлялись. Под значением понимались общенационально закреплённые знания о референте. Смысл – субъективен, это индивидуальное, личностное знание о действительности. Д.А. Леонтьев в статье «Значение и личностный смысл: две стороны одной медали»

указывает на то, что граница между значением и смыслом в слове является относительной, подвижной. «Психологический смыслообразующий контекст, определяющий осмысление любого объекта, задаётся не только индивидуальным опытом субъекта, но и его принадлежностью к различным социальным группам… Строго говоря, границу между значением и смыслом вообще провести затруднительно. Групповые или ролевые смыслы оказываются значениями, поскольку они являются элементами группового сознания и однозначно декодируются всеми членами данной группы» (Леонтьев Д.А. 1996, с.17).

«Предметность, чувственность значения, взятого как субъективное содержание знака, особенно ярко видна в процессах формирования значения у ребёнка… Ребёнок активно овладевает миром вещей. Так, ребёнку в какой-то момент становится известным слово «ложка» (до этого он уже научился ей функционально пользоваться). На первых ступенях овладения словом оно отличается от понимания взрослых по субъективному содержанию… Это и есть развитие идеального содержания знаков, т.е. развитие объективного содержания через субъективное понимание. А такое овладение и происходит через деятельность. Именно и только в деятельности человек «присваивает» предметную действительность… Само субъективное содержание значения является лишь относительно субъективным» (Леонтьев А.А. 1976, с.50).

Деятельностная трактовка сознания и значения слова помогает понять две существенные черты значения слова. Во-первых, рождаясь в деятельности, значение само есть деятельность, процесс, оно не статично. Во-вторых, значение слова гетерогенно, т.е. включает в себя несколько слоёв, которые взаимодействуют друг с другом.

Образный компонент значения подвергается влиянию как индивидуальных представлений носителей языка, так и понятий, входящих в денотативный компонент соответствующих знаков. Образный компонент – это, с одной стороны, общее в индивидуальных представлениях, связываемых со знаком носителями языка;

он включает наиболее характерные внешние особенности предмета. Эти элементы уже содержат в себе обобщение, являясь отвлечением от менее заметных, менее выдающихся признаков. С другой стороны, сознанию человека с его высокоразвитым абстрактным мышлением свойственно рационали зировать чувственное познание. Чувственные данные, получаемые человеком, обязательно подвергаются в той или иной мере логической обработке, упорядочению. По мере накопления информации об объекте происходит усложнение образа, который может достигнуть довольно высокого уровня абстракции, например, в случае с образованием образа схемы, образа-плана, образа-модели.

Следует отметить, что представление в структуре значения слова не тождественно представлению об объекте, бытующему в сознании, но не включённому в структуру семантических отношений. «Лежащее в основе значения слова генерализованное представление достаточно далеко от конкретного зеркального образа предмета, но сохраняет связь с ним, может вызывать в сознании (при соответствующих условиях) яркий образ и в то же время приближаться к понятию благодаря элементу обобщённости, трансформироваться в него. Значение слова имеет чувственно рациональную природу. Оно родственно и понятию, и представлению.

…Обе эти возможности заложены в слове и обеспечивают единство процесса познания» (Солганик 1988. с.13).

В структуре значения чувственный и рациональный компоненты тесно взаимосвязаны, что обусловлено диалектическим единством логического и чувственного в человеческом познании. Диалектика перехода от ощущения к мысли заключается в том, что разум и чувства являются двумя последовательными ступенями познания мира. Разум может познать вещь только через этап чувственного познания: «знание логическое является опосредованным, ибо иначе как через посредство чувств разум с вещами соприкасаться не может. В результате опосредования происходит выделение общего из чувственных восприятий» (Руткевич 1973, с.223). В сознании человека в равной степени могут быть представлены как понятия о вещах, так и чувственные образы, представления о вещах. При этом как те, так и другие могут входить в содержание слова, образуя разные его макрокомпоненты – денотативный и образный.

Таким образом, именно включение в структуру лексического значения образного компонента помогает объяснить такие черты значения как нелимитируемость и отражательный характер. Представление по природе своей не имеет жёсткой организации, видимо, эта сущностная черта представления и предопределяет нежёсткость организации всего лексического значения в целом, в структуру которого чувственный образ входит как компонент. Кроме того, следует учесть, что чувственное познание действительности коренным образом отличается от рационального непосредственностью контакта с реальностью. Вероятно, вхождение представлений в структуру значения слова и обеспечивает «контакт слова с миром». Представления как бы «втягивают» чувственно воспринимаемую реальность в язык. Образный компонент значения слова хранит (и способен безгранично вмещать) информацию о чувственно воспринимаемой действительности. Можно сказать, что значение слова потому адекватно реальности, что имеет чувственную составляющую.

Иными словами, и когнитивную функцию, и функцию хранения информации язык выполняет в том числе благодаря вхождению в значение слова образного компонента.

С описанной природой значения слова связано и такое фундаментальное качество языка, как его антропоцентризм. Представление, лежащее в основе значения слова, не только заключает в себе более или менее обобщённый, детальный образ предмета, но и – будучи субъективным – неизбежно содержит отношение к предмету. Это отношение и формирует тесную связь слова с говорящим и познающим субъектом, которая заложена в значении слова. Представление в значении слова обнаруживает непосредственно человеческий, субъективный элемент.

