авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 13 |

«Тюменская областная Дума Тюменский государственный университет Тюменский государственный нефтегазовый университет СОЦИОКУЛЬТУРНЫЕ ПРОБЛЕМЫ РАЗВИТИЯ РЕГИОНОВ ...»

-- [ Страница 3 ] --

9. Арктическая политика: человеческое измерение. – Тюмень: ИПОС СО АН СССР, 1990. – 114 с.

10. Бакштановский В.И., Согомонов Ю.В. Этика Севера в структуре общественной нравственности / Этика Севера. – Томск: ИПОС СО РАН, 1992, т.1. – С. 11 - 19.

11. Хрущев В.А. Здоровье человека на Севере. – М.: Недра, 1994. – 357 с.

12. Silin A.N., Khairullina N.G. Socioethnic situation in Tyumen North: changes analysis / The fifth circumhjlar universities cooperation conference, Lulea, Sweden, 1997.

13. Силин А.Н. Человек на Севере / Вестник Академии наук. - № 6, 1990. – С. 112 - 117.

14. Андреев О.П., Арабский А.К., Крамар В.С., Силин А.Н. Система менеджмента вахтового метода работы предприятия в условиях Крайнего Севера. – М.: Недра – бизнес-центр, 2009. – 175 с.

15. Силин А.Н. Тюменский Север не колония / ЭКО, № 7, 1989. – С. 69 - 76.

16. Силин А.Н. Социокультурное развитие Тюменской области: особенности северного региона / Вестник СО АН ВШ, № 2, 1997. – С. 21 - 30.

17. Силин А.Н. Человек на Севере: динамика социального благополучия / Известия вузов. Нефть и газ. № 2, 1999. – С. 110 - 112.

18. Силин А.Н. Социально-экономические особенности адаптации геологоразведчиков к условиям поисково-разведочных работ на нефть и газ на Севере. – М.: ВИЭМС, 1986. – 53 с.

*** М. Сасаки, В.А. Давыденко, Ю.В. Латов, Г.С. Ромашкин ДОВЕРИЕ КАК ЭЛЕМЕНТ СОЦИАЛЬНОГО КАПИТАЛА СОВРЕМЕННОЙ РОССИИ В современных социально-экономических науках обсуждение видов и значения различных экономических ресурсов происходит в основном при помощи теоретического конструкта «капитал» (capital – в буквальном переводе «главный»). В начале XXI в., в частности, наиболее популярными категориями обществоведческого дискурса становятся понятия «человеческий капитал» и «социальный капитал».

Основоположником современной теории человеческого капитала стал американский экономист Гэри Беккер (лауреат Нобелевской премии по экономике 1992 г.) [Беккер, 2003]. Под влиянием его работ человеческим капиталом стали называть имеющиеся у индивидуума знания, производственные навыки и мотивации, повышающие производительность труда. Беккер доказывал, что инвестиции в человеческий капитал (в подготовку и переподготовку специалистов и квалифицированных работников) оказываются гораздо более прибыльными, чем расходы на машинную технику.

Одно принципиальное важное уточнение сделал американский экономист историк Роберт Фогель (лауреат Нобелевской премии по экономике 1993 г.

), предложив выделять физиологический капитал, который человек получает при рождении и в первые годы жизни, после чего уже почти не может его изменить [Фогель, 2004]. Другое, еще более важное уточнение сделал американский экономист-социолог Джеймс Коулман, разработавший концепцию социального капитала, который создается не столько отдельным индивидом, сколько обществом в целом. Эта идея Д. Коулмана была подхвачена и развита другими обществоведами – в частности, американским социологом Френсисом Фукуямой, который обратил внимание на отношения доверия как на важнейший компонент социального капитала [Фукуяма, 2004]. В последние десятилетия именно социальный капитал становится главным объектом научного анализа, именно с его преумножением связывают надежды на успех модернизации стран догоняющего развития (включая Россию).

Определяя социальный капитал как ресурс, Дж. Коулман подчеркивал, что «в отличие от иных форм капитала [имея в виду капитал как совокупность вещественных ресурсов], социальный капитал свойственен структуре связей между акторами и среди них. Это не зависит ни от самих акторов, ни от средств производства» [Коулман, 2001, с. 124]. Далее он указал, что обладателем социального капитала может быть как отдельный индивид, так и какая-либо организация или сообщество.

                                                             Статья подготовлена по результатам всероссийского социологического опроса, который был выполнен ВЦИОМ при финансовой поддержке «Japan Society for the Promotion of Science» в рамках проекта «Сравнительные исследования доверия в различных странах в период глобализации» (грант № 19203026) в сотрудничестве с социологами Тюменского государственного университета. Договор 6/1034-08 от 22.12.2008 между университетом Чуо и ГОУ ВПО «Тюменский государственный университет».

Таким образом, социальный капитал можно определить как нормы взаимоотношений индивидов, повышающие производительность труда. Дж. Коулман объяснил различие трех основных форм капитала следующим образом: «Если физический капитал полностью осязаем, будучи воплощенным в очевидных материальных формах, то человеческий капитал менее осязаем. Он проявляется в навыках и знаниях, приобретенных индивидом. Социальный же капитал еще менее осязаем, поскольку он существует только во взаимоотношениях индивидов»

[Коулман, 2001, с. 128].

Под влиянием новейших социально-экономических научных разработок происходит качественное переосмысление методики расчета национального богатства. Ранее оно рассчитывалось как сумма чисто материальных (физического и природного) капиталов, теперь в него стали включать и неосязаемый капитал, воплощенный в людях. Под «неосязаемым капиталом» (intangible capital) понимают ресурсы, воплощенные в людях, т.е. все человеческие ресурсы.

По оценкам зарубежных экономистов (табл. 1), по состоянию на начало XXI в. в развитых странах доля природного капитала в национальном богатстве составляет лишь несколько процентов, доля физического капитала – менее 20%, зато удельный вес неосязаемого капитала (ресурсов, воплощенных в людях) превышает 70%. В России же, согласно оценке Всемирного банка, среднедушевая величина национального богатства достаточно велика (38.709 долл.). Однако его основу составляет природный капитал, на который приходится 44%;

физический капитал составляет 40%, а неосязаемый – лишь 6%.

Таблица Структура национального богатства разных групп стран мира, 2000 г.

Величина Структура национального национального богатства богатства, % на душу населения, долл.

Группы Природ- Физии- Неося- Всего Природ- Физии- Неося стран ный ческий заемый ный ческий заемый капитал капитал капитал капитал капитал капитал Бедные 1.925 1.174 4.434 7.532 26 16 Средние 3.496 5.347 18.773 27.616 13 19 Богатые 9.531 76.193 353.339 439.063 2 17 В среднем 4.011 16.850 74.998 95.860 4 18 Источник: [Where Is the Wealth of Nations?] Очень малая относительная величина человеческих ресурсов России в расчетах Всемирного банка связана, очевидно, с низким уровнем прежде всего социального капитала, поскольку по показателям человеческого и физиологического капитала (уровень образования, здоровья и т.д.) Россия смотрится на мировом фоне более-менее средне. Действительно, суждение о том, что «Россия – страна с низким социальным капиталом» (cм., например, [Европейская метрика для российской экономики]), повторяется настолько часто, что стало едва ли не банальностью.

Итак, по многим оценкам, России остро не хватает социального капитала – именно того вида капитала, который наиболее важен для современных национальных моделей экономики. Но насколько обоснованы эти оценки?

Доверие в российском обществе уже не раз становилось объектом внимания отечественных и зарубежных социологов ([Олейник, 2001;

Экономика и социология доверия, 2004;

Кертман, 2006;

Звоновский, 2007;

Рукавишников, 2008;

Алексеева, 2008;

Козырев, 2009] и др.). Очень важно, что появилась возможность сравнивать ситуацию в России с ситуацией в других странах мира. Для этого огромную роль играют два международных проекта, в которых участвовала Россия. Следует вспомнить прежде всего участие России в международном проекте World Values Survey (WVS), в рамках которого в 1990 - 2000-е гг. проводился мониторинг показателей доверия в нескольких десятках стран мира1. А в 2006 г. в России (наряду с другими 28 странами с переходной экономикой) проводился опрос по ряду социально-экономических проблем, включая и проблемы доверия, по проекту «Жизнь в переходный период» [Жизнь в переходный период, 2006] под эгидой Европейского банка реконструкции и развития (ЕБРР).

Для продолжения и углубления этих кросс-культурных исследований в феврале 2009 г. был организован новый общероссийский социологический опрос. Его проводил ВЦИОМ по заказу социологов из Тюменского государственного университета, которые участвовали в международном социологическом проекте под руководством социологов Японии. Опрос проводился методом стандартизированного интервью по месту жительства респондентов. В ходе этого опроса по репрезентативной выборке проанкетировано 1600 человек в возрасте от 20 лет и старше, проживающих в различных городах и селениях России. Как и в проектах WVS и «Жизнь в переходном периоде», проведенный в России опрос являлся частью межстранового сравнения характеристик доверия в нескольких крупных странах – кроме России, исследование проводилось также в Германии, США и Японии2.

Рассмотрим по данным этого опроса, каковы же особенности отношений доверия – прежде всего, доверия к другим людям (личностного или межличностного доверия)3 – в современном российском обществе. В нашем аналитическом обзоре основное внимание будет обращено на компаративистские аспекты – на сравнение показателей России с показателями других стран, а также на сравнение показателей для различных социальных групп.

В современном мире каждому из нас постоянно (на работе, в дороге, у подъезда собственного дома…) приходится общаться с малознакомыми людьми.

