авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 8 |

«Содержание ЭВОЛЮЦИЯ ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ МЫСЛИ В СОЦИОЛОГИИ. КОММЕНТАРИЙ К ПРОБЛЕМЕ Автор: Н. В. ...»

-- [ Страница 2 ] --

Назовем здесь две тенденции. Первая - линия постепенного перехода к нетрадиционной интерпретации понятия признака - не как единого целого, а как более или менее механического соединения разных качеств человека (скажем, от трактовки понятия профессии как единого целого, к рассмотрению отдельных качеств - "быть токарем", "быть учителем" и т.д.) [Толстова, 2012а]. Вторая - линия постепенного осмысления понятий статистического и нестатистического подходов к изучению общества [Толстова, 20126]. Анализ обеих линий показывает, что главным фактором, определяющим развитие социологических методов, служило стремление исследователей сделать так, чтобы эти методы отвечали их теоретическому видению того, что изучает социолог. Так, относительно первой линии отметим, что существуют многочисленные примеры того, что социологи всегда стремились придавать отдельным значениям переменной статус самостоятельного признака (скажем, изучалась не только стр. связь между полом и профессией, но и связь между свойствами "быть женщиной" и "быть учителем"). В частности, они искали сочетания значений разных признаков, детерминирующих то или иное поведение респондентов. В последние десятилетия стремление к таким поискам привело к появлению соответствующего компьютерного обеспечения.

Труднее связать с содержанием социологии нашу вторую линию. Чтобы стало ясно, о чем идет речь, приведем небольшой пример. Статистические методы анализа данных опираются на предположение о том, что каждому рассматриваемому признаку отвечает некоторое распределение вероятностей. Изучаемая совокупность объектов (например, респондентов) трактуется как выборка из некоторой генеральной совокупности, частоты встречаемости тех или иных значений признака - как выборочные оценки соответствующих генеральных вероятностей. На предположения такого рода опираются многие алгоритмы АД. И, изучая известными методами, скажем, связь между доходом человека и его отношением к реформе образования, мы предполагаем, что распределение значений дохода едино для всей генеральной совокупности. Для примера допустим, что это - нормальное распределение со средним 80 тыс. рублей и довольно большой дисперсией (т.е. "колокол" нормального распределения имеет пологие склоны).

Предположим также, что мы не нашли связи между доходом и отношением к реформе образования. Но ведь вполне может оказаться так, что в действительности существует, скажем, две генеральные совокупности. В одной распределение дохода представляет собой крутой "колокол" со средним 20 тыс. рублей, а во второй - средней крутизны "колокол" со средним 300 тыс. рублей. И вполне возможно, что в каждой из этих совокупностей мы найдем сильную связь между рассматриваемыми переменными. Это говорит о том, что наша первоначальная гипотетическая генеральная совокупность в действительности распадается на две, первая из которых состоит из людей с малым доходом, вторая - с большим.

Проблему, подобную рассмотренной, обычно относят к области обеспечения однородности изучаемой генеральной совокупности объектов [Толстова, 1986]. Кто е должен решать? Являются ли априорные предположения об однородности чисто формальным вопросом или это - часть социологического видения реальности? Нам представляется верным второе. А может быть неверно само предположение о существовании генеральной совокупности? Может быть, все выводы, которые мы считали относящимися к некой выборке и с помощью известных математико-статистических приемов (с помощью построения доверительных интервалов и проверки статистических гипотез) обобщали на генеральную совокупность, на самом деле верны только для той совокупности, которую мы непосредственно наблюдали? И никакой генеральной совокупности нет? Кто это должен решить? На наш взгляд, социолог. Формализм вторичен. Но большинство социологов обычно никак не связывают предположения, подобные рассмотренным, с теоретической социологией, относя их к чисто техническим вопросам. Мы с этим в корне не согласны.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ Адлер Ю. Наука и искусство анализа данных // Предисловие к: // Мостеллер Ф., Тьюки Дж. Анализ данных и регрессия. М.: Финансы и статистика, 1982.

Арнольд В. И. "Жесткие" и "мягкие" математические модели // Математическое моделирование социальных процессов. Вып. 1. М.: Социологический факультет МГУ, 1998: 29 - 51.

Беляева Л. А. Эмпирическая социология в России и Восточной Европе. М.: ИД ГУ ВШЭ, 2004.

Вебер М. Избранные произведения. М.: Прогресс, 1990.

Вернадский В. И. Очерки и речи // П.: Науч. - техн. отд. ВСНХ РСФСР, 1922. Ч. 2.

Витте С. Ю. Воспоминания. Т.1. М.: Изд-во социально-экономической литературы, 1960.

Гнеденко Б. В. Очерк по истории теории вероятностей. М.: URSS, 2008.

Давыдов Ю. Н. Макс Вебер и современная теоретическая социология. М.: Мартис, 1998.

Ионин Л. Г. Философия и методология эмпирической социологии. М.: ИД ГУ ВШЭ, 2004.

Крамер Х. Полвека с теорией вероятностей: наброски воспоминаний. М.: Знание, 1979.

Лапин Н. И. Эмпирическая социология в Западной Европе. М.: ИД ГУ ВШЭ, 2004.

стр. Суппес П., Зинес Дж. Основы теории измерений// Психологические измерения. М.: Мир, 1967: 9 - 110.

Толстова Ю. Н. Обеспечение однородности исходных данных в процессе применения математических методов // Социол. исслед. 1986, N 3: 144 - 154.

Толстова Ю. Н. Анализ социологических данных. М.: Научный мир, 2000.

Толстова Ю. Н. Измерение в социологии. М.: КДУ, 2009.

Толстова Ю. Н. Об институционализации истории методов социологического исследования. Социологические методы в современной исследовательской практике // Сборник статей памяти А. О. Крыштановского: 1 - 6. Электр, диск, 2011. ISBN 978 - 5 904804 - 03 - 9.

Толстова Ю. Н. Роль понятия признака при сборе и анализе социологических данных // Математическое моделирование социальных процессов. Вып. 12 - 13. М.: Спутник+, 2012а: 154 - 175.

Толстова Ю. Н. Вероятностные и невероятностные модели порождения данных в социологии // Математическое моделирование социальных процессов. Вып. 12 - 13. М.:

Спутник+, 20126: 139 - 153.

Чупров А. А. Вопросы статистики. М.: Госстатиздат ЦСУ СССР, 1960.

Чупров А. А. О теории вероятностей и математической статистике (переписка А. А.

Маркова и А. А. Чупрова). М. 1977.

стр. СОВРЕМЕННАЯ СОЦИОЛОГИЯ В ПЕРЕКРЕСТЬЕ Заглавие статьи МЕЖДИСЦИПЛИНАРНОСТИ Автор(ы) Е. А. ПОПОВ Источник Социологические исследования, № 8, Август 2013, C. 23- Харчевские чтения Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 25.2 Kbytes Количество слов Постоянный адрес http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ статьи СОВРЕМЕННАЯ СОЦИОЛОГИЯ В ПЕРЕКРЕСТЬЕ МЕЖДИСЦИПЛИНАРНОСТИ Автор: Е. А. ПОПОВ ПОПОВ Евгений Александрович - доктор философских наук, профессор, заведующий кафедрой общей социологии Алтайского государственного университета. E-mail:

(popov.eug@yandex.ru).

Аннотация. Рассмотрены проблемы самоопределения современной социологической науки в условиях открытого междисциплинарного взаимодействия. Подчеркнута амбивалентная роль социологии в этом процессе.

Ключевые слова. Общество * человек * культура * наука * социогуманитарное знание * Междисциплинарность * социальность Современное социогуманитарное знание стало всерьез уступать позиции знанию естественнонаучному. Такое положение прежде всего свидетельствует о характерных чертах эпохи. Во-первых, для рубежа столетий кризис мировоззрения и сопутствующая ему масштабная переоценка ценностей - дело совершенно обычное. Свои хрестоматии резких скачков и переходов от старого к новому в ценностно-смысловой системе координат создавали и демонстрировали все без исключения рубежные времена и в особенности, конечно, XIX-XX вв., а теперь и XX-XXI вв. В последнем случае речь идет не просто о рубеже веков, но и о сломе тысячелетий, что само по себе многократно увеличивает и обостряет противостояние различных мировоззренческих позиций, онтологических установок, социальных феноменов и процессов. Но главное, как представляется, заключено в еще более открытом сопротивлении личностного общественному. И подоплека здесь не только и не столько политическая или идеологическая, а скорее гносеологическая - человеку становится более родным не то знание, которое получено от жизненного опыта или мудрости, а знание, добытое строгим стр. методом и прикладным усилием. Такое твердое знание постулируется естественными науками, и оно отнимает у исследователя его чувственность и эмоции, загоняет его в пространство осязаемого факта и рациональной действительности. Во-вторых, в границах слома эпох пока никак не может уместиться какая-либо значимая парадигма, которая бы направляла развитие знаний в определенное русло. Несколько лет подряд на финишной линии ушедшего XX в. такой парадигмой был постмодернизм. Он заявил такие принципы, от которых содрогнулась гуманитарная наука: потеря человека, выхолощенность культуры, политизация и юридизация индивидуальной и коллективной жизнедеятельности человека. Постмодернизм занял умы многих исследователей и по сути привел их к тому, что они стали "отказываться" от социальных смыслов бытия, но не обратили свои взоры и к человеку. Неотвратимость кризиса научности - вот о чем сказал миру постмодернизм. После этого кто только не писал и не размышлял о том ступоре, в котором оказались все гуманитарные науки. Но что примечательно - для всех них (исследователей) важной находкой, способной вывести из кризиса многие и многие научные области и сферы, оказался так называемый междисциплинарный уровень познания окружающей реальности. Тот самый, который быстро вывел из состояния методологической растерянности научные отрасли, которые некогда были самодостаточными и никак не реагировали на всплеск модного увлечения межнаучностью.