Выше были рассмотрены аргументы в пользу включения представления в структуру значения слова, представленные в интегральной концепции лексического значения. Однако описанием природы лексического значения занимается не только лексикология. Когда речь заходит о «представленческой» составляющей значения, о переплетении его рационального и чувственного компонентов, исследователь невольно сталкивается с необходимостью рассмотрения ряда проблем, входящих в сферу компетенции философии, психологии, нейрофизиологии. «Речевая способность существует в неразрывном взаимодействии с другими высшими психическими функциями – познавательными процессами – такими, как восприятие, память, мышление…И в настоящий момент наиболее актуальной является недопустимость построения гипотез относительно речевой способности в целом или какого-либо аспекта её строения ли функционирования без учёта современных знаний об особенностях взаимодействия всех составляющих комплекса познавательных процессов человека» (Залевская 1987, с.35).

К мысли о том, что лексическое значение не сводится к понятийной составляющей, лексикологи стали подходить благодаря многочисленным исследованиям в области нейролингвистики, выявившим, что мышление имеет не словесный, но чувственный субстрат и осуществляется на базе особого универсально-предметного кода (термин Н.И. Жинкина). Если мышление есть движение перцептивных образов то, вероятно, каждое слово «заряжено» такими образами, значение слова имеет перцептивную составляющую.

В то же время, в середине ХХ века, в отечественной психологии и философии начинает активно разрабатываться проблема взаимодействия чувственного и рационального способов познания действительности, выявлены точки их пересечения. В русле этой проблематики описываются сходства и различия таких форм чувственного и рационального познания как образ (представление) и понятие, и опять же, выявляется, что представление и понятие имеют очень много общих черт как в функционировании, так и в генезисе. Эти идеи творчески переосмысляются отечественной психолингвистикой, где предметом исследований становится значение слова как результат личного (главным образом, чувственного) опыта индивида. Учитывая, что представлению так же, как и понятию, свойственно отвлекать, обобщать признаки реалии (этот тезис будет развёрнут в параграфах 1.2, 1.3 и 1.4), исследователи приходят к мысли о том, что и представление является структурным элементом значения слова.

И, наконец, в конце ХХ века намечается попытка снятия противоречия между понятием и представлением как формами познания (и отражения) действительности. Эта попытка «примирить» понятие и представление осуществлена в рамках когнитивной лингвистики, изучающей концепт как комплексную мыслительную единицу, элементом которого, согласно концепциям различных школ когнитивной лингвистики, является чувственный образ. «Когнитивный подход доказал, что традиционное оперирование понятиями как логическими категориями, понимаемыми в их «классическом варианте», не укладывается в рамки современных исследований… В результате анализа элементов некоторых нечётких множеств или классов объектов выявлено, что процессу мышления человека свойственна нечёткость, так как в основе этого процесса лежит не классическая логика, а логика с нечёткой истинностью, нечёткими связями и нечёткими правилами вывода» (Бабушкин 1996, с.12).

Однако, при признании взаимодействия, взаимопроникновения различных форм познания действительности, остаётся по-прежнему актуальным разграничение рационального и чувственного. «Не следует думать, что когнитивная наука полностью открещивается от понятия «понятие»» (Бабушкин 1996, с.19). Возможно, в ходе развития когнитивистики в рамках её терминологического аппарата будут более точно определены единицы чувственного и рационального познания мира.

На данном этапе становления когнитивной науки единой терминологии в этой области не выработано. По этой причине в дальнейшем изложении теоретических аспектов проблемы образной нагруженности лексики для обозначения единиц логического и чувственного способов познания действительности мы будем придерживаться терминов понятие и представление.

1.2. Чувственный образ и понятие в становлении речемыслительной деятельности ребёнка В психологии ХХ века очень популярным и действенным стал подход к изучению особенностей мышления человека заключающийся в иследовании мыслительной деятельности ребёнка. На уровне онтогенеза можно относительно легко проследить этапы формирования представлений и понятий в сознании индивида, а также выявить специфические черты этих форм познания действительности. Данная проблематика детально разработана в трудах И.М. Сеченова, Л.С. Выготского, Б.Ф. Ломова, Ж. Пиаже, А.Р. Лурии, И.Н. Горелова, Е.И. Исениной, А.М. Шахнаровича и других исследователей. Подробнее она будет рассмотрена в третьей главе монографии в связи с формированием концептов в онтогенезе. Здесь же остановимся лишь на некоторых ключевых аспектах соотношения чувственного и логического в мышлении ребёнка.

А.А. Залевская в статье «Роль теории в экспериментальных психолингвистических исследованиях лексики» приводит ведущие положения психологических концепций, касающихся становления изначальной предметно-чувственной основы значения слова в индивидуальном сознании. Остановимся на некоторых положениях учений И.М. Сеченова и Б.Ф. Ломова, которые, на наш взгляд, высвечивают специфические черты представления как ментальной категории, сближающие его с понятием.

По мысли И.М. Сеченова, основополагающую роль в психическом развитии человека играет его память, которая неотделима от запоминаемого. Запоминаемое претерпевает многообразные превращения, подвергаясь процессам анализа, синтеза, сравнения или классификации, которые происходят в тайниках памяти. При этом имеет место расчленение чувственных образов целых предметов, выделение их признаков, признаков, сличение с ранее накопленными впечатлениями и проч.

