авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 10 |

«ДЕМОКРАТИЯ И МОДЕРНИЗАЦИЯ К дискуссии о вызовах XXI века Под редакцией В.Л. Иноземцева Москва Центр исследований постиндустриального ...»

-- [ Страница 2 ] --

Сегодня у либеральной демократии по крайней мере столько же врагов, сколько и у Америки. Внешняя критика принимает различ ные формы и исходит с разной степенью интенсивности из целого ряда стран – от КНДР и Исламской Республики Иран до Китая и, в некоторой мере, России, а также из государств, политически, воен но и экономически тесно связанных с США (Саудовской Аравии, Египта, Пакистана, Афганистана, Ирака), и из политических кругов исламского мира, настроенных враждебно по отношению к Соединенным Штатам и активно действующих даже в ведущих центрах либеральной демократии.

Понятие либеральной демократии не вносит никакой ясности, если применяется в отношении государства, а не нормативной про граммы. Тем не менее, если посмотреть шире, трудно поверить, будто основные трудности, с которыми сейчас сталкивается либе ральная демократия, проистекают извне. На данный момент боль шее беспокойство вызывают три проблемы, которые безусловно можно охарактеризовать как внутренние. Первая порождена оче видной идеологической слабостью профессиональной представи тельной политики, которая практически не подлежит контролю извне, все чаще вызывает неприятие со стороны большинства граж дан и в силу самого своего устройства занимается сизифовым тру дом, пытаясь завоевать признание той общественной категории, которая не приемлет специализации в политике. Вторая проблема – это временный (в лучшем случае) кризис доверия к модели экономи ческой координации, которая отвергла право государства на эконо мическое регулирование, заявила о том, что система саморегулиро вания свободного мирового рынка действует безотказно, и спрово цировала в итоге масштабную рецессию. Демократия не располагает собственными ресурсами для восстановления спокойствия, порядка, законности или сколь-либо четкого представления о том, что надле жит делать в сложившейся нелегкой ситуации. Она истощает свой и без того скромный кредит доверия, либо честно признавая свою Демократия как фантом, мечта и реальность неспособность что-то сделать, либо претендуя на компетентность, которой не обладает. Третья проблема, которая куда глубже и кото рая становится все актуальнее, находится вне человеческой власти.

Она угрожает не какой-то конкретной форме правления или государ ственной идеологии, но биологическому выживанию человеческого рода.

Поскольку основная задача, связанная с этой последней пробле мой, заключается в том, чтобы все люди, живущие сейчас на плане те, смогли восстановить контроль над совокупностью непредвиден ных последствий своих собственных поступков, политическая форма распределения власти в рамках отдельного государства и на опреде ленной основе не может сама по себе решить эту задачу.

И даже если воспринимать демократию как возможность раздробить ответствен ность между определенным кругом субъектов (государств и людей) — что само по себе представляется достаточно разумным, это происхо дит в условиях, которые с самого начала сильно размывают суть проблемы. Не приходится сомневаться, что в мировом капиталисти ческом обществе для уменьшения этой угрозы потребуется как минимум две совершенно недемократические категории: реальная передача власти, ответственности и возможности принимать реше ния носителям совершенно особых когнитивных навыков и жесткий внешний контроль неистовых и эгоистических потребностей отде льных лиц. Приходит время Томаса Гоббса – и Уильям Годвин отод вигается на второй план.

Перевод В. Иноземцева Источники Dunn, John. «Capitalist Democracy: Elective Affinity or Beguiling Illusion?» in: Daedalus, 2007, Vol. 136.

Dunn, John. The Cunning of Unreason: Making Sense of Politics, New York: Basic Books, 2000.

Dunn, John. Setting the People Free: The Story of Democracy, New York:

Atlantic Monthly, 2005.

Dunn, John. «Situating Democratic Accountability» in: Przeworski, Adam;

Stokes, Susan and Manin, Bernard (eds). Democracy, Accountability and Representation, Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1999.

Dunn, John. «The Transcultural Significance of Athenian Democracy» in:

Sakellariou, Michel (ed). Democratie ath nienne et culture, Athens: Academy of Athens, 1996.

Джон Данн Huang, Max Ko-wu. The Meaning of Freedom: Yan Fu and the Origins of Chinese Liberalism, Hong Kong: The Chinese Univ. Press, 2008.

Keane, John. The Life and Death of Democracy, New York, London: Simon & Schuster, 2009.

Lipset, Seymour Martin. The Political Man, London: Heinemann, 1960.

Metzger, Thomas. Acloud Across the Pacific, Hong Kong: The Chinese Univ. Press, 2005.

Metzger, Thomas. «The Western Concept of Civil Society in the Context of Chinese History» in: Kaviraj, Sudipta and Khilnani, Sunil (eds). Civil Society: History and Possibilities, Cambridge: Cambridge University Press, Price, Don C. Russia and the Roots of the Chinese Revolution 1896–1911, Cambridge (Mа.): Harvard Univ. Press, 1974.

Przeworski, Adam, Alvarez, Michael E.;

Cheibub, Jose Antonio and Limongi, Fernando. Democracy and Development: Political Institutions and Well-Being in the World 1950–1990, Cambridge: Cambridge Univ. Press, 2000.

Przeworski, Adam;

Stokes, Susan and Manin, Bernard (eds). Democracy, Accountability and Representation, Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1999.

de Souza, Peter;

Pakshikar, Suhas and Yadav, Yogendra. The State of Democracy in South Asia: A Report, New Delhi: Oxford Univ. Press, 2008.

Yuezhi, Xiong. «Difficulties in Comprehension and Difficulties in Expression: Interpreting American Democracy in the Late Qing» in: Late Imperial China, 2002, Vol. 23.

«Универсальная ценность»

у «естественного предела»?

Владислав Иноземцев, Доктор экономических наук, главный редактор журнала «Свободная мысль» (Россия) В 1989 году Фрэнсис Фукуяма написал свою знаменитую статью о «конце истории». В 2000-м Даниел Белл предпослал юбилейному изда нию книги «Конец идеологии», впервые вышедшей в 1960 году, пре дисловие, озаглавленное «Возобновление истории в новом столетии»*.

В 2008-м Роберт Кейган обыденно говорил о вернувшейся в жизнь человечества истории, основываясь на факте обостряющегося геопо литического соперничества**. Так что же: история вернулась? Или она никуда не уходила, а нам лишь показалась, что она тихо прикрыла за собой дверь? И почему мы вообще подумали, что она может уйти?

Ответы на все эти вопросы тесно связаны с концепцией демокра тии — понятия крайне многозначного, которое в последние десяти летия обрело столь серьезную идеологическую нагрузку, что любое критическое (не скептическое, а именно критическое) отношение к скрывающемуся за ним явлению рассматривалось порой как опас * См: Bell, Daniel. «The Resumption of History in the New Century» in: Bell, Daniel. The End of Ideology. On the Exhaustion of Political Ideas in the Fifties, Cambridge (Ma.), London: Harvard Univ. Press, 2000, pp. xi–xxviii (рус. изд.: Белл, Даниел. «Возобновление истории в новом столетии. Предисловие к новому изданию книги "Конец идеологии"» [пер. В. Иноземцева] в:

Вопросы философии, № 5, 2002, сс. 13 – 25).

** См: Kagan, Robert. The Return of History and the End of Dreams, New York: Alfred A. Knopf, 2008.

Владислав Иноземцев ная ересь. Но если «окончание истории» ассоциировалось с триум фом демократии, означает ли ее «возобновление», что значение демократии может измениться, а волна надежд, с ней связанных — схлынуть? На мой взгляд, такое допущение представляется доста точно реалистичным.

Три вызова демократии Сегодня ученые и политики много рассуждают на тему вызовов, с которыми сталкиваются демократии — но практически все эти вызовы выглядят внешними: исламские религиозные фундамента листы, ненавидящие свободу авторитарные правители-клептократы, не приемлющие высоких гуманистических принципов национали сты, и подобные им субъекты выставляются противниками демокра тии, изначально признаваемой идеальной политической формой.

При этом практически ничего не говорится о том, насколько эта иде альная форма адекватна современному состоянию и внутреннему устройству самих западных обществ. Между тем история, если уж она «возобновилась», вновь начала свой бег не по велению Китая или России, а прежде всего под влиянием перемен, происходящих в странах-лидерах — перемен, которые самое время если не проана лизировать, то хотя бы обозначить, так как именно они, на мой взгляд, определяют основные вызовы, с которыми придется столк нуться демократии как в теории, так и на практике.

Кому сегодня нужна демократия?

Вопрос, который может показаться бредовым, на самом деле не столь уж наивен. История демократии учит нас, что эта политическая форма закрепляла успехи народа (иногда его части или представите лей) в борьбе против тирании за свои свободы и права. Гарантией от произвола власти выступали ее сменяемость и подотчетность. Однако только ли демократические инструменты обеспечивали такой резуль тат? Отнюдь. Неадекватных императоров закалывали преторианцы, нерадивых монархов их собственные вассалы заставляли подписы вать хартии вольностей и первые конституции. Демократия — вместе с конституционализмом, разделением властей, секуляризацией и упрочением власти законов — стала реальным гарантом прав и сво бод относительно недавно. Причем важным, но не единственным.

