авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 10 |

«ДЕМОКРАТИЯ И МОДЕРНИЗАЦИЯ К дискуссии о вызовах XXI века Под редакцией В.Л. Иноземцева Москва Центр исследований постиндустриального ...»

-- [ Страница 3 ] --

В некоем смысле возрождение глубинной сути социалистической утопии — принципа коллективных ответственности и защиты от бедности и несчастий — станет неизбежным, на этот раз на гло бальном уровне.

В условиях, когда глобализация потоков товаров и капиталов стала свершившимся фактом, ни одно правительство в отдельности или даже в коалиции с некоторыми другими не в состоянии контро лировать собственную экономику;

а без этого немыслимы ни даль нейшее функционирование «социального государства», ни искоре нение бедности и неравенства даже внутри национальных границ.

Маловероятно и то, что правительства, действуя поодиночке или группами, сумеют ограничить излишнее потребление и довести мес тные налоги до уровней, требуемых для финансирования социаль ной сферы даже в ее нынешних масштабах, не говоря уже о необхо димом ее расширении и развитии. Вмешательства в анархические действия рыночных сил крайне необходимы, но, даже если таковые будут предприняты, будут ли они результатом государственного вмешательства? Легче предположить, что они явятся следствием неправительственных, не зависимых от органов государственной власти и даже идущих вразрез с их намерениями, усилий. Бедность и неравенство — да и все остальные негативные «побочные следс твия» глобальной свободнорыночной системы — не преодолеть без консолидированных усилий. Ни одно территориальное государство не может счесть себя свободным от глобальной взаимозависимости.

«Социальное государство» более нежизнеспособно;

лишь «социаль ная планета» может в будущем исполнять функции, которые оно пыталось, с разной степенью успешности, реализовывать в про шлом.

И я уверен, что вовсе не территориально суверенные государства станут той силой, что создаст «социальную планету», — скорее этого добьются внетерриториальные и космополитичные неправительс твенные организации и ассоциации, которым удастся протянуть руку помощи попавшим в беду людям через головы и без помощи местных «суверенных» правительств.

Перевод В. Иноземцева, авторизованный З. Бауманом Зигмунт Бауман Источники Attali, Jacques. La Voie humaine. Pour une nouvelle social-d mocratie, Paris: Fayard, 2004.

Galbraith, John K. Culture of Contentment, Boston (Ma.): Houghton Mifflin, 1992.

Hirschman, Alfred O. Exit, Voice, and Loyalty: Responses to Decline in Firms, Organizations, and States, Cambridge (Ma.): Harvard Univ. Press, 1970.

James, Oliver. «Selfish Capitalism is Bad for Our Mental Health» in: The Guardian, 2008, January 3.

Marshall, Thomas H. Citizenship and Social Class, and Other Essays, Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1950.

Stiglitz, Joseph. «Trade Imbalances» in: The Guardian, 2003, August 15.

Ниспровергнуть авторитарное большинство:

непростая задача Марк Урнов, Доктор политических наук, научный руководитель факультета прикладной политологии ГУ-ВШЭ (Россия) В современных условиях крайне важным представляется доста точно узкий аспект демократического транзита — угроза формиро ванию стабильной демократии со стороны такого элемента культуры переходных обществ, как авторитарный синдром.

Говоря о демократическом транзите, я имею в виду переход общества от авторитарного режима любого типа* к либеральной демократии, т. е. к политической системе, базирующейся на инсти туционализированной и публичной конкуренции политических элит за голоса избирателей с целью обретения власти и влияния. Йозеф Шумпетер, замечу, описывал либеральную демократию как «сорев нование за лидерство» или «свободную конкуренцию за голоса сво бодных граждан»**.

С той или иной степенью выраженности авторитарный синдром присутствует в культурах практически всех стран, вступающих на путь демократизации, и делает этот путь весьма тернистым. Между тем в теории демократического транзита проблема культуры вообще * В самом общем плане такие режимы можно разделить на «традиционные» авторитарные и тоталитарные (см., например: Хантингтон, Самюэль. Третья волна. Демократизация в конце ХХ века, Москва: РОССПЭН, 2003, сс. 22–23).

** См.: Schumpeter, Joseph. Capitalism, Socialism, and Democracy, London: George Allen & Unwin, 1944, p. 271.

Марк Урнов и авторитарного синдрома в частности находятся на периферии исследовательских интересов — во всяком случае по сравнению с экономическими и социально-структурными проблемами.

Такая ситуация выглядит довольно странной. В теориях социаль ных систем и теориях поведения* культуре традиционно отводится большая самостоятельная роль. В теориях тоталитаризма и демокра тии дело обстоит примерно так же: в том, что касается тоталитариз ма, — начиная с работ Эриха Фромма «Бегство от свободы» (1941) и Теодора Aдорно «Авторитарная личность» (1950);

а в том, что касает ся демократии, — по меньшей мере со времени выхода в свет книги Габриэля Алмонда и Сиднея Вирбы «Гражданская культура» (1963).

В транзитологии картина иная. В ряде системных исследований транзита культурная проблематика вообще не рассматривается**.

Есть работы, в которых культура трактуется преимущественно как функция от экономических факторов, социальной структуры и т.

д.***, причем такой подход является, судя по всему, доминантным.

Порой он встречается в более сложной и адекватной версии, соглас но которой культура, хотя и находится под мощным влиянием эконо мических и социальных процессов, в состоянии, тем не менее, опре делять специфику вновь возникающих политических институтов****, способствовать разрушению неустойчивых демократических струк тур***** и т. д.

Однако взгляд на культуру как на самостоятельный фактор тран зита, способный сыграть решающую роль в судьбе демократизации, * См., например: Парсонс, Талкотт. О социальных системах, Москва: Академический проект, 2002;

Мертон, Робеpт. Социальная теория и социальная структура, Москва: АСТ, 2006;

Макклелланд, Дэвид. Мотивация человека, СПб.: Питер, 2007;

Триандис, Гарри. Культура и социальное поведение, Москва: ФОРУМ, 2007;

Hofstede, Geert. Culture’s Consequences: International Differences in Work-Related Values, Newbury Park (Ca.), London, New Delhi: Sage Publications, 1984;

Schwartz, Shalom H. and Bilsky, W. «Toward A Universal Psychological Structure of Human Values»

in: Journal of Personality and Social Psychology, Vol. 53, No. 3, 1987, pp. 550–562 и др.) ** См., например: Przeworski, Adam and Limongi, Fernando. «Modernization: Theories and Facts» in: World Politics, Vol. 49, No. 2, 1997, pp. 155–183;

Пшеворский, Адам. Демократия и рынок. Политические и экономические реформы в Восточной Европе и Латинской Америке, Москва: РОССПЭН, 2000.