«Чувственный образ любого предмета определяется совмещением всех свойств и признаков, доступных чувствам… Все единичные впечатления от предметов и событий в силу закона регистрации впечатлений по сходству сливаются у человека в «средние итоги», по своему смыслу представляющие единичные чувственные образы, или знаки, заменяющие собой множество однородных предметов. Дальнейшее отвлечение от чувственных первообразов при умножении числа и разнообразия встреч с разнородными предметами ведёт за собой образование средних итогов всё большей общности – понятий или абстрактов как таких продуктов символизации частей, признаков и их сочетаний, отвлечённых от исходных предметов, которые уже настолько удалены от своих корней, что в них едва заметно чувственное происхождение» (Залевская 1987, с.38).

Из приведённых соображений можно вывести следующее: во-первых, понятия как «абстракты» рождаются на базе представлений, потому что именно в форме представлений – образов памяти опыт индивида хранится в сознании, и абстрагирование признаков реалии идёт с опорой на целостный образ этой реалии;

во-вторых, не только понятие характеризуется свойством обобщения. Первые обобщения рождаются именно в чувственном опыте ребёнка, когда разнородные сенсорные впечатления от действительности сливаются в «средние итоги».

И.М. Сеченов указывает на то, что как раз на этом этапе развития мышления ребёнка мысль человека переходит из чувственной области на уровень абстрактов. Ребёнку становится необходимой система условных знаков, при которой элементы внечувственного мышления, лишённые образа и формы, имели бы возможность фиксироваться в сознании. Так возникает речь. «Когда человека на практике учат обозначать предмет словом, к прежнему ряду чувственных знаков прибавляется звуковая группа…Эти новые члены ассоциированной чувственной группы не отличаются от старых ничем, кроме формы… Происходит немало времени, прежде чем ребёнок сознательно отличит слово от природных свойств предмета…Различение имени целого предмета от имени его свойств представляет собой второй шаг словесной символизации, параллельный отвлечению от предметов признаков» (Залевская 1987, с.38) (Примечателен тот факт, что неразличение имени и объекта, объекта и признака в мышлении ребёнка соотносимо с подобными чертами мышления архаического человека).

А.А. Залевская подчёркивает, что в учении И.М. Сеченова чувственный этап познания действительности и рациональный этап не разводятся жёстко во времени. «Сеченов неоднократно указывает на наличие постоянных и многообразных связей между словесным мышлением и чувственным познанием и трактует мышление в качестве высшей ступени единого познавательного процесса» (Залевская 1987, с.39).

Выделение этапов развития мыслительной деятельности и познавательной способности ребёнка, осуществлённое И.М. Сеченовым, сходно с описанием этапов становления образа окружающей действительности в сознании человека, сделанным Б.Ф. Ломовым.

Исследователь выделяет три основных уровня психического отражения.

Базовым в системе образного отражения является уровень сенсорно перцептивных процессов, который формируется на самых начальных ступенях психического развития индивида, но не теряет своего значения в течение всей его жизни.

Следующей ступенью в развитии познавательных процессов является формирование представлений как вторичных образов предметов в том смысле, что представления могут актуализироваться без непосредственного воздействия предметов на органы чувств человека.

К числу основных особенностей образа-представления относятся следующие: по своему содержанию образ-представление предметен, он имеет как бы самостоятельное существование в качестве феномена «чисто» психической деятельности. При формировании представления имеют место элементарные обобщения и абстракции, селекция признаков объекта, их интеграция и трансформация, происходит схематизация предметного образа за счёт подчёркивания одних признаков и редуцирования других. Образ становится собирательным, поскольку в представлении отражаются не только отдельные предметы, но и типичные свойства групп предметов. Происходит преобразование последовательного процесса восприятия в одномоментную умственную картину – целостный образ. Представления становятся базой для формирования образов-эталонов, концептуальных моделей, наглядных схем. Выше названные функциональные черты представления очень сближают его с понятием.

Третьим уровнем психического отражения является уровень речемыслительных процессов, который также называют уровнем понятийного мышления. Это уровень рационального познания, на котором происходит процесс опосредованного отражения действительности через оперирование понятиями, сложившимися в ходе развития общества. Для «овеществления» результатов обобщения и абстрагирования и для использования их в коммуникации применяются знаки, в том числе естественного языка.

«Названные уровни психического отражения не могут трактоваться как существующие раздельно, поскольку в познавательной активности человека нет резкой границы, разделяющей чувственное и рациональное…Связи между уровнями и формами отражения – образной и понятийной – не однозначные и нежёсткие» (Залевская 1987, с.41).

Таким образом, анализ этапов становления мыслительной (и речевой) деятельности в онтогенезе показывает, что образы и понятия взаимно содержат друг друга. Представление есть основа, почва для создания понятий, понятия – необходимая ступень развития представлений.

1.3. Генезис понятий из представлений в архаическом мышлении При рассмотрении генезиса понятий из представлений мы будем опираться на концепцию О.М. Фрейденберг, советского филолога, подробно исследовавшего специфику архаического мышления на материале языка античного фольклора и зарождающейся в Древней Греции художественной литературы.

Семантической системой мышления древнего мира была мифологическая образность. «Первобытное мышление не знает отвлечённых понятий. Оно основано на мифологических образах…Действительность является фактом всякого мышления, и мышление образами выражает объективную действительность… Первобытное мышление носило пространственный, конкретный характер, каждая вещь воспринималась чувственно, и образ воспроизводил только внешнюю сторону предмета – то, что было видимо и ощутимо… Мифологический образ представляет собой отложение пространственно чувственных восприятий, которые выливаются в форму некой конкретной предметности» (Фрейденберг 1998а, с.24-25).