Особняком среди этих обстоятельств стоит рост конъюнктурности науки. Уровень ее развития перестал измеряться открытиями и интересными находками исследователей, но приобрел зависимость от материальной выгоды, которую то или иное знание способно принести. Погоня за "научными" денежными средствами стала главным методом современного знания. И на этом фоне такой счет складывается в пользу естественных наук - их технологии способны принести реальную прибыль, гуманитарным наукам же остается нести культуру в массы. Этот некогда застывший в переходе времен лозунг получает свою вторую жизнь в наши дни. Но в силу того, что сама культура переживает непростые годы, а ее многочисленные интерпретации подчас становятся едва ли не самоцелью некоторых областей знания из "гуманитаристики", то все более выраженным для науки становится прикладное начало, апеллирующее к строгому методу и технологии.

При этом, полагает Л. Д. Гудков, "в сегодняшней социологии отсутствует то, что М. Вебер выразительно характеризовал как чувство многомерности ситуаций или положений, человеческих мотиваций. Многоплановость смысловых образований сегодня сводится социологами к "общественному", к институтам" [Гудков, 2012: 52]. Социологию, как видим, критикуют за многое. И неудержимый выпад против социологии не в том, конечно, что она увлечена "общественным", а скорее в ее недостаточном внимании к человеку, к личному. В этом убеждены и те, кто склонны попенять социологии на ее отрыв от философии и философствования, а значит, и на утерю социологией онтологической прозорливости и "отношения к личности" (см., например: [Алексеева, 2012;

Марков, 2011]), и те, кто в наши дни задаются вопросом: существует ли сегодня наука социология? (см.: [Щербина, 2012]). К чести социологической науки, она не раз убедительно демонстрировала свою самодостаточность в системе знаний, не покушаясь на модную междисциплинарность, завладевшую методологическим пространством многих современных научных сфер. Может быть, социологию следовало укорить в том, что она сравнительно легко вычленяет все новые и новые предметные области для себя (социология досуга, социология терроризма и экстремизма и т.д.), становясь, таким образом, меркой мира. Однако важно отметить: социология не заблуждается относительно некоторых миров, важнейших для общества, культуры, человека. Следует, видимо, признать - междисциплинарная тенденция развития многих современных наук крадет у них не только их собственный взгляд на реальность и вещи, который нередко приходилось отстаивать десятилетиями на дискуссионных площадках и в настоящих идейных сражениях, но и заметно меняет вектор оценки конкретных явлений и процессов.

На примере социологии можно убедительно показать: прикладное начало нередко подминает под себя стр. онтологический ракурс изучения социальных феноменов, а к некоторым областям духовной жизни социология не может подступиться, потому что в их исследовании не всегда "срабатывает" метод;

на чувственные оценки социология не падка и философствования старается избегать. Это касается, например, сфер искусства, мышления, ментальности и др.

Социологии, пожалуй, действительно недостает философствования для более уверенного интерпретирования социальных фактов и явлений.

С точки зрения А. С. Ахиезера, "сконцентрированный в культуре накопленный опыт превращается в программу воспроизводства, фокусируется в личности, испытывает органическую перестройку, перефокусацию, переосмысление, интерпретацию и т.д." [Ахиезер, 1998:6]. По такому пути идет социология - фокусирует внимание на пороговых проблемах, актуальных для стран и народов, переосмысливает диагнозы социальной реальности, выданные наукой и политикой в прошлые времена. Но социолог не может не понимать важность и необходимость взгляда на эти процессы в онтологическом ключе. С другой стороны, социология наиболее зависима от прикладного начала, а следовательно, не может рассчитывать лишь на философскую рефлексию и ограничивать себя постановкой проблемы. Если рассматривать такое положение вещей сквозь призму извечного и не решенного до сих пор вопроса о взаимоотношении гуманитарного и социального как фундаментальных систем знания о человеке, обществе и культуре, то социология здесь едва ли не единственная наука, объединяющая и гуманитарное, и социальное в пределах своего объектно-предметного пространства и методологии. Другие сферы познания мира все же более условно соединяют в себе и то и другое, иллюстрируя скорее необходимость и неизбежность такой интеграции, нежели демонстрируя реальность ситуации. Из-за подчеркнутого внимания социологии к общественным проблемам и нередкого оставления человека "в опасности" или "не у дел" социологию, по-видимому, трудно признать областью рефлексии. В. П. Култыгин отмечал, что "под термином рефлексивность социологическая теория подразумевает рост автономного мышления и индивидуалистического творчества" [Култыгин, 2001: 28]. Тем не менее, творчество в социологии скорее состоит в том, чтобы показать умения и навыки ловкого обращения с эмпирическими методами и выкладками результатов прикладного исследования. Процесс этот трудоемкий, как известно, требующий от исследователя определенной сноровки. Но объекты исследовательского внимания соответственно должны "компенсировать" такие затраты. "Возрастающая сложность мира требует более изощренных методов его изучения. Прямое сопоставление и "суммирование" данных разных дисциплин, которое может способствовать решению прикладных задач, при генерации фундаментального знания оказывается недостаточным" - отмечают некоторые исследователи [Александров, Кирдина, 2012: 4]. В то же время, полагает В. А. Ельчанинов в работе "Негативная методология науки", "метод организует и дисциплинирует поиск истины, позволяет в случае правильности экономить силы и время, двигаться к цели наиболее целесообразным и выгодным путем" [Ельчанинов, 2012: 7]. Как видим, от выбора метода зависит многое в любом исследовании, а тем более в том, которое без эмпирики выглядит блеклым и манифестным. Поэтому было бы неоправданно ждать от современной социологии резкого подъема интереса к областям мира и атрибутам бытия, которые не дадут возможности сэкономить силы, но которые в тоже время для философии стали бы в одночасье приманкой для рефлексии. К примеру, ни у кого не вызывает сомнения то обстоятельство, что социология искусства как отраслевое направление современной социологической науки существует давно. Но вот вопрос: насколько притягательна эта сфера бытия общества, человека и культуры (искусство) для исследователя? Риторический вопрос.

Разобраться в искусстве нашим современникам совсем не просто, а вот философы не чураются этой высокой области и более того - привносят в ее изучение новые линии анализа.

Для гуманитарной науки уступки в методологических исканиях в сторону междисциплинарности неизбежны, но в то же время не столь безвредны. Это, пожалуй, гро стр. зит возвратом к разделению наук на "традиционалистские" и новаторские или что-то в этом роде. Такое положение вещей в свою очередь вполне способно привести к осовремениванию эпохального противостояния теории и практики в науке с явной диспозицией в пользу прикладного осмысления реальности, а для некоторых направлений знания также противостояния гуманитарного и социального начал. При этом науки "традиционалистские", к примеру, будут отстаивать свою методологическую самодостаточность с избирательным подходом ко всяким новациям, вторые, не обращая внимания на возможную утерю "индивидуальности", станут бросать на щит любой "идеальный тип" научности. По справедливому замечанию В. Е. Кемерова, когда речь заходит "о влиянии общественных наук друг на друга, - тут возникает тема существенных различий: цена вопроса - научный, институциональный, методологический суверенитет, которым никто поступаться не хочет" [Кемеров, 2011: 5]. Действительно, всем современным наукам приходится решать для себя, в каком виде они будут подтверждать свою суверенность либо обосновывать исследовательские начинания с чистого листа, сопровождаемые обретением нового научного аппарата и системы методологических установок. В этом смысле примечательна позиция М. Н, Эпштейна, разобравшего "гуманитарность" что называется по полочкам с целью обнаружить конструктивный потенциал гуманитарных наук: "Критическая сторона гуманитарности -денатурализация и деполитизация человека, разоблачение того, что естественным и общественным наукам представляется твердым, позитивным основанием объективности. Конструктивная сторона гуманитарности - это построение новых знаков, означаемым которых становится сам гуманитарный субъект, не столько открывающий нечто в мире объектов, сколько производящий собственную субъективность методами самоназначения и самообозначения (акценты другим шрифтом расставлены автором цитаты. - Е. П.)" [Эпштейн, 2008: 37]. Разоблачение, конечно, не дело науки, но как иначе достичь равенства начал в отстаивании объективности своего объекта и предмета исследования?

Между тем гуманитарная наука как будто не спешит сдавать свои позиции, отыскивая вполне удовлетворительные, как нам кажется, но одновременно и эксцентричные варианты совпадения наук "в одном флаконе". Так, например, появилась формула интеллигентности (I = [C&V] kT, где I - интеллигентность, С - интеллектуальная постоянная: образованность и креативность, V - этическая переменная: индивидуальное или субкультурное самоопределение и т.д. [Соколов, 2005: 64]). Она допускает в принципе возможность какого-либо математизированного "среза" такой сложной категории, которой интеллигентность является в представлениях совершенно разных культурно-исторических эпох и носителей культурных ценностей. Примерно в этом же ключе определил "эмпирический концепт личности" В. А. Кутырев, полагая, что он создается в результате вычета телесности и выпадения личности из реальных социальных связей [Кутырев, 2005: 11]. Такой метод вычитания способен придать любой реальности новые смыслы;

исследователю лишь остается принять ту или иную сторону на линии водораздела человека и общества, личности и государства и др. О разработке "индекса охраны человеческого достоинства" заявляют М. А. Краснов и П. М. Краснов [Краснов, Краснов: 2011]. Стремления исследователей придать тому или иному "социогуманитарному" явлению практическое звучание, инструментальный смысл или объективировать - понятное желание. В этой связи должна усиливаться исследовательская позиция социолога. В то же время его задача не допустить искажения социальной реальности совсем уж не согласуется с утверждением о сервильности социологии, ее потребности услужить интересам государства, каких-либо социальных групп или хозяйствующих субъектов: "...социология теперь должна обрести новые формы взаимосвязей с властными и управленческими структурами, с системой образования, хозяйственными и коммерческими структурами, политическими партиями и т.д."