*** См.: Lipset, Seymour M. «Some Social Requisites of Democracy: Economic Development and Political Legitimacy» in: American Political Science Review, Vol. 53, No. 1, 1959, pp. 69–105;

Olson, Mancur. «Rapid Growth as a Destabilizing Force» in: Journal of Economic History, Vol. 23, No. 4, 1963, pp. 529–552;

Zakaria, Fareed. The Future of Freedom. Illiberal Democracy at Home and Abroad, New York, London: W.W.Norton & Co., 2003 (рус. пер.: Закария, Фарид. Будущее свобо ды, перевод с англ. под редакцией и со вступ. ст. В. Л. Иноземцева, Москва: Логос, 2004), и др.

**** См.: Inglehart, Ronald and Baker, W. E. «Modernization, Cultural Change, and the Persistence of Traditional Values» in: American Sociological Review, 2000, Vol. 65, No. 1, pp. 19–51;

Inglehart, Ronald. «How Solid Is Mass Support for Democracy: And How Can We Measure It?» in:

Political Science and Politics, Vol. 36, No. 1, 2003, pp. 51–57.

***** См.: Хантингтон, Самюэль. Третья волна.

Ниспровергнуть авторитарное большинство: непростая задача к числу популярных не относится. Наиболее известным сторонни ком данной позиции является Р. Даль*, но и он в анализе становления полиархий уделяет культуре куда меньше внимания, чем социальной структуре, политическим институтам и экономическим процессам, да и говорит о ней с крайней осторожностью.

На мой взгляд, культуру, экономику, технологию, социальную структуру и политику целесообразно рассматривать как систему относительно самостоятельных, но взаимосвязанных и влияющих друг на друга факторов перехода к демократии. В каждый данный момент времени культура играет роль ограничителя спектра воз можных решений и действий индивидов, групп и общества в целом.

Здесь, говоря о культуре, я имею в виду множество существующих в данном обществе культур личности (personal cultures), каждая из которых представляет собой констелляцию субъективных смыслов, ценностей, установок и стереотипов**.

В отличие от культуры в обычном понимании (или collective culture), которая представляет собой совокупность нормативных представлений и служит объектом периодических апелляций, куль тура личная является непосредственным регулятором поведения.

Пользуясь фрейдистскими аналогиями, можно сказать, что роль кол лективной культуры схожа с ролью super ego, тогда как роль личной культуры — с ролью ego.

По понятным причинам совокупность имеющихся в обществе культур личности отличается от коллективной культуры большей гетерогенностью и «волатильностью» содержания, т. е. способностью к достаточно быстрым изменениям иерархии ценностей и смыслов***.

* См.: Даль, Роберт. Демократия и ее критики, Москва: РОССПЭН, 2003, с. 399.

** О концепции личной культуры cм.: Fischer, Ronald. «Congruence and Functions of Personal and Cultural Values: Do My Values Reflect My Culture’s Values?» in: Personality and Social Psychology Bulletin, Vol. 32, Issue 11, 2006, pp. 1419–1431;

Valsiner, Jaan. «Personal culture and conduct of value» in: Journal of Social, Evolutionary, and Cultural Psychology, Vol. 1, No. 2, 2007, pр. 59–65;

Рождественский, Юрий. Введение в культуроведение, Москва: Добросвет, 2000.

*** Для построения теоретической модели волатильности культуры личности можно вос пользоваться часто используемой в теории идентичности концепцией устойчивости (salien ce). Шелдон Страйкер и Питер Барк определяют устойчивость идентичности как «[степень] вероятности того, что идентичность проявит себя в разнообразных ситуациях, или в действи ях различных людей в сходной ситуации» (cм.: Stryker, Sheldon and Burke, Peter. «The Past, Present, and Future of an Identity Theory» in: Social Psychology Quarterly, Vol. 63, No. 4, 2000, p.

286). Согласно Ричарду Серпу и Шелдону Страйкеру, изменения в степени устойчивости идентичности происходят тогда, когда людям не удается найти или использовать возможнос ти действовать образом, приписываемым их высокоустойчивыми идентичностями (см.

Serpe, Richard and Stryker, Sheldon. «The Construction of Self and Reconstruction of Social Relationships» in: Lawer, Edward and Markovsky, Barry (eds). Advances in Group Processes:

A Research Annual 1987, Greenwich (Ct.): JAI Press, 1987, pp. 41–66 — цит. по: Stryker, Sheldon and Burke, Peter. The Past, Present, and Future of an Identity Theory, рр. 286–287).

Марк Урнов Волатильность культуры особенно выражена в переходных обще ствах — замечу, что такие часто наблюдаемые в них явления, как подъемы ресентимента* или, напротив, всплески «всенародного при знания» новых ценностей и отторжения прошлого, принадлежат сфере личной культуры.

Позволю себе теперь несколько уточняющих замечаний относи тельно авторитарного синдрома. За шестьдесят лет, прошедших с публикации уже упоминавшейся книги Tеодора Адорно, концепция авторитарного синдрома претерпела существенные изменения. От сугубо психологической его интерпретации наука перешла к культу рологической трактовке, включающей не только типические психо логические черты авторитарной личности, но и ценности, идеологи ческие предпочтения, а также образцы бытового и политического поведения. Сформировались представления не только о правом, но и о левом авторитаризме**.

Многочисленные эмпирические исследования авторитарного синдрома дают основание полагать, что он относится к числу фено менов, базовые компоненты которых в высокой степени инвариант ны относительно культурных контекстов, в которых они проявляют ся***. Не рассматривая здесь всю совокупность компонентов автори тарного синдрома, остановлюсь лишь на характерном для него отношении к власти. Судя по всему, это отношение свойственно — хотя и с разной степенью выраженности — культурам подавляюще го большинства стран с авторитарными режимами: Китаю, СССР, диктатурам, возникшим в бывших европейских колониях, нацист ской Германии, фашистской Италии, франкистской Испании и сов ременным левым диктатурам Латинской Америки.

Максимально упрощая ситуацию, авторитарное отношение к власти можно свести к готовности воспринимать носителей власти как «отцов» или «старших братьев», т. е. людей, обладающих безу словным авторитетом и «более равных», чем все остальные. И это * Макс Шелер называл ресентимент «самоотравлением души» и понимал под ним устой чивое переживание, возникающее в результате «чрезвычайного напряжения между импуль сом мести, ненависти, зависти и их проявлениями, с одной стороны, и бессилием, с другой»

(Шелер, Макс. Ресентимент в структуре моралей, СПб.: Наука, 1999, сс. 13, 49). По Шелеру, «почва, на которой произрастает ресентимент, — это, прежде всего, те, кто … понапрасну прельстился авторитетом и нарвался на его жало» (там же, с. 18).