Конкретное мышление, вызывавшее мифологическое восприятие мира, было таково, что человек мог представлять себе предметы и явления только в их единичности, без обобщения, и в их внешнем, физическом наличии, без проникновения в их качества. Можно сказать, что чувственные образы первобытного мышления были бескачественны, в отличие от понятий, которые отвлекают качество предметов и дают этим предметам умозрительный характер (что присуще и современны образам представлениям).

Сразу оговоримся: мифологический чувственный образ и современное представление (которое тоже предметно, чувственно) не тождественны друг другу. Архаический чувственный образ – порождение древнего мифологического мышления, характеризующегося такими специфическими чертами, как неразграничение категорий субъекта и объекта, отсутствие детерминизма, следовательно – восприятие причинности как соположености или родства, восприятие пространства как вещи, а времени – как последовательности вещей, т.е. совмещение длительности и протяжённости и т.п. Перечисленные выше характеристики мышления сегодня с трудом поддаются осмыслению, это лишний раз свидетельствует о том, что такой способ мироотношения уже не воспроизводится, и чувственные образы архаического типа не фигурируют в мыслительной деятельности современного взрослого человека (в речемыслительной деятельности ребёнка дело обстоит иначе, о чём было сказано в предыдущем параграфе).


Неразграничение субъекта и объекта в архаическом мышлении приводило к тому, что «свойство предмета мыслилось живым существом, двойником этого предмета (говоря словами Потебни, признак мыслился вместе с субстанцией). Мифологический мир представляется раздвоенным на тождественных двойников, из которых один обладал «свойством», а другой – не обладал… Предпосылки такого миропонимания вызывались гносеологическими причинами отсутствием качественных – определителей, суммарностью и тождественностью представлений.

Суммарность и тождественность заставляли делить мир на два противопоставленных явления, между собой общих – жизнь и смерть, тепло и холод, свет и мрак и т.п.» (Фрейденберг 1998б, с.235).

Такое разделение на два тождественных и одинаково конкретных начала подверглось понятийной переработке. «Античные отвлечённые понятия, несмотря на всю их новизну и полную перестройку смыслов, не только восходили к конкретным образам, но и продолжали сохранять эти образы внутри себя и опираться на их семантику. Мифологические образы стали исчезать не потому, что люди перестали верить в мифы, а от того, что в самом образе, отражавшем структуру человеческого познания, раздвинулись границы между тем, что образ хотел передать, и способами передачи. В этом смысле история античных идеологий представляет собой историю преодоления конкретно-образной стихии. Новая форма мысли, получающая становление непосредственно из мифологической образности, характеризуется отвлечённостью. Это мышление понятиями»

(Фрейденберг 1998б, с.232).

При образовании понятий – точнее, трансформации чувственных образов архаического мышления в понятия – решающую познавательную роль сыграло разграничение субъекта и объекта. Оно раздвигало и преобразовывало видение мира, отделяло познающего человека от познаваемой действительности, вносило отличие между действенными и подчинёнными действию началами (вещи от её свойства, времени от пространства, результата от причины). Как только «я» отделилось от «не я», предметы потеряли прежнее, якобы субстанционально присущее им «свойство» и двойники оказались разобщёнными. Понятие обратило свойства предмета в умозрительную категорию. Отвлекая черты предмета от самого предмета и сопоставляя эти черты, оно внесло наряду с отождествлением и уподоблением новую категорию – отличительности.

Двойники – вещи, стихии и существа получили отдельное отвлечённое качество и раздельное бытие, распавшись между собой и внутри себя.

«Отделение субъекта от объекта было длительным процессом. Сперва оно носило форму восприятия субъекта в категориях объекта и перенесения объекта на субъект… Античный человек мыслил пантеистически, понимая даже свою личную жизнь как проявление воли божества…Человек не видел себя. Субъективное могло быть понято только через объективное»

(Фрейденберг 1998б, с.232).

Античное понятие не было «чистым», отвлечённым, далёким от конкретной предметности. По мысли О.М. Фрейденберг, первоначальные понятия возникали не в виде отвлечённых категорий, преодолевших чувственность мифологического образа, а наоборот, в виде тех же чувственных категорий, лишь изменивших свою функцию. Получая становление непосредственно из чувственного (из зрительного) образа, античное понятие представляло собой тот же конкретный образ, но в новой сущности – в отвлечённой. В познании отвлечённого через чувственное объективно зарождался и художественный образ. Процесс трансформации представлений происходил именно на базе категорий художественных образов, тропов, среди которых наиболее концептуально значимой для понятийного мышления стала метафора.

Чувственный образ трансформировался в понятие через метафору, метафора в художественной литературе, точнее – в античном фольклоре, стала той «территорией», где шло превращение образа в понятие.

Изучение истории возникновения тропов не является целью нашего исследования. Однако мы остановимся на описании специфики античной метафоры, ибо процесс её становления отражает процесс перехода чувственных образов в понятия в мышлении античного человека и, соответственно, говорит об их близости.

Согласно концепции О.М. Фрейденберг, понятийное мышление рождается в искусстве из конкретных образов, где расподобление субъекта и объекта реализуется в возникновении иллюзорности.