Поэтому анализ доверия начинают с измерения обобщенного доверия – к людям «вообще». Уровень обобщённого (генерализированного) личностного доверия в настоящем исследовании фиксировался вопросом: «Говоря в общем, считаете ли Вы, что можно большинству людей доверять или, что имея дело с людьми, надо всегда быть предельно осторожным?»

Прежде чем начать анализ данных опроса, сделаем оговорку, что мнение респондента, согласно которому «большинству людей можно доверять», строго говоря, еще не свидетельствует о том, что он на самом деле берёт на себя                                                              См. информацию на сервере проекта (http://www.worldvaluessurvey.com).

Данные по другим странам, кроме России, полученные во время этого опроса, пока не доступны для анализа.

Анализ доверия к основным общественным институтам (институционального доверия) станет темой отдельной научной публикации авторов данной статьи.

обязательства проявлять такое доверие в реальных социальных взаимодействиях.

Согласие с тезисом «большинству людей можно доверять» свидетельствует лишь об установке индивида на доверие к другим людям. Данный индикатор даёт представление о наличии в ценностно-нормативной структуре общества определённых элементов, которые могут служить (а могут и не служить) предпосылками межличностного доверия.

Согласно данным опроса, мнение, что «большинству людей можно доверять», разделяют лишь 28,1% опрошенных россиян. Большая часть респондентов (66,8%) считают, что, имея дело с людьми, надо быть предельно осторожными.

Казалось бы, полученные данные говорят о низком уровне обобщённого доверия в современной России, что способствует ограниченности круга межличностного доверия. Но так ли это на самом деле?

Для правильной интерпретации этих показателей надо сравнить Россию с зарубежными странами, используя базы данных предшествующих исследований.

Рассмотрим, как выглядит полученный нами показатель сначала на фоне показателей развитых и развивающихся стран, а затем на фоне постсоциалистических стран (стран с переходной экономикой).

Собранные во время опросов 1990 - 2000-х гг. по проекту WVS данные (табл. 2)1 показывают сильную дифференциацию стран мира.

Таблица Доля респондентов (в %), полагающих, что «большинству людей можно доверять»: Россия на фоне некоторых развитых и развивающихся стран в проекте WVS Страны Волны проекта 1: 2: 3: 4: 5:

1981 - 1984 гг. 1989 - 1993 гг. 1995 - 1998 гг. 1999 - 2001 гг. 2005 - 2008 гг.

Швеция 52,1 59,6 56,6 63,7 65, Китай Нет данных 59,4 50,4 52,5 52, США 39,2 50,0 35,9 35,5 39, Япония 37,4 37,6 43,3 39,6 36, Германия* 25,9 26,8 32,1 35,9 33, Великобри- 42,5 42,1 30,4 28,5 30, тания Италия 24,5 32,8 Нет данных 31,8 27, Россия Нет данных 34,7 23,2 22,9 24, Индия Нет данных 33,5 32,8 38,9 20, Франция 22,3 21,4 Нет данных 21,4 18, Аргентина 24,5 22,4 17,1 15,0 17, Мексика Нет данных 30,2 29,4 20,8 15, Колумбия Нет данных Нет данных 10,7 Нет данных 14, Бразилия Нет данных 6,6 2,8 Нет данных 9, Турция Нет данных 9,8 6,5 15,5 4, * Для 1981 г. приведены данные по Западной Германии.

Составлено по: http://www.worldvaluessurvey.com/.

                                                             Данные по нашему опросу 2009 г. и по опросам WVS приводятся без досчета с учетом ответов «не знаю» и на незаполненные анкеты.

Наиболее высокий уровень доверия зафиксирован в Скандинавии, где ответ «большинству людей можно доверять» устойчиво дают порядка 60-70% опрошенных. Но в англо-саксонских странах (США, Великобритания, Канада, Австралия) этот ответ выбирают уже почти вдвое реже, порядка 30-40% респондентов. Самыми «недоверчивыми» оказались такие страны, как Турция и Бразилия, где положительно отвечают на этот вопрос обычно не более 10% граждан.

В целом видна тенденция – уровень доверия выше в развитых странах и ниже в странах догоняющего развития. Однако у этого правила есть немало исключений.

Скажем, в Китае во время всех опросов зафиксирован заметно более высокий уровень личностного доверия, чем в США. А во время последней волны опроса в бедном Вьетнаме показатель доверия (50,9%), оказался заметно выше, чем у богатой Японии (36,6%).

Кросс-культурный анализ показывает, что российский уровень доверия много хуже, чем у скандинавских стран «социализированного капитализма», и немного хуже, чем у англо-саксонских стран «конкурентного капитализма». Однако он гораздо лучше, чем у многих других стран догоняющего развития. Особых оснований для огорчения нет: у такой высокоразвитой страны, как Франция, во всех опросах уровень доверия оказывался ниже, чем в России. Можно сказать, что по уровню обобщенного доверия Россия 2000-х гг. находится между Италией и Францией.

Весьма обнадеживающая характеристика!

Сравним теперь полученные нами данные о России 2009 г. с данными о России прежних лет.

Согласно данным опроса по программе World Values Survey, на вопрос «считаете ли вы, что большинству людей можно доверять?» в России в 1990 г.

34,7% опрошенных отвечали, что большинству людей можно доверять. В последние годы существования СССР, таким образом, уровень доверия в нашей стране был весьма высоким – почти таким же, как в современных США и Японии. Однако в 1995 г. он составлял уже только 23,2%, в 1999 г. – 22,9%. Согласно опросу населения России по репрезентативной выборке, проведенному РОМИР в 2000 г., 22,9% россиян полагали, что «людям можно доверять». Когда в 2005 г. группа психологов ГУ-ВШЭ проводила опрос в ряде городов европейской части России, они получили такой же показатель – 22% россиян [Татарко]. В последней волне исследований WVS годом позже (в 2006 г.) для России в целом был получен чуть более высокий показатель – 24,6%.

Наряду с перечисленными опросами, которые дают результат в интервале 20-30%, есть и иные результаты опросов об обобщенном личностном доверии – как более высокие (до 66%), так и более низкие (порядка 15%) [Рукавишников, 2008;

Козырева, 2009].

Можно предположить, что результаты, резко выходящие за интервал в 20-30%, во многом вызваны вариациями в методике опроса1.

                                                             Почтовые опросы ИСПИ РАН 1993, 1994 и 1996 гг., в частности, давали очень завышенные результаты (54-57%), вероятно, потому, что при почтовом (письменном) опросе респондент подсознательно «боится» давать «неправильные» ответы, пропадает спонтанность реакции.

Высокий результат опроса ФОМ в 2005 г. (36%) можно объяснить несколько иной формой главного вопроса: «Одни считают, что людям можно доверять. Другие считают, что с людьми нужно быть поосторожнее. Какая точка зрения Вам ближе – первая или вторая?». А заниженный показатель опроса РМЭЗ в 2006 г. легко объяснить тем, что в их анкете помимо вариантов «большинству людей можно доверять» (15,2%) и «с людьми надо быть осторожнее» (56,4%) был еще один вариант ответа – «и то, и другое, в зависимости от человека, условий» (26,1%). Если прибавить к доле уверенных установок на доверие половину доли промежуточных ответов, то полученный Данные нашего опроса 2009 г. очень хорошо согласуются с данными WVS. При желании можно увидеть даже тенденцию к росту доверия: во время 5-й волны опроса WVS (в 2006 г.) показатель России улучшился в сравнении с показателем 4-й волны (в 1999 г.) почти на 2 единицы, а к 2009 г. он улучшился в сравнении с показателем 5-й волны - «подрос» еще на 3,5 единицы.

Для интерпретации динамики личностного обобщенного доверия в России в 1990 - 2009 гг. принципиальное значение имеет степень достоверности начальных данных за 1990 г.

Если эти показатели достоверны, то сравнение наших данных за 2009 г. с ранее полученными приводит к выводу, что уровень межличностного доверия россиян за последние 20 лет изменялся по U-образной траектории (см. Рисунок 1):

сначала он сокращался, а затем постепенно начал расти. Это – важный позитивный симптом «выздоровления» российского общества. Впрочем, уровень обобщенного доверия в 2009 г. все же остается ниже уровня 1990 г., когда советское общество уже сильно «лихорадило». Можно сказать, что «больная Россия» прошла через кризис, но до выздоровления еще не слишком близко.

Но возможна и иная интерпретация.

Сравнение данных по другим странам показывает, что данные отдельных лет иногда резко «выбиваются» из общего ряда в ту или иную сторону (см., например, в табл. 2 данные по США во 2-й волне, по Турции - в 4-й волне, по Индии в 5-й волне). Трудно сказать, являются ли такие «выбросы» результатом каких-то особых событий внутри страны, или это – результат не вполне корректной организации очередной волны опроса в этой стране. В любом случае такие «выбросы» не следует учитывать, поскольку они не типичны для характеристики социального капитала страны.

0 1990 1995 1999 2006 Предположительная динамика уровня обобщенного личностного доверия в России Российский показатель 1990 г. аномален по отношению ко всем другим. Если же отбросить его как сомнительный, то картина резко меняется: никакой синусоиды нет, уровень личностного обобщенного доверия в России очень устойчив, а                                                                                                                                                                                                       результат (28,2%) идеально совпадет с данными нашего опроса, где предполагался лишь дуальный выбор (помимо «затрудняюсь ответить»).

фиксируемый небольшой рост с 24% в 1995 г. до 28% в 2009 г. можно объяснить обычными погрешностями измерения.