** Одним из первых феномен левого авторитаризма описал Ганс Айзенк (см., например:

Айзенк, Ганс. Парадоксы психологии, Москва: Эксмо, 2009, сс. 246–286).

*** Возможно, что это объясняется культурной инвариантностью как психологического механизма активации авторитарного синдрома (внутренне мотивированного или внешне индуцированного отказа от индивидуальной свободы и личной ответственности в пользу традиционных или псевдотрадиционных отношений патерналистского типа), так и организа ционных условий удовлетворения потребности в отказе от свободы.

Ниспровергнуть авторитарное большинство: непростая задача предельно мягкая формула;

развиваясь и усиливаясь, она может преобразоваться во взгляд на властителей как на людей лучшей породы, вождей нации, мирового пролетариата или всего челове чества, представителей Божества на Земле и т. д.* Очевидно, что при авторитарном отношении к власти трудно смотреть на нее как на институт нанятых менеджеров и тем более испытывать столь важное для либеральной культуры «здоровое пре зрение к власти»**. Понятно и то, что, чем интенсивнее такое отно шение, тем хуже оно уживается с концепциями разделения властей, сдержек и противовесов, прозрачности власти, институциализации конфликтов, политической конкуренции и, конечно же, политичес кого участия. Все эти концепции будут, скорее всего, воспринимать ся либо как идеи, лишенные смысла и потому ненужные, либо как антиценности.

Куда более свойственны авторитарной культуре представления о естественности концентрации власти в одних руках;

о благотворнос ти единства общества и власти, вождей и народа;

о недопустимости публичных конфликтов***;

о необходимости каждому делать свое дело: властителям — властвовать, рядовым гражданам — честно работать и пр.

Описывая авторитарный синдром в терминах ценностей и пред ставлений, не следует забывать, что они являются лишь вершиной культурного айсберга. Подводная его часть — связанные с ценностя ми и представлениями стереотипы поведения, трудно вербализуе мые, но очень важные для понимания механизмов влияния культуры на формирование политических институтов.

Угроза авторитарного синдрома для демократического транзита может проявляться по-разному и зависит, во-первых, от его интен сивности и распространенности в обществе и, во-вторых, от харак тера демократического транзита. Первое обстоятельство очевидно, а второе нуждается в некоторых пояснениях.

Демократизация (переход от авторитарного режима к демокра тическому) представляет собой процесс значительного усложне * В качестве иллюстрации к сказанному предоставляю читателю возможность самому оценить специфику отношения к Ленину со стороны крестьян, несших зимой 1924 года мимо только что построенного мавзолея плакат «Могила Ленина — колыбель человечества».

** См.: Хайек, Фридрих. Дорога к рабству, Москва: Новое издательство, 2005, с. 152.

*** Напомню здесь приведенное Александром Герценом в «Былом и думах» колоритное высказывание генерала Дубельта, характеризующее авторитарный режим XIX века, отлича ющийся от многих современных нам авторитарных режимов заметно большим лоском и уверенностью в своей легитимности: «У нас не то, что во Франции, где правительство на ножах с партиями, где его таскают в грязи;

у нас правление отеческое, все делается как можно келейнее» (Герцен, Александр. Былое и думы. Кн. 1, Москва: Государственное изда тельство художественной литературы, 1962, сс. 382–383).

Марк Урнов ния социальной системы и потому всегда чревата культурным кон фликтом между инновационно ориентированными и консерватив ными частями общества. Этот конфликт с необходимостью предпо лагает вовлеченность элиты. Модели демократизации исключи тельно снизу или исключительно сверху реальности не соответс твуют. Речь всегда идет о взаимодействии элиты и остального общества. Но «требования» к состоянию культуры элиты и обще ства в целом, нужному для успеха демократизации, варьируются в очень широких пределах в зависимости от типа транзита и конк ретных условий.

Самым «культурно непритязательным» является транзит, который Фарид Закария называет «непреднамеренным политическим послед ствием»* экономической либерализации. Такая либерализация начи нается по прагматическим, далеким от идеалов либеральной демокра тии соображениям политиков, но провоцирует взаимодействие куль туры, социальной структуры и политических институтов. Постепенно это взаимодействие может привести (или не привести) к благоприят ным для демократизации изменениям в культуре общества.

При таком варианте распространенность авторитарного синдро ма на старте экономической либерализации не несет политической угрозы грядущей демократизации. Институты политической демок ратии появляются не сразу, а после нескольких десятилетий привы кания общества к новым условиям жизни, т. е. по мере того, как авторитарные ценности, представления и стереотипы теряют (если теряют) доминантные позиции в культуре общества.

Элите также необязательно с самого начала обладать системой последовательных либеральных ценностей и представлений: приня тие либеральных инноваций в экономике на ценностном уровне не требуется (достаточно того, чтобы они входили в спектр культурно допустимых действий). Так что элиты могут «позволить себе рос кошь» медленной либерализации собственного сознания. Именно культурная непритязательность является, как мне кажется, одной из главных причин, по которым данный тип демократизации чаще всего оказывается успешным.

Принципиально иная ситуация складывается в случае, когда демократизация начинается без экономической «увертюры», непосредственно с преобразования политических институтов. Здесь культура общества на старте демократического транзита характери зуется как минимум относительной неразвитостью либеральных ценностей и представлений, а как максимум — глубоко укоренным * См.: Закария, Фарид. Будущее свободы, с. 82.

Ниспровергнуть авторитарное большинство: непростая задача и сильным авторитарным синдромом. В последнем случае для успеш ного начала демократизации необходима хотя бы умеренная тенден ция его ослабления.

От реформаторской элиты для успеха демократизации в этом случае требуется очень многое: пропитанность либеральными цен ностями, умение договариваться с идеологическими противниками, резистентность к весьма вероятной волне общественного ресенти мента, знание факторов, активирующих этот ресентимент, и умение его смягчать. Словом, элите нужны мудрость, знания и опыт, кото рый ей, по большей части, получить неоткуда.

Неудивительно, что вероятность поражения демократических сил в случае такой демократизации очень высока. Разрушение еще не окрепших демократических институтов здесь может происходить по-разному.

Оно может совершаться медленно, исподволь — путем посте пенной инфильтрации авторитарных практик в ткань повседнев ного функционирования формально демократических институ тов. Речь идет о расширении использования различных ограни чителей политической конкуренции, свободы СМИ и независи мости судебной системы, о распространении авторитарной сти листики отношений внутри политических институтов и между гражданами и властью, о вытеснении или уходе из властных структур людей, не соответствующих этой стилистике, о росте популярности политиков, провозглашающих авторитарные лозунги и пр.