[Москвичев, 2006: 9]. В то же время увлеченность социологии всем социальным и институциональным лишает самих субъектов научной деятельности, осуществляемой в этом направлении, чувства жизни, которая по меткому выражению стр. А. Ф. Лосева, "есть бурлящая и клокочущая бессмыслица, апофеоз безумия" [Лосев, 1990:

27]. Значит ли это, что социолог утрачивает это чувство жизни за констатацией накладывающихся друг на друга как снежный ком фактов и обстоятельств, свидетельствующих о значительной трансформации не только человеческих индивидуальных и коллективных ценностей, но и собственно систем координат, в которых эти ценности пребывают: социальных, политических, правовых и других.

Действительно, на первый взгляд, социологи излишне выделяют критичные или кризисные моменты в окружающей реальности, утверждая нередко крушение важнейших основ бытия. По-видимому, внимание социологов в большей степени занимают именно проблемы, эмпирическое исследование которых дает довольно красноречивые и убедительные результаты. Поэтому сегодня пользуются вниманием темы социального самочувствия, благополучия, бедности и малообеспеченности, алкоголизма и наркотизации населения и т.д. Но при этом социолог может оставаться безучастным к таким проблемам, изучение которых не сразу способно дать сиюминутные результаты, к тому же их непопулярность вызвана необходимостью вести отсчет измерения именно с некой онтологической "точки", приближая таким образом социологию к философии в нарушение принципа "чистоты" эксперимента. Но социология - не философия. Это с очевидностью, думается, обозначилось в яркой увлеченности социологии именно вопросами социальными, возведением в ранг наивысших ценностей социальности как некой константы современной жизни. Потеря личности для современной социологической науки еще не стала фатальным моментом, но при этом вся социально-гуманитарная отрасль знаний утверждает: человек в социальном мире остается на обочине социальной реальности. Не допустить этого - дело и гуманитарных дисциплин, и собственно социологии.

Очевидно, именно человек, а не социальность в ее всепроникающем воздействии на мир, должен стать тем пунктом назначения, в котором сходятся интересы разнообразных областей знания. Между тем, отмечают исследователи, затянувшийся характер негативных социальных процессов привел "к распаду привычных социальных связей, множеству мелких конфликтов внутри человека и при общении с другими членами общества. Переживание личного опыта каждого человека сформировали общую картину общественного неблагополучия (курсив автора цитаты. - Е. П.)" [Александровский, 2010:101]. Здесь как будто усматривается укор самому человеку за его неспособность или невозможность что-либо противопоставить жестокой социальной реальности. Проблема, конечно, вечная - человек. К ее осмыслению скрупулезно подходили и физики, и лирики и "естественники", и гуманитарии. Первые убедительно встраивали человека в систему поведенческих отношений, в свое время взятую за основу в социобиологии, другие в свойственной им манере давали амбивалентную оценку - позитивную и негативную развитию человека, его мировоззрению в эпохи слома ценностей и норм. По мысли В.

Беньямина, в XX веке "его (человечества. - Е. П.) самоотчуждение достигло той степени, которая позволяет переживать свое собственное уничтожение как эстетическое наслаждение высшего ранга" [Беньямин, 1996: 65]. Мысли о человеке всегда путались, были то яркими и по-публицистски привлекательными, то невыразительными и малоэффектными;

в двадцать первом столетии человек забыт, покинут, а смыслы социального опутывают эту реальность с поразительной завоевательской силой и тщанием. Пожалуй, при таком стечении обстоятельств особая миссия отведена именно социологии. Она в угоду смыслам социальности не может оставить человека одного. Но важно понять: чем может подогреваться интерес современной социологии к человеку? По видимому, двумя вещами: 1) перенесением силы тяжести в объектно-предметном пространстве преимущественно с проблем общественных на проблемы взаимодействия общества, культуры и человека [см., например, об этом: Попов, 2012: 3 - 4]. Между тем такое заметное расширение горизонта научности вынуждает социологию постоянно находиться не только в поиске новейших средств для постижения указанных феноменов, но также и в прицеле междисциплинарности;

2) осознанием ответственности за формирование позиции стр. "относительно человека" на рубежах социально-гуманитарных дисциплин. Пожалуй, сегодня пункт об ответственности науки за правду, сказанную о человеке, культуре и обществе, должен быть возведен в разряд основополагающих принципов научности.

Правда же о человеке, сказанная наукой, как нам кажется, все более склоняется в одну сторону: показать декаданс современной личности. Об этом заявляют и философы, и социологи, и исследователи других направлений. Крайнюю позицию ухода социальных наук от человека выразил, как представляется, В. Е. Кемеров, отметивший, что "в социальных науках люди, по сути, не рассматриваются в их особенном бытии, а их сила и способности учитываются лишь в абстрактных формах и измерениях" [Кемеров, 2011: 15].

На утрату важнейшими научными областями человекоцентричных ориентиров указывает и междисциплинарность как критерий научности в современных условиях развития знаний;

он открывает перспективы обмена методом и методологией, парадигмами и целями, но одновременно с этим отводит личности место на вторых ролях, поскольку предметные сферы наук - их частный интерес. Междисциплинарность, конечно же, объективна - она свидетельствует о полноте дыхания наук, не желающих в чем-то себя ограничивать, стремящихся к получению нового знания или новой информации за счет смежных связей. Вопрос при этом в том, как в этой ситуации избежать диверсификации научного потенциала. "Дисциплинарный эклектизм, - размышляет П. Штомпка, позволяет пересекать межтеоретические, а также междисциплинарные границы, возвращаясь к "социальной теории", как ее практиковали классики, - в противоположность узко заданной "социологической теории"" [Штомпка, 2005: 71].

Междисциплинарность выводит науки - и гуманитарные, и собственно социальные - на рубежи тотальной социальности, которая в качестве генеральной линии "схватывания" любого феномена или явления устанавливает систему координат общество - общество общество, а не "общество - культура - человек" как более приемлемое для социологии сочетание.

Социальная теория, действительно, в отличие от социологических построений позволяет взглянуть на мир настолько широко, насколько это невозможно для самой социологии, тяготеющей к методической основательности и, значит, особое внимание уделяющей эмпирическому аппарату исследования. Вместе с тем социальная теория - это теория, построенная на междисциплинарном уровне;

при таком положении дел участие различных наук в "социальном теоретизировании" как будто скрадывается. Это обстоятельство подтверждается нередким расхождением наук по бастионам прикладного знания либо теоретического. В том случае когда из культурологии, к примеру, вырастает прикладная культурология, из лингвистики - прикладная лингвистика и т.д. (и, кстати, прикладная социология или эмпирическая социология как технологическая область социологической науки), а в свою очередь, некоторые дисциплины получают в довесок выраженный социальный уклон (социальная психология, социальная культурология и др.), тогда, по-видимому, можно вести речь о некой растерянности наук перед всепроникающей междисциплинарностью. Для таких отраслей знания важный смысл приобретают именно целевые установки на получение новой информации в предельно конкретизированных сферах бытия человека и общества.

Итак, социология занимает особое место среди других наук;

она передает интенции социального другим научным областям, по сути, создавая водоворот междисциплинарного взаимодействия, в который втягиваются многие и многие познавательные системы;

в то же время социология, утратив статус исключительно науки об обществе и зафиксировав в качестве своего объектно-предметного мира отношения общества, культуры и человека, включается в междисциплинарные проекты современных гуманитарных и социальных наук. В этих условиях важно и для социологической, и для любой другой науки соответствовать известным принципам научности и не утратить важнейшей гносеологической функции.

стр. СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ Александров Ю. И., Кирдина С. Г. Типы ментальное™ и институциональные матрицы:

мультидисциплинарный подход // Социол. исслед. 2012. N 8.

Александровский Ю. А. Социальные катаклизмы и психическое здоровье // Социол.

исслед. 2010, N4:99 - 104.

Алексеева И. Ю. Модели философии // Философские науки. 2012. N 9.

Ахиезер А. С. Об особенностях современного философствования (Взгляд из России) // Вопросы философии. 1998. N 2.

Гудков Л. Д. Социология культуры: научно-аналитический обзор тематического номера "Кельнского журнала по социологии и социальной психологии"// Культурология:

Дайджест. М., 2012. N1 (60).

Ельчанинов В. А. Негативная методология науки: монография. Барнаул, 2012.

Кемеров В. Е. Гуманитарное и социальное: от оппозиции к синтезу // Человек. 2011. N 1.

Краснов М. А., Краснов П. М. К разработке Индекса охраны человеческого достоинства // Общественные науки и современность. 2011. N 6.

Култыгин В. П. Тенденции в европейской социологической теории начала XXI века // Социол. исслед. 2001. N 8.

Кутырев В. А. От какого наследства мы не отказываемся // Человек. 2005. N 2.

Лосев А. Ф. Страсть к диалектике. М., 1990.

Марков Б. В. Образ человека в постантропологическую эпоху // Вопросы философии.