Рассмотрим теперь уровень личностного обобщенного доверия в России, сравнивая его с ситуацией не в других странах мира в целом, а в других постсоциалистических странах. Для этого у нас есть сразу две базы данных – по проектам WVS и «Жизнь в переходном периоде».

База данных WVS (табл. 3) позволяет сделать три важных наблюдения.

Таблица Доля респондентов (в %), полагающих, что «большинству людей можно доверять»:

Россия на фоне транзитивных стран в проекте WVS Страны Волны проекта 1: 2: 3: 4: 5:

1981 - 1984 гг. 1989 - 1993 гг. 1995 - 1998 гг. 1999 - 2001 гг. 2005 - 2008 гг.

Украина Нет данных Нет данных 28,8 26,1 24, Чехия Нет данных 26,8 27,2 23,4 Нет данных Латвия Нет данных 19,0 23,9 16,7 Нет данных Болгария Нет данных 28,7 23,7 24,9 19, Россия Нет данных 34,7 23,2 22,9 24, Беларусь Нет данных 25,0 23,0 38,0 Нет данных Венгрия 31,9 23,8 22,5 21,4 Нет данных Литва Нет данных 30,8 21,3 23,4 Нет данных Азербайд Нет данных Нет данных 19,4 Нет данных Нет данных жан Румыния Нет данных 15,8 17,9 9,9 19, Грузия Нет данных Нет данных 17,7 Нет данных 17, Польша Нет данных 28,4 16,9 18,3 18, Составлено по: http://www.worldvaluessurvey.com/.

Во-первых, резкий спад межличностного доверия в России 1990-х гг. в сравнении с ситуацией в других экс-советских государствах не выглядит каким-то исключением. Из 9 стран нашей таблицы, по которым есть данные как за последние советские (2-я волна), так и за начальные постсоветские (3-я волна) годы, лишь в одной стране (Латвия) уровень доверия заметно вырос, в четырех (Чехия, Беларусь, Венгрия, Румыния) – почти не изменился, а в четырех (Россия, Болгария, Литва, Польша) – тоже сильно сократился. В таком случае контраст между высоким показателем советской России 1990 г. и гораздо более низкими последующими (постсоветскими) показателями может отражать реальную динамику.

Во-вторых, данные по России 1990 - 2000-х гг. на фоне транзитивных стран вовсе не выделяются в худшую сторону. Наоборот, Россия во всех волнах исследований входит в число средних или даже лучших стран: в 3-й волне она между Венгрией и Чехией, в 4-й волне Россия сравнялась с Чехией, в 5-й волне у нее самый высокий показатель.

В-третьих, очень любопытно выглядит сопоставление России с «братскими»

Белоруссией и Украиной. В литературе часто высказывается мнение, что современные россияне, белорусы и украинцы хотя и разделились на три политические нации, но сохраняют культурное единство (правда, к украинцам это относится в меньшей степени). В таком случае изменения в этих трех странах можно рассматривать как качественно разные пути политического развития (Беларусь – наиболее авторитарный путь, Украина – наиболее демократический) на сходном культурном фундаменте. Следовало бы ожидать, что чем выше уровень демократии в стране, тем выше будет доверие (при прочих равных). Эта закономерность видна, если сравнить Россию и Украину. Интересно, однако, отметить, что на протяжении 3-5-й волн показатели Украины и России последовательно сближались. Что касается Республики Беларусь, то из-за подозрительно высокого показателя 4-й волны в отношении нее пока трудно делать какие-то выводы.

Таблица Доля респондентов (в %), полагающих, что «людям можно доверять»:

Россия на фоне транзитивных стран в проекте «Жизнь в переходном периоде»* Страны Возрастные группы, лет** Примерная средняя доля доверяющих 18-34 35-49 50-64 65 и более Грузия 68/45 78/47 80/45 79/42 Украина 50/45 57/48 75/40 78/32 Беларусь 49/40 55/42 70/43 65/42 Латвия 68/35 67/30 71/41 67/40 Россия 61/35 72/35 75/31 78/38 Литва 67/32 68/27 76/36 62/31 Кыргызстан 78/31 85/23 88/30 88/33 Польша 44/31 45/22 61/28 53/29 Венгрия 54/21 69/28 65/22 57/33 Чехия 40/34 30/22 39/26 42/22 Азербайджан 58/26 65/22 65/21 69/24 * Показатели приведены с точностью плюс-минус 2 пункта, поскольку в первоисточнике результаты даны в форме диаграмм без точных количественных данных.

** В числителе – процент тех, кто считал, что «людям можно было доверять до 1989 года»;

в знаменателе – тех, кто считал, что «людям можно доверять в настоящее время».

Составлено по: [Жизнь в переходный период].

Показатели базы данных «Жизнь в переходном периоде» (табл. 4) существенно отличаются от показателей базы WVS.

Не удивительны огромные различия между очень высокими ретроспективными оценками доверия в «советские времена» и гораздо более низкими (в 2-3 раза) показателями 1-й и 2-й волн WVS, которые были получены как раз в конце советской эпохи. Прошлое в воспоминаниях всегда кажется более радужным, чем оно было на самом деле1.

                                                             Аналогичный феномен «счастливого прошлого» отмечен и в опросе РМЭЗ: «доля респондентов, считающих, что в 1991 г. можно было доверять большинству людей, в два с половиной раза превосходит удельный вес лиц, которые склонны доверять большинству людей сегодня» [Козырев, 2009, c. 45).

Сильнее удивляют данные о доверии «в настоящее время». Лишь три страны в нижней части таблицы, составленной по данным о «Жизни в переходном периоде», демонстрируют примерно такие же показатели, что и в последних волнах WVS. По всем другим странам (включая и Россию) уровень доверия оказался заметно выше.

Этот контраст нельзя объяснить реальными изменениями в общественном сознании: опрос 5-й волны WVS проходил практически одновременно с опросом «Жизни в переходном периоде». Однако для всех пяти стран, которые попали в оба эти опроса, показатели WVS заметно (скажем, по Грузии – более чем 2 раза) ниже.

Видимо, этот скачок объясняется некоторым изменением формулировки вопроса анкеты – не «большинству людей можно доверять», как в WVS, а «людям можно доверять в настоящее время». Вероятно, многие респонденты понимали эту формулировку как «[хотя бы некоторым] людям можно доверять…», отсюда и более высокие показатели. Из-за этого, казалось бы, незначительного различия в формулировке анкетного вопроса данные опроса «Жизнь в переходном периоде»

следует сопоставлять с данными других опросов с большой осторожностью.

Если оценить место России среди других транзитивных стран по базе «Жизнь в переходном периоде», то и здесь нет оснований для пессимистических выводов.

Россия выглядит вполне средней страной – гораздо лучшей, чем Чехия, Венгрия или Польша. Из восточно-европейских стран нас заметно «обходят» лишь Белоруссия с Украиной.

Показатель нашего опроса 2009 г. следует сравнивать прежде всего с данными по WVS, где была такая же формулировка главного вопроса о доверии. Это сравнение показывает, что Россия 2009 г. находится на том же уровне, что и Украина 3-4 года назад;

она превзошла уровень Украины и Чехии рубежа 1990 - 2000-х гг. Поскольку показатели Украины и Чехии на протяжении 2-5-ой волн опросов менялись незначительно, есть веские основания полагать, что в настоящее время показатели доверия в России и этих странах примерно одинаковы.

Независимо от того, верна ли интерпретация «выздоравливающей России» или «стабильной России», социальный капитал личностного доверия в России 2000-х гг.

заслуживает, на наш взгляд, с точки зрения как общемировых, так и «транзитивных»

сравнений, умеренно положительной оценки. Да, уровень доверия в России гораздо ниже и скандинавских, и дальневосточных, и англо-саксонских стран. Однако превосходство над Францией внушает оптимизм: если французам удалось создать в ХХ в. эффективную национальную модель экономики при еще более низком уровне обобщенного доверия, то и у россиян тоже есть шансы на успех. Если сравнивать с транзитивными странами, то Россия то ли близка к Чехии, обгоняя Польшу (по WVS), то ли заметно превосходит вообще все восточно-европейские страны. кроме Украины и Белоруссии (согласно «Жизни в переходном периоде»).

Региональная дифференциация. Соотношение считающих, что большинству можно доверять, и придерживающихся противоположного мнения, что надо быть всегда предельно осторожными, заметно варьируется от одного российского региона к другому (табл. 5).

Все семь макрорегионов (федеральных округов) России довольно четко делятся по уровню доверия на три группы.

Регионы с высоким доверием – это Уральский и Центральный. Особенно сильно выделяется Уральский ФО, где почти половина населения (49,5%) считает, что большинству людей можно доверять, - почти на 80% выше среднего показателя по России. Более умеренным является показатель Центрального округа (34,3% доверяющих), который превышает общероссийский только примерно на 20%.

Регионы с относительно средними показателями доверия – это Сибирский, Южный и Приволжский округа. У них у всех уровень доверия несколько ниже среднего.

Самый низкий уровень доверия в Северо-Западном и Дальневосточном округах. Перевес респондентов, считающих, что, имея дело с людьми, надо быть всегда предельно осторожными, над респондентами, считающими, что большинству людей можно доверять, оказался максимальным в Дальневосточном ФО. Здесь уровень доверия на 43% ниже общероссийского показателя.

Данная иерархия регионов, вероятно, примерно отражает степень их модернизированности: чем выше уровень доверия, тем лучше в данном регионе условия для развития постиндустриальных экономических структур. Любопытно, что эта иерархия слабо соотносится с уровнем экономического благосостояния.