Результатом является перерождение институтов демократии в институты авторитарной власти. Спустя некоторое время происшед шие изменения закрепляются законами и иными нормативными актами. Собственно говоря, как раз это и произошло в России в 2000-е годы*. Демонтаж демократических институтов может проис ходить порой и достаточно быстро — в результате активно или пас сивно поддержанного населением переворота или в результате демократического наделения властью людей, провозгласивших борьбу с «псевдодемократическим хаосом» целью своей политиче ской программы. Однако какими бы темпами ни совершался откат от демократии, необходимым условием его успешного осуществле ния является всплеск того, что в политической науке со времен Макса Шелера называют ресентиментом и что в политической прак * Подробнее о трансформации политической системы России в этот период см., например:

Урнов, Марк и Касамара, Валерия. Современная Россия: Вызовы и ответы. Москва: ФАП «Экспертиза», 2005, сс. 25–44;

Урнов, Марк. «Трансформация политического режима в России: содержание и возможные последствия» в: Красин, Юрий (ред.) Демократия и феде рализм в России, Москва: РОССПЭН, 2007, сс. 87–103.

Марк Урнов тике Испании конца 1970-х годов, а затем в Латинской Америке начали обозначать как «el desencanto»*.

В обществах, находящихся в процессе демократического транзи та, основным содержанием ресентимента является активация авто ритарного синдрома, т. е. его усиление по с равнению с моментом начала демократизации, и превращение некоторых или всех его эле ментов в доминантные характеристики культуры. Иными словами, речь идет о всплеске отторжения демократии на ценностном, когни тивном, эмоциональном и поведенческом уровнях.

Ресентимент той или иной силы является почти универсальной чертой демократического транзита. Подъем ресентимента наблю дался в подавляющем большинстве стран, захваченных «третьей волной» демократизации, включая и те, в которых первые шаги демократического транзита были встречены приливом энтузиазма населения (СССР, Испания, Португалия и др.).

Причин для активации авторитарного синдрома может быть очень много: крушение иллюзий и надежд, неэффективность власти, рост социального неравенства, коррупция, ухудшение материаль ных и статусных характеристик жизни, разрушение привычной ткани повседневного бытия в сочетании с необходимостью приспо сабливаться к новым, незнакомым и более сложным условиям и т. д.

Процессом, с помощью которого все эти обстоятельства активируют авторитарный синдром, является рост недовольства ситуацией. По механизму запуска недовольства большая часть рассматриваемых обстоятельств может быть отнесена к категории фрустраторов, т. е.

препятствий на пути достижения цели, вызывающих желание обой ти или преодолеть препятствие.

В обществах с относительно неразвитой культурой эпохи модерни ти — а таковыми было большинство стран, входивших в демократичес кий транзит с начала ХХ века по настоящее время, — роль мощного фрустратора может сыграть экономический рост.

Фрустрационный эффект экономического роста в таких обще ствах порождается двумя факторами. Один из них — это усиление социальной зависти на фоне роста неравенства, порождаемого позитивной экономической динамикой. Это явление можно наблю дать не только в переходных обществах, но и в обществах с устойчи вой модернистской, и даже постмодернистской культурами. Другой фактор специфичен для обществ, начинающих модернизацию, — речь идет о склонности к химерическим притязаниям**, которая обусловлена характерной для этих обществ неразвитостью типа * См.: Хантингтон, Самюэль. Третья волна, с. 275–277.

** Этот термин ввела французский социолог Ф. Робайе в 1957 году (см.: Robaye, Francine.

Niveaux d’aspiration et d’expectation, Paris: Presses Universitaires de France, 1957).

Ниспровергнуть авторитарное большинство: непростая задача поведения, ориентированного на личные достижения, и прежде всего такого его компонента, как реалистическое целеполагание*.

В динамике склонность к химерическим притязаниям проявляет ся в том, что в периоды экономических подъемов, по мере роста успешности (например, уровня доходов), уровень притязаний увели чивается намного быстрее уровня рациональных ожиданий.

Растущий разрыв между желаемым и возможным** порождает фрустрацию и как следствие — агрессивность и недовольство.

Между тем в условиях экономического спада в рассматриваемых сообществах происходит резкое снижение уровня притязаний, раз рыв между ним и уровнем ожиданий сокращается и фрустрация ослабляется. Этим данные сообщества отличаются от сообществ с развитой модернистской и даже постмодернистской культурами, в которых экономический рост действует как фактор снижения фрус трации, а экономический спад ее провоцирует***.

* О структуре поведения, которое ориентировано на личные достижения см.: Урнов, Марк. Эмоции в политическом поведении, Москва: Аспект Пресс, 2008. О реалистическом целеполагании см.: Runciman, W. Garry. Relative Deprivation and Social Justice: A Study of Attitudes to Social Inequality in Twentieth-Century England, Aldershot: Gregg Revivals, 1993, p. 27;

Левин, Курт. Разрешение социальных конфликтов, СПб.: Речь, 2000, с. 253;

Маслоу, Абрахам.

Мотивация и личность, СПб.: Евразия, 1999, с. 73. О связи реалистического целеполагания с уровнем зрелости ориентированной на достижения мотивации см.: Atkinson, John W.

«Motivational Determinants of Risk-taking Behavior» in: Psychological Review, Vol. 64, No. 6, Part 1, 1957, pp. 359–372).

** Руководствуясь сугубо теоретическими соображениями, обращаю внимание, что речь идет о разрыве между желаемым и возможным, а не между желаемым и имеющимся. Дело в том, что объяснение роста общественной агрессивности увеличением несоответствия между «тем, что я хочу», и «тем, что мне удалось получить», характерно для большинства известных политико-психологических моделей агрессивности (см., например: Davies, James. «Towards a Theory of Revolution» in: American Sociological Review, Vol. 27, No. 1, 1962, pp. 5–19;

Gurr, Ted.

Why Men Rebel, Princeton (NJ): Princeton Univ. Press, 1970;

Deutsch, Morton. «Field Theory in Social Psychology» in: Lindzey, Gardner and Aronson, Elliott (eds) The Handbook of Social Psychology, 2nd ed., Vol. 1, London: Addison—Wesley, 1968, pp. 412–487). Однако такое объяс нение агрессивности имплицитно предполагает слишком примитивную поведенческую модель homo politicus. В частности, постулируется, что homo politicus склонен к агрессии в любой ситуации существенного расхождения между желаемым и имеющимся, вне зависи мости от того, существуют или нет препятствия на пути достижения желаемого. Кроме того, это объяснение противоречит принятому в психологии пониманию фрустрации и приводит к смешению концепций фрустрации и относительной депривации. Взгляд на динамику агрессивности как на функцию от разрыва между «тем, что я хочу» и «тем, что я считаю воз можным достичь», этих недостатков лишен (подробнее см.: Урнов, Марк. Эмоции в полити ческом поведении, Москва: Аспект Пресс, 2008).