Многие великие либералы XIX века не были демократами в совре менном смысле, как не был им, например, Ли Куань Ю, превратив ший полуфеодальный Сингапур в современную индустриальную страну с либеральной экономикой. Даже во вполне развитых демо «Универсальная ценность» у «естественного предела»?

кратических государствах в последние десятилетия наиболее значи мые решения, обеспечившие соблюдение и расширение прав челове ка, принимали не демократически избранные органы власти, а судеб ные инстанции (вспомним решения Верховного Суда США по делу Brown v. Board of Education (347 U.S. 483, 1954 год) или Европейского Суда по делу Donato Casagrande v. Landeshauptstadt Munchen (9/74, ECR 773, 1974 год). Либеральное правовое государство обычно явля ется демократическим — но это еще не значит, что оно не может быть иным. Скорее правильнее сказать, что демократия стала мощ нейшим инструментом построения либерального правового порядка, но необходима ли она для его сохранения, пока не очевидно.

Однако более важен другой аспект проблемы. Демократия пред полагает власть большинства над меньшинством, и для ее эффектив ного функционирования необходимы предпосылки сплоченности этого большинства. В индустриальном обществе они были очевид ны — большинство боролось за свои экономические права.

Парадоксально, но самый большой «запрос» на демократию на Западе (отражающийся, в частности, в активности избирателей) пришелся на период внедрения систем всеобщего социального обес печения в Европе и борьбы за гражданские свободы в США. Это происходило в условиях, когда, с одной стороны, в обществе домини ровала материалистическая мотивация, и, с другой стороны, гражда не осознавали, что могут добиться улучшения своего положения только через коллективные действия. В формирующемся постиндуст риальном обществе заметен упадок общественных связей и рост того, что принято сейчас называть индивидуализированным соци умом, в котором люди заняты настойчивым поиском «индивидуаль ных ответов на системные противоречия»*. Более того;

в условиях, когда мотивация людей заметно меняется, их интересы становятся все менее пересекающимися — они как бы располагаются в разных плоскостях, тогда как демократическая политика была эффективна лишь в случае, когда интересы людей были пусть и разнонаправле ны, но сопоставимы. Но и это еще не все: по мере того как часть населения воспринимает постматериалистические ценности, осталь ная (и большая) часть превращается из граждан в потребителей, а в потребительском обществе человек оценивается не как личность, а как обладатель определенного количества денег, которые могут быть от него получены в обмен на те или иные товары. Таким образом, оказывается, что политический и экономический прогресс послед * См.: Putnam, Robert. Bowling Alone. The Collapse and Revival of American Community, New York: Simon & Schuster, 2000;

Бауман, Зигмунт. Индивидуализированное общество, перевод с англ. под ред. и со вступ. ст. В. Л. Иноземцева, Москва: Логос, 2002.

Владислав Иноземцев них десятилетий породил две тенденции: во-первых, защита прав и свобод занимающей активную гражданскую позицию части обще ства стала более эффективно реализовываться судебно-правовой системой (сегодня этот процесс в развитых странах действительно не зависит от того, какая партия или политик находятся у власти), и, во-вторых, становление «индивидуализированного общества» резко сократило спрос на коллективные действия.

Поэтому применительно к западному миру вопрос о том, кому сегодня нужна демократия, не является таким уж праздным. Однако, кроме него, на повестке дня стоят и более жесткие вопросы.

Не угрожает ли демократия либерализму?

Эта проблема, которая сегодня часто замалчивается, представля ется мне основным вызовом, с которым демократия столкнется в новом столетии. Принято считать, что, с одной стороны, борьба за гражданские права в США и демократические революции 1989– 1991 годов в Европе примирили демократию и либерализм. Думается, что это только первое поверхностное впечатление.

Во-первых, следует заметить, что окончательное торжество граж данского равенства в Соединенных Штатах очень быстро спровоци ровало реакцию: те же представители «угнетенных меньшинств», которые прежде боролись за равенство, очень скоро начали остаи вать свою «особость» и аргументировать ею обоснованность претен зий на особые права. Идеи мультикультурализма, стремительно распространившиеся в 1980–1990 годы, имеют в своей основе ради кальное отрицание либеральной демократии — однако по мере того, как западные общества становятся все более этнически, религиозно и национально мозаичными, они завоевывают все большую попу лярность. И если в США до поры до времени эту проблему пытались (да и сейчас пытаются) не замечать, стыдливо вспоминая о том, сколь долго правящая элита ограничивала права афроамериканцев, попав ших в Новый Свет против своей воли, то в Европе, где иммиграция стала чертой последнего полувека и осуществляется на сугубо доб ровольной основе, она неизбежно встанет более остро. Что возьмет верх: демократия, чьи принципы требуют уважать волю большин ства (проявленную, например, швейцарцами, на референдуме выска завшимися против строительства в своей стране минаретов), или доктрина прав человека, предполагающая свободу вероисповедания и право следовать собственным традициям? Вопрос не имеет одно значного ответа, но можно констатировать, что в современных раз витых демократиях уже задумались о том, считать ли субъектом демократического процесса только индивида, или же им могут быть «Универсальная ценность» у «естественного предела»?

и группы, объединенные в том числе и примордиальными признака ми. От того, каким будет ответ на этот вопрос, судьбы современного либерализма зависят куда больше, чем от скорости демократических преобразований в Нигере или от степени экономической успешно сти либеральных автократий Юго-Восточной Азии.

Во-вторых, с пришествием постиндустриального общества, как показывает практика, неравенство не только не ушло в прошлое, но даже увеличилось. И одним из его аспектов стало неравенство компе тенций. В мире, где знания, по Карлу Марксу и Даниелу Беллу, стали главным производственным ресурсом, классовые различия, и здесь Фрэнсис Фукуяма прав, оказались «обусловлены прежде всего раз ницей в полученном образовании»*. Между тем проблемы, которые стоят ныне перед «городом и миром», требует квалифицированного избирателя, делающего свой выбор с высокой степенью понимания стоящих перед обществом вызовов и к тому же на основе нравствен ных норм. Но и с тем, и с другим есть большие проблемы. Если почти 90% американских избирателей-мусульман на выборах 2000 года голосуют за христианского фундаменталиста Джорджа Буша-мл.

только тому, что его соперник выбрал кандидатом в вице-президенты еврея, то этот выбор трудно признать рациональным (и пример этот не единичен — начинают выходить книги, целиком посвященные иррациональности и некомпетентности избирателей)**. Если извест ный кинорежиссер вынужден описывать пассажиров салона первого класса на «Титанике» как себялюбивых трусов, зная, что среди них не погиб ни один ребенок и ни одна женщина, за исключением тех, кто принял решение остаться со своими мужьями — в то время как из пассажиров третьего класса женщин спаслось в пять раз меньше, чем мужчин, и оправдывает такое описание тем, что иному «сегодня никто не поверил бы»***, то в нынешнем обществе что-то не так.

Демократия была оптимальной формой правления, во-первых, тогда, когда избиратели могли делать рациональный выбор, понимая, что именно стоит на кону, во-вторых, когда они были морально готовы к такому выбору и ответственности за его последствия, и, в-третьих, когда само право выбора было либо привилегией, либо результатом борьбы, память о которой еще не совсем рассеялась. Сегодня же сложно отделаться от впечатления, что демократические общества стремительно превращаются в охлократии, где граждане, относящи еся к своим правам как к данности, оболваниваются пропагандой.

* Fukuyama, Francis. The End of History and the Last Man, London, New York: Penguin, 1992, р. 116.

** См., например: Shenkman, Rick. Just How Stupid We Are? Facing the Truth About the Ame rican Voter, New York: Basic Books, 2008.

*** См.: Закария, Фарид. Будущее свободы, перевод с англ. под редакцией и со вступ. ст.

В. Л. Иноземцева, Москва: Логос, 2004, сс. 262–263.

Владислав Иноземцев Эл Гор (а именно он проиграл выборы 2000 года Джорджу Бушу-мл.), недавно поставил этот вопрос со всей остротой, прямо усомнившись в том, что демократия, родившаяся в эпоху Republic of Letters и пред ставлявшая собой диалог между гражданами, способна выжить — и принести пользу обществу — во времена Empire of Television, когда информационный поток направлен только в одну сторону и не пред полагает ответной реакции*. Этот вопрос очень своевременен, а книга Майкла Янга «Возвышение меритократии» сегодня не кажется такой уж антиутопией, какой выглядела в 1958 году.

В-третьих, становление демократии как политической системы происходило в условиях нараставшей секуляризации общества и освобождения человечества от религиозных предрассудков, а также распространения идеологии всеобщего равенства. Демократия — это проект эпохи Просвещения, далеко вышедший за ее историче ские рамки. Однако в последние десятилетия во всем мире происхо дит ренессанс примордиальных форм идентичности. Отчасти это обусловлено неудачами в историческом развитии целых народов (в первую очередь в Африке и на Ближнем Востоке), отчасти неуем ной идеализацией прошлого в посткоммунистических странах (пре жде всего в России), отчасти стремлением поставить национализм на службу политике. Демократия, как подчеркивает, например, Майкл Уолцер, «предполагает мир состоящим из групп, членство в которых индивидуально и не допускает принуждения — и ни из каких иных»**;

на деле же все больше групп определяются именно врожденными чертами их членов, а не их свободным выбором. По мере того как таких групп будет становиться все больше, демократи ческие процедуры превратятся в средство угнетения меньшинства большинством. Примечательно, что религиозные политики начина ют в последнее время задумываться о глобальных альянсах: не слу чайно один из самых отъявленных американских консерваторов призывает к союзу с исламскими радикалами прежде всего потому, что «их отношение к традиционным ценностям делает нас естест венными союзниками»***. Все это значит, что распространение (или сохранение) либеральной демократии в обществах, граждане кото рые строят свою идентичность на этнических или религиозных аффилиациях, крайне сложно, если вообще возможно. Появление больших масс такого рода людей в западных обществах — крайне значимая угроза для демократии и либерализма.