Например, Центральный (с центром в Москве) и Северо-Западный (с центром в Санкт-Петербурге) федеральные округа имеют близкий уровень благосостояния, однако они находятся в диаметрально противоположных группах.

Таблица Дифференциация уровня личностного обобщенного доверия по федеральным округам Большинству Надо всегда быть Другое Не знаю Федеральный округ людей можно предельно (%) (%) доверять (%) осторожным (%) Регионы с высоким уровнем доверия Уральский 49,5 46,8 0,0 3, Центральный 34,3 60,2 2,1 3, Регионы со средним уровнем доверия Сибирский 26,6 68,1 0,9 4, Южный 24,4 72,1 0,4 3, Приволжский 23,3 74,3 0,0 2, Регионы с низким уровнем доверия Северо-Западный 21,6 62,7 0,7 15, Дальневосточный 15,9 80,7 0,0 3, Полученные данные подтверждают многократно высказываемое социологами и экономистами наблюдение о высокой гетерогенности регионов России. Если сопоставить показатели доверия отдельных федеральных округов с показателями различных стран (по данным WVS), то Уральский ФО близок к Китаю, а Дальневосточный – к Аргентине и Колумбии. Сильные межрегиональные различия требуют, чтобы социально-экономическая политика, проводимая в разных регионах России, тоже имела существенные различия.

Общие выводы о дифференциации уровня личностного обобщенного доверия в России по различным социальным группам следует сформулировать в виде следующих тезисов:

1) факторами, существенно влияющими на различия в уровне доверия, являются прежде всего межрегиональные различия, в меньшей степени – различия между возрастными группами и уровнем образования (причем наблюдается парадокс – рост уровня образования ведет к некоторому снижению уровня доверия);

2) другие изученные факторы – гендер, уровень жизни, социальный оптимизм – слабо влияют на уровень доверия или никак не влияют на него.

Из этих наблюдений вытекает практический вывод о необходимости усиления прежде всего регионалистских исследований. Ведь именно дифференциация по федеральным округам продемонстрировала самые резкие (более чем трехкратные!) колебания доли «доверяющих». Дело будущих исследований – определить специфику «передовых» и «отстающих» регионов в формировании доверия как социального капитала.

Итак, общие выводы о специфике отношений личного доверия в современной России по отношению к представителям различных социальных групп следует сформулировать следующим образом:

1) декларируемое доверие построено в основном «общинно», пропорционально родственной близости, хотя друзья занимают среди кругов доверия довольно высокий ранг, наравне с братьями/сестрами;

2) фактическое доверие носит более «общественный» характер, поскольку друзья рассматриваются как наиболее активные партнеры по отношениям взаимопомощи;

3) за формально одинаково высоким рангом доверия родителей скрывается резкая диспропорция реального высокого доверия матерям и гораздо более низкого доверия отцам;

4) указывая на личные качества, обладание которыми делает других людей достойными доверия, россияне следуют «общечеловеческим ценностям», выделяя прежде всего ответственность и справедливость;

5) большинство россиян (почти 2/3) придерживаются презумпции доверия, допуская возможность работать с другими людьми до того, как определен уровень доверия к ним;

6) сильная установка на недоверие «незнакомцам» преодолевается при помощи в основном неформальных коммуникаций (репутация, отзывы друзей), однако высокую роль играют и формальные индикаторы (образование, профессия, квалификация).

*** Хотя делать общие выводы о социальном капитале России на данном этапе исследования несколько преждевременно, некоторые предварительные суждения можно сформулировать уже сейчас. Нам представляется, что количественные характеристики доверия россиян, безусловно, имеют некоторую специфику. Однако она не настолько велика, чтобы говорить о качественно низком социальном капитале России.

Трудности постсоветского развития России можно поэтому объяснить двояким образом. Возможно, что причиной трудностей модернизации России являются какие то иные элементы социального капитала, не связанные с конструктом доверия. Но возможно и иное объяснение – социальный капитал России достаточно велик, однако это пока потенциальный капитал (ресурс), а не реально используемый. В первом случае первостепенной задачей является чисто научная проблема выявления «тормозящего» элемента. Во втором случае проблемой является практическая активизация имеющегося ресурса – формирование политических субъектов, которые могли бы сделать имеющийся социальный капитал из потенции реальностью. Скорее всего, верны (хотя и в разной степени) оба эти объяснения.

Список литературы 1. Алексеева А. Уверенность, обобщенное доверие и межличностное доверие:

критерии различения // Социальная реальность. 2008. № 7.

2. Барсукова С.Ю. Сетевые обмены российских домохозяйств: опыт эмпирического исследования // Социологические исследования. 2005. № 8.

3. Беккер Г. Человеческое поведение: экономический подход. Избранные труды по экономической теории. - М.: ГУ-ВШЭ, 2003.

4. Европейская метрика для российской экономики. Где пересекаются формальные показатели и реальная инновационная политика // Независимая газета.

12 марта 2008 г.

5. (http://p1.hse.ru/pressa2002/default.php?show=19207&selected=3).

6. Жизнь в переходный период. Социологическое исследование опыта и мнения людей. European Bank, 2006.

7. (http://www.ebrd.com/pubs/econo/litsR.pdf).

8. Звоновский В.Б. Повседневное межиндивидуальное безличное доверие как фактор хозяйственной деятельности // Мир России. 2007. № 2.

9. Кертман Г. Межличностное доверие в России //Социальная реальность.

2006. № 4.

10. Козырев П.М. Межличностное доверие в контексте формирования социального капитала // Социологические исследования. 2009. № 1.

11. Коулман Дж. Капитал социальный и человеческий // Общественные науки и современность. 2001. № 3.

12. Олейник А.Н. Тюремная субкультура в России: от повседневной жизни до государственной власти. - М.: ИНФРА-М, 2001.

13. Рукавишников В.О. Межличностное доверие: измерение и межстрановые сравнения // Социологические исследования. 2008. № 2.

14. Салинз М. Экономика каменного века. - М.: ОГИ, 2000.

15. Татарко А.Н. Психологические исследования социального капитала в современной России // http://www.hse.ru/data/692/663/1234/1.doc.

16. Фогель Р.У. Экономический рост, демография и физиология: Воздействие долговременных процессов на разработку и осуществление экономической политики: Нобелевская лекция, прочитанная 9 декабря 1993 г. // Мировая экономическая мысль сквозь призму веков. В 5 т. Т. 5. Кн. первая. - М.: Мысль, 2004.

С. 724 - 763.

17. Фукуяма Ф. Доверие. Социальные добродетели и путь к процветанию. - М.:

ООО «Издательство АСТ», 2004.

18. Экономика и социология доверия. Под ред. Ю.В. Веселова. - СПб.: Социол.

об-во им. М.М. Ковалевского, 2004.

19. Where Is the Wealth of Nations? World Bank, Wachington, D.C., (http://siteresources.worldbank.org/INTEEI/214578-1110886258964/20748034/ All.pdf).

*** А.Л. Салагаев, С.А. Сергеев, Л.В. Лучшева РЕСПУБЛИКА ТАТАРСТАН ПЕРЕД КРИЗИСОМ И В ПЕРИОД КРИЗИСА 2008 - 2009 ГГ.

В данном сообщении авторы ставят целью рассмотреть основные черты социокультурной жизни Республики Татарстан (РТ) перед кризисом 2008 – 2009 гг. и в период данного кризиса. Работа выполнена в рамках проекта «Социокультурный портрет Республики Татарстан в динамике развития: комплексный анализ»

(08-03-00293а), осуществляемого при поддержке РГНФ.

Татарстан - один из наиболее развитых в социально-экономическом отношении субъектов Российской Федерации. Численность населения республики, по данным переписи 2002 года, составляла 3.779 тыс. чел., на 1 июля 2008 года – 3.762 тыс.

чел. (в т.ч. городское - 2812 тыс. чел.). Хотя в Татарстане проживают представители около ста национальностей, наиболее многочисленными (свыше 25 тыс. чел.) являются татары (52,9 %), русские (39,5 %) и чуваши (3,35 %). В XXI в. доля татар впервые превысила 50 %. Другой важной тенденцией последних десятилетий было увеличение доли татарского населения в крупных городах республики.

Татарстан - одна из наиболее развитых в социально-экономическом отношении республик в составе Российской Федерации. Он имеет мощный промышленный потенциал и стабильное сельское хозяйство. Численность трудовых ресурсов в РТ в 2007 г. составила 2399 тыс. человек, на учете на конец 2007 г. состояло 24 тыс.

безработных (1,3 % активного населения).

Средняя заработная плата в РТ выше, чем в большинстве регионов Российской Федерации. Так, на 01.06.2008 она составляла 13850 рублей с годовым темпом прироста в 131 % (без учета субъектов малого предпринимательства). Этот показатель был на тот момент лучшим в ПФО и соответствовал 90 % зарплаты в целом по РФ. Вместе с тем существует большая дифференциация заработной платы по отраслям народного хозяйства. Так, в нефтедобывающей отрасли она равнялась 21792 рублям, в образовании и здравоохранении - 7627 и 8761 рублям, а в сельском хозяйстве 5323 рублям в месяц, причем данная пропорция остается неизменной на протяжении последних десяти лет.

Средние показатели уровня жизни населения РТ до середины 2008 г.

возрастали. Доля населения с доходами ниже прожиточного минимума сокращалась, снизившись с 12,6 % в 2005 г. до 9,9 % в 2006 г. Вместе с тем разрыв между богатыми и бедными в РТ растет, на что указывает децильный коэффициент, характеризующий степень поляризации доходов населения. Так, в 2005 году он составлял 13,3 раза, в 2006 году – 14, а в 2007 году вырос до 14,4 раза.