2011. N 2.

Москвичев Л. Н. Этапы институционализации российской социологии // Социол. исслед.

2006. N7.

Попов Е. А. Диверсификация социогуманитарного знания: смыслы социального и апология суперсоциального // Социол. исслед. 2012. N11.

Соколов А. В. Формула интеллигентности // Вопросы философии. 2005. N 5.

Штомпка П. Формирование социологического воображения. Значение теории // Социол.

исслед. 2005. N10.

Щербина В. В. Существует ли сегодня наука социология? // Социол. исслед. 2012. N 8.

Эпштейн М. Н. Конструктивный потенциал гуманитарных наук: могут ли они изменять то, что изучают? // Философские науки. 2008. N 12.

стр. Заглавие статьи Коротко о книгах Источник Социологические исследования, № 8, Август 2013, C. 29- Место издания Москва, Россия Объем 7.2 Kbytes Количество слов Постоянный адрес статьи http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ Коротко о книгах Ледяев В. Г. СОЦИОЛОГИЯ ВЛАСТИ. ТЕОРИЯ И ОПЫТ ЭМПИРИЧЕСКОГО ИССЛЕДОВАНИЯ ВЛАСТИ В ГОРОДСКИХ СООБЩЕСТВАХ. М.: Издательский дом НИУ ВШЭ, 2012. 472 с.

В монографии проанализирован и систематизирован опыт эмпирического исследования власти в городских сообществах, начавшегося в середине XX в. и ставшего к настоящему времени одной из наиболее развитых отраслей социологии власти. В ней представлены традиции в объяснении распределения власти на уровне города;

когнитивные модели, использовавшиеся в эмпирических исследованиях власти, их методологические, теоретические и концептуальные основания;

полемика между соперничающими школами в изучении власти;

основные результаты исследований и их импликации;

специфика и проблемы использования моделей исследования власти в иных социальных и политических контекстах;

эвристический потенциал современных моделей изучения власти и возможности их применения при исследовании политической власти в современном российском обществе.

Книга рассчитана на специалистов в области политической науки и социологии, но может быть полезна всем, кто интересуется властью и способами ее изучения.

стр. ДО И ПОСЛЕ ТЮРЬМЫ. ЖЕНСКИЕ ИСТОРИИ/ Под ред. Е. Л. Омельченко. СПб.:

Алетейя, 2012. 272 с.

Коллективная монография написана по материалам социологического качественного исследования женщин, имеющих опыт заключения в исправительных учреждениях.

Основные темы, которые раскрываются в книге, - это формальная и неформальная структуры власти, гендерные аспекты быта и повседневности в российских женских колониях, а также специфика построения биографических нарративов осужденных женщин. Кроме того, в монографии представлены голоса самих женщин в форме их биографических истории. Книга предназначена для специалистов, интересующихся проблемами женской колонии и ресоциализации женщин, вышедших из мест лишения свободы, а также для широкого круга читателей.

стр. РОССИЯ 2020: СЦЕНАРИИ РАЗВИТИЯ /Под ред. М. Липман, Н. Петрова;

Московский Центр Карнеги. М.: Росспэн, 2012. 586 с.

Книга представляет собой уникальный пример комплексного многомерного анализа перспектив развития страны на десятилетнюю перспективу, выполненного международной командой авторитетных исследователей. Среди рассматриваемых сюжетов: "Россия в мире", "Политэкономия и экономика", "Политическая система, партии", "Государство, политические элиты", "Федерализм, регионы", "Общественные процессы и гражданское общество". Придать картине объем призваны не только разнообразие сюжетов, а также разнообразие подходов трех десятков участников проекта, но и создание "стереопар", когда каждый сюжет раскрывается двумя независимыми исследователями - отечественным и западным.

стр. ИНФРАСТРУКТУРА СВОБОДЫ ОБЩИЕ ВЕЩИ И RES PUBLICA / Под ред. О.

Хархордина, Р. Алапуро, О. Бычковой. СПб.: Издательство Европейского университета, 2013. 352 с.

Авторы книги проводят сравнительный анализ двух примеров социотехнических сетей в современной России - города и многоквартирного дома. Для дистанцирования от повседневного восприятия этих привычных для нас феноменов используются акторно сетевая теория Бруно Латура и классическая концепция республики, представленная в трудах Цицерона. Книга предлагает читателю взглянуть на политику сквозь призму исследования вещей, объединяющих людей и их институции и помогающих им жить вместе;

увидеть в вещах и технике человеческие предпочтения и интересы, как бы "зашитые" в их дизайне или встроенные в саму структуру их ключевых технических принципов и процессов. Книга предназначена для тех, кто интересуется проблемами публичной политики в России, предлагает механизмы ее реконцептуализации и будет интересна широкому кругу читателей.

стр. АЛЬТЕРНАТИВЫ РАЗВИТИЯ. РОССИЯ МЕЖДУ МОДЕРНИЗАЦИЕЙ И ДЕГРАДАЦИЕЙ. ПОЛИТОЛОГИЧЕСКИЕ ОЧЕРКИ / Под редакцией Ю. А.

Красина. М.: ИС РАН, 2013. 139 с.

Более шести лет в Отделе анализа социально-политических процессов ИС РАН действует теоретический семинар по проблемам инновационного развития российского общества.

На основе обобщения материалов исследований и дискуссий в 2011 г. коллективом Отдела была издана электронная версия книги "Инновационная модернизация России.

Политологические очерки" (М.: ИС РАН, 2011. 253 с). В новой книге очерков авторы хотят показать, что инновационный застой не может продолжаться бесконечно, упущенные возможности не возвращаются, ответственность за потери не рассасывается. У модернизации России есть альтернатива;

это - деградация, которая уже проникла во все поры российского социума как вездесущее мздоимство, всеобщая коммерциализация и утрата духовности, как рост преступности, упадок нравственности и трудовой этики, распространение алкоголизма и наркомании, социальное отчуждение, одним словом, как прогрессирующая дегуманизация общества. Инновационная модернизация - это способ противостояния деградации России, способ ее выживания в быстро меняющемся мире.

Это - способ утверждения нового гуманистического мировоззрения в отношениях между людьми. Книга рассчитана на людей, интересующихся проблемами инновационного развития России, и просто на тех, кто болеет душой за ее будущее.

Серто М. де. ИЗОБРЕТЕНИЕ ПОВСЕДНЕВНОСТИ. ЧАСТЬ 1: ИСКУССТВО ДЕЛАТЬ. СПб. : Изд-во ЕУСПб, 2013. 329 с.

Мишель де Серто (1925 - 1986) - французский историк, антрополог и социальный философ. Его книга посвящена обыденной жизни, всему тому, чем живет обычный человек, вынужденный подчиняться правилам и действовать в соответствии с навязанными схемами, человек, который обозначается автором как "пользователь" или "потребитель". Совмещая разные исследовательские перспективы, автор создает оригинальную концепцию повседневности, где "пользователи" ведут постоянную борьбу, сопротивляясь господствующему порядку, пытаясь освоиться в навязанном пространстве, превратить его в свое. Описывая их тактики и уловки, Серто легко переходит от диких племен, сопротивляющихся колонизаторам, к структурированию городского пространства, от чтения книг - к путешествию в вагоне поезда, от механизмов веры - к функционированию политических режимов. Всего автором совместно с единомышленниками и учениками планировалось написать четыре книги под общим названием "Изобретение повседневности", однако свет увидели только первые две.

Вышедшая более тридцати лет назад книга не утратила своей актуальности и сегодня будет интересна политологам, социологам, антропологам, а также всем тем, кто интересуется современной философской мыслью.

стр. КАК УЧЕНЫЕ ЧИТАЮТ ДРУГ ДРУГА: ОСНОВЫ ТЕОРИИ Заглавие статьи АКАДЕМИЧЕСКОГО ЧТЕНИЯ И ЕЕ ЭМПИРИЧЕСКАЯ ПРОВЕРКА Автор(ы) А. Н. ОЛЕЙНИК, С. Г. КИРДИНА, И. П. ПОПОВА, Т. Ю. ШАТАЛОВА Источник Социологические исследования, № 8, Август 2013, C. 30- Новые явления в общественном сознании и социальной практике Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 61.5 Kbytes Количество слов Постоянный http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ адрес статьи КАК УЧЕНЫЕ ЧИТАЮТ ДРУГ ДРУГА: ОСНОВЫ ТЕОРИИ АКАДЕМИЧЕСКОГО ЧТЕНИЯ И ЕЕ ЭМПИРИЧЕСКАЯ ПРОВЕРКА Автор: А.

Н. ОЛЕЙНИК, С. Г. КИРДИНА, И. П. ПОПОВА, Т. Ю. ШАТАЛОВА ОЛЕЙНИК Антон Николаевич - доктор экономических наук, ведущий научный сотрудник Центрального экономике-математического института РАН (E-mail: aoleynik@ mun.ca);

КИРДИНА Светлана Георгиевна - доктор социологических наук, зав. сектором Института экономики РАН (E-mail: kirdina@bk.ru);

ПОПОВА Ирина Петровна кандидат социологических наук, старший научный сотрудник Института социологии РАН (E-mail: irina_popova@list.ru);

ШАТАЛОВА Татьяна Юрьевна - преподаватель Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова (E-mail: shatalova tanya@yandex.ru).

Аннотация. Обсуждается процесс научной коммуникации, опосредованной текстом.