*** Нарастание фрустрированности общества в условиях экономического роста и затухание фрустрации в период кризиса в России подробно описано в: Урнов, Марк. Эмоции в полити ческом поведении, Москва: Аспект Пресс, 2008. Вот несколько примеров других стран, где на сравнительно ранних стадиях модернизации наблюдалось нарастание фрустрации и социаль ной напряженности на фоне экономического роста: Греция 1950–1960-х годов, Испания 1960-х годов, Бразилия конца 1960-х — начала 1970-х годов, Тайвань и Южная Корея 1960– 1980-х годов, Иран и Китай 1980-х годов (Хантингтон, Самюэль. Третья волна, сс. 82–84).

Марк Урнов Как мы говорили, волны ресентимента свойственны подавляю щему большинству переходных обществ, но сила таких волн сущес твенно различается от страны к стране. Помимо прочего, эти разли чия связаны с наличием или, напротив, отсутствием в культуре страны компонентов, обладающих антиресентиментным эффектом.

К числу таких компонентов относится идентификация с сооб ществом успешных демократий. Влияние этого фактора хорошо прослеживается в странах Восточной Европы и Балтии. Чувство принадлежности к демократическому Западу с разной степенью интенсивности проявлялось там в течение всего времени господства тоталитарных режимов, а в период развала советской империи ока залось среди доминантных элементов культуры. Ощущение иден тичности с Западом и стремление институционально закрепить эту идентичность были для восточноевропейских стран одним из глав ных мотиваторов демократизации. Вряд ли будет ошибкой утверж дать, что стремление воссоединиться с Западом было для них столь же мощным фактором демократизации, как и желание восстановить национальную независимость. По мере развертывания процессов транзита и возникновения связанных с ними проблем, ориентация на Запад в значительной мере смягчила в этих странах ресентимент и блокировала возможность авторитарного реванша.

В Советском Союзе и постсоветской России ориентация на Запад также играла и играет роль блокиратора авторитарного синдрома.

Согласно большинству социологических опросов, в российском мас совом сознании «западничество» тесно связано с ориентацией на демократические ценности, тогда как славянофильство, евразий ство и иные формы противопоставления России Западу являются коррелятом компонентов авторитарного синдрома.

Однако распространенность западничества в России значитель но ниже, чем в Восточной Европе, и несколько иного качества — значительная часть тех, кто ориентирован на Запад, видит Россию не столько частью Запада, сколько его партнером. Относительная сла бость западничества в российской культуре объясняется тем, что тут ему традиционно противостоит великодержавность — стремление видеть свою страну не столько равноправной частью какого-либо сообщества, сколько самостоятельным мировым игроком, которого боятся и потому уважают* и который в состоянии навязать свою волю другим.

* В моем исследовании 2004 года «Синдром радикального авторитаризма в российском массовом сознании» около 60% опрошенных россиян согласилось с утверждением «Россию должны бояться, только тогда ее будут уважать» (Урнов, Марк и Касамара, Валерия.

Современная Россия: Вызовы и ответы, с. 54).

Ниспровергнуть авторитарное большинство: непростая задача Великодержавность является устойчивым компонентом россий ской идентичности в течение по меньшей мере двухсот лет*. В XIX веке в российской культуре сформировалась достаточно чет кая связь между великодержавностью и антизападничеством, при чем в исторической динамике интенсивность антизападничества как дополняющего великодержавность элемента устойчиво возрас тала. В советский период она достигла максимума, и попытка Михаила Горбачева гармонизировать эти две составляющие рос сийской культуры, как известно, закончилась неудачей.

В культуре современной России положительная зависимость между великодержавностью и антизападничеством сохраняется.

Так что сегодня, как и прежде, в российской культуре прозападные ориентации и великодержавность играют друг с другом в «игру с нулевой суммой» — чем шире распространена великодержавность, тем меньше популярность западничества, и наоборот. Неслучайно наблюдаемый сегодня в России рост великодержавных настроений** несет с собой усиление антизападничества. По данным Института социологии РАН, в 1995–2007 годах доля опрошенных россиян, позитивно воспринимающих упоминание о США, снизилась с 77 до 37%, а удельный вес тех, у кого это упоминание вызывало неприязнь, возросло с 9 до 40%. Ухудшился в России и образ Западной Европы:

в течение 2002–2007 годов среднее количество упоминаемых рес пондентами негативных характеристик Западной Европы сущест венно выросло — с 37 до 45%. Лидерами роста среди негативных характеристик были: «угнетение» — прирост с 19 до 34%;

«угроза» — с 43 до 57%;

«слабость» — с 12 до 25%;

«моральный упадок» — с 33 до 45% и «кризис» — с 14 до 24%***.

Наличие в культуре элементов, способных смягчить ресентимент, заметно облегчает реформаторской элите процесс демократическо го транзита.

Если же таких элементов нет или они слабы, демократической элите следует задуматься о создании механизмов его смягчения — в * В ХХ веке в России было всего два сравнительно коротких периода (примерно по десять лет каждый), когда идея великодержавности популярностью не пользовалась: с 1917 года по середину 1920-х годов и с середину 1980-х по середину 1990-х годов. Эти две волны «атипичных» настроений были порождены разными причинами и по-разному проявлялись в политической практике, но в обоих случаях они сменялись мощными приливами великодержавности и национализма.

** Косвенным признаком силы этих настроений является практическое отсутствие в рос сийском массовом и элитном сознании здорового чувства самоиронии по поводу всеобщей озабоченности величием страны. В результате повседневные проявления великодержавного пафоса приобретают порой комичные формы — вроде появления на прилавках копченой колбасы под названием «Имперская».

*** См.: Российская идентичность в социологическом измерении, Москва, 2007.

Марк Урнов частности, о развертывании системы мер по трансформации автори тарной культуры в культуру демократическую (об особой роли направленного формирования ценностей и стереотипов поведения для развития и функционирования демократии писали еще Монтескье и Токвиль — не употребляя, разумеется, таких слов)*.

Много лет спустя, в 1944 году, о необходимости системных уси лий по преобразованию культуры, сформированной в Германии нацистским режимом, писал один из самых блестящих психологов ХХ века Курт Левин**.

Полагаю, что минимальный пакет мер по культурному «перепрограммированию» переходного общества должен вклю чать следующее:

— направленное разрушение мифов, ценностей, представлений и стереотипов авторитарной культуры и содействие распростране нию либеральной культуры с помощью электронных СМИ, интер нета, структур среднего и высшего образования («либеральная прививка» обществу);

— массовое обучение демократическому управлению предста вителей всех уровней власти (его Левин считал первоочередной ме рой в системе усилий по переходу от тоталитарной к демократичес кой культуре***);

— государственная поддержка развития структур гражданского общества и любых других демократических практик общественной жизни;

— государственная политика, направленная на повышение (или, как минимум, поддержание) социального статуса общественных групп, оказывающих наибольшее влияние на культурную трансфор мацию (учителя, преподаватели вузов, художественная и научная интеллигенция, журналисты) и максимально широкое привлечение представителей этих групп к сотрудничеству с властью.