Наиболее сильный удар мирового финансового кризиса 2008 – 2009 гг.

испытали на себе те российские регионы, где, во-первых, был наиболее развит банковский сектор и имелись компании с большой внешней задолженностью, во вторых, регионы, экономика которых в значительной мере зависит от экспортно сырьевых отраслей, в-третьих, регионы с развитой металлургической и автомобилестроительной промышленностью. Как нетрудно заметить, Татарстан попадал в зону риска по всем трем параметрам.

Руководство предприятий стало сокращать или останавливать производство, переводить работников на неполную рабочую неделю, отправлять в неоплачиваемый отпуск или даже увольнять. В частности, за время кризиса семь раз останавливали главный конвейер «КамАЗа». Средняя зарплата на «КамАЗе»

снизилась вдвое, а спад экономики Набережных Челнов составил 57,5 %.

Возросло количество безработных. Если в начале декабря 2008 года в Татарстане было зарегистрировано 19 тыс. безработных, то к концу февраля 2009 года - уже 44,5 тыс. чел., а в мае достигло абсолютного максимума – 61 тыс.

После этого численность безработных стабилизировалась и стала понемногу снижаться.

Руководство республики основную ставку в борьбе с кризисом сделало на получение федеральной помощи, и масштабные денежные вливания, безусловно, ослабили остроту кризиса: 4,7 млрд. руб. получила республика в 2009 году по линии Фонда содействия реформированию ЖКХ, 4 млрд. руб. – на подготовку Универсиады 2013 года, свыше 1 млрд. руб. – на организацию общественных работ и 15 млрд.

руб. – на компенсацию выпадающих доходов бюджета.

В ноябре 2008 года и феврале 2009 года Ассоциация региональных социологических центров «Группа 7/89» опросила около 9 тыс. человек в 15 регионах России, в т. ч. 1,5 тыс. в Татарстане. Опросы были посвящены перспективам развития ситуации в стране.

Результаты опросов, проведенных в период падения промышленного производства и ухудшения социально-экономической ситуации, в целом незначительно отличаются друг от друга. Около половины опрошенных (47%) в Татарстане считали, что кризис будет усиливаться (в среднем по России – 40 %).

При этом наиболее пессимистично оценивали ситуацию жители Набережных Челнов (60 % считали, что кризис будет усиливаться). Можно отметить, что доля казанцев, считающих, что кризис усилится, в течение зимы возросла, а в Набережных Челнах и на селе, напротив, уменьшилась. Около трети опрошенных отметили задержки зарплат и увольнения.

Но при этом в случае грубого нарушения своих прав 25% жителей Татарстана в ноябре 2008 г. намеревались пассивно ждать улучшения ситуации, 37% - искать другую работу (это самые высокие показатели по регионам РФ), 20% - протестовать (самый низкий показатель по регионам РФ;

в среднем по РФ данный показатель – 28%, в Костроме и Челябинске он выше 40 %, а в Архангельске даже выше 50%). В феврале 2009 г. ситуация практически не изменилась, лишь доля тех, кто готов терпеть и ждать, стала по Татарстану несколько больше (30,8 %), а тех, кто готов искать другую работу, – меньше (29,3%).

При таких показателях общественных настроений неудивительно, что, несмотря на кризис, в Татарстане в течение последнего года не наблюдалось сколько-нибудь значительных социальных протестов. Причины тому – крайняя разобщенность и раздробленность современного российского (и татарстанского) общества, неспособность к самоорганизации, упование на государство. Эти социокультурные черты отмечались и ранее, в частности, в отчете по итогам проведенного нами в 2007 г. при реализации проекта «Социокультурный портрет Республики Татарстан» опроса (грант РГНФ № 07-03-00616а).

*** Г.Ф. Ромашкина ДИНАМИКА СОЦИАЛЬНОГО САМОЧУВСТВИЯ НАСЕЛЕНИЯ ТЮМЕНСКОГО РЕГИОНА В статье представлены некоторые результаты социологического мониторингового исследования, проводимого в Тюменском регионе по заказам Тюменской областной Думы1 в составе проекта «Социокультурный портрет                                                              «Исследование качества жизни и социального самочувствия населения Тюменской области (включая ХМАО, ЯНАО)», ГК № 75 от 6.07.2006. «Проблемы социокультурного развития Тюменской области» ГК № 112 от 08.05.2009 г.

Тюменской области» под научным руководством Н.И. Лапина1 и при поддержке РГНФ 2.

С 1990 г. Центр изучения социокультурных изменений Института философии РАН (ЦИСИ ИФРАН) при поддержке РГНФ осуществляет всероссийский мониторинг «Наши ценности и интересы сегодня». В 2005 г. ЦИСИ также при поддержке РГНФ была разработана Типовая методика подготовки социокультурных портретов регионов – субъектов Российской Федерации, в которой социологические методы сочетаются с систематическим использованием данных официальной статистики. Ее содержание позволяет сопоставлять региональные данные с материалами всероссийского мониторинга, что значительно повышает уровень осмысления как специфики каждого региона, так и его места в социокультурном пространстве страны.

В качестве объекта изучения и описания в жанре «портрета» принимается регион (субъект Российской Федерации) как исторически сформировавшаяся социокультурная территориальная общность во взаимосвязи ее социальных и культурных параметров. В рамках проекта весной-летом 2009 года социологи Тюменского государственного университета при активном содействии областной Думы провели вторую волну опроса, в котором было опрошено 4510 человек, а также 60 экспертов по анкете эксперта.4 Кроме того, собран и систематизирован статистический материал, характеризующий развитие Тюменской области и место, которое она занимает в Российской Федерации. Один из разделов посвящен изучению социального самочувствия населения.

В настоящий момент можно отметить своеобразный юбилей – вот уже год как финансово-экономический кризис начал свое разрушительное движение по планете и самым прямым образом отразился на жизни россиян. Год – это время, вполне                                                              Работа выполнена при финансовой поддержке фонда РГНФ, гранты: № 06-03-00566а «Социокультурный портрет региона (Тюменская область)», № 09-08-00676а «Социокультурный мониторинг - портрет Тюменской области».

Опрос населения методом интервью в домашних условиях, по типовой методике, разработанной ЦИСИ ИФРАН, проведен в 2006 г. Выборка репрезентирует население всех трех субъектов Федерации;

она составила 4000 человек, из них на юге области - 1715 человек, в ХМАО – 1285 человек, в ЯНАО - 1000 человек. Также были опрошены 90 экспертов по специальной анкете.

Всего по выборке 44,3% мужчин, 55,7% женщин, 24,3% сельского населения и 75,7% городского населения;

половозрастная структура репрезентирует взрослое (старше 18 лет) население области, по уровню образования 16% среднее и ниже среднего, 29% среднее специальное, 12% незаконченное высшее, 36% высшее.  Социокультурный портрет региона. Типовая программа и методика. Материалы конференции «Социокультурная карта России и перспективы развития российских регионов». Под ред.

Н.И Лапина, Л.А. Беляевой. - М., ИФРАН,2006.

Выборка районированная, многоступенчатая, случайная, репрезентативная по половозрастной структуре жителей основных типов поселений, контролируемая по структуре образования населения. Выборка 2009 г. включает 1560, 1800 и 1150 человек на юге Тюменской области (ТО), ХМАО и ЯНАО, при вычислениях в целом по Тюменской области выборка по ЯНАО учитывалась с коэффициентом 0,556, чтобы соотношение выборок по трем субъектам Федерации в ТО составляло 39%, 45% и 16% соответственно. Параметры выборки в целом по области: 20,4% и 79,6% сельского и городского населения (на юге ТО, ХМАО и ЯНАО доля сельского населения составила 36%, 9% и 15% соответственно), 48,3% мужчин и 51,7% женщин;

по образованию: 2% без образования, 3% с незаконченным средним, 15% среднее общее, 7% начальное специальное, 42% среднее специальное, 8,7% незаконченное высшее, 20,8% высшее, 1% послевузовское;

по национальности: 77,8% русских, 6,9% татар, 5,6% украинцев, 1,8% ханты и пр., всего 25 национальностей.   достаточное для того, чтобы люди более или менее осознали, каким образом изменилось их социально-экономическое положение, какие проблемы-опасности актуализировались на современном этапе, насколько социально защищенными они себя ощущают.

Респондентам был задан прямой вопрос: «Какие из перечисленных проблем коснулись лично Вас или Ваших близких в период 2008 - 2009 годов?» (12 вариантов возможных ответов). В среднем каждый респондент указал по две проблемы.

Первые три проблемы, с которыми столкнулись жители региона: рост цен (52%), уменьшение (урезание) заработной платы и социальных выплат (29%) и сокращение рабочих мест (22%) жителей области. Так, на юге области рост цен отметили 62% жителей, в ХМАО - 43% и ЯНАО - 51% жителей. Уменьшение заработной платы отметил каждый четвертый житель юга области и каждый третий житель северных округов. Сокращение рабочих мест коснулось жителей всех трех субъектов Федерации в равной степени. Снижение жизненного уровня стало актуально для каждого пятого жителя юга области, тогда в ХМАО и ЯНАО актуальна данная проблема для 12% и 14% жителей. Невозможность найти работу - пятая по рейтингу проблема, актуальна для 14 - 16% жителей региона.

Итак, кризисные явления ощутили на себе практически все слои населения.

Каким образом это отразилось на социальном самочувствии граждан?