Объектом исследования послужило чтение научных статей, эссе, глав в коллективных монографиях и рецензий на книги, написанных тремя учеными обществоведами. Предметом исследования служат различия в восприятии текста автором и читателями-коллегами, изученные с помощью компьютерных программ для контент-анализа QDA Miner и WordStat. Результаты качественного кодирования автора и читателей сравнивались с итогами количественного анализа совместной встречаемости слов, а также количественного анализа с помощью словаря, основанного на замещении. Исследование показывает, что тексты могут иметь множество интерпретаций. В зависимости от контекста их прочтения на первый план выходит либо авторская, либо читательская позиция. Это явяется одной из причин расхождения авторской и читательской интерпретаций текста.

Ключевые слова: чтение * качественное кодирование * контент-анализ * наука * коммуникация Ученые общаются не только с коллегами, которые находятся рядом (работая в одном отделе, лаборатории, выполняя совместные проекты, во время научных конференций), но и с теми, кто отдален от них во времени и/или пространстве (авторами текстов, которые они читают и цитируют). Такое обезличенное академическое общение редко является объектом специальных исследований. Это неудивительно, если учесть недостаточное внимание к текстуально опосредованным социальным действиям по сравнению с ничем не опосредованными социальными действиями "лицом к лицу" [Smith, 1990:121 - 122]. В этой статье научные тексты рассматриваются как необходимые предпосылки обезличенных взаимодействий и одновременно как их результат. Это соответствует подходам, рассматривающим тексты "как поле взаимодействия людей, которые являются членами конкретных сообществ" [Hyland, 2004: 132], и "письмо как не только средство передачи знаний, но и их накопления" [Yore et al., 2004: 353].

стр. Статья посвящена обсуждению проблем, возникающих в ходе научной коммуникации посредством чтения, письма и цитирования. При таком обезличенном общении на расстоянии ученые не имеют опор, которые доступны им при взаимодействии лицом к лицу. Например, при оценке достоверности и надежности чьей-то работы они могут не знать личной репутации автора. Поэтому суждения основываются главным образом на содержании его текста. Значимые личностные характеристики автора - его намерения, интересы, членство в сетях, честность и т.д. - остаются, как правило, скрытыми за текстом.

Вопрос исследования обусловлен попыткой выяснить: как авторский текст читает читатель ? Если посмотреть на эту проблему с точки зрения автора, речь идет о том, насколько близко читатель воспринимает его мысль. Задача читателя состоит в получении сообщения автора с минимальными потерями информации и в правильной его "расшифровке". Если же взглянуть на проблему с точки зрения читателя, акцент меняется.

Важно понять, насколько актуальна для читателя информация, представленная автором.

Наконец, если смотреть с точки зрения беспристрастного стороннего наблюдателя, то акцент делается на новых смыслах, возникающих в процессе чтения: появляются ли новые идеи в дополнение к идеям автора и читателя?

Обезличенная научная коммуникация Текстуально опосредованная социальная деятельность в области науки может быть представлена в виде совокупности трансакций между тремя типами субъектов. Автор работ (статей, книг, рецензий и т.д.) адресует свое сообщение незнакомому читателю. При написании работы автор ссылается на литературу, цитирует иные работы и иных авторов ("цитируемый автор"). Таким образом, в своем тексте автор также играет роль читателя по отношению к цитируемому источнику. Читатель со временем превращается в автора для нового поколения научных работ. Как выразился Б. Латур [Latour, 1987: 38], "чтобы выжить или быть превращенным в факт, утверждение нуждается в следующем поколении работ, которые ссылаются на него". Трансакция между автором и читателем представляет собой элемент цепи научной коммуникации.

Для более точного описания процесса научной коммуникации существительное "читатель" должно быть изменено на множественное число - "читатели". Действительно, автор обращается к потенциально неограниченному количеству лично неизвестных ему читателей. Каждый из них читает текст по-разному в соответствии со своей конкретной ситуацией: интересами, накопленными знаниями, познавательными способностями и т.д.

"Читатели разные. Они различаются в своих предположениях, и многие могут быть лично не знакомы... Не существует способа выяснить, что именно будет наилучшим образом удовлетворять запросы каждого читателя" [White, 2011: 3348]. Эти, казалось бы, тривиальные сентенции помогают определить линию дальнейших рассуждений. Чтение является неотъемлемой частью научного общения в регистре обезличенного взаимодействия. И, сравнивая сообщение автора с интерпретацией читателя, мы получаем более глубокое понимание цепочки обезличенной научной коммуникации.

Чтение также различается по глубине. Поверхностное отличается по интенсивности от глубокого чтения того же текста [Грязнова, Рац, 2008]. Поверхностное чтение сводится к просмотру текста (см., например, [Wilson, Tenopir, 2008: 1395]). Читатель ищет интересующую его информацию, обращаясь к названию, оглавлению или резюме.

Переходя к тексту статьи (книги, рецензии), он взаимодействует с автором в одностороннем порядке. Читатель просто выбирает части сообщения автора, которые кажутся наиболее актуальными для текущей ситуации. Автор посылает сообщение, а читатель получает его неполным в результате выборочного прочтения. Если интерпретация текста читателем расходится с авторской, то в случае поверхностного чтения это объясняется отсутствием у читателя внимания.

стр. Глубокое чтение требует от читателя больших затрат когнитивных ресурсов и времени, что позволяет углубиться в текст, а не скользить по его поверхности. Если читатель намерен использовать конкретный текст в собственной работе (цитировать его, например), то обычно читает его два или более раз [Wilson, Tenopir, 2008: 1403], а также делает выписки. Глубокое чтение включает и двусторонний формат общения между автором и читателем. Последний рассматривает аргументы автора в свете собственной ситуации. Намерения автора не обязательно совпадают с читательскими, что обусловливает существование множества смыслов одного и того же текста. В этом отношении глубокое чтение связано с понятием "многоголосия" М. Бахтина [Бахтин, 1979: 41]. Голос автора представляет собой один голос из многих, поэтому он имеет очень ограниченный контроль над тем, что читатели могут "вычитать" из его текста.

Разницу между одно- и двусторонней связью автора и читателя можно лучше осмыслить с помощью категорий понимания и интерпретации. Понимание предполагает использование сообщения автора в качестве точки отсчета: читатель понимает текст правильно, если обнаруживает смысл, вложенный автором. Читатель имеет гораздо больше степеней свободы при интерпретации текста, а именно свободен находить в тексте новые смыслы [Norris, Philips, 1994: 402].

Определенное таким образом понимание подразумевает приоритетность точки зрения автора. В то время как интерпретация, в отличие от понимания, делает приоритетной точку зрения читателей. Золотая середина возможна. Параллель с диалектической триадой (тезис - антитезис - синтез) кажется здесь уместной. В анализируемом нами случае чтения сообщение автора представляет собой тезис, интерпретация читателя относится к антитезису, а синтез означает "интеграцию текстовой информации и знания читателя" [Norris, Philips, 1994: 394].

Говоря конкретнее о позиции читателя по отношению к тексту, следует отметить, что читатель придерживается либо кооперативного, либо критического, состязательного подхода. Эти два подхода могут в конечном итоге дополнять друг друга, как в случае "незаинтересованной критики". Требование судить "без пристрастия" [Goldgar, 1995: 113] означает как сотрудничество в развитии знания, так и конфронтацию в аргументировании.

Однако по методологическим и практическим соображениям конфликты и сотрудничество в чтении рассматриваются отдельно. В отличие от идеального гражданина "Республики писем" [Goldgar, 1995], фактический читатель чаще всего либо встает на сторону автора, либо критикует его, либо игнорирует авторские аргументы, удовлетворяясь поверхностным чтением.

При выборе кооперативного подхода к тексту читатель развивает линию рассуждений автора. Совместное чтение "ориентировано на дальнейшее использование: оно характеризуется высокой избирательностью, а также предполагает весьма заинтересованого в непосредственном применении полученных знаний в своей работе читателя" [Hirschauer, 2010: 77]. В частности, читающий находит новые приложения для аргументов автора или строит собственную теорию на их основе.

Сотрудничество между автором и читателем требует высокого уровня совместного доверия: ведь в большинстве случаев они не знают друг друга лично. Сравнение книжных рецензий, с одной стороны, в области гуманитарных и социальных наук, и, с другой стороны, в естественных науках (где согласие ученых по поводу главных предпосылок сильнее), показывает, что в последнем случае похвала преобладает над критикой [Hartley, 2006: 1196].

Выбор критического, состязательного подхода к тексту означает, что читатель не принимает на веру ничего из сказанного автором, сомневаясь и подвергая критике приводимые им аргументы. Поэтому при написании текста главная забота автора заключатся в том, чтобы предвидеть "возможные негативные реакции читателя на аргументы автора" [Hyland, 2004: 13;

Latour, 1987: 46]. Автор, умеющий предвосхитить возможную критику, имеет больше шансов быть услышанным.

Преобладание критики в обезличенной научной коммуникации подрывает возможность сотрудничества автора и читателя. "Скептически настроенный читатель" стр. [Spektor-Levy, Eylon, Schrez, 2009: 876] не испытывает большой симпатии к автору и его намерениям. Ученые в стремлении к развитию знаний все больше превращаются в оппонентов и противников, если не врагов. Состязательный характер взаимодействия между автором и читателем предполагает параллели с судебным разбирательством или даже с полем боя. Описание текстуально опосредованного социального взаимодействия в науке может быть представлено следующей иллюстрацией Латура: "это битва между авторами и читателями за контроль движений друг друга... сходство между конкуренцией доказательств и гонкой вооружений - отнюдь не метафора" [Latour, 1987: 58, 172], (см.

также [Hirschauer, 2010: 78]).