* См.: Gore, Al. The Assault on Reason, New York: The Penguin Press, 2007, pp. 5–6, 12, 16.

** Walzer, Michael. Politics and Passion. Toward a More Egalitarian Liberalism, New Haven (Ct.), London: Yale Univ. Press, 2004, p. 66.

*** D’Souza, Dinesh. The Enemy at Home: The Cultural Left and Its Responsibility for 9/11, New York, London: Doubleday, 2007, p. 276.

«Универсальная ценность» у «естественного предела»?

Достаточно ли эффективна современная демократия?

Этот вопрос ставится сегодня особенно часто, хотя, на мой взгляд, имеет куда меньшее значение. В его основе лежит экономическую подоплека: утверждается, что современные демократические стра ны, достигшие еще в индустриальную эпоху высокой степени эконо мического развития, сегодня стремительно утрачивают конкурент ные преимущества на фоне быстро растущих авторитарных хозяй ственных гигантов Азии. На мой взгляд, несмотря на алармистские заявления, ситуация не выглядит столь очевидной, причем по целому ряду причин.

Во-первых, не следует забывать, что развивающиеся страны сегодня имитируют развитые и выступают нетто-импортерами не только знаний и технологий, но и широкой номенклатуры высоко технологичной продукции, что однозначно указывает на преиму щества развитых, а не развивающихся, государств. Кроме того, конкурентные преимущества развивающихся стран обусловлены либо их доступными природными богатствами, либо дешевизной рабочей силы, в то время как разрыв в показателях производитель ности остается огромным — и этот разрыв отнюдь не в пользу новых индустриальных стран. Кроме того, быстрое развитие этих новых игроков на экономической «шахматной доске» стало возможным благодаря западным инвестициям и западным рынкам сбыта;

их раз витие до сих пор не является в полной мере самодостаточным и впол не устойчивым — и Китай должен быть счастлив, что большинство американских компаний, входя на его рынок, даже не задумывались о стратегии выхода. Но можно ли быть уверенным, что такая мысль никогда не придет в голову их руководителям?

Во-вторых, что намного более существенно, западный мир, пере шедший в экономике в постиндустриальную эпоху, получил в свое распоряжение гораздо более масштабный и неистощимый источник богатства, чем запасы сырья или развитые цепочки индустриального производства. Сегодня, создавая технологии, применяемые в разных точках планеты, богатые страны сохраняют возможность их совер шенствования и развития, тогда как развивающиеся остаются лишь пользователями. Более того;

в развитых странах сложилась качествен но новая модель воспроизводства: ведь если основным производст венным фактором стали личные творческие способности человека, то большая часть потребительских расходов (которые в индустриальном обществе выглядят именно расходами) в новых условиях превращает ся в инвестиции в человеческий капитал. Впервые в истории стано вится можно увеличивать инвестиции, не сокращая потребления — и пока, думается, мир еще не ощутил значения этого фактора.

Владислав Иноземцев И, наконец, в-третьих, результаты любого подсчета зависят от подхода к измерению. Современный мир оценивает экономический результат в размере валового продукта — категории, разработанной в индустриальную эпоху для исчисления воспроизводимых богатств.

Сегодня же значительная часть общественного достояния воплощена в знаниях и социальном капитале. Кроме того, в прежних категориях не могут быть оценены многие факторы, влияющие на качество жизни (а некоторые из них, статистически повышающие валовой внутренний продукт, могут на деле разрушительно влиять на качест во жизни). Помимо этого на решения людей все большее влияние оказывают не финансовые показатели, а возможность самореализа ции и творчества. Все это приводит к ситуации, в которой индикатор ВВП может столь же ошибочно отражать мощь и конкурентоспособ ность экономики, как, например, численность крестьянства (которая могла использоваться для сравнения мощи той или иной европейской страны в XV–XVII веках, но сегодня уже ни о чем не говорит).

В то же время эффективность демократических стран может изме ряться масштабом продуцируемых в них идей, их культурным влияни ем на остальной мир, и, наконец, самым важным интегральным пока зателем — путями и масштабами миграции. А их направление сего дня — из развивающихся стран в развитые, а не наоборот. Все это позволяет говорить о том, что развитые демократические державы в наши дни не так уж слабы экономически, что они продолжают зада вать стандарты качества жизни и абсолютно доминируют в интеллек туальном и идеологическом поле. Закат эпохи демократий может произойти только как следствие внутреннего кризиса этого полити ческого режима, а не его капитуляции перед внешними соперниками.

Особенности современного момента Почему демократия именно сегодня сталкивается с опасными вызовами и почему появляется столько поводов усомниться в ее «живучести»? Я бы выделил три тенденции, которые выглядят весь ма тревожными.

Во-первых, демократия становится заложником собственной универсальности. На протяжении столетий ее адепты рассматрива ли этот политический строй не просто как наиболее совершенный (для чего имели все основания), но и как способный распространить ся по всей планете и одинаково применимый к любому обществу.

Для доказательства этого тезиса использовалось множество приемов (ни один из которых, однако, не является вполне убедительным).

Зато маниакальная идея распространения демократии «вширь» при вела к эрозии самого демократического стандарта: появление поня «Универсальная ценность» у «естественного предела»?

тий «нелиберальной», «имитационной» или какой-либо еще, «демо кратии» свидетельствует о неготовности западных экспертов и политиков жестко делить мир на демократические и недемократи ческие страны. Демократия — это неквантифицируемая категория;

она либо есть, либо ее нет. Нельзя быть «немного демократичным»:

регистрировать только любимые политические партии и отказывать остальным, правильно считать голоса на одних выборах и фальсифи цировать результаты других, и т.д. Но идеологи и практики демокра тии во второй половине ХХ века сделали ставку на масштаб, а не глубину — и в итоге сегодня только 4 из почти 200 государств мира открыто заявляют о своем недемократическом характере;

число стран, которые американская неправительственная организация «Фридом хаус» причисляет к электоральным демократиям, составля ет 116;

а западных стандартов прав и свобод придерживаются лишь 89 государств. При этом экспансия 1990-х годов, на протяжении которых число электоральных демократий выросло с 76 до 120, обер нулась стагнацией и откатом 2000-х, когда оно сократилось со 120 до отмеченных 116-ти*. При этом демократия потеряла свою исключи тельность — каковая на практике придавала ей больше внутренней силы, чем универсальность в теории. Запад попытался конвертиро вать эту исключительность в преимущества глобальной демокра тии — но сегодня видно, что это либо было сделано слишком рано, либо же вообще не могло дать эффекта. Демократическая «заквас ка» была брошена в огромный чан теста, который она должна была взбродить, но в нынешней ситуации она скорее просто исчезнет в его глубине, чем породит ожидавшийся эффект. Демократия была в большей безопасности, когда оставалась «узким лучом света в тем ном царстве», чем когда попыталась стать солнцем, светящим всем и каждому. Экспансия заставляет ее подстраиваться под текущую ситуацию, что отнюдь не всегда добавляет ей очков на мировой периферии, но уверенно обесценивает ее у себя дома.

Во-вторых, серьезную проблему представляет сформировавшееся в современных западных обществах понятие прав. Как известно, один из величайших памятников демократической мысли, принятый в 1789 году Национальной ассамблеей в Париже, назывался «Декла рацией прав человека и гражданина» (D claration des droits de l’Homme et du Citoyen). Сегодня в большинстве документов, касающихся про блемы прав, последнее слово почти никогда не упоминается. Идея прав человека при всем ее огромном гуманистическом потенциале плохо соотносится с демократическими принципами, так как умалчивает об * См.: Freedom in the World 2010: The Annual Survey of Political Rights and Civil Liberties (на сайте www.freedomhouse.org/uploads/fiw10/FIW_2010_Tables_and_Graphs.pdf, посещен 15 июля 2010 года).

Владислав Иноземцев обязанностях, вытекающих из статуса гражданина. Демократия пред полагает гражданское участие в создании институтов и благ, а права человека скорее акцентированы на приобщении к таковым без допол нительных обязательств. В результате распространения данной доктри ны идея равенства наполняется содержанием, которое она никогда не имела в прежних теориях демократии. Идея равенства перестает быть стимулом к борьбе за равенство политического участия, обусловленно го соответствующими обязательствами, и становится базой для без апелляционной заявки на перераспределение материальных и соци альных благ — в том числе и в пользу тех, кто не внес никакого вклада в благополучие того или иного общества. Демократия попыталась стать космополитичной, но вряд ли это пойдет ей на пользу.