Индикатором социальной защищенности граждан были ответы на вопрос:

«Насколько сегодня Вы лично чувствуете себя защищенным от различных опасностей?», в котором содержится перечень 10 опасных проблем.1 Уровень незащищенности вычисляется как сумма ответов «совсем не защищен», «пожалуй, не защищен». Уже два десятилетия самой острой проблемой для населения страны остается незащищенность перед преступностью. Для жителей Тюменского региона эта опасность также остается самой актуальной, но интенсивность ощущений ниже, чем по России.

За период с 2006 по 2009 год уровень незащищенности снизился по всем проблемам-опасностям, кроме трех последних в рейтинге проблем (преследования за политические убеждения, ущемление из-за национальности;

притеснения за религиозные убеждения). В Тюменском регионе, как и по стране в целом, на втором месте по незащищенности стоит проблема бедности, на третьем – произвол чиновников, а четвертое место в рейтинге проблем занял произвол правоохранительных органов, переместив экологическую угрозу с четвертого на шестое место.

На юге Тюменской области 60% жителей ощущают себя в той или иной степени незащищенными от преступности (59% в 2006-м), 53% - от бедности (53% в 2006-м), 46% - от произвола чиновников (51% в 2006-м), 44% - от произвола правоохранительных органов (45% в 2006-м).

В ЯНАО изменения также незначительны: незащищенными от преступности ощущают себя 51% (51%), от бедности - 55% (53%), от произвола чиновников - 46%                                                              Социологический портрет Тюменского региона. – Тюмень. Тюменская областная Дума. 2007. С. 11;

Беляева Л.А., Корепанов Г.С., Куцев Г.Ф., Лапин Н.И. Тюменский регион в современной социокультурной фазе эволюции России // Мир России. 2008. № 1. С. 50-82.

(56%), от произвола правоохранительных органов - 36% (44%) в 2009-м и 2006-м годах соответственно.


В ХМАО ощущение четырех самых важных проблем опасностей снижается в динамике: незащищенными от преступности ощущают себя 48% (50%) жителей, от бедности - 43% (49%), от произвола чиновников - 41% (49%), от произвола правоохранительных органов - 31% (41%) в 2009-м и 2006-м годах соответственно.

Люди старших возрастов высказывают существенно большее беспокойство, чем молодые, практически по всем проблемам-опасностям, кроме зависимости от национальности и религиозных убеждений. Граждане с высшим образованием гораздо сильнее, чем менее образованные граждане, ощущают опасность произвола чиновников, экологическую угрозу. Незащищенность от притеснений за религиозные убеждения в большей степени ощущают менее образованные граждане.

Самооценка незащищенности у женщин в целом выше, чем у мужчин.

Более половины граждан как в среднем по России, так и в Тюменском регионе, полностью или частично удовлетворены своей жизнью в целом. Заметно повышение уровня удовлетворенности жизнью в ХМАО - Югре (на 7%) и на юге области (на 2%), в ЯНАО изменения не превышают ошибки выборки.

Удовлетворенность жизнью растет с повышением материального уровня;

в верхнем социальном слое полностью удовлетворенных более чем в два раза больше, чем в нижнем.

Жители Тюменского региона более уверены в будущем, чем население России в целом. Как и в среднем по России, оценки жизни в ближайшей перспективе в Тюменской области ниже ответов на вопрос об уверенности в жизни. Это происходит за счет большой доли уклонившихся от оценки своих ближайших перспектив, за счет большей критичности оценок ближайшего прошлого. В 2009 году не уверены в будущем 19%, 20% и 19%;

стали жить хуже по сравнению с прошлым годом в той или иной степени 40%, 30% и 30%;

а думают, что будут жить хуже 19%, 13% и 13% жителей юга области, ХМАО и ЯНАО соответственно.

Тем не менее люди не теряют надежды на лучшее. Заметно, что те, кто в текущем году практически не ощутил на себе ухудшения социально-экономической ситуации, рассчитывают на это и в ближайшей перспективе. Тогда как те, кто стал жить хуже, разделились главным образом на «неуверенных» и «социальных пессимистов», причем «неуверенных» среди них почти в два раза больше, чем пессимистов. Например, среди тех, кто стал жить в текущем году лучше, 71% ожидают улучшения своей жизни в ближайшей перспективе, 70% полностью удовлетворены своей жизнью, и 66% уверены в будущем;

среди тех, кто стал жить хуже в текущем году, таковых оказалось 5%, 8% и 9% соответственно. В 2006-м году такой сильной зависимости не наблюдалось. Люди оценивали свою жизнь не столько по опыту ближайшего года, сколько по сравнению с ближайшим окружением.

Сегодня можно говорить о доминировании в общественном мнении состояния «тревожного ожидания», когда люди оценивают ближайшее будущее по тому, как они смогли прожить текущий «кризисный» год. В этой связи парадоксальным только на первый взгляд выглядит тот факт, что оценки более отдаленных жизненных перспектив оказались выше, чем они были в 2006 году. Граждане ощутили влияние кризиса, но верят (пока) в то, что эти явления временные и скоро они станут жить лучше.

Ниже среднего уровень уверенности в будущем среди сельского населения Ямала, жителей рабочих поселков. Мужчины более уверенны в своем будущем, чем женщины.

Каков разброс индекса социального оптимизма (Ко)? Среди самых бедных слоев населения Ко=0,58, а среди самых богатых Ко=0,75;

возрастная когорта 45 54 лет дает Ко=0,60, а молодежь до 25 лет - 0,66;

для граждан без образования Ко=0,60, а с высшим образованием Ко=0,65. «Социальные оптимисты» живут преимущественно в городах, имеют незаконченное высшее или высшее образование, как правило, они моложе 45 лет. «Социальные пессимисты» - это в первую очередь малоимущие и социально уязвимые слои населения: пенсионеры, бедные. Тем не менее есть еще социальные группы, пополнившие ряды «социальных пессимистов», - это обеспеченные граждане, имеющие среднее специальное или высшее образование, занятые в частном секторе или имеющие собственный бизнес;

люди предпенсионного возраста.

Устойчивость общества как целого предполагает, что индекс социального самочувствия (Исс) населения страны выше минимального уровня (не менее 0,51);

в Тюменской области Исс превышает этот уровень (см. таблицу 1). Заметим, что значение данного индекса обладает удивительной устойчивостью, и слабо изменяется во времени.

Таблица Индекс социального самочувствия населения, 2006-2009 гг.

Компоненты 2009 г. 2006 год самочувствия, его Юг ТО в Юг ТО в РФ в Югра Ямал Югра Ямал индекс* ТО целом ТО целом целом Защищенность от опасностей (Кз) 0,62 0,64 0,62 0,63 0,62 0,60 0,58 0,60 0, (по опасностям) Удовлетворен ность жизнью в 0,68 0,68 0,68 0,68 0,64 0,65 0,66 0,65 0, целом (Куж) Оптимизм (Ко) 0,61 0,65 0,63 0,63 0,68 0,69 0,68 0,68 0, Индекс социального 0,64 0,66 0,64 0,65 0,65 0,64 0,64 0,64 0, самочувствия (Исс) * Исс считается как одна третья от суммы трех частных индексов Итак, с одной стороны, наблюдается устойчиво положительная тенденция динамики социального самочувствия, а с другой стороны, по сравнению с данными 2006 года в регионе сократились слои «зажиточных» и «богатых», и выросли слои «нищих и бедных». В наибольшей степени увеличилась доля «бедных» на юге области (с 12% до 17%), в ХМАО эта категория осталась практически неизменной, а в ЯНАО, наоборот, «бедных» по самооценке стало даже меньше. Мониторинг экономической ситуации показал, что в экономически благополучные 2006 - годы в северных округах быстро вырос уровень материальной обеспеченности, поэтому у более обеспеченного населения еще имеются достаточные накопления для смягчения «шока» 2008 - 2009 годов. В 2009 году произошло «омоложение»

самых бедных слоев – существенное на юге области и небольшое в северных округах. Таким образом, в 2009 году произошли кризисные сдвиги, характер процессов в трех субрегионах области имеет общие тенденции, но существенно различен по темпам. Слои необеспеченных граждан расширились за счет более молодых образованных мужчин.

Вывод. Социальная мобильность концентрируется в верхних слоях населения.

Происходит дальнейшее расслоение общества, и раскол между бедными и богатыми усиливается. Кризисные явления в той или иной степени коснулись практически всех слоев населения, но общественное мнение продолжает верить в дальнейшее улучшение жизни. Кроме того, особенностью ментальности населения Тюменской области является усиление иждивенческих настроений, рост патернализма и ожидание лучшего вне зависимости от собственных действий.

*** Е.М. Акулич, М.М. Акулич ПРОБЛЕМЫ РЕАЛИЗАЦИИ РЕГИОНАЛЬНОЙ КУЛЬТУРНОЙ ПОЛИТИКИ:

СОЦИОКУЛЬТУРНЫЙ АНАЛИЗ Проблема существования и дальнейшего социокультурного развития региональных культур в условиях современных глобализационных процессов является актуальной темой исследований и обсуждений. Развитие процесса глобализации, составляющее своеобразное семантическое ядро цивилизованных процессов, обязывает ученых и практиков не просто уделять должное внимание региональным культурам, имеющим тенденцию к утрате социокультурной идентичности, но рассматривать глобализацию как форму интеграции культурного наследия многих этносов в общечеловеческую культурную парадигму.

П. Сорокин отмечал: «Всякая великая культура есть не просто конгламерат разнообразных явлений, сосуществующих, но никак друг с другом не связанных, а есть единство или индивидуальность, все составные части которого пронизаны одним основополагающим принципом и выражают одну, и главную, ценность»

[6;

429]. Региональная культура как часть общероссийской культуры по-своему уникальна, неповторима, отличается своей индивидуальностью.