Изначально искусство греков знало только подражание (мимезис), понимаемое как подражание конкретное, но не иллюзорное, как подражание действительности в действительности. «Рост понятий и усиление отвлечённости, преодолевавшей конкретность мифологической мысли, приводят к важным изменениям в концепции иллюзии. Теперь кажущееся получало новые черты: оно не только противопоставлялось подлинности, но и становилось категорией воображения, видимостью умственном в отношении. Из подражания действительности в действительности мимезис стал подражанием действительности в воображении, т.е. иллюзорным отображением реальных явлений»

(Фрейденберг 1998б, с.237).

Таким образом, понятийное мышление древних греков становилось на базе категории иллюзорности в искусстве, т.к. понятия родственны иллюзии. Основание родства – общность сущностной черты и понятия, и иллюзии – отвлечённости. Воображение, фантазия не дублируют реальность, они отвлекают реальность в каких-то её существенных чертах.

Тот же механизм отражения реальности работает в понятийном мышлении. Воображение в искусстве и понятийное мышление в науке (в философии, в т.ч.) рождаются одновременно: когда появляется удвоение мира в сознании индивида на основании операции отвлечения.

«С возникновением художественного мышления начинается конституирование образа мира, уже осознанно иллюзорного по своей природе…Образ перестаёт гнаться за точностью передаваемого, но ставит во главу угла интерпретационный смысл…Понятия требуют отбора черт, отвлечённости от предметности, понятия вызывают обобщение и качественную оценку…Теперь образ иначе сказывает то, что видит, и передаёт конкретность так, что она обращается в своё собственное иносказание, то есть в такую конкретность, которая оказывается отвлечённым и обобщённым новым смыслом. Это объективно породило возникновение так называемых переносных смыслов – метафору»

(Фрейденберг 1998б, с.238).

Метафора возникала как форма образа в функции понятия. Её появление определялось условием: два тождественных конкретных смысла должны были оказаться разорванными, и один из них продолжал бы оставаться конкретным, а другой – его собственным переложением в понятия.

Иллюзия вносила своё «как будто бы» в образную передачу. Прежде, например, ходить вокруг значило совершать круговой ход. В метафоре те же самые слова имеют переносные значения – иносказательные, только кажущиеся буквальными, а на самом деле – отвлечённые и обобщённые («Ты ходишь вокруг – ты затемняешь дело»). Переносные смыслы и явились объективным результатом «перенесения» смысловых черт с одного предмета на другой, не идентичный первому, но уподобленный ему только иллюзорно. Перенесение не могло бы возникнуть, если б тождество конкретное и реальное («путь, действительно соответствующий дороге) не должно было превращаться в тождество кажущееся и отвлечённое («путь» в смысле «хода мыслей»).

Возникновение метафоры в художественном творчестве потому и соотносимо с возникновением понятийного мышления, что метафора всегда двукомпонента: один объект сравнивается с другим на основании отвлекаемого признака, а отвлечение признака от реалии – операция, присущая лишь понятийному мышлению.

Следует оговориться, что античные переносные смыслы возникали несколько на других основаниях, нежели современные. Оба смысловых компонента античной метафоры должны были иметь одинаковую семантику, иначе переносные смыслы были невозможны. Гомер говорит «солёное море», потому что у греков «море» и «соль» – синонимы. Но исключено словосочетание «солёная еда». Тождество семантик двух компонентов античной метафоры как раз и восходило к мышлению мифологическими образами. Смыслы переносятся с одного объекта на другой не среди тех, которые похожи, а среди тех – которые «одно и то же», т.е. входят в целостный образ, охватываются единым впечатлением.

Метафорический перенос осуществлялся лишь в том случае, если соотносимые в метафоре объекты соположены.

О.М. Фрейденберг рассматривает также природу античного эпитета и приходит к выводу о сходстве механизма возникновения этих тропов.

В современном эпитете фиксируются отличительные признаки предмета.

Античный эпитет сначала тавтологичен предмету и сопутствует ему.

Только в понятийном мышлении он начинает указывать на отличительные черты предмета. «Так – Зевс-чёрная туча обращается в тучечёрного Зевса… Первые понятийные признаки предмета берутся сперва из семантики тавтологичного образа;

когда слитность субъекта и объекта расторгнута и тождество нарушено, один из образов начинает передавать суммарную черту предмета, семантически означавшую этот самый предмет. Понятия делают «звёзды» или «золото» качеством, характеризующим людей или небо. Но эти качества не сразу получают природу отвлечённых понятий. Им ещё долго приписывается характер единичности и неясной конкретности. Признак «звёздный» надолго сохраняет значение «неба», как того предмета, с которым был субъект объектно слит…Эпитет сначала определяет одно данное качество одного данного предмета. Затем он переходит к другим предметам той же семантики» (Фрейденберг 1998б, с.252).


Понятие проделывает путь, в котором конкретные представления подвергаются абстрагированию. Перенесение, или метафоризация, – начало такого процесса. В нём конкретные смыслы мифологического образа оказываются отвлечёнными смыслами понятия. «В контексте образного мышления метафора исторически выполняла функцию понятия.

Она становилась субъектной категорией, средоточием качественного определения предметов, её образные уточнения получили значение фиксации не самих предметов, а признаков, характеризовавших предметы… Уже не разделяя тождества с образом, но ещё не имея собственной функции, понятие формально продолжало оставаться тем же образом, однако в ином значении, в переносном» (Фрейденберг 1998б, с.255-261).

О.М. Фрейденберг не усматривает в современной метафоре перцептивной базы, она делает акцент на перцептивных основаниях метафоры в моменты её становления. Однако существует много работ, посвященных выявлению перцептивных оснований современной метафоры.