Разумеется, перечисленные меры не гарантируют отсутствия волны ресентимента, однако уменьшить ее силу они вполне могут.

* Первый говорил, что «ни одно правление не нуждается в такой степени в помощи воспита ния, как республиканское правление» (Монтескье, Шарль Луи, барон де Секонда. О духе зако нов. Москва: Мысль, 1999, с. 39). Второй писал, что «важнейшими из обязанностей, налагаемых в наши дни на тех, кто управляет обществом», является «обучать людей демократии, возрож дать, насколько это возможно, демократические идеалы, очищать нравы, регулировать демо кратические движения, постепенно приобщать граждан к делам управления государством, избавляя их от неопытности в этих вопросах…». Если этого не происходит, то демократия — как это было во Франции в период революции — оказывается «предоставлена власти диких инстинктов» (Токвиль, Алексис де. Демократия в Америке, Москва: Прогресс, 1992, с. 30).

** См.: Левин, Курт. Разрешение социальных конфликтов, сс. 160–196.

*** См.: Там же, с. 171.

Ниспровергнуть авторитарное большинство: непростая задача Недооценка важности, а то и отрицание самой идеи перепрог раммирования культуры характерны для многих реформаторов-ли бералов*. Идеологически это связано с характерным для либераль ного мировоззрения негативизмом по отношению к любым формам государственного вторжения в сферу индивидуального выбора.

Прагматическим основанием этой позиции служит упоминав шийся взгляд на культуру как на функцию экономических и соци ально-структурных переменных. Одним из распространенных сегод ня проявлений этого взгляда является утверждение, что развитие среднего класса представляет собой наилучшую гарантию необрати мости демократических преобразований. Многочисленные замеча ния о том, что средний класс может обладать различными системами ценностей и что в зависимости от системы ценностей он в состоянии с одинаковым успехом быть опорой как демократического, так и тоталитарного режима**, в расчет, как правило, не принимаются.

Чем бы ни объяснялась недооценка культурного фактора демок ратизации, она, как правило, не остается безнаказанной. А потому не могу не согласиться с Левином, утверждавшим, что «демократиче ский лидер, который хочет изменить групповую атмосферу на демократическую, должен обладать властью и должен использо вать ее для активного переобучения» и что «демократический при нцип толерантности к окружающим имеет одно существенное ограничение: не менее необходимой является “демократическая нетерпимость к нетерпимым”»***.

Если говорить о содержательных аспектах перенастройки куль туры на демократический лад, то следует иметь в виду, что ее объек том является не авторитарная культура в чистом виде, а культура переходного типа, то есть культура далеко не целостная, в которой элементы авторитарного синдрома находятся в порой причудливых сочетаниях с чужеродными для него элементами.

К наиболее часто встречающимся и опасным химерам культу ры переходных обществ относится сочетание крайних форм индивидуализма с не менее крайними патерналистскими ожида ниями от государства. На обыденном языке этот странный гиб рид индивидуалистических и коллективистских начал можно * Этим они отличаются от реформаторов тоталитарных. Последние очень высоко ценят роль культуры в обеспечении устойчивости политического режима и сразу же после получения или захвата власти начинают проводить в жизнь тот или иной вариант «культурной революции».

** Подробнее см.: Lipset, Seymour M. Political Man. The Social Basis of Politics, Baltimore (Md.): The Johns Hopkins University Press, 1981, pp. 127–179.

*** Левин, Курт. Разрешение социальных конфликтов, сс. 170, 162.

Марк Урнов было бы выразить следующим образом: я имею право делать то, что мне хочется, у меня нет обязательств ни перед обществом, ни перед государством — зато общество и государство обязаны обеспечить мое благополучие.

Этот «индивидуалистический патернализм» несовместим ни со зрелой авторитарной, ни со зрелой демократической культурой, однако его легко обнаружить в обществах с разлагающимся или, наоборот, становящимся авторитарным режимом левого толка, а также в обществах, освободившихся от левого авторитарного режи ма, но еще на завершивших демократический транзит. Он был рас пространен в СССР на излете коммунистического режима и преоб ладает сегодня в постсоветской России*. В той или иной степени характерен он и для бывших советских республик, и для бывших социалистических стран Восточной Европы, и для современной Венесуэлы.

Чем более распространен «индивидуалистический патернализм»

в обществе, находящемся в процессе демократизации, тем драма тичнее встает перед обществом альтернатива: отказ от упрощенных представлений о правах индивида и социальной роли государства и создание эффективной рыночной экономики и стабильной демокра тической политической системы или возврат к авторитарному режи му, куда более коррумпированному и значительно менее эффектив ному, чем режим, существовавший до попытки демократизации.

Ответ на вопрос о том, сколько неудачных попыток демократиза ции в состоянии пережить страна, прежде чем распадется, во мно гом зависит от состояния ее культуры.

Источники Atkinson, John W. «Motivational Determinants of Risk-taking Behavior»” in: Psychological Review, Vol. 64, No. 6, Part 1, 1957.

Davies, James. «Towards a Theory of Revolution» in: American Sociological Review, 1962, Vol. 27, No. 1.

* Еще раз сошлюсь на свое исследование 2004 года. В нем, выбирая между позициями «Государство обязано гарантировать каждому приличную работу и достойный уровень жизни» и «Государство должно заботиться о благосостоянии только тех, кто действительно не может работать (старики, дети, инвалиды)», 68% опрошенных предпочли первую позицию, 28% — вторую и 4% затруднились ответить. Отмечу, что взгляд на государство как на защит ника и покровителя вполне может сочетаться с глубоким недоверием к нему. В этом же исследовании 72% российских респондентов согласились с утверждением, что «большинство чиновников в России — это воры» и примерно столько же опрошенных (75%) заявили, что «такие ключевые отрасли, как электроэнергетика, угольная промышленность, нефтяная про мышленность и железные дороги должны принадлежать государству» (Урнов, Марк и Касамара, Валерия. Современная Россия: Вызовы и ответы, сс. 56, 62).

Ниспровергнуть авторитарное большинство: непростая задача Deutsch, Morton. «Field Theory in Social Psychology» in: Lindzey, Gardner and Aronson, Elliott (eds) The Handbook of Social Psychology, 2nd ed., Vol. 1, London: Addison-Wesley, 1968.

Fischer, Ronald. «Congruence and Functions of Personal and Cultural Values: Do My Values Reflect My Culture’s Values?» in: Personality and Social Psychology Bulletin, Vol. 32, Issue 11, 2006.

Gurr, Ted. Why Men Rebel, Princeton (NJ): Princeton Univ. Press, 1970.