В социокультурном плане важной особенностью влияния глобализации становятся процессы создания, сохранения, распределения и потребления культурных ценностей. Региональная культурная политика решает главную цель – стимулирует процессы самоорганизации культурной жизни, создает условия для оптимального саморазвития культуры путем эффективного использования экономических механизмов, культурного потенциала, материальных и человеческих ресурсов территории. Эта цель может модифицироваться и уточняться на каждом из уровней выработки и реализации культурной политики, применительно к ее различным объектам, однако остается главное содержание цели – сохранить и развить систему как институциональных, так и неинституциональных условий, обеспечивающих соблюдение интересов всех субъектов культурной жизни – от отдельных людей и учреждений культуры до органов управления и государства.

Рассматривая вопрос: «Каким образом вполне устойчивая культурная система может быть связана с характеристиками как личности, так и социальной системы, чтобы обеспечивалось полное соответствие между стандартами культурной системы и мотивацией отдельных лиц данной системы?», Т. Парсонс делает важное заключение [2;

473]. По Т. Парсонсу, освоение элементов культуры происходит в определенной социальной среде, накладывающей отпечаток на процесс обучения личности культурным стандартам. Любая личность, таким образом, посредством региональной культуры увеличивает свои адаптационные возможности относительно реально существующего социокультурного пространства. Т. Парсонс характеризует культуру как общепринятую, являющуюся, по его мнению, одной из трех определяющих сущность культуры.

Следующий подчеркнутый Т. Парсонсом аспект очень важен, на наш взгляд, для понимания социокультурной роли региональной культуры: «Культурная система структурирует обязательства перед вашей реальностью в значимые ориентации по отношению к остальному окружению и системе действия, физическому миру, организмам, личностям и социальным системам. В кибернетическом плане она занимает высшее место в системе действия, затем располагается социальная система, ниже, соответственно, личность и организм… В силу нашей широкой эволюционной перспективы главное внимание среди несоциальных подсистем действия мы уделяем культурной системе» [2;


500].

Тенденции развития социокультурной ситуации определяются спецификой, особенностью каждого региона, и в зависимости от этого региональная культурная политика решает конкретные задачи. В их числе важное место занимают задачи социально-культурного проектирования. Органическая связь социально-культурного проектирования и культурной политики учитывает: историко-культурную уникальность и самобытность как российской культуры в целом, так и конкретного региона;

социокультурную ситуацию и характер проблем, типичных для конкретной территории, социальной группы;

истинное предназначение культуры в жизни общества и человека. Именно эти факторы, учтенные при социально-культурном проектировании, позволяют говорить о научно обоснованной культурной политике.

Результатом социально-культурного проектирования становятся программа и проект развития региональной культурной политики. Примером социально культурного проектирования в Тюменской области может служить достаточно сбалансированная областная целевая Программа «Основные направления развития культуры Тюменской области на 2008 - 2010 годы». Как и предыдущая Программа на 2006 - 2008 годы, вновь принятая программа ставит целью обеспечение прав граждан на доступ к культурным ценностям и участие в культурной жизни.

Реализация программы происходит по пяти основным направлениям: организация библиотечного обслуживания населения библиотеками;

создание и поддержка государственных музеев;

организация и поддержка организаций культуры и искусства;

поддержка народных художественных промыслов;

организация начального и среднего профессионального образования в сфере культуры и искусства.

Системный мониторинг основных показателей программы – объема расходов одного жителя на услуги культуры в год и удовлетворенности населения услугами культуры – позволяет оперативно влиять на ее результативность через управленческий и экономический ресурсы.

Ежегодное увеличение средств областного бюджета на развитие культуры в области (в 2002 г. – 200 млн. рублей, в 2006 г. – 3 млрд. рублей) свидетельствует о целенаправленной культурной политике Правительства Тюменской области.

Думается, что к разработке программы следует активно привлекать ученых и специалистов региона, внедрять систему общественной презентации подобных программ, что, несомненно, скажется на их адресности и результативности.

Социокультурная ситуация в Тюменском регионе в целом и многообразна, и противоречива.

С одной стороны, связанная достаточно благополучным социально экономическим развитием по сравнению с другими регионами России и системной региональной культурной политикой, она характеризуется положительными тенденциями, в том числе улучшением ряда показателей качества жизни населения региона. С другой стороны, продолжающаяся девальвация нравственных и культурных ценностей, смена жизненных приоритетов у значительного числа населения, что связано в первую очередь с приоритетом материальных ценностей над духовными, заставлюет органы государственной власти, социальные институты задействовать в полной мере сложившиеся культурные традиции и активно внедрять социально-культурные инновации. Потребность опираться на особенности региональных культур возникает именно в современных социокультурных преобразованиях, требующих поиска каналов исторического развития, где могли бы разумно сочетаться общие и частные культурные характеристики современности, а социально-экономическое развитие зависело бы от состояния духовного мира личности, от ее нравственной устремленности [7].

Очевидно, что развитие социокультурного пространства невозможно без сохранения историко-культурного наследия, являющегося мощным аккумулятором для возрождения ценностей и традиций сибирского общества. Широко известна роль сибирской интеллигенции, которая еще в XIX веке, создавая различные культурно просветительские организации с целью удовлетворения духовных, научных и просветительных потребностей, немало способствовала поднятию региональной культуры на новую ступень развития и повлияла своей активной позицией на изменение социально-культурного облика сибирских городов [5].

В XXI веке динамика социокультурных процессов региона по-прежнему связана с проблемой совершенствования человека в ходе цивилизованного развития общества. Смена парадигм культуры социальных отношений происходит в немалой степени под влиянием меняющейся цивилизованности людей, образующих социокультурную систему региона. Цивилизованность современного человека не может не включать в себя знания духовных и культурных традиций общества. Эти знания формируют личность, ее ценностные установки, мировоззрение и взгляды.

Тюменская область - один из регионов Российской Федерации, где сосредоточено богатейшее культурное наследие. Именно здесь возникли первые русские поселения, положившие начало освоению Сибири. На ее территории расположены шесть исторических городов, где сосредоточена часть исторического и архитектурного наследия области, а также немало сельских поселений, в границах которых сохранились объекты культурного наследия.

На юге Тюменской области это такие города, как Тюмень, Тобольск, Ялуторовск, Ишим. Историко-культурный потенциал данных исторических поселений имеет свои особенности, обусловленные их статусом и социально-экономическим развитием.

В настоящее время на территории Тюменской области, включая Ямало Ненецкий и Ханты-Мансийский автономные округа, под государственной охраной находятся более 5000 объектов культурного наследия. Из них в Ямало-Ненецком автономном округе известно 414 памятников истории и культуры и выявленных объектов культурного наследия, в Ханты-Мансийском автономном округе - 3155, на юге области – 1810. Как и на территориях автономных округов, объекты культурного наследия на юге Тюменской области представлены в основном объектами археологии. Наряду с ними немалую долю составляют памятники истории, архитектуры и градостроительства [4].

Большая часть объектов культурного наследия Тюменской области относится к объектам археологического наследия (57%), здания и сооружения составляют 43% от всего количества объектов культурного наследия. Памятники археологии – наиболее проблемная категория объектов культурного наследия. Мероприятия по выявлению и обеспечению сохранности этих объектов имеют свою специфику и связаны с необходимостью постоянного инвестирования со стороны государства.

Эта категория объектов наименее защищена от негативного воздействия антропогенных и природных факторов. Наибольший вред археологическим памятникам причиняет деятельность, связанная с хозяйственным освоением территории (землеустроительные, земляные мероприятия, строительные, хозяйственные и другие работы). По данным специалистов, под воздействием антропогенных факторов ежегодному разрушению подвергаются более 50% объектов археологии.

Точное количество разрушаемых памятников археологии может быть установлено только в результате комплексной инвентаризации археологических объектов культурного наследия.

По результатам проведенной в 2005 - 2006 годах инвентаризации 70 объектов культурного наследия рекомендованы к исключению из реестра, как физически утраченные, в т.ч. г. Тобольск – 43 памятника регионального значения, г. Тюмень – 2 памятника регионального значения (согласован проект постановления правительства об исключении). Утратили историко-культурную ценность 10 памятников регионального значения в г. Тобольске и 1 памятник регионального значения в г. Тюмени. Признаны не обладающими ярко выраженными признаками ОКН на момент принятия на охрану или принятыми на охрану ошибочно 10 памятников регионального значения в г. Тобольске.

Памятники имеют статус: 21 – федерального значения, 36 – регионального значения, 973 – выявленные (из них 99 имели статус выявленных до 2002 г).

За последние 15 лет количество фактически утраченных объектов на территории области приближается к 100. Помимо естественных факторов (старения материала), на разрушение объектов влияет и антропогенное воздействие (транспортные вибрации, современная застройка, пожары).

В настоящее время ведутся значительные работы по консервации, реставрации и приспособлению объектов историко-культурного наследия Тюменской области.

Территория Тюменской области не может считаться полностью изученной с точки зрения выявления объектов культурного наследия. Имеются предварительные данные о наличии в населенных пунктах области более 250 зданий, обладающих признаками объекта культурного наследия, но не принятых на государственный учет.

По оценкам специалистов, реальное количество археологических памятников, располагающихся на территории области, в несколько раз больше выявленных к настоящему времени.

Важным представляется дальнейшее изучение и сохранение археологического наследия исторического г. Тобольска как привлекательного туристского ресурса, являющегося составной частью историко-культурного наследия [1].