Исследование архаического мышления приводит к выявлению тех же закономерностей, что и исследование речемыслительной деятельности ребёнка: чувственные образы – представления – являются базой для возникновения понятий. Переход от представлений к понятиям в мышлении архаического человека обусловлен, главным образом, расподоблением субъект-объектной слитности мифологического мышления. Этот переход знаменуется возникновением в античных текстах метафоры, которая рождается на основе мифологического чувственного образа при разрушении его цельности и отвлечении признаков перцептивно воспринимаемых реалий, сополагаемых в тропе.

Рассмотрение взаимодействия понятий и представлений в мышлении человека (как в онтогенезе, так и в историческом аспекте) показывает, что их связь не ограничивается генетическим родством. Именно в представлении как в познавательной категории рождается свойство отвлечения признаков от объекта, а, стало быть, и способность к обобщению информации на базе отвлечённого признака. Это подтверждает осуществляющаяся на перцептивных основаниях категоризация действительности, которая находит своё отражение в языковых фактах.

1.4. Перцептивные основания категоризации действительности;

перцептивная категоризация в языке Понятие представляет собой форму логического (абстрактного) мышления. Это отвлечённая и обобщённая мысль о предмете. Отражая предмет, понятие отвлекается от его индивидуальных, второстепенных признаков и воспроизводит его в основных, существенных, качественно определяющих свойствах, общих у целого класса предметов. «Отражение действительности в форме понятий составляет основу её логической категоризации – членения на классы так называемых однородных предметов, обладающих общими сущностными свойствами» (Артёменко 2004, с.7).

Однако логическая категоризация действительности – не единственный способ её обобщения (и отражения). Обобщение может рождаться и на чувственной основе: к одному классу сознание причисляет объекты, объединённые единственным чувственным впечатлением. Возможен иной механизм перцептивной категоризации действительности: сами признаки предметов, на базе отвлечения которых предметы объединяются в один класс, являются чувственно воспринимаемыми (например, в один класс объединяются объекты, имеющие сходную форму). Оба механизма перцептивной категоризации действительности находят своё отражение в языке и соответствуют разным типам мышления – архаическому и современному.

Для архаического человека мифологический образ в процессах познания действительности служил средством её категоризации. Мифологический образ, по О.М. Фрейденберг, – семантическая реакция первобытной мысли на ощущение предмета именно в его чувственном наличии, т.е. это образ чувственный. Мифологический образ не был зеркальной копией ситуации, он был организован всей системой мышления первобытного человека, подчинялся её законам (среди черт первобытного мышления, вероятно, наиболее релевантная – слитность субъекта и объекта, что сказывается на специфике мифологических образов и на специфике категоризации действительности при помощи таких образов). «Для музыканта весь мир поворачивается стороной созвучий, для художника – красками, для писателя мир предстаёт в образе человека и человеческих переживаний… Для первобытного человека весь мир оборачивался своей видимой стороной, причём все члены этого общества имели совершенно одинаковое представление о том, что видели. У первобытного человека преобладают зрительные впечатления. Он видит наружные внешние предметы… Однако в отличие от сновидения, восприятия древнего человека, как бы формально ни были связаны со зрительной предметностью, организуются специфически закономерно его мифологическим мышлением…В основе образа лежит некий смысл, некое осмысление действительности» (Фрейденберг 1998а, с.26). Т.е.

чувственный образ древнего человека был аналитичен, аналитичен в том смысле, что тоже (как и современное понятие) отражал определённый тип отношения человека к действительности.

Отличительной чертой категоризации действительности на базе чувственных образов в мифологическом мышлении «было объединение в пределах одной категории (одного мифологического образа) образов весьма несходных реалий. Это явление объясняется отсутствием у мифологического мышления способности вычленять в предмете признак, мыслить о втором в отвлечении от первого, а значит – классифицировать предметы на основе общности их признаков… В этих условиях феномен общности зрительного ощущения, при широте и неопределённости его границ, создавал почву для сближения, уравнивания, включения в один класс самых разных реалий» (Артёменко 2004, с.9).

Архаическая образная категоризация действительности находит своё отражение в языковом строе античных текстов – в мифологических метафорах, где в одном ряду объединяются образы не сходных объектов, но объектов соположенных, тех, которые соответствуют одному зрительному ощущению (гроб – небо и мать умершего, небо – большой человек).

Е.Б. Артёменко соотносит охарактеризованный О.М.Фрейденберг мифологический тип мыслительно-познавательной деятельности с комплексным допонятийным мышлением ребёнка, описанным Л.С. Выготским, где тоже наблюдается категоризация действительности на представленческой основе. «В рамках образного мышления ребёнка познавательные процессы осуществляются путём сведения образов предметов в комплексы. Основанием для этого служит общность производимого предметами наглядного впечатления. Комплекс образуется путём обобщения наглядных впечатлений ребёнка. Его формирование опирается на познаваемые ребёнком в наглядном действенном опыте объективные связи между предметами… но эти связи лишены единой логической базы – они многообразны, неоднородны, конкретны, случайны…Образные элементы комплекса равнозначимы, равноправны, лишены иерархии» (Артёменко 2004, с.10).