В-третьих, за современной демократией скрывается процесс управления обществом, неизмеримо более сложный, чем могли пред положить самые великие умы эпохи Просвещения. Значительная часть электората объективно не может необходимым образом ориен тироваться в происходящих событиях и в ходе демократического волеизъявления делать осмысленный выбор. Элиты в подобных усло виях все более активно занимаются «промыванием мозгов» — благо методы донесения тех или иных установок до граждан стали невидан но изощренными. Как следствие, демократия банализируется и пре вращается в некий тип охлократии, задачей которого выступает леги тимизация определенного политического курса, разработанного эли той.

Этот процесс пока имеет не слишком долгую историю, но следу ющим его этапом (заметным уже сейчас, причем прежде всего в «имитационных» демократиях) окажется профанизация не только избирателей, но и элит, которые их представляют. Сегодняшние «демократические» руководители — и это прекрасно видно прежде всего на примере посткоммунистических стран, в которых элиты не могут указать своим народам привлекательные ориентиры развития, изрекая лишь банальности — скорее следуют устремлениям масс, в то время как великие либералы и демократы прошлого стремились фор мировать эти идеалы и устремления. Парадоксально, но наиболее успешное за последние несколько десятилетий «предприятие» по рас пространению демократии реализовал Европейский Союз, которому все кому не лень приписывали и приписывают «демократический дефицит», в то время как политика не испытывающих такого дефици та Соединенных Штатов спровоцировала самую широкую волну разочарования Западом в странах периферии*.

* Подробнее см.: Mandelbaum, Michael. Democracy’s Good Name: The Rise and Risks of the World’s Most Popular Form of Government, New York: Public Affairs, 2007;

Rifkin, Jeremy. The European Dream. How Europe’s Vision of the Future Is Quietly Eclipsing the American Dream, New York: Jeremy P. Tarcher / Penguin, 2004.

«Универсальная ценность» у «естественного предела»?

Таким образом, в новых условиях теоретикам демократии и прак тическим политикам нужно осмыслить по крайней мере три пробле мы. Первая из них, по всей видимости, будет поставлена и решена:

попытки демократизировать мир, популярные на рубеже тысячеле тий, будут оставлены. Было бы хорошо, если бы они не были тихо свернуты, но было бы четко заявлено, что демократические страны стремятся сохранить свою идентичность и будут приветствовать рас пространение демократии за пределами западного мира, но не прово цировать его. Вторая проблема более сложна, так как предполагает возвращение к традиционному пониманию прав — с одной стороны, как чего-то вытекающего из обязанностей, а не предваряющего их, и, с другой стороны, как прав индивида, а не группы. В условиях, когда развитые демократии быстро становятся этнически и национально фрагментированными обществами с высоким уровнем социального обеспечения, сделать это будет весьма непросто. Идеологию мульти культурализма и политкорректности, видимо, нужно будет принести в жертву традиционным либеральным подходам. В противном случае сохранение исконных демократических ценностей выглядит крайне маловероятным. Наконец, третья проблема наиболее сложна — и, на мой взгляд, практически неразрешима.

У критической черты Вопреки распространенному мнению о демократии, она большую часть своей истории была не «универсальной», а скорее «эксклюзив ной» ценностью. В древних Афинах времен расцвета право голоса имели лишь свободные граждане мужского пола, что теоретически позволяло участвовать в демократическом процессе, по разным оцен кам, 8–11% населения. В Великобритании и Соединенных Штатах конца XVIII века этим правом были наделены всего лишь 2–5% жите лей;

существовали десятки ограничивающих право голоса факторов.

В той же Великобритании, родине современной либеральной демо кратии, с 1832 года право голоса получили все главы семейств, обла давшие недвижимой собственностью, с 1867-го — все главы семейств, кроме жителей сельской местности, с 1884-го — любые главы семейств;

только с 1918 года появилось всеобщее избирательное право для муж чин (для женщин сохранялся имущественный ценз), с 1928 года жен щины были допущены к урнам наравне с мужчинами и только в 1948 году было отменено т.н. множественное голосование, при кото ром избиратель мог иметь несколько голосов. В Соединенных Штатах бывшие рабы получили право голоса в 1870 году, женщины — в 1920-м, имущественный ценз был окончательно отменен в 1964-м.

Избирательный возраст в этих странах был снижен с 21 до 18 лет соот Владислав Иноземцев ветственно в 1969 и 1971 годах. Таким образом, то, что мы привыкли считать очевидным признаком демократии — всеобщее избиратель ное право — в его нынешнем виде существует в наиболее развитых демократических обществах всего 40 лет.

Как я уже отмечал, развитие демократического процесса в XIX— XX веках привело к расширению гражданских прав свобод и форми рованию юридического режима, в рамках которого эти права и свобо ды стало возможно отстаивать и усовершенствовать. Общество обре ло куда большую степень контроля над власть предержащими, чем оно имело ранее. Базовые гражданские права были сформулированы и начали последовательно соблюдаться. В то же время политическая элита дистанцировалась от общества, бюрократия многократно умно жилась и стала своего рода закрытым классом. Экономическая и поли тическая целесообразность начала диктовать решения, которые вряд ли получили бы поддержку большинства, будь они вынесены на голо сование. Масштабы навязывания тех или иных позиций через сред ства массовой информации приобрели беспрецедентный масштаб, равно как и усилия разного рода лоббистских групп. Концептуальное развитие демократической теории двинулось в направлении макси мального учета групповой и корпоративной идентичности.

В подобных условиях существует серьезный риск перерождения классической демократии либо в охлократию, в которой зомбиро ванные массы будут время от времени делать «единственно правиль ный» выбор, либо в систему, ориентированную на достижение баланса между требованиями разных групп граждан. И то, и другое, скорее всего, приведет к деградации гражданского общества и поп ранию прав и свобод — а это разрушит политические и социальные основы современных развитых обществ. Дополнительным факто ром риска является быстрое распространение формально-демокра тических практик по миру, в результате чего множатся различные формы «нелиберальной» демократии, дискредитирующие образ демократии и гражданского общества как таковых.

Единственным выходом из сложившейся ситуации мне видится ограничение количественной экспансии демократии и усиление ее «элитистского» элемента. Для того, чтобы развитые общества могли в ходе демократических процедур вырабатывать цели, реально достойные достижения, число субъектов демократического процес са должно быть ограничено. «Волна» демократизации, которая уве личила долю избирателей с 5–10% взрослого населения до почти 100%, и которая принесла с собой все основные институты совре менного гражданского общества, должна отхлынуть, оставив эти институты в неприкосновенности. Следует пересмотреть не прин ципы демократического процесса, а его субъектность. Речь идет не о «Универсальная ценность» у «естественного предела»?

классической меритократии (о которой в свое время писали Платон, Конфуций и даже Томас Джефферсон и где положение человека во властной иерархии определяется его интеллектуальными или иными заслугами), а скорее о новой версии демократии — более многосту пенчатой, чем ныне существующая.

Каким образом это может быть осуществлено, сейчас практиче ски невозможно сказать. Однако для меня очевидно, что правом уча стия в демократическом процессе — в отличие от права быть защи щенным законом и права располагать принятыми в либеральном обществе свободами — гражданин не может и не должен наделяться автоматически. Всеобщая электоральная демократия несет в себе парадокс, на который редко обращают внимание: те, кто претендует на занятие выборных постов, проходят своего рода конкурсный отбор, доказывая избирателям свою компетентность и соперничая с другими достойными конкурентами — но при этом те, кто голосуют на выборах, избавлены от такой необходимости, ведь они получили право голоса просто потому, что родились в определенной семье или на определенной территории и достигли совершеннолетия.

Продолжающийся эксперимент по всеобщему допуску к голосова нию на определенном этапе покажет, что существуют два выхода:

либо превращение самих западных стран в «управляемые демокра тии», чего потребует необходимость эффективного решения разно образных управленческих задач, но что приведет в конечном счете к краху демократической системы, либо сохранение всего богатства форм демократического процесса, но на «более узкой территории».

Демократия — это одна из форм политической организации раз витого цивилизованного общества, в которой воплотились и получи ли развития великие идеи эпохи Просвещения о свободе и равен стве. Демократические идеалы на протяжении двух последних сто летий вдохновляли людей на борьбу за справедливое общество, основанное на верховенстве права и гарантиях политических сво бод, и предполагающее широкое народное участие в политическом процессе. Сегодня в развитых странах эти цели достигнуты, но прак тика свидетельствует, что движение на этом не останавливается.

В каком направлении оно продолжится — станет ли демократия ин струментом «межкультурного диалога», скатится ли она к охлокра тии, или окажется в той или иной форме «управляемой», будучи подчиненной самостоятельным интересам политической олигархии, сегодня никто не может предсказать. Но мне кажется, что оптималь ным было бы сохранение всех тех достижений демократической формы правления, с которыми она сегодня ассоциируется. Для этого следует сохранить важнейшие либеральные основания демократии, которым сегодня угрожают мультикультурализм, популизм и притя Владислав Иноземцев зания бюрократических элит. Преодоление этих угроз возможно только в случае, если демократия будет переосмыслена как элитар ный в хорошем смысле слова проект — каковым, кстати, она и явля лась до недавнего времени. На рубеже XX и XXI столетий демокра тия слишком забежала вперед;

если сегодня осуществить ее масш табное переосмыление, можно будет с полным основанием говорить о том, что история вернулась. И это будет поистине новая история.