Hofstede, Geert. Culture’s Consequences: International Differences in Work-Related Values, Newbury Park (Ca.), London, New Delhi: Sage Publications, 1984.

Inglehart, Ronald. «How Solid Is Mass Support for Democracy: And How Can We Measure It?» in: Political Science and Politics, Vol. 36, No. 1, 2003.

Inglehart, Ronald and Baker, W. E. «Modernization, Cultural Change, and the Persistence of Traditional Values» in: American Sociological Review, 2000, Vol. 65, No. 1.

Lipset, Seymour M. Political Man. The Social Basis of Politics, Baltimore (Md.): The Johns Hopkins Univ. Press, 1981.

Lipset, Seymour M. «Some Social Requisites of Democracy: Economic Development and Political Legitimacy» in: American Political Science Review, Vol. 53, No. 1, 1959.

Olson, Mancur. «Rapid Growth as a Destabilizing Force» in: Journal of Economic History, Vol. 23, No 4, 1963.

Przeworski, Adam and Limongi, Fernando. «Modernization: Theories and Facts» in: World Politics, Vol. 49, No. 2, 1997.

Robaye, Francine. Niveaux d’aspiration et d’expectation, Paris: Presses Universitaires de France, 1957.

Runciman, W. Garry. Relative Deprivation and Social Justice: A Study of Attitudes to Social Inequality in Twentieth-Century England, Aldershot:

Gregg Revivals, 1993.

Schumpeter, Joseph. Capitalism, Socialism, and Democracy, London:

George Allen & Unwin, 1944.

Schwartz, Shalom H. and Bilsky, W. «Toward A Universal Psychological Structure of Human Values» in: Journal of Personality and Social Psychology, Vol. 53, No. 3, 1987.

Serpe, Richard and Stryker, Sheldon. «The Construction of Self and Reconstruction of Social Relationships» in: Lawer, Edward and Markovsky, Barry (eds). Advances in Group Processes: A Research Annual 1987, Greenwich (Ct.): JAI Press, 1987.

Stryker, Sheldon and Burke, Peter. «The Past, Present, and Future of an Identity Theory» in: Social Psychology Quarterly, Vol. 63, No. 4, 2000.

Valsiner, Jaan. «Personal culture and conduct of value» in: Journal of Social, Evolutionary, and Cultural Psychology, Vol. 1, No. 2, 2007.

Марк Урнов Айзенк, Ганс. Парадоксы психологии, Москва: Эксмо, 2009.

Герцен, Александр. Былое и думы. Кн. 1, Москва: Государственное издательство художественной литературы, 1962.

Даль, Роберт. Демократия и ее критики, Москва: РОССПЭН, 2003.

Закария, Фарид. Будущее свободы, Пер. с англ. под ред. и со вступ. ст.

В. Л. Иноземцева, Москва: Логос, 2004.

Левин, Курт. Разрешение социальных конфликтов, СПб.: Речь, 2000.

Макклелланд, Дэвид. Мотивация человека, СПб.: Питер, 2007.

Маслоу, Абрахам. Мотивация и личность, СПб.: Евразия, 1999.

Мертон, Робеpт. Социальная теория и социальная структура, Мос ква: АСТ, 2006.

Монтескье, Шарль Луи, барон де Секонда. О духе законов. Москва:

Мысль, 1999.

Парсонс, Талкотт. О социальных системах, Москва: Академический проект, 2002.

Пшеворски, Адам. Демократия и рынок. Политические и экономи ческие реформы в Восточной Европе и Латинской Америке, Москва:

РОССПЭН, 2000.

Рождественский, Юрий. Введение в культуроведение, Москва:

Добросвет, 2000.

Токвиль, Алексис де. Демократия в Америке, Москва: Прогресс, 1992.

Триандис, Гарри. Культура и социальное поведение, Москва: Форум, 2007.

Урнов, Марк. «Трансформация политического режима в России:

содержание и возможные последствия» в: Красин, Юрий (ред.) Демократия и федерализм в России, Москва: РОССПЭН, 2007.

Урнов, Марк. Эмоции в политическом поведении, Москва: Аспект Пресс, 2008.

Урнов, Марк и Касамара, Валерия. Современная Россия: Вызовы и ответы. Москва: ФАП «Экспертиза», 2005.

Хайек, Фридрих. Дорога к рабству, Москва: Новое издательство, 2005.

Хантингтон, Самюэль. Третья волна. Демократизация в конце ХХ ве ка, Москва: РОССПЭН, 2003.

Шелер, Макс. Ресентимент в структуре моралей, СПб.: Наука, 1999.

Часть вторая Практика демократизации и ее особенности От демократии XIX века к демократии XXI-го:

каков следующий шаг?

Алексей Миллер, Ведущий научный сотрудник ИНИОН РАН, профессор Российского государственного гуманитарного университета (Россия) Для того чтобы оценить современные перспективы демократии вообще, и в посткоммунистических странах Европы в частности, полезно взглянуть на эту проблему с исторической перспективы.

История демократии эпохи модернити, связанная с концепцией нации, которая формировалась и развивалась в XVIII и XIX веках, по историческим меркам является довольно короткой. Как и всякая политическая система и идеология, демократия этого типа, разуме ется, позаботилась о выстраивании глубокой линии преемственнос ти — вплоть до греческих полисов. Однако у демократии эпохи модернити ненамного больше общего с демократией древнегречес ких полисов, чем у коммунистических режимов ХХ столетия с ком мунизмом древнехристианских общин.

Между тем две заметно отличающиеся модели утверждения нации в качестве рамки для демократической формы политического представительства можно обозначить как британскую и французс кую. Вне географической Европы развитие нации-государства как политической формы демократии эпохи модернити связано прежде всего с влиянием Британской и Французской империй. В их метро полиях в XVIII и XIX веках сформировались нации-государства, и каждая из империй была весьма активна в экспорте собственных Алексей Миллер демократических моделей, причем во многом этот экспорт основы вался на комбинации «жесткой» и «мягкой» силы Британской и Французской империй. Кто-то не без сарказма заметил, что Англия не покидала своих колоний, без того чтобы не оставить им неработа ющую конституцию. А историю экспорта Кодекса Наполеона с помощью не только привлекательности идей Декларации прав чело века и гражданина, но и гвардейских штыков знает каждый школь ник.

До Первой мировой войны демократия на европейском конти ненте так и не стала стабильной системой. Франция в XIX столетии пережила как минимум пять тяжелых политических кризисов.