Е.Б.Артёменко указывает на то, что архаическое мифологическое мышление комплексами образов, опиравшееся на общность производимого гетерогенными предметами наглядного впечатления, было обусловлено отсутствием у архаических людей способности вычленять в предмете признаки, мыслить о свойстве в отвлечении от вещи. Но в то же время подчёркивает, что «сам феномен общности наглядного впечатления был, в конечном счёте, не чем иным, как зыбким, интуитивным, спонтанным ощущением некоего аморфного признакового единства предметов (образов), составляющих указанный комплекс… В связи с этим можно предположить, что общность наглядного впечатления – смутно ощущавшееся мифологическим сознанием единство признаковой основы комплекса гетерогенных предметов – с введением в обиход мыслительно познавательной деятельности категории признака стала осознаваться как общий признак этих предметов. Допонятийная природа этого признака, его несущностный для объединявшихся им реалий характер приводили к тому, что классификация явлений на признаковой основе осуществлялась развивавшимся мышлением с учётом значимых для социума, но сущностно не детерминированных или односторонне детерминированных признаков» (Артёменко 2004, с.11). Иными словами, постепенно рождается категоризация действительности нового типа – категоризация на признаковой основе, причём избираемый в качестве классифицирующего признак является перцептивно воспринимаемой характеристикой объекта. Такого типа классификации (по форме, цвету, запаху, вкусу и т.п.) реалий мы находим как в современных «примитивных» языках, так и в языках высокоразвитых. Рассмотрим перцептивные основания языковых классификаций подробнее.

Детально специфика бесписьменных языков описана в трудах Клода Леви-Строса, Эрнста Кассирера. Так, Леви-Строс указывает, что у индейцев осэдж в одну категорию по признаку связи с небом (а это – зрительно воспринимаемый признак) попадают солнце, звёзды, журавль, ночь;

в другую категорию – по признаку связи с водой – мидия, тростник, черепаха, туман, рыбы.

Э.Кассирер приводит многочисленные примеры языковой категоризации, основывающейся на различиях в пространственной форме объектов, которые называют классифицируемые имена. Маркерами отнесения слова к той или иной категории (называния словом группы объектов сходной конфигурации) являются приставки. «В языках племени банту одна приставка, например, выделяет особо крупные предметы и объединяет их в самостоятельный класс, другая выполняет функцию уменьшительного префикса для образования уменьшительной формы;

третья приставка обозначает вещи, имеющиеся в двух экземплярах, особенно симметрично расположенные части тела, а четвёртая, наоборот, – объекты, являющиеся уникальными. К этим различиям по величине и числу объектов прибавляются другие, касающиеся взаимного положения предметов в пространстве – их проникновения друг в друга степени их близости друг другу, отдалённости друг от друга – и выражающие в языке это отношение посредством дифференцированной ступенчатой системы пространственных приставок» (Кассирер 2000, с.280).

Исследователь отмечает: и вне группы языков банту также можно найти несомненные свидетельства того, что разведение имён на классы во многом восходит к различиям в пространственной форме. В некоторых меланезийских языках класс круглых, а также длинных или коротких вещей отмечается особой приставкой, которая помещается как перед словами, обозначающими Солнце или Луну, так и перед словами, обозначающими определённый тип каноэ или известные виды рыб. Языки индейцев Северной Америки в большинстве своём не знают простого различия имён по родам, но делят все предметы на одушевлённые и неодушевлённые, далее – на стоящие, сидящие, лежащие, а также на те, что находятся на земле и на воде, на деревянные, каменные и т.д. Строгое действие законов согласования наблюдается и здесь: через вставки глагол изменяет свою форму в объективном спряжении, в зависимости от того, является ли его субъект или объект одушевлённым или неодушевлённым, стоящим, сидящим или лежащим предметом.

Разновидностью языковых классификаций, осуществляющихся на перцептивной (в данном случае – пространственной) основе, является распределение объектов (и, соответственно, их номинаций) на группы по принципу их соотнесения с частями тела человека. «Физическое тело человека и его части являются как бы предпочтительной системой соотносительных понятий, к которой сводится членение пространства и всего того, что в нём содержится. Эволюция языка даёт нам массу доказательств этой взаимосвязи. Во множестве языков – особенно в африканских языках и языках уральско-алтайской группы – слова, служащие выражению пространственных отношений, сплошь восходят к словам, обозначающим конкретные вещества, но прежде всего – части человеческого тела. Понятие «вверху» обозначается словом голова, понятие «сзади» - словом спина и т.д. Ещё более характерным в этом отношении является то, что языковые классификации часто особо выделяют те или иные части человеческого тела и используют их как основу для дальнейших языковых определений и различений. Такой весьма примитивный язык, как южно-андаманский, обладает высокоразвитой классификацией имён, в которой все предметы сначала делятся на основании того, являются ли они человеческим существом, или нет, и в котором, далее, строго различаются между собой и разводятся по классам степени родства и части тела. Каждый класс имеет соответствующую приставку и принадлежащую только ему форму соответствующего притяжательного местоимения. Из частей тела к одному классу относятся голова, мозг, лёгкие, сердце;

к другому – рука, палец руки, нога, палец ноги;

к третьему – спина, живот, печень, лопатка и т.д.;

при этом все части тела делятся на семь классов. Примечательно, что между самими классами родства и классами частей тела опять-таки существуют в высшей степени своеобразные отношения: сын соотносится и идентифицируется с ногами, семенным яичком и т.д., младший брат – со ртом, приёмный сын – с головой, грудью, сердцем» (Кассирер 2000, с.300).