Практическое применение приведенной таксономии видов чтения (глубокое поверхностное, кооперативное - критическое) требует решения ряда методологических проблем. Одна из них относится к операционализации понятий. Как можно измерить глубину чтения или интенсивность критики? Например, Бурдье утверждает, что степень враждебности, как правило, очень высока в научном взаимодействии. Тем не менее она редко принимает явные формы [Bourdieu, 1984: 39].


В социологии науки исследователи обычно используют цитирование в качестве меры глубины чтения и интенсивности критики. Анализ цитат служит для количественного измерения эффективности чтения. Количество ссылок на работы автора предположительно равно числу его читателей. Глядя на формат конкретных цитат, можно сделать вывод, какую позицию по отношению к цитируемому автору - критическую или кооперативную, занимает читатель [Harwood, 2009]. Семантический анализ служит для дальнейшего уточнения позиции читателя [Hyland, 2004].

Стиль и жанр текста (статья, рецензия, книга и пр.) оказывают влияние на глубину чтения.

Когнитивные ресурсы и время читателя ограничены, и это становится особенно значимым фактором в связи с ростом числа научных публикаций. "Внимание становится более дефицитным и важным ресурсом, чем информация" [Simon, 1978:13]. Будучи не в состоянии читать вс, имеющее отношение к его области исследований, читатель пытается оптимизировать использование дефицитного ресурса - внимания. В этой связи теория релевантности вводит правило оптимального баланса усилий и эффекта [White, 2011].

Задача снижения затрачиваемых на чтение усилий значительно облегчается, если автор сокращает длину предложений и слов, - пишет в "легком и простом" стиле. Легко читаемый текст содержит короткие фразы и слова [Sawyer, Laran, Xu, 2008: 109]. Легче читается и хорошо организованный текст - последовательный, с четко установленными связями между его элементами и хорошо построенными предложениями [Benjamin, 2011:

72]. Существуют методики измерения удобочитаемости текста [Benjamin, 2011;

Sawyer, Laran, Xu, 2008:115]. Определение легкости чтения на основе формулы Флеша (Flesh) наиболее распространено. При этом подходе предполагается, что "текст, который имеет длинные предложения и длинные слова в них, читать, труднее чем текст, который имеет короткие предложения и короткие слова" ([Hartley, Sotto, Fox, 2004: 203 - 204], см. также [Stremersch, Verniers, Verhoef, 2007: 174;

Hyden, 2008). Удобочитаемость текста зависит и от жанра. Каждый жанр в текстуально опосредованной коммуникации - научная статья, книга, рецензия на книгу, абстракт - предполагает особые требования в отношении структуры и содержания текста [Hyland, 2004]. Различия в структуре научных текстов либо способствуют, либо усложняют их чтение. "Научные статьи, которые соответствуют установленным требованиям, как правило, короче, чем статьи, написанные в более вольном стиле" [Hartley, Sotto, Fox 2004: 189]. Следовательно, чтение хорошо организованных и структурированных работ требует сравнительно меньше усилий.

Статьи, а также их более компактные версии - научные сообщения, представляют собой самый распространенный жанр текстуально опосредованной коммуникации в естественных науках.

В отличие от статьи книга имеет менее жесткую структуру. Ее автор рассматривает несколько идей вместо одной (что обычно отличает статьи), развивает свои аргументы подробнее и может отклоняться от центральной линии (излагая идеи, толь стр. ко косвенно относящиеся к основной линии рассуждений). В результате книга, как правило, требует более глубокого прочтения. В отличие от ученых-естественников представители социальных наук общаются в регистре обезличенного взаимодействия, в основном через чтение книг. По данным исследований, количество книг составляет до 52% от списка цитируемых работ в социальных науках, в отличие от 7% в медицине [Wilson, Tenopir, 2008: 1398].

Хотя анализ цитирования - самый распространенный метод изучения научной коммуникации, мы полагаем, что он не позволяет исследовать многие важные аспекты отношений между автором и читателем. Анализ цитирования исходит из предположения, что в тексте представлена лишь одна идея. Тогда количество ссылок на текст предположительно свидетельствует о том, сколько читателей получили это единственное послание автора. Однако выполнение цитатами множества функций подрывает уверенность, что работа цитируемого автора была обязательно прочитана, а тем более интерпретирована в соответствии с его намерениями [Harwood, 2009]. Например, цитирование для демонстрации компетентности предполагает прямо противоположное:

читатель едва ли подробно знаком с цитируемым текстом. Кроме того, книга или эссе обычно содержит более чем одну идею, и поэтому ссылка на книгу или эссе не указывает, какие именно из авторских идей привлекли внимание читателя.

Методология контент-анализа помогает восполнить пробелы, возникающие при анализе цитирования. Качественный контент-анализ (кодирование вручную) предназначен для определения фрагментов текста, которые соответствуют идеям автора и читателя и отражают ключевые понятия через качественные коды. Ограничений в отношении их числа нет. Количественный контент-анализ (совместная встречаемость слов) значительно облегчает семантический анализ предложений. Использование словаря, основанного на замещении - гибридная форма качественного и количественного контент-анализа открывает путь к проведению качественного анализа содержания в автоматическом режиме. После разработки словаря (списка слов и словосочетаний, которые относятся к каждому из качественных кодов) участие человека не требуется. Наконец, три типа контент-анализа дополняют друг друга, если использовать методы триангуляции.

Триангуляция в контент-анализе повышает достоверность и надежность его результатов [Олейник, 2009].

Контент-анализ используется в данном случае для решения основного вопроса исследования - как авторский текст читает читатель? Он помогает решить две задачи: 1. С его помощью глубина чтения измеряется в количественном выражении: сколько идей читатель определяет в тексте? 2. Он делает возможным количественное сравнение восприятия одного и того же текста автором и читателем. Определяются и интерпретируются ли идеи автора читателем в соответствии с намерениями автора?

Академическое чтение: анализ случая В данном исследовании принимали участие четверо ученых в сфере общественных наук, которые для соблюдения конфиденциальности будут фигурировать как А, В, С и D. Они ранее работали независимо друг от друга в смежных областях и не имели совместных публикаций. Двое из них специализируются в области экономической теории и социологии, один является "чистым" социологом и один - специалистом в сфере прикладных социальных наук. Первые три участника А, В и С - уже сформировавшиеся ученые. Их работы активно цитируются в РИНЦ - крупнейшей русскоязычной базе данных научных публикаций. Четвертый участник D - недавний выпускник университета.

В ходе проекта участники читали тексты друг друга, опубликованные в 1999 - 2011 гг., не менее 4 - 5 раз и проводили их контент-анализ. Выборка работ А включает 20 статей, эссе, глав из книг и рецензий на книги, В - 17 статей и рецензий на книги и С - 20 статей, эссе и рецензий. Иными словами, А, В и С исполняли роли и автора, и стр. читателя. D являлся только читателем, и потому рассматривается как "независимый наблюдатель".

Контент-анализ 57 текстов включал три этапа. Замысел каждого соответствует особому контексту академического чтения. На 1 -м этапе участники прочли все тексты и разработали свои книги кодов (списки качественных кодов) независимо друг от друга. Для оценки надежности своего качественного кодирования каждый участник создал словарь, основанный на замещении, структура которого соответствовала его книге кодов. После выполнения трех видов контент-анализа (качественного, количественного и с помощью словаря), расстояния между текстами в трех случаях, измеренные косинус коэффициентами, были кросс-коррелированы с помощью оригинального метода триангуляции [Олейник, 2009]. Была выявлена умеренно-сильная или сильная корреляционная связь (измеренная коэффициентом Пирсона), что показало надежность и достоверность качественного кодирования, а также позволило перейти к следующему этапу.

На 2-м этапе участники после серии совместных обсуждений создали общую книгу кодов.

На 1 -м этапе взаимодействия между автором и читателем были опосредованы только текстом (без консультаций друг с другом по вопросам кодирования). С точки зрения теории игр, общение имело особенности некооперативной игры. На 2-м этапе, после того как согласования стали возможными, контекст чтения приобрел некоторые элементы кооперативной игры. Автор и читатели имели возможность предлагать новые записи в общей книге кодов и высказывать свои замечания по предложениям других. Общая книга содержит 37 кодов (15 кодов для текстов А, 9 - для текстов В и 13 - для текстов С). Коды для текстов А были применены только к текстам А, для текстов В - только к текстам В, и т.д. Затем участники перекодировали тексты по согласованным качественным кодам, но независимо друг от друга.

Качественное кодирование продолжалось до достижения приемлемого уровня корреляции между тремя типами контент-анализа - для каждого участника в отдельности и для всех четырех в целом. На этот раз участники использовали основанный на замещении словарь, созданный общими усилиями.

На 3-м этапе не было сделано никаких изменений в общей книге кодов и словаре. Но все коды были применены ко всем текстам. Например, коды для текстов А были использованы для контент-анализа не только текстов А, но и В и С. Это было сделано, чтобы выяснить, могут ли коды, соответствующие идеям одного автора, служить базой интерпретации идей других авторов. Описанные выше проверки надежности были также применены на 3-м этапе.

Особое внимание было уделено изучению возможной связи между результатами качественного кодирования и количественного анализа совместной встречаемости слов. С одной стороны, комбинация слов, найденных в тексте, определяет диапазон возможных идей, которые могут быть переданы с их помощью. Следовательно, изучая совместно встречающиеся слова, можно описать "ряд поступков, которые ораторы способны совершить, используя эти слова и предложения" [Skinner, 2002: 3]. Совместно встречающиеся слова можно использовать в качестве индикатора идей автора: именно интенции автора предопределяют выбор им слов. Конкретное слово используется в ограниченном диапазоне контекстов. Например, словосочетание "институциональная матрица" редко употребляется вне контекста теории с соответствующим названием.