Современное положение в сфере охраны объектов наследия характеризуется полномасштабным проявлением сформировавшихся в предшествующие годы тенденций негативного воздействия техногенных и экологических факторов на памятники истории и культуры. В последние годы все более явно дают знать о себе последствия накопления многолетнего груза экологических воздействий на памятники и их кумулятивного эффекта, демонстрируя таким образом переход количественных изменений в качественные. Ежегодный показатель потерь памятников истории и культуры составляет 0,15% и не уменьшается, сохраняясь приблизительно на одном уровне [3].

По мнению экспертов, за последнее десятилетие в России утрачено более 2500 памятников истории и культуры, находящихся под государственной охраной.

Больше половины памятников нуждается либо в срочной консервации, либо в реставрации.

Опасность состоит в том, что это, по сути, показатель реального абсолютного снижения культурного потенциала страны, важнейшей части ее национального достояния. Значительной опасности исчезновения собственной индивидуальности подвержены также малые города, поселки и населенные пункты, в том числе и Тюменской области. Особенно пострадали те из них, где в советское время были построены новые промышленные объекты, велось интенсивное жилищное строительство. В результате многие замечательные и интересные объекты утратили свою ценность как полноценные объекты туристского показа. Так, во многом исчезла деревянная и каменная застройка нижнего посада Тобольска.

Думается, что в рамках областной программы по туризму может быть создана и реализована конкретная подпрограмма по формированию ценностной системы историко-культурных территорий в Тюменской области. Такая система должна включать исторические города и сельские поселения, мемориальные места, поля исторических сражений, усадебные и монастырские комплексы, старинные промышленные предприятия, археологические территории, исторические и этнографические науки и пр.

Развивающаяся отрасль туризма и гостеприимства в Тюменской области призвана также оказывать помощь объектам культурного наследия через участие во внедряемых органами управления муниципальных образований прямых экономических механизмах.

Преодолеть инерцию «забывчивости» духовных и культурных традиций, избирательность подхода к историко-культурному наследию – значит возродить нравственные идеалы, обогатить духовность людей, стабилизировать общественные структуры, не допустить, чтобы целые поколения людей не воспринимали историко-культурное наследие и были не способны отличить «преходящее от вечного».

Таким образом, региональная культура, играя важную роль в сохранении культурной идентичности, способствует утверждению в социокультурной реальности духовных начал и ценностей, которые были, есть и будут первостепенными в культурном пространстве региона.

Список литературы 1. Акулич Е.М. Состояние и перспективы развития туризма на базе историко культурного наследия: учеб. пособие. Издание 2-е. – Тюмень: РИЦ ТГАКИ, 2009.

2. Американская социологическая мысль: Тексты //под ред. В.И. Добренькова. М., 1996. С. 473 - 500.

3. Архитектура и ландшафты России. Черная книга. Утраты. – М.: Искусство XXI век, 2003.

4. Материалы комитета по охране и использованию объектов культурного наследия Тюменской области, 2007 г.

5. Самойлова Е.В. Роль интеллигенции в развитии социокультурного пространства сибирских городов Западной Сибири во второй половине XIX века.

/Известия Челябинского научного центра. Вып. 4 /34, Челябинск, 2006.

6. Сорокин П. Человек. Цивилизация. Общество. - М., 1992. С. 429.

7. Шишкина Е.А. Культура в эпоху глобализации. Материалы III Всероссийского социологического конгресса. - М., 2008.

*** Г.Б. Кораблева РЕГИОНАЛЬНЫЕ АСПЕКТЫ РАЗВИТИЯ ДОШКОЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ Дошкольное образование выступает элементом целостной системы образования. Закон «Об образовании» Российской Федерации определяет ее следующим образом: «Система образования в Российской Федерации представляет собой совокупность взаимодействующих: преемственных образовательных программ и государственных образовательных стандартов различного уровня и направленности;

сети реализующих их образовательных учреждений независимо от их организационно-правовых форм, типов и видов;

органов управления образованием и подведомственных им учреждений и организаций» [1;

8].

Согласно законодательству система дошкольного образования Российской Федерации призвана обеспечить условия для реализации гарантированного гражданам Российской Федерации права на получение общедоступного и бесплатного дошкольного образования, но реализация этого права в последние десятилетия наталкивается на целый ряд барьеров, среди которых наиболее существенным становится его недоступность.

В советское время количество дошкольных учреждений и детей, посещающих их, постоянно росло. В 1990 году в Российской Федерации насчитывалось 87944 дошкольных учреждения. Количество детей в таких учреждениях превышало 9 млн. К 2007 году количество ДОУ и численность детей в них сократилось почти вдвое [2;

231].

По Российской Федерации в целом число детских садов резко сокращалось с 1990 по 2000 год. Начиная с 2002 года их сокращение не прекратилось, но его темпы уменьшились. Та же тенденция наблюдалась по Уральскому федеральному округу.

При этом численность детей, стоящих на учете для определения в детские дошкольные учреждения, постоянно растет. По Уральскому федеральному округу с 2000 по 2006 год их количество увеличилось в среднем в 5 раз (с 25576 до 147939 чел.). При этом по отдельным административным субъектам ситуация существенно отличается. Лучше всего картина выглядит в Тюменской области, где потребность в дополнительных местах в детских садах выросла в 4 раза. Вместе с тем к концу 2006 года в очереди на получение путевок в дошкольные образовательные учреждения находились 56559 человек.

Хуже других ситуация в Курганской и Свердловской областях. В Курганской области за анализируемый период численность детей, стоящих на учете для получения мест в детском саду, выросла в 35 раз, а в Свердловской – в 10. В Свердловской области удовлетворяется только одно из двух заявлений на получение места в детском дошкольном учреждении. В крупных городах получают такие путевки не более 40% нуждающихся [3;

30].

Материально-техническое состояние ДОУ также нельзя назвать удовлетворительным. По данным федеральной статистики, 30,6% (14281) зданий ДОУ в России требуют капитального ремонта. Только 81,7% детских садов имеют все виды благоустройства.

                                                             Работа выполнена при поддержке гранта РГНФ № 09-03-83305 а/у.

  В Уральском федеральном округе ситуация с состоянием зданий детских учреждений выглядит несколько лучше. Здесь нуждается в капитальном ремонте 19,3% детских садов. А вот по субъектам Федерации наблюдается существенный разброс: в Тюменской области в 2006 г. 43,5% зданий детских садов требовали капитального ремонта, в Ямало-Ненецком округе – каждое второе (52,4%).

Следовательно, в ближайшее время из соображений безопасности и несоответствия санитарно-гигиеническим нормам 5 из 10 детских садов Уральского федерального округа могут оказаться закрытыми.

При этом обостряется проблема наполняемости групп дошкольниками разного возраста, когда численность детей в них увеличивается, что усложняет работу педагогов, воспитателей и нянечек. Требуется решение задач по сохранению и укреплению здоровья малышей, их воспитанию и обучению.

Проблема доступности детских дошкольных учреждений требует в настоящее время не только принятия оперативных административных решений, но и научного осмысления, поскольку влечет за собой долговременные социальные последствия.

Эти последствия вытекают из особенностей социализации и адаптации детей в динамично развивающемся обществе. Процесс формирования маленькой личности предполагает ее органичную включенность в различные институты социализации.

Исключение из процесса воспитания одного из институтов ограничивает или существенно затрудняет в перспективе социализационные возможности личности.

Безусловно, семья, ближайшее семейное окружение создают определенные условия для адаптации дошкольника в окружающем мире. Но есть задачи, решение которых недоступно даже идеальной семье. К ним относятся: системная образовательно-обучающая деятельность как основа непрерывного образования и подготовки к школьному обучению;

коррекционная работа с ребенком с учетом его индивидуальных физических и психических особенностей;

навыки социальных коммуникаций, закладывающиеся в раннем детстве и связанные с пребыванием в коллективе и искусством построения отношений с людьми и т.п.

Долгое стояние в очередях на получение путевки усиливает социальную уязвимость молодой семьи в целом, приводит к ее дискриминации по показателям материального положения, по возможностям трудоустройства, как правило, молодых мам не только для пополнения «семейного кошелька», но и для профессионального роста и карьеры.

В условиях социально-экономического кризиса для сохранения сети дошкольных образовательных учреждений, обеспечения более полного охвата детей дошкольным образованием и создания условий для построения преемственности дошкольного и начального школьного образования идет поиск новых форм организации обучения и воспитания дошкольников. Создаются частные, негосударственные детские учреждения, семейные детские сады, группы неполного пребывания воспитанников в детских учреждениях.

Инициативные группы родителей также ищут способы решения проблем устройства детей в детские сады и даже создают свои экспериментальные формы организации дошкольных учреждений. Так, в Хабаровском крае молодые мамы создали детский сад на общественных началах «Детская гостиная». Он работает 2 дня в неделю по 3 часа. Но оформить такой детский сад уже можно только как учреждение дополнительного образования.

Кроме того, прямо в жилых микрорайонах и домах появились мини-садики с наполняемостью до 10-20 человек детей зачастую разных возрастных групп. Такие мини-учреждения далеко не всегда работают легально, имеют лицензию на соответствующую деятельность. Воспитатели и педагоги в мини-садах далеко не всегда обладают необходимым уровнем профессиональной подготовки и квалификации. Фактически они продолжают выполнять функцию «камер хранения», с которой начинала свою деятельность когда-то и государственная система дошкольного образования.

Итак, к началу третьего тысячелетия система дошкольного образования Российской Федерации накопила целый ряд проблем.



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 13 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.