Проведя анализ огромного фактического материала, Эрнст Кассирер приходит к мысли о категоризирующей функции представления в «примитивных» языках, т.е. к мысли о том, что слова разбиваются в этих языковых системах на классы благодаря пространственному сходству реалий, называемых этим и лексемами. «Следует констатировать тот важный факт что в мышлении, представленном в примитивных языках, содержание одного единичного восприятия или созерцания отнюдь не громоздится на другом – здесь единичное также подводится под «всеобщее» и им определяется. Известные основополагающие различия действуют как общая схема, как единые сквозные директивы, по которым постепенно организуется весь созерцаемый мир. Чувственное впечатление – как только для него находится языковое обозначение – тотчас же относится к определённому классу и тем самым получает понятийное определение…Вещь никогда не берётся просто как индивидуум, но всегда лишь в смысле представителя, репрезентанта некоего класса, рода, который явлен в ней в виде единичного случая» (Кассирер 2000, с.320).

Эти идеи созвучны взглядам американского психолога искусства Рудольфа Арнхейма: «По-видимому, рассматривать видение как переход от частного к общему сегодня уже невозможно. Напротив, становится всё более очевидным, что первичными данными восприятия становятся общие структурные особенности воспринимаемого объекта. Поэтому обобщённое представление о треугольнике не есть последний результат интеллектуальной абстракции, а является элементарным опытом, более простым, чем регистрация отдельных деталей» (Арнхейм 2007, с.57).

Элементы языковой категоризации (категоризации действительности, отражённой в языке), осуществляемой на перцептивных основаниях, могут быть найдены не только в примитивных, но и в современных высокоорганизованных языках.

Интересно рассматривает роль чувственных образов в структурировании языковой системы теория классификаторов, у истоков которой стоял американский лингвист Дж. Лакофф. Рассматривая классификаторы японского языка, Лакофф указывает, что основным принципом отнесения предмета к тому или иному классу явлений (что в языке выражено посредством разных классификаторов, предшествующих слову, как артикль в некоторых европейских языках) является схожесть образов данного предмета и других предметов класса.

«Японский классификатор hon чаще всего используется с обозначением длинных, тонких, негибких предметов: палок, тросточек, карандашей, свечей, деревьев и т.п. Этот классификатор может употребляться и с обозначением реалий, не имеющих столь ярко выраженных характеристик:

удары в бейсболе, прямые траектории образов полётов твёрдых предметов, броски в корзину в баскетболе, мотки или клубки ленты, которые могут быть размотаны, телефонные разговоры, которые идут по проводам. Один и тот же классификатор употребляется со столь разными реалиями действительности, потому что они в сознании носителей языка связаны с одним и тем же зрительным образом – длинной и тонкой линии.

Трансформация схемы образа – один из многих типов когнитивных связей, которые могут лежать в основе расширения объёма классификационной категории. Другой важный тип категориальной мотивации связан с существованием конвенциональных ментальных образов. Так, мы знаем, как выглядят катушки и тогда, когда лента разматывается. Иными словами, мы располагаем конвенциональными ментальными образами ленты и тогда, когда она хранится в смотанном виде, и тогда, когда она используется. Образ размотанной ленты соответствует представлению об образе длинного, тонкого предмета… Для описания процесса категоризации могут быть использованы модели нескольких типов.

Важнейшие среди них – схематические модели образов. Это специфические схематические представления образов, таких, как траектории, длинные тонкие формы или вместилища… Рош обнаружила, что категоризация на базовом уровне зависит от рода повседневного человеческого взаимодействия как в вещном мире, так и в культуре. Для категоризации важны такие факторы как образное восприятие, физическое взаимодействия, ментальные образы и роль реалий в культуре… Образные аспекты занимают важное место в человеческом мышлении» (Дж. Лакофф 1988, с.24-28).

Таким образом, можно предположить, что представление способно выполнять категоризующую функцию как в архаическом мышлении, так и в мышлении современного человека, т.е. выполнять функцию мысленного объединения объектов в один класс. Это объединение осуществляется на разных основаниях: от сближения объектов на основании их пространственной рядоположности (архаическое мышление и комплексное мышление ребёнка) до объединения на базе общности какого-либо перцептивно воспринимаемого признака объектов.

Способность представления категоризировать действительность говорит о том, что представлениям, как и понятиям присуще свойство обобщённости. И если представление как форма познания действительности способно обобщать, то, благодаря этой своей существенной черте, перцептивный образ способен войти в структуру лексического значения как компонент.

Рассматривая классифицирующую функцию чувственных образов и возможность формирования на основании перцептивной категоризации действительности лексического значения, следует обратить внимание на то, что информация о той или иной перцептивно значимой характеристике класса объектов, названных словом, может быть маркирована в слове специфическим формантом. Выше было сказано, что об особенностях конфигурации предметов класса в языках бесписьменных народов говорят некоторые приставки существительных и глаголов. Ту же функцию, по мысли Лакоффа, выполняют классификаторы японского языка, предшествующие словам. Но представление может быть «формализовано»

в лексеме иначе – не на уровне аффиксов или классификаторов, но в корневой морфеме. Эта идея была разработана А.А. Потебнёй в учении о внутренней форме слова («Мысль и язык», «Психология прозаического и поэтического мышления», «Из записок по русской грамматике»).

1.5. Чувственный образ и внутренняя форма слова А.А. Потебня различает в слове внешнюю форму, т.е. звуковую оболочку, содержание, объективируемое посредством звука, и внутреннюю форму – ближайшее этимологическое значение слова.

Внутренняя форма лексемы – это представление, возникающее в связи со словом, «тот способ, при помощи которого выражается содержание слова»



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.