Источники Bell, Daniel. «The Resumption of History in the New Century» in: Bell, Daniel. The End of Ideology. On the Exhaustion of Political Ideas in the Fifties, Cambridge (Ma.), London: Harvard Univ. Press, 2000.

D’Souza, Dinesh. The Enemy at Home: The Cultural Left and Its Responsibility for 9/11, New York, London: Doubleday, 2007, p. 276.

Freedom in the World 2010: The Annual Survey of Political Rights and Civil Liberties (на сайте www.freedomhouse.org/uploads/fiw10/FIW_2010_Tables_and_Graphs.

pdf).

Fukuyama, Francis. The End of History and the Last Man, London, New York:

Penguin, 1992.

Gore, Al. The Assault on Reason, New York: The Penguin Press, 2007.

Kagan, Robert. The Return of History and the End of Dreams, New York: Alfred A.

Knopf, 2008.

Mandelbaum, Michael. Democracy’s Good Name: The Rise and Risks of the World’s Most Popular Form of Government, New York: Public Affairs, 2007.

Putnam, Robert. Bowling Alone. The Collapse and Revival of American Community, New York: Simon & Schuster, 2000.

Rifkin, Jeremy. The European Dream. How Europe’s Vision of the Future Is Quietly Eclipsing the American Dream, New York: Jeremy P. Tarcher / Penguin, 2004.

Shenkman, Rick. Just How Stupid We Are? Facing the Truth About the American Voter, New York: Basic Books, 2008.

Walzer, Michael. Politics and Passion. Toward a More Egalitarian Liberalism, New Haven (Ct.), London: Yale Univ. Press, 2004.

Бауман, Зигмунт. Индивидуализированное общество, пер. с англ. под ред. и со вступ. ст. В. Л. Иноземцева, Москва: Логос, 2002.

Закария, Фарид. Будущее свободы, пер. с англ. под ред. и со вступ. ст. В. Л.

Иноземцева, Москва: Логос, 2004.

От агоры к рынку — и куда потом?

Зигмунт Бауман, Почетный профессор Университета Лидса (Великобритания) Демократия — это форма жизни агоры, того вече, которое соеди няло и разделяло две другие составные части полиса — экклесию и ойкос. В терминологии Аристотеля под ойкосом понималось домаш нее хозяйство, внутри которого зарождались и оформлялись част ные интересы;

под экклесией — общественный совет, состоявший из избранных, назначенных или выбранных жребием магистратов, занятых ведением общих для всех жителей полиса дел, включая вопросы войны и мира, организацию защиты города и выработку правил сосуществования граждан. Происходящая от глагола «kalein»

(взывать, собирать), концепция экклесии изначально предполагала наличие агоры — вместилища демократии.

В городах-государствах древности агора была вполне реальным местом, куда совет созывал один или несколько раз в месяц всех отцов семейств для обсуждения и решения вопросов, представляв ших интерес для каждого, а также для того, чтобы избирать, голосо ванием или жребием, своих членов. По понятным причинам такая процедура не могла воспроизводиться, если границы полиса раздви гались далеко за пределы его столицы;

агора переставала быть той Зигмунт Бауман площадью, на которой от всех без исключения граждан можно было услышать их мнения по важнейшим вопросам. Это, естественно, не значит, что задача, решать которую была призвана агора, как и выполнявшаяся ею функция, потеряли актуальность и могли отныне не приниматься во внимание. Вся история демократии может трак товаться как ряд успешных попыток вдохнуть жизнь в этот концепт и сохранить его позитивный образ после того, как породившая его реальность ушла в историю.

Следует даже сказать, что история демократии была движима, направляема и поддерживаема памятью об агоре. Можно и нужно добавить, что сохранение и оживление этой памяти происходило различными путями и принимало многообразные формы;

не было и нет какого-то одного средства, которое идеально опосредовало бы диалог между ойкосом и экклесией, и ни одна из возможных моделей их взаимодействия не свободна от недостатков и шероховатостей. И сегодня, более чем две тысячи лет спустя, нам необходимо мыслить в категориях множественности демокра тий.

Задачей агоры (иногда декларировавшейся, но обычно предпо лагаемой) была и остается постоянная координация «частных»

(происходящих из ойкоса) и «общественных» (с которыми имеет дело экклесия) интересов. А ее функцией было и остается обеспе чение необходимых условий для такой координации: перевода с языка личных интересов на язык общественных и обратно.

Основным же, чего ждали или надеялись получить на агоре, было преобразование частных озабоченностей и стремлений в обще ственные действия и, наоборот, воплощение общественных забот и проблем в индивидуальные права и обязанности. Поэтому сте пень демократичности политического режима измеряется успеш ностью или неудачами, слаженностью или угловатостью этого перевода: иначе говоря, масштабами достижения основной цели, а не, как это часто считают, строгостью соблюдения тех или иных процедур, ошибочно рассматриваемых как достаточное условие демократии.

Поскольку присущая античным полисам модель «прямой демок ратии» с предоставлявшейся ею возможностью на месте определять органичность перевода с языка частного на язык общественного на основании хотя бы числа граждан, своим присутствием и голосами определявшими принятие решений, очевидно неприменима к демо кратии эпохи модернити (и особенно к «расширенному обще ству» — воображаемому и абстрактному целому, выходящему за От агоры к рынку — и куда потом?

пределы непосредственного опыта гражданина и возможностей его влияния), современная политическая теория стремилась обнару жить или изобрести дополнительные стандарты измерения демокра тичности политических режимов: индексы и индикаторы, рацио нально исчисляемые и объективно отражающие вероятность того, что цели и функции агоры достигаются и исполняются адекватно и эффективно. Наиболее популярным среди этих альтернатив являет ся количественный критерий — доля граждан, участвующих в выбо рах, которые в представительной демократии заменили реальный процесс выработки людьми политических решений. Эффективность такого «косвенного» участия, однако, впоследствие стала оспари ваться, особенно когда народное волеизъявление начало считаться единственным приемлемым источником легитимности власти, — хотя откровенно авторитарные, диктаторские, тоталитарные или тиранические режимы, не терпящие ни общественного несогласия, ни диалога с оппозицией, могли без труда обеспечить явку к избира тельным урнам куда большей доли избирателей (и по формальным критериям стать даже более легитимными), чем правительства, ува жавшие и защищавшие свободу мнений и их выражения.

Неудивительно, что в наше время, когда речь заходит об определяю щих характеристиках демократии, на эти свободы обращается все больше внимания, а на электоральную статистику — все меньше.

Основываясь на концепции Альфреда Хиршмана о том, что «отказ»

и «голос» — две базовые реакции, которые используются потребите лями для влияния на маркетинговые стратегии*, часто утверждают, что право гражданина на открытое выражение своего несогласия, на возможность донесения этого несогласия до желаемой аудитории и на право покинуть пределы ненавидимого или отторгаемого им режима — это необходимые условия, соблюдение которых дает политическим режимам право называться демократическими.

Как вытекает из подзаголовка его знаменитой книги, Альфред Хиршман помещает отношения между продавцами и клиентами и между государством и гражданами в одну категорию, применяя к ним аналогичные критерии эффективности. Этот подход обосно вывался допущением, что политическая и рыночная свободы тесно связаны между собой, что они нуждаются друг в друге, подпитыва ют и возбуждают друг друга;

что экономическая свобода, подде рживающая и стимулирующая хозяйственный рост, представляет собой в конечном счете необходимое условие и важнейшую гаран * См.: Hirschman, Alfred O. Exit, Voice, and Loyalty: Responses to Decline in Firms, Organizations, and States, Cambridge (Ma.): Harvard Univ. Press, 1970.

Зигмунт Бауман тию политической демократии — в то время как только в рамках демократического режима возможны и борьба за экономические цели, и их достижение. Однако и такое утверждение по меньшей мере неочевидно. Пиночет в Чили, Ли Сын Ман в Южной Корее, Ли Куань Ю в Сингапуре, Чан Кай-Ши на Тайване или нынешние правители Китая — все они были или являются диктаторами (Аристотель сказал бы — тиранами) во всем, за исключением при стойных названий занимаемых ими должностей, но руководили или руководят странами, в которых экономика быстро развивает ся, а позиции рыночных сил крепнут. Все названные страны не стали бы примерами «экономических чудес», если бы в них не существовало направленной на всемерное хозяйственное развитие «диктатуры государства». И, добавим от себя, в том, что они стали выдающимися образцами таких «чудес», нет ничего случайного и необычного.

Вспомним, что так называемое первоначальное накопление капи тала неизменно приводит к беспрецедентным и глубинным обще ственным потрясениям, экспроприации мелкой собственности и классовой поляризации;

оно не может не провоцировать потенци ально взрывоопасного социального напряжения, которое в интере сах нарождающегося предпринимательского сословия должно подавляться мощной и безжалостной диктатурой государства. И я добавил бы, что послевоенные «экономические чудеса» в Японии и Германии в значительной степени могут объясняться присутствием иностранных оккупационных сил, перенявших репрессивные «повадки» прежних политических институтов и неподотчетных народам завоеванных стран.

Обойдется ли демократия без социальных прав?