Качественные коды выявляются и соотносятся с теми или иными фрагментами текста в процессе чтения. Они отражают восприятие читателем идей автора и могут быть использованы в качестве индикатора для интерпретации текста читателем. Сравнивая качественное кодирование и совместно встречающиеся слова, можно сопоставить восприятие одного и того же текста автором и читателем.

Изложенная программа исследования имеет ряд ограничений. Во-первых, четыре участника представляют науки непарадигмального характера. Уровень согласия между социологами и экономистами меньше, чем между представителями естествен стр. ных наук. В данном случае контекст нельзя с уверенностью считать общим для всех читателей, даже если они читают один и тот же текст [Hyland, 2004: 32]. Во-вторых, уровень согласия в российском обществоведении достаточно низкий. Научные трансакции в значительной степени персонализированы и локализованы [Oleinik, 2012].

В-третьих, и это связано со вторым пунктом, ряд текстов, включенных в выборку, имеет формат эссе. По сравнению со стандартной научной статьей эссе может иметь менее четкую структуру и содержать более одной идеи.

Битва между автором и читателем Название этого раздела не стоит понимать буквально. Оно представляет собой адаптацию термина теории игр (битва полов) для целей настоящей дискуссии. Битва полов относится к типу игр с ненулевой суммой, характеризующих "смесь конфликта и взаимной зависимости" [Schelling, 1960: 87]. Их участники имеют расходящиеся интересы (в том числе связанные с чтением текста). Стремясь реализовать свои интересы, участники, тем не менее, должны приспосабливаться друг к другу (автор к читателю и наоборот). Они получают выигрыш вместе, но в неравной степени. Они и теряют вместе, так же в неравной степени.

Далее следуют подразделы, которые относятся к последовательным этапам контент анализа и содержат их наиболее интересные и важные результаты.

Автор как невнимательный читатель. Имеющиеся данные позволяют сделать парадоксальное предположение: автор читает собственные тексты менее внимательно, чем читатель. Точнее говоря, автор перечитывает их менее внимательно, потому что он не только написал эти тексты, но и читал их несколько раз. Судя по силе связи между качественным кодированием и совместной встречаемости слов, ни одному из трех авторов (А, В и С) не удалось обойти читателей в точности интерпретации своего текста.

Качественное кодирование у читателей было последовательно ближе к совместной встречаемости слов, чем у автора (табл. 1). Наибольшие значения коэффициента Пирсона (выделенные жирным шрифтом) мы находим у кого-либо из читателей, а не у авторов.

Сравнение структуры книги кодов, разработанной автором для анализа содержания собственных текстов (на 1-м этапе), с общей согласованной книгой кодов (на 2-м этапе) показывает, что книга кодов автора ни в одном из случаев не характеризуется наибольшим подобием. Степень структурной гомологии между отдельными книгами кодов участников и общей книгой кодов была измерена методом наименьших квадратов, адаптированным к условиям настоящего исследования. Во всех трех случаях (тексты А, B и С) самая высокая степень структурной гомологии наблюдается между книгой кодов D ("независимого наблюдателя") и общей книгой кодов (табл. 2). Эти наивысшие значения выделены в таблице жирным шрифтом.

Следует напомнить, что D играет роль только читателя. "Независимый наблюдатель" (взгляд D на тексты не был искажен фактом авторства некоторых из них) предложил схему кодирования, которая оказалась компромиссом между подходами других читателей.

Это не означает, однако, что D понял сообщение автора без искажений. На 1-м этапе D имел относительно низкие оценки (см. табл. 1), и это дает основание предполагать, что прочтение им оригиналов не обязательно отражало идеи авторов. Взгляд D на текст, возможно, был расположен ближе к позиции обобщенного читателя (читателя, который ранее не был знаком с текстами автора и не имеет личных связей с ним).

Итак, взгляд на текст автора расходится со взглядом обобщенного читателя, если они читают его независимо друг от друга. Не только интерпретация читателя отходит от линии рассуждений автора по причине наличия у читателя особых интересов, накопленных знаний, когнитивных способностей и т.д., но и автор не всегда в состоянии определить все идеи и концепции, которые содержит его текст. Образно говоря, текст стр. Таблица Коэффициенты корреляции Пирсона между качественным кодированием и совместной встречаемостью слов, 1-й этап, 12 центроидов (один центроид для каждой подвыборки текстов и для каждого кодировщика) Автор Читатель (кодировщик) А (N=20) В (N=17) С (N=20) А 0,734** 0,502* 0,726** В 0,559* 0,778** 0,911** С 0,654** 0,628** 0,772** D 0,727** 0,341 0,644** Примечание: * относится к корреляции, значимой на уровне 0,05 (двухсторонней), ** - на уровне 0,001. Центроид - это текст, принятый за точку отсчета при расчете коэффициентов.

Таблица Квадрат расстояния между отдельными книгами кодов участника на 1-м этапе и общей книгой кодов, разработанной на 2-м этапе Автор Читатель (кодировщик) А (N=20) В (N=17) С (N=20) Итого А (N=43*) 0,537 0,228 0,163 0, В (N=147) 0,180 0,2495 0,230 0, С (N=70) 0,102 0,142 0, 0, D (N=44) 0,070 0,102 0,60 0, Среднее 0,222 0,180 0,128 0, Обозначения: *относится к числу кодов в индивидуальной книге кодов читателя на 1-м этапе.

В табл. 2 приведены квадраты расстояния между индивидуальной книгой кодов читателя и общей книгой кодов.

Метод наименьших квадратов является стандартным подходом к приблизительному решению переопределенных систем, т.е. систем уравнений, в которых больше уравнений, чем неизвестных. Понятие "наименьших квадратов" означает, что общее решение минимизирует сумму квадратов ошибок, допущенных в результатах каждого отдельного уравнения (критерий, заданный обычным методом наименьших квадратов, МНК). "Статистика соответствует критерию для лучшей оценки МНК, когда она минимизирует сумму квадратов ошибок в прогнозах" [Warner, 2008: 52]. В данном случае общая книга кодов была представлена в виде 15*15 матрицы для текстов А (потому что она содержит 15 кодов), 9*9 матрицы для текстов В и 13*13 матрицы для текстов С. Эти "идеальные" матрицы были сопоставлены с матрицами, полученными в результате преобразования индивидуальных книг кодов участников проекта. Например, матрица читателя А для анализа текстов А имеет 9 строк, что соответствует числу кодов в индивидуальной книге кодов, и 15 столбцов, что соответствует числу кодов в общей книге кодов.

Матрица читателя В для анализа текстов С имеет 55 строк и 13 столбцов и так далее. Каждая ячейка содержит либо 1 (если код из книги кодов читателя соответствует коду общей книги кодов), либо 0. В случае двух совершенно идентичных матриц сумма квадратов расстояний равна 0. Во всех других случаях (когда имеется несоответствие между количеством строк или есть более одного кода, соответствующего коду в общей книге кодов) он превышает 0. Формула для расчета суммы квадратов расстояний такова:

где M соответствует матрице конкретного читателя, - M - общей матрице (полученной на основе общей книги кодов), хi - столбцу i в М, - колонке i в "идеальной" матрице, полностью соответствующей хj - строке j в M, - строке в j n- числу столбцов в М, m - числу строк в М. зависят от количества кодов в общей книге кодов. Например, если общая книга кодов содержит 5 кодов, "идеальная" матрица, ей соответствующая, имеет 5 столбцов и 5 строк: (в каждом столбце и строке содержится одна непустая ячейка).

стр. Таблица Коэффициенты корреляции Пирсона между качественными кодами и совместной встречаемостью слов, 2-й этап, 3 центроида (по одному для каждой выборки), и 3-й этап, один центроид Читатель Автор (кодировщик) 2-й этап 3-й этап А В С А В С (N=20) (N=17) (N=20) (N=20) (N=17) (N=20) А 0,600** 0,445 0,701** 0,438 0,117 0,811** В 0,562** 0,484* 0,625** 0,429 0,498* 0,824** С 0,542' 0,458 0,693** 0,361 0,437 0,865** D 0,410 0,484* 0,917** -0,360 -0,135 0,734** начинает жить отдельно от автора и его притязаний. Со временем автор может перечитать свой текст по-другому.

Возвращение автора. После создания общей книги кодов участники перечитали тексты на 2-м этапе, применяя одинаковый набор кодов к соответствующей подвыборке: коды А к текстам А, коды В - к текстам В и коды С - к текстам С. Они перечитали их еще раз на 3 м этапе, применяя все коды ко всем текстам.

Замысел 2-го этапа состоял в сравнении результатов чтения определенного текста, с одной стороны, автором и, с другой, читателем в случае, когда их задача состояла в выявлении одних и тех же идей и концепций. Склонен ли автор интерпретировать текст ближе к диапазону значений, определяющихся конкретной совокупностью слов, чем читатель?

Замысел 3-го этапа имел другое обоснование. Его целью была проверка предположения о том, что набор кодов, адаптированных для интерпретации произведений одного автора, менее уместен для осмысления текстов других. Могут ли тексты, написанные В и С, быть прочитаны с помощью кодов, разработанных для текстов А?

Результаты 2-го и 3-го этапов показывают, что качественное кодирование автора, как правило, более тесно связано с показателями совместной встречаемости слов, чем кодирование читателей (табл. 3). Показатели, выделенные жирным шрифтом, свидетельствуют об этом. Видимо, автор лучше читателя справляется с определением значений, содержащихся в совокупностях используемых им слов. Существует одно исключение: это показатели чтения D текстов С на 2-м этапе.