Одним из самых явных досадных изъянов любого демократичес кого режима является противоречие между формальной всеобщнос тью демократических прав (вытекающей из равенства всех граждан) и отнюдь не универсальными возможностями эффективно ими пользоваться — иными словами, разрыв между юридическим стату сом гражданина и его практическими возможностями;

разрыв, кото рый, как принято полагать, индивиды должны преодолевать, исполь зуя свои собственные возможности, умения и навыки — которых на деле им может недоставать.


Лорд Беверидж, которому мы обязаны разработкой плана после военного британского «государства благосостояния», был либера От агоры к рынку — и куда потом?

лом, а не социалистом. Но он был убежден, что предлагавшееся им всеобщее, коллективно установленное страхование для каждого является неизбежным следствием и неотъемлемым дополнениeм либерального концепта индивидуальной свободы, равно как и необ ходимой предпосылкой либеральной демократии. Знаменитое объ явление Франклином Рузвельтом «войны» страху* основывалось на том же допущении, что и пионерское исследование масштабов и причин человеческой бедности и деградации, проведенное Бенджамином Раунтри**. Свобода выбора предполагает несчетные и неисчислимые риски неудачи;

многие люди сочли бы ряд из них недопустимыми, опасаясь не справиться с их возможными последс твиями. Для большинства граждан либеральный принцип свободы выбора останется бестелесным призраком и несбыточной мечтой, eсли только страх перед неудачей не будет смягчен гарантиями со стороны сообщества, которым они смогли бы доверять на случай личных неудач или ударов судьбы.

Если демократические права и свободы, дополняющие эти права, декларированы в теории, но недостижимы на практике, боль безна дежности будет усилена унижением и беспомощностью;

повседнев но проверяемая способность противостоять жизненным вызовам и есть та мастерская, где закаляется или испаряется самоуважение индивидов. Не следует ждать помощи в беде или отчаянии от госу дарства, которое не является и не собирается быть социальным. Без предоставления всем и каждому социальных прав значительная и, по всей вероятности, растущая часть населения осознает, что имею щиеся политические права бесполезны и не заслуживают внимания.

В то время как политические права нужны для утверждения соци альных, социальные права абсолютно необходимы для того, чтобы политические стали реальными и действенными. Обе эти категории прав нуждаются друг в друге;

их выживание возможно только в единстве.

Социальное государство — высшее воплощение идеи сообщест ва в эпоху модернити, ее реинкарнация в современной форме «воображаемого целого», скрепленного взаимными зависимостью, приверженностью, лояльностью, солидарностью и доверием.

* Здесь упомянута знаменитая речь Ф. Д. Рузвельта, произнесенная им 6 января 1941 года, в которой президент говорил о «четырех свободах», которыми должны пользоваться все люди на Земле;

в их числе называлась и «свобода от страха» за свою жизнь и материальные условия существования. — Прим. перев.

** Бенджамин Сибом Раунтри (1871—1954) — британский социолог и общественный деятель, автор книг «Человеческие потребности труда» (1918), «Бедность и прогресс» (1941) и «Бедность и государство благосостояния» (1951) — Прим. перев.

Зигмунт Бауман Социальные права — это осязаемые, «данные нам в ощущениях»

подтверждения этой воображаемой коммунальной общности (то есть «рамки», куда «вписаны» демократические институты), кото рая низводит абстрактные понятия до приземленной реальности, укореняет воображение в почве повседневной жизни. Эти права подтверждают реальность и значение межличностного доверия, равно как и доверия той сети институтов, которая провозглашает и утверждает коллективную солидарность.

Около шестидесяти лет назад Томас Маршалл воплотил популяр ные в те годы настроения в максиму, которая, по его мнению, отра жала и обязана была и в будущем отражать универсальный закон человеческого прогресса: «от прав собственности — к политическим правам, а от них — к правам социальным»*. В его представлениях политическая свобода выступала неизбежным следствием экономи ческой, и в свою очередь естественным источником социальных прав;

тем самым политическая свобода гарантировала экономиче ские и социальные права для всех членов общества. С каждым по следовательным расширением политических прав, считал Томас Маршалл, агора станет все более всеобъемлющей;

все больше групп, ранее не слышимых, получат право голоса;

все меньше останется причин для неравенства и поводов для дискриминации. Но четверть века спустя Джон К. Гэлбрейт отметил другую закономерность, спо собную серьезно скорректировать, если не вообще опровергнуть, прогнозы Томаса Маршалла: по мере того как универсализация социальных прав начинает приносить плоды, все больше и больше носителей прав политических начинают использовать их для все мерной поддержки частной инициативы со всеми вытекающими отсюда последствиями: растущим, а не снижающимся, неравен ством доходов и уровнем благосостояния, а также все более различ ными жизненными перспективами**. Джон К. Гэлбрейт приписывал эту тенденцию резко изменившимся мировоззрению и жизненной философии формирующегося в обществе «довольного большин ства». Твердо держась в седле и привычно ощущая себя в мире боль ших рисков и еще больших возможностей, это новое большинство не испытывало потребности в «государстве благосостояния», кото рое представлялось ему скорее клеткой, чем обеспечивающей без опасность сетью, скорее ограничителем, чем источником возмож * См.: Marshall, Thomas H. Citizenship and Social Class, and Other Essays, Cambridge: Cam bridge Univ. Press, 1950.

** См. ряд его работ, в особенности: Galbraith, John K. Culture of Contentment, Boston (Ma.):

Houghton Mifflin, 1992.

От агоры к рынку — и куда потом?

ностей. Оно считало такой тип государства дорогим излишеством, до использования которого его представители, вполне уверенные в собственных силах, не собирались опускаться и от которого они ничего не ждали. Для членов этого большинства бедняки более не были «резервной армией труда», и трата средств на поддержание их в форме казалась бездумным выбрасыванием денег на ветер.

Широкая, не признающая деления на правых и левых, поддержка социального государства, казавшаяся Томасу Маршаллу естествен ным финалом «исторической логики развития человеческих прав», начала съеживаться, раскалываться и исчезать с нарастающей быст ротой.

И действительно, «государство благосостояния» никогда не стало бы реальностью, если бы буржуа не считали поддержание «резерв ной армии труда» в относительно «боеспособном» состоянии при быльным и полезным делом. Но как его формирование было в свое время универсальным требованием, так же стремление отказаться от него теперь носит не менее всеобщий характер. Сегодня социаль ные программы повсеместно недофинансируются и сворачивают ся — и все потому, что источником получения капиталистами их прибыли становится эксплуатация уже не фабричных рабочих, а потребителей. Потому, что бедняки, чтобы быть нужными новому типу капитала, должны иметь наличные доллары или кредитные карты, а не получать социальные блага.

Более чем что либо еще, «государство благосостояния» (кото рое правильнее называть социальным государством, смещая акцент с распределения материальных выгод на порожденные ощущением общности мотивы данного распределения) было инс трументом, изобретенным и внедренным для противостояния сегодняшнему стремлению «приватизировать» (и тем самым утвер ждать индивидуализированные императивы рыночного общества потребления, навязывающие людям конкуренцию с себе подобны ми) — стремлению, которое в конечном счете ведет к ослаблению и краху сетей межличностного общения и социальных основ чело веческой солидарности. Такая «приватизация» перекладывает тяжелую задачу борьбы с порожденными обществом проблемами и (вероятно) их преодоления на плечи отдельных индивидов, в большинстве не обладающих для этого необходимыми ресурсами и возможностями, в то время как «социальное государство» стави ло своей задачей защитить всех и каждого от набирающей оборо ты безжалостной (и нравственно разрушительной) «войны всех против всех».

Зигмунт Бауман Государство является «социальным», если оно проводит в жизнь принцип поддержанного всем сообществом страхования граждан от могущих случиться с ними неприятностей и их последствий.

Именно такой принцип — декларированный, применяемый на деле и вызывающий к себе полное доверие — и превращает «вообража емое общество» в «настоящее целое», в сообщество, которое можно ощутить и прочувствовать. Только это сообщество заменяет (пользуясь словами Джона Данна) постоянно продуцирующий недоверие и подозрительность «строй эгоизма» порождающим уверенность и солидарность «строем равенства». И именно этот принцип и делает политическую систему демократичной: он возвы шает членов общества до положения граждан;

делает их не только акционерами (stock-holders), но и совладельцами (stake-holders) политического целого;

не только бенефициарами, но и акторами, ответственными за создание и справедливое распределение богат ства и благ. Его применение может защитить (и защищает) людей от тройного проклятия замалчивания, исключенности и униже ния — но что еще более важно, может стать мощным источником социальной солидарности, которая превращает абстрактное «обще ство» в коммунальное благо.

Демократии: время беды Однако в последнее время мы движемся (в развитых странах — по собственной инициативе, а в развивающихся — под давлением глобальных рынков, МВФ и Всемирного банка) в противоположном направлении: общности и сообщества практически исчезают.

Пределы индивидуальной свободы раздвигаются, а функции, совсем недавно считавшиеся прерогативой государства, переуступаются в «сферу ответственности» индивидов. Власти же применяют при нцип коллективного страхования все более неохотно и со все боль шими исключениями, оставляя граждан один на один со все возрас тающим числом угроз.