При написании текста автор выбирает совокупность слов и словосочетаний, наилучшим образом выражающих его намерения. Как показывают наши данные, он подготовлен к интрепретации своих текстов по заданному шаблону лучше читателя. Последнее обстоятельство - применение такого шаблона для чтения - стоит подчеркнуть, так как оно помогает объяснить кажущееся противоречие с предыдущим выводом о невозможности выявления автором всех значений, которые содержит его текст. Автор вполне может опустить некоторые значения, содержащиеся в его текстах. Но он лучше справляется с выявлением заданного диапазона значений.

Итак, согласно приведенным данным, в случае индивидуального чтения восприятие автора расходится с восприятием читателей. У автора нет эксклюзивного контроля над собственными творениями. Тем не менее автор лучше читателя интерпретирует свои тексты под определенным углом.

Ограниченные читательские возможности. Ограниченные когнитивные возможности читателей не позволяют им находить и выделять все потенциально интересные идеи в тексте, особенно в условиях быстрого роста количества научных публикаций. Глубина чтения в науке редко, если вообще когда-либо, эмпирически измерялась (за исключением весьма специфических случаев стандартизированных тестов на понимание прочитанного).

В нашем проекте качественное кодирование прочитанных участниками текстов создает возможность количественного измерения глубины чтения. Путем сравнения стр. Таблица Количество кодов и закодированных сегментов на 1-м и 2-м этапе и в eLibrary в отношении некоторых текстов Автор Читатель А (N=20 [8*]) В (N=17 [13]) С (N=20 [11]) (кодировщик) Коды Сегменты Коды Сегменты Коды Сегменты А 1-й 17 1082 18 8 этап В 57 1123 55 35 С 30 1089 16 712 24 D 19 593 11 681 14 Среднее 35 935 14,7 825 29 (читатели) А 2-й 9 244 13 15 этап В 15 616. 13 9 С 15 580 9 384 13 D 15 527 9 399 13 Среднее 15 574,3 9 342,3 13 341, (читатели) eLibrary 6 10 6 22 [29] 5 14 [34] [16***] Обозначения: *относится к числу текстов этого автора, включенных в eLibrary;

** относится к общему числу цитирований текстов этого автора в eLibrary, в том числе несодержательных упоминаний.

количества кодов и закодированных сегментов на 1-м и 2-м этапах можно оценить глубину чтения в различных условиях (с использованием индивидуальной книги кодов автора, индивидуальной книги кодов читателя, общей книги кодов, согласованной автором и читателями). Кроме того, первичные данные были дополнены вторичными данными о публикациях А, В и С в электронной библиотеке eLibrary, учитывающей общее количество ссылок на них. Для анализа были отобраны содержательные ссылки (за исключением самоцитирования), в которых представлено детальное обсуждение идеи автора, использованных методов или данных, и не учитывались те, в которых работы автора лишь упоминались. Содержательные ссылки были проанализированы с использованием общей книги кодов, разработанной на 2-м этапе.

Количество кодов автора и читателя в их отдельных книгах кодов, а также количество фрагментов, закодированных на 1-м этапе, систематически превышали соответствующие показатели на 2-м этапе (табл. 4). Независимо от индивидуальных стилей кодировщиков (некоторые закодировали на 1-м этапе гораздо больше фрагментов, чем другие), при использовании общей книги кодов они выделили меньше значимых фрагментов, чем при использовании индивидуальных книг кодов. Собственные тексты кодировщиков при этом не стали исключением.

Судя по количеству содержательных ссылок на работы авторов А, В и С, цитирующие их российские читатели интерпретировали эти тексты еще более узко. Например, они обсудили содержание идей и концепций С в 14 случаях, относящихся к 5 кодам общей книги кодов. Для сравнения: индивидуальная книга кодов С для анализа собственных текстов содержала 24 кода. На 1-м этапе С выделил 712 фрагментов, соответствующих этим 24 кодам. Общая книга кодов для анализа текстов С включает в себя 9 кодов. С определил 333 фрагмента, соответствующих этим 9 кодам на 2-м этапе. Это означает, что российские ученые обратили внимание лишь на 5 кодов из общей книги кодов (38,5%) как относящихся к их собственным интересам и накопленным знаниям. Они применили эти коды так же, как автор, только в 14 случаях (4,2%). Для других участников эти данные следующие: 40% (6 кодов из 15) и 2,3% (10 к 433 фрагментам) для А и 66,7% (6 кодов из 9) и 7,3% (22 к 301 фрагментам) для В. С одной стороны, эти цифры представляют собой весьма приблизительные (поскольку другие идеи, разрабатываемые в цитируемых ими авторских текстах, не принимались во внимание) оценки степени согласия между внимательными читателями в целом и четырьмя заинтересованными читателями (А, В, С и D), в частности относительно значимости конкретных идей и концепций. Внимательные читатели в основном ис стр. пользовали от одной до двух третей кодов из общей книги кодов. С другой стороны, цифры показательны для определения глубины чтения внимательными читателями в целом по отношению к глубине чтения автора. В общем случае внимательные читатели определили менее 10% фрагментов, которые относятся к значимым идеям и концепциям.

Оказывается, даже внимательный читатель использует только несколько идей и концепций, которые текст может фактически содержать. Для того чтобы стать внимательным читателем, требуется затратить время и когнитивные ресурсы.

Заинтересованные читатели А, В, С и D прочитали 57 текстов по меньшей мере 4 раза, включая предварительный просмотр и чтение текстов на каждом из 3-х этапов. Им приходилось затрачивать от 15 минут до четырех часов на чтение и кодирование отдельных текстов, в зависимости от их длины, читабельности и стоящих на каждом этапе задач. Например, для А общее время, потраченное на чтение и кодирование, составило более 120 часов, для В - более 250 часов, а С потратил около 100 часов (в каждом случае речь идет о самооценке).

Невнимательный читатель, довольствуясь поверхностным прочтением, извлекает из текста еще меньше информации. Многие ученые не перечитывают тексты. Согласно исследованию, лишь 20% сотрудников одного австралийского университета перечитывали тексты - в основном, когда намеревались цитировать этот источник [Wilson, Tenopir, 2008:

1403]. То есть, даже когда тексты автора читают, что само по себе редкий результат текстуально опосредованной коммуникации во времена быстрого роста числа научных публикаций, это не гарантирует, что читатель будет интерпретировать идеи и концепции автора в соответствии с намерениями последнего.

Заключение Возвращаясь к вопросу статьи - как авторский текст воспринимается читателем -можно сделать следующие выводы. Когда читатель и автор ищут в тексте один и тот же набор идей и концепций, последний делает эту работу лучше. Существует потенциально бесконечное число "линз", через которые можно смотреть на текст: оно равно количеству его читателей плюс одна (перспектива автора). Автор не в состоянии определить все эти "линзы", не говоря уже о том, чтобы их применять надлежащим образом.

Использование разработанной методики углубляет представления об особенностях академического чтения. Удалось формальными методами подтвердить, что свежее читательское прочтение зачастую позволяет точнее интерпретировать содержательные смыслы текста, чем повторное обращение автора к нему (эффект т.н. "замыливания" взгляда). Это подтверждает большая близость параметров качественного кодирования и совместной встречаемости слов у читателей текста по сравнению с автором, зафиксированная на 1-м этапе чтения. Кроме того, автор лучше читателя интерпретирует свои тексты с помощью заданного набора идей и концепций. Как показал количественный анализ на 2-м этапе, он делает это более достоверным и надежным образом.

И автор, и читатель читают текст либо глубоко, либо поверхностно. Глубокое чтение не может быть "легким", так как требует постоянного внимания читателя и стремления не принимать какую-либо конкретную интерпретацию как само собой разумеющуюся.

Однако в случае глубокого чтения рост инвестиций времени и внимания приводит к росту "добавленной стоимости" в толковании и понимании научных текстов.

Дальнейшие исследования с использованием хорошо структурированных научных статей, в том числе в контексте парадигмальной науки, характеризующейся большей степенью консенсуса между учеными, помогут разобраться, ограничивает ли этот формат научной коммуникации диапазон возможных интерпретаций авторских идей.

стр. СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ Бахтин М. Проблемы поэтики Достоевского. М.: Советская Россия, 1979.

Грязнова Ю. Б., Рац М. В. Как нам читать? // Вопросы психолингвистики. 2008. N 8. С. - 146.

Олейник А. Н. Триангуляция в контент-анализе: вопросы методологии и эмпирическая проверка // Социол. исслед. 2009. N 2.

Benjamin R.G. Reconstructing Readability: Recent Developments and Recommendations in the Analysis of Text Difficulty // Educational Psychology Review. 2011. Vol. 24. Iss. 1. P. 63 - 88.

Bourdieu P. Homo academicus. Paris: Ed. de Minuit, 1984.

Goldgar A. Impolite Learning: Conduct and Community in the Republic of Letters. 1680 - 1750.

Hew Haven & London: Yale University Press, 1995.

Hartley J. Reading and Writing Book Reviews Across Disciplines // Journal of the American Society for Information Science and Technology. 2006. Vol. 57. N 9. P. 1194 - 1207.

Hartley J., Sotto E., Fox C. Clarity across the Disciplines: An Analysis of Texts in the Sciences, Social Sciences, and Arts and Humanities // Science Communication. 2004. Vol. 26. N 2. P. - 210.

Harwood N. An interview-based study of the functions of citations in academic writing across two disciplines // Journal of Pragmatics. 2009. Vol. 41. Iss. 3. P. 497 - 518.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.