В такой ситуации у людей остается немного поводов посещать агору — и еще меньше причин участвовать в ее делах. Предполагается, что оставленные социальным попечением люди найдут индивиду альные выходы из общественных по своей природе проблем и вос пользуются этими выходами сугубо частным образом, надеясь лишь на собственные умения и возможности. Подобные установки вводят людей во взаимную конкуренцию, разрушая коммунальную соли дарность, которая начинает выглядеть по меньшей мере бессмыс От агоры к рынку — и куда потом?


ленной, а зачастую и контрпродуктивной. Без вмешательства со стороны общественных институтов подобная «приказная индивиду ализация» делает неизбежной (а также самоподдерживающейся и постоянно ускоряющейся) дифференциацию индивидуальных шан сов и возможностей. Результаты этого легко можно было предска зать раньше и несложно увидеть в наши дни. В Великобритании, например, доля 1% наиболее состоятельных граждан в националь ном доходе с 1982-го по 2008 год выросла с 6,5 до 13%, а высшие менеджеры компаний, входящих в расчет лондонского биржевого индекса FTSE-100, получают сегодня в 133 раза больше их среднего работника, хотя тридцать лет назад этот показатель не превышал 20 раз.

Но история этим не заканчивается. Благодаря стремительно развивающимся — как по своему охвату, так и оперативности, — сетям обмена информацией, каждый человек — женщина или муж чина, взрослый или ребенок, богатый или бедный — сегодня пригла шается (а правильнее будет сказать — принуждается) к постоянному сравнению своей судьбы и своего положения с судьбой и статусом всех остальных, и в особенности с непомерным потреблением раз ного рода культовых фигур публичного пространства, и к измере нию значимости жизненно важных ценностей роскошеством тех или иных брендов.

По мере того как реальные перспективы удовлетворяющей человека жизни все более дифференцируются, представления о желаемых и в принципе достижимых перспективах универсализируются — и движу щей силой поведения индивидов становится стремление угнаться не за соседями, а за знаменитостями: супермоделями, футболистами или эст радными звездами. Как недавно отметил Оливер Джеймс, по-на стоящему ядовитая смесь возникает из «соединения нереалистичных желаний с предположениями об их выполнимости»;

однако значитель ная часть средних британцев «полагает, что они могут стать богатыми и знаменитыми… что каждый способен превратиться в нового Билла Гейтса, — и это несмотря на то, что реальное положение среднего граж данина ухудшается с 1970-х годов»*.

Сегодня государство все менее способно (и все меньше стре мится) обещать своим подданным обеспеченное существование («свободу от страха», если воспользоваться знаменитой формулой Франклина Рузвельта). Во все большей степени занятие достойно го и устойчивого положения становится делом частным, что пред * James, Oliver. «Selfish Capitalism is Bad for Our Mental Health» in: The Guardian, 2008, January 3.

Зигмунт Бауман полагает нарастание рисков и неуверенности. Страх, который демократическая система и ее высшее воплощение — социальное государство обещали сделать достоянием истории, возвращается многократно усиленным. Большинство из нас, от низов общества до самой его верхушки, сегодня ощущают опасность, более или менее явную, оказаться оттесненными на обочину, быть исклю ченными из привычных социальных процессов, не справиться с теми или иными вызовами, стать третируемыми и унижаемыми… Политики, как и предприниматели, готовы и даже стремятся составить на этих всепроникающих страхах дополнительный капи тал. Продавцы ширпотреба рекламируют свои товары чуть ли не как полную гарантию от существующих проблем;

слова «защита» и «безопасность» стали самыми популярными рекламными слогана ми. Популистские движения и политики также подхватывают лозунги, которые заброшены разрушающимся социальным госу дарством и от которых отказались уходящие в историю традицион ные левые социал-демократы. Но в отличие от социального госу дарства они заинтересованы не в сокращении, а в наращивании масштаба угроз — особенно таких, от которых нацию легко и непринужденно спасают герои телеэкрана. Проблема, однако, состоит в том, что угрозы, наиболее часто описываемые в кино и масс-медиа, — это отнюдь не те опасности, которые порождают растерянность и нервозность большинства наших сограждан. И на сколько бы государство ни было успешным в противостоянии этим если не выдуманным, то разрекламированным угрозам, глубинные источники беспокойства, постоянно преследующей человека неоп ределенности — то есть страхов, которые укоренены в капитали стическом образе жизни, остаются нетронутыми и их влияние на общество лишь растет.

Избиратели, которых волнует проблема безопасности, оценива ют политиков — как находящихся у власти, так и оппозиционных, по решительности, которую они проявляют в ее «обеспечении».

Политики же соревнуются в обещаниях радикальнее бороться с любыми угрозами — реальными или мнимыми, но в первую очередь теми, которые являются или кажутся близкими и могущими быть эффективно нейтрализованными. «Форца Италия» или Лига Севера выигрывают выборы, обещая трудолюбивым ломбардийцам не пере распределять собираемые налоги в пользу ленивых калабрийцев, а также защищать и тех, и других от нежеланных мигрантов, излишне настоятельно напоминающих добропорядочным гражданам о неиз менной шаткости их собственного социального положения. Но От агоры к рынку — и куда потом?

наиболее устрашающие угрозы нормальной жизни и человеческому достоинству — а значит, и демократическому обществу — остаются незатронутыми.

Таковы причины того, что риски, которым ныне подвергаются демократии, лишь отчасти обусловлены действиями правительств, всеми силами стремящихся обосновать свое право управлять обществом и навязывать дисциплину, играя мускулами и демон стрируя приверженность жесткой позиции перед лицом неисчис лимых физических угроз (реальных или воображаемых), но в то же время не обращая внимания на обеспечение своим подданным достойного места в обществе, защиты их от бедности, унижений и исключенности. Я говорю «отчасти», потому что другая причина, по которой демократия находится сегодня «в зоне риска», может быть названа «утомленностью свободой», проявляющейся в той апатии, с которой большинство из нас наблюдает за процессом последовательного ограничения с большим трудом завоеванных гражданских свобод и прав. Лоран Бонелли недавно даже предло жил термин «либертицид» для обозначения возникающей комби нации безграничных амбиций государств и робости, безразличия граждан.

Недавно я наблюдал по всем каналам телевидения, как тысячи пассажиров застряли в британских аэропортах из-за очередного припадка «террористической истерии», когда полеты отменялись в связи с якобы поступившей информацией о «существующей опасности» проноса на борт «жидкой взрывчатки», по информа ции спецслужб появившейся у террористов. Эти тысячи людей лишились каникул, не попали на важные бизнес-встречи, не смогли пообщаться с родственниками и друзьями. Но никто из них не возмущался! Никто даже не возражал против толкания в очередях, обнюхивания собаками и обыскиваний, которые в обычных условиях наверняка были бы сочтены унизительными.

Напротив, многие радовались: «Мы еще никогда не чувствовали себя в такой безопасности!», «Мы благодарны властям, которые прикладывают столько усилий для нейтрализации террори стических угроз!».

Пример того, к чему все это может привести, дают нам Гуантанамо и Абу-Грейб, в которых (а, возможно, также и в десятках других подобных мест) заключенные годами секретно содержатся без предъявления внятного обвинения;

появление же информации об этом рождает рассеянные протесты, но не массовое негодование и уж никак не эффективные контрмеры. Мы, называющие себя Зигмунт Бауман «демократическим большинством», убеждаем себя, что такие нару шения прав человека касаются «их», а не «нас» — людей иного рода (хотя между нами говоря, они ведь не совсем, не вполне же челове ки…), и что эти ужасы никак не коснутся нас самих — людей пра вильных и поступающих должным образом. Мы напрочь забыли урок, который пришлось в свое время выучить Мартину Ниймёллеру, лютеранскому пастору, замученному гитлеровцами. Сначала, когда нацисты принялись хватать коммунистов, он молчал, так как не был членом компартии. Когда стали арестовывать профсоюзных акти вистов, он радовался, что не принадлежал и к ним. Тем более он не возражал против депортаций евреев, так как евреем не был. И когда дошла очередь до католиков, он молчал, потому что был протестан том. Когда же стали забирать его самого, уже не было никого, кто мог бы возвысить голос хоть в чью-либо защиту… В небезопасном мире безопасность — это название, цель и приз великой игры, в которую вовлечены практически все. Это ценность, которая если и не в теории, то на практике затмевает и отталкивает в сторону все прочие ценности — даже те, что считаются столь доро гими «нам» и столь противными «им» и потому преподносятся как главная причина «их» ненависти к «нам» и повод к тому, что «нам»

необходимо победить и наказать «их». В мире, столь небезопасном как наш, личные свободы, право высказываться и действовать по своему усмотрению, право на неприкосновенность частной жизни и на получение полной и правдивой информации — все то, что мы ассоциируем с демократией и за что сегодня идем воевать, должны быть отменены или приостановлены. По крайней мере, такова офи циальная версия, вполне подтверждаемая действиями правительств и властей.

Возможна ли демократия в отдельной стране Истина, которой мы можем пренебрегать, лишь ущемляя демок ратические практики, состоит в следующем: мы не в состоянии эффективно защитить наши свободы, если попытаемся отгоро диться от остального мира и сконцентрируемся только на том, что происходит у нас дома.

Класс — это лишь одна из исторических форм неравенства, а национальное государство — только одна из исторических «рамок»

общественной жизни. Поэтому преодоление «национального клас сового общества» не означает «конца общественного неравенства».

Сегодня настало время расширить трактовку неравенства за преде От агоры к рынку — и куда потом?

лы анализа подушевых доходов и обратиться к связи бедности и социальной нестабильности, коррупции и новых видов угроз, уни жения и жажды борьбы за собственное достоинство. Иначе говоря, к связи поведенческих и мыслительных стереотипов с дезинтегри рующими общество факторами, которые в эпоху глобализации ста новятся все более важными и опасными.

Я полагаю, что за современной «глобализацией неравенства»

скрывается повторение (в этот раз на планетарном уровне) процес са, который Макс Вебер отметил еще на заре современного капита лизма и который он назвал «отделением бизнеса от домашнего хозяйства». Он имел в виду освобождение предпринимательского интереса от всех форм этического контроля (в то время происхо дившего из семьи и через нее — из местного сообщества) и после довавшее обретение таким интересом «иммунитета» к любым цен ностям, отличным от стремления к максимизации прибыли. Зная историю, мы можем относиться к происходящим ныне событиям как к повторению, пусть и в куда больших масштабах, процесса двухсотлетней давности. Последствия его также выглядят знако мыми: быстрое распространение нищеты и появление своего рода «ничейных зон», свободных от правил и законов. Прежняя эманси пация предпринимательского класса вызвала к жизни долгую и фанатичную борьбу возникавшего государства за завоевание, под чинение, колонизацию и в итоге «нормативное регулирование»

этой «территории произвола»;

за формирование институциональ ных основ «воображаемых сообществ» (тех самых «наций»);

за контроль над жизненно важными социальными функциями, до того выполнявшимися домохозяйствами, местными сообществами, гильдиями и прочими структурами, принуждающими бизнес под чиниться общественному интересу. Сегодня мы наблюдаем второй акт драмы под названием «Освобождение предпринимателя»;

но на этот раз само национальное государство выступает воплощением местничества и традиционализма, которое должно быть отринуто как мешающий развитию и экономическому прогрессу досадный пережиток прошлого.

Суть этого нового раскола заключается, как и в первом случае, в разрыве между властью и политикой. В ходе попыток ограничить социальные и культурные ущербы, нанесенные первым расколом (высшей точкой этих усилий стало «Славное тридцатилетие», после довавшее за окончанием Второй мировой войны, современному государству удалось создать политические и управленческие инсти туты, позволявшие соединять власть (Macht, Herrschaft) и политику в Зигмунт Бауман рамках территориально определенного союза нации и государства.

Этот «брак» (а точнее, сожительство в национальном государстве) власти и политики завершается на наших глазах разводом, вследс твие чего власть отчасти «испаряется» в киберпространство, отчасти переходит в руки внеполитических и безжалостных рыночных сил, а отчасти насильно «передается» в ведение насильно «освобожден ных» индивидов.

Последствия этого процесса, напоминающие уже известные, отли чаются неизмеримо большими масштабами. Сегодня на горизонте не заметно ничего, похожего на «суверенное национальное государс тво», способное предложить (не то чтобы реализовать) проект обузда ния пока все еще исключительно негативистской (разрушающей прежние структуры и институты и ничего не предлагающей взамен) глобализации, готовое усмирить хаотичные силы и вернуть их под этически выверенный и политически институционализированный контроль. В итоге мы имеем ныне свободную от политики власть и лишенную власти политику. Власть уже глобальна, а политика все еще удручающе локализована. Национальные государства превратились в подобие местных полицейских округов, а заодно мусорок, в которых предпринимаются попытки «переработать» порождаемые на глобаль ном уровне риски и проблемы.

Все это позволяет предположить, что на глобализированной пла нете, где положение любого человека в любой точке мира влияет на положение любого другого и в то же время определяется им, невоз можно обеспечить и защитить демократию «в отдельно взятой стра не» или даже в некоей группе стран. Судьбы демократии и свободы в каждой стране решаются на глобальном уровне;

и только на этом уровне их выживание может быть обеспечено на долгосрочную перспективу. Сегодня ни одна держава — сколь бы богатой ресурса ми, мощной в военном отношении, прямолинейной и бескомпро миссной она ни была — не в состоянии защитить свои ценности в пределах собственных границ, если останется глухой и безразлич ной к мечтам и стремлениям остальных жителей Земли. Однако именно этим и отличаемся мы, европейцы, когда стремимся сохра нить и преумножить наши богатства за счет обделенной «перифе рии».

Можно привести несколько примеров. Всего сорок лет назад доходы 5% самых обеспеченных землян превышали доходы самых бедных 5% в 30 раз, пятнадцать лет назад — уже в 60 раз, а к 2002 го ду — в 114. Как подчеркивает Жак Аттали, половина мировой тор говли и более половины прямых иностранных инвестиций обогаща От агоры к рынку — и куда потом?

ют всего 22 страны, в которых живет 14% населения мира, тогда как на 49 беднейших стран с их 11% населения приходится 0,5% глоба льного валового продукта, что равняется совокупному доходу трех богатейших людей на планете*. 90% всего мирового богатства сосре доточены в руках 1% землян. Жители Европы и США ежегодно тра тят 17 миллиардов долларов на корма для домашних животных, тогда как всего 19 миллиардов долларов в год, по оценке экспертов, доста точно для обеспечения минимальным набором продуктов всех голо дающих на Земле. Как напоминал министрам торговли стран—чле нов ВТО незадолго до их встречи в Канкуне Джозеф Стиглиц, «суб сидии, выделяемые ЕС на каждую европейскую корову, составляют те самые 2 доллара в день, на которые влачат жалкое существование миллиарды людей», а 4 миллиарда долларов, направляемые 25 тыся чам американских хлопкоробов, «загоняют в нищету более 10 мил лионов африканских крестьян»**.

Если стремиться возродить и упрочить узы человеческой соли дарности на уровнях, выходящих за пределы сферы ответственности национальных государств, следует сосредоточить усилия на институ циональных рамках формирования новых представлений о должном и новой политической воли. Европейский Союз нацелен на построе ние зародыша этой институциональной структуры и идет в соответс твующем направлении (хотя медленно и с массой остановок), с тру дом преодолевая сопротивление национальных государств и их неже лание расставаться с любыми функциями, когда-то отнесенными к исключительной компетенции суверенных правительств. Нынешнее направление движения сложно определить однозначно, а прогнози ровать его будущие виражи еще более сложно — и даже, быть может, безответственно и неразумно.

Мы ощущаем, догадываемся и предполагаем, что следует делать.

Но мы не можем знать, какую конкретную форму примут шаги, направленные на изменение ситуации. Можно лишь быть уверен ным в том, что они окажутся отличными от всех прежних рецептов, приемлемых в эпоху формирования наций и всевластия нацио нальных государств. Да иначе и быть не может — ведь все полити ческие институты, которыми мы сегодня располагаем, создавались по меркам территориально ограниченного суверенитета, и они противятся распространению на планетарный, наднациональный уровень (к тому же глобальные институты не могут строиться по * См.: Attali, Jacques. La Voie humaine. Pour une nouvelle social-d mocratie, Paris: Fayard, 2004.

** См.: Stiglitz, Joseph. «Trade Imbalances» in: The Guardian, 2003, August 15.

Зигмунт Бауман образу национальных, только лишь увеличенных в масштабе, — они вынуждены быть качественно отличными от них). Если бы Аристотеля пригласили на заседание современного парламента в Лондон, Париж или Вашингтон, он, возможно, высоко оценил бы их процедурные правила и признал бы положительное влияние принимаемых решений на тех, кого они так или иначе затрагивают, но был бы шокирован, если бы ему попытались объяснить, что это и есть «демократия в действии», — ведь он, автор самого этого понятия, совершенно иначе представлял себе «демократический полис»… Мы, разумеется, понимаем, что переход от «международных»

организаций и действий к «универсальным» — имеющим глобаль ный, планетарный, общечеловеческий охват — институтам ознаме нует собой качественное, а не количественное изменение. И это заставляет с волнением задумываться о том, насколько нынешние акторы «международной политики» — например Организация Объединенных Наций, которая с момента создания была призвана оберегать и защищать неделимый и нерушимый суверенитет стран членов, — могут содействовать возникновению глобальной политии.

Способны ли обладающие обязательной силой планетарные законы зависеть от постоянно пересматривающегося согласия отдельных членов «международного сообщества» соблюдать ранее достигну тые договоренности?

*** Сегодня есть все основания полагать, что в глобализированном мире, где положение любого человека в любой точке планеты вли яет на положение любого другого и в то же время определяется им, свобода и демократия не могут быть гарантированы «в виде исклю чения» — в отдельно взятой стране или в некоей группе стран. На ранней стадии модернити интеграция человечества происходила на уровне наций;

чтобы довести этот процесс до завершающей стадии, нужно сделать еще один, куда более масштабный и амби циозный шаг — вывести эту интеграцию на общечеловеческий уровень, вовлекши в нее всех жителей планеты. Сколь бы сложной и нереалистичной ни казалась эта задача, она неотложна и неиз бежна, потому что построение планетарного общества — дело наших совместных жизней или общей для всех смерти. И важней шим элементом реализации этой цели является построение гло бального эквивалента «социального государства», увенчавшего От агоры к рынку — и куда потом?

собой предшествующую фазу истории, а именно — превращение разрозненных племен и общностей в национальное государство.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 10 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.