Относительно успешное функционирование представительных инс титутов в некоторых странах во второй половине XIX века было обусловлено прежде всего наличием дополнительных стабилизиру ющих институтов и/или центров политического влияния. Это могли быть даже традиционные институты — как, например, монархия и императорский двор в Австро-Венгрии, которые компенсировали дефекты парламентской системы империи, сформированной после 1867 года. Вообще, так называемый феномен «бонапартизма», харак терный не только для Франции времен Наполеона III, но и для бис марковской Пруссии, следует рассматривать как часть процесса становления парламентской системы, а не только как ее извращение (монархия может выполнять относительно схожие функции и сегод ня, как, например, в Испании). Это могли быть неформальные, часто закрытые «клубы» или ложи, которые принимали политические решения там, где демократические институты не справлялись (такие механизмы во многих демократических системах действуют до сих пор — как, например, в США*).

Версальская система создала после Первой мировой войны целый ряд новых государств и предъявила им определенные требования по демократическому политическому устройству и поведению — в час тности по обращению с меньшинствами. Последнее было особенно важно в условиях создания наций-государств на пространстве рас павшихся континентальных империй, которое очень мало подходи ло для реализации подобных проектов. Проблема исключения и подавления меньшинств уже тогда стала для новых стран Восточной Европы родовой травмой демократии. На Балканах послевоенные договоры, особенно Локарнский, впервые санкционировали с меж дународно-правовой стороны массовые перемещения населения, * Примером достаточно очевидного вмешательства таких формально внесистемных, но, по сути, критически важных для функционирования системы центров силы является то, как был разрешен кризис с определением исхода выборов в соревновании Джорджа Буша-мл и Альберта Гора.


От демократии XIX века к демократии XXI-го… которые вполне можно назвать депортациями по этническому и религиозному признакам, по сути, сделав их инструментом создания наций-государств. Это со всей очевидностью подтвердило, что демократия начала ХХ века не умела эффективно решать проблему культурно инаковых меньшинств методом неассимилирующего включения. Впрочем, опыт более ранних демократий, в том числе французской, британской и американской, также опирался на меха низмы жесткого исключения меньшинств по расовому признаку.

Этот же механизм вновь сработал на посткоммунистическом пространстве в самых разных сценариях — от югославского и гру зинского вариантов этнической гражданской войны и принудитель ных миграций, через молдавский вариант скоротечного силового конфликта, приведшего к исключению Приднестровья из молдавс кой политической системы*, до мирного недопущения к гражданс ким правам русскоязычных групп в Прибалтике. Мы еще вернемся к этой теме при обсуждении современных проблем западных обществ, вызванных новой волной миграций, чтобы убедиться, что и в XXI cтолетии демократия, вышедшая из эпохи модернити, не впол не научилась справляться с вызовом со стороны неассимилируемых меньшинств.

Однако вернемся к межвоенной эпохе. Отсутствие неформаль ных внутренних и внешних стабилизаторов, неблагоприятный меж дународный контекст, а с 1929 года — и экономический кризис при вели к тому, что демократические режимы в подавляющем боль шинстве новых стран уже в 1920-е годы в большей или меньшей степени переродились в авторитарные. Вместе с тем во многих слу чаях эти авторитарные режимы, опиравшиеся на традиционные социальные структуры и элиты, продемонстрировали высокую сте пень сопротивляемости в отношении революционных тоталитарных движений и политических религий как левого, так и правого толка.

Это верно и для Восточной Европы, и для Балкан, и для Пиренейского полуострова, и отчасти даже для предвоенной Италии**. Именно там, где такие авторитарные режимы не успели заместить неустойчивую демократию — а именно в России «образца 1917-го» и Германии «образца 1933 года», массовые тоталитарные движения и смогли прийти к власти***.

* Что было необходимым условием для осуществления проекта нации-государства в Молдавии.

** Сегодня схожую функцию блокирования фундаменталистского политического исламизма выполняют авторитарные режимы в ряде мусульманских стран Северной Африки — в Алжире, Египте.

*** Разумеется, это не исчерпывающее объяснение успеха коммунистов и нацистов в этих странах.

Алексей Миллер В условиях «холодной войны» ведущие демократические страны Запада, в отличие от Версальской системы межвоенного периода, создали ряд структур (прежде всего НАТО и Европейский Союз), которые выполняли роль внешнего стабилизатора демократических режимов на окраинах Европы. Примеры Испании, Португалии, Греции и Турции показывают, что без такого внешнего стабилизато ра демократические режимы на европейской периферии и сегодня не обладают достаточной внутренней устойчивостью. Если не попа дать в плен метафоры Милана Кундеры о «похищенной Центральной Европе», которая была якобы лишена в условиях советского домини рования возможности «вернуться к демократии», то можно с уве ренностью предположить, что политическое развитие стран этой части континента было бы похоже на развитие некоммунистичес кой европейской периферии. Иными словами, стабилизация демок ратических режимов произошла бы лишь в том случае и только тогда, если и когда они были бы включены в структуры, выполняю щие функцию внешних стабилизаторов*. Именно такое включение в западные структуры целого ряда новых стран и произошло после падения коммунистических режимов в конце 1980-х — начале 1990-х годов. Те посткоммунистические страны, которые такие внешние стабилизаторы получили, с тех пор постепенно консолидируют, при массе проблем и дефектов, демократическое устройство по запад ной модели. Те, которые не включены в Европейский Союз и НАТО и не имеют ясной перспективы членства, демонстрируют больший или меньший политический плюрализм, но не устойчивую демокра тию. Это верно для всех постсоветских республик, включая Россию (и исключая принятые в ЕС и НАТО Литву, Латвию и Эстонию).

В странах без длительной демократической традиции — особен но в тех из них, которые прожили под властью коммунистических режимов как минимум четыре десятилетия — с особой силой высту пают две проблемы неустойчивых демократий. Во-первых, в этих странах не сохранилось прежних и не успело сформироваться новых неформальных внутренних механизмов стабилизации неус тойчивых и дефектных демократических процедур. Именно поэтому в тех посткоммунистических странах, где отсутствует внешний ста билизатор в лице ЕС, так часты послевыборные кризисы, когда никто не желает признавать своего поражения на выборах и, ссыла ясь на манипуляции во время избирательных кампаний и/или под * Сложно представить, что это произошло бы вскоре после окончания Второй мировой войны. Дело в том, что само наличие такой возможности предполагает, что война не завершилась бы разделением Европы на два блока. А между тем именно «холодная война» и существование Организации Варшавского договора были ключевой мотивацией воз никновения и консолидации НАТО и ЕС.

От демократии XIX века к демократии XXI-го… счета голосов, требует пересмотра результатов состоявшихся выбо ров или проведения новых, если официальный итог складывается не в его пользу. Никакой внешний мониторинг выборов со стороны ОБСЕ и других организаций не может при этом заменить включения в Европейский Союз (или ясную перспективу скорого членства в нем) в деле обеспечения легитимности и стабильности демократи ческих процедур.

Во-вторых, во всех странах, где демократические режимы устано вились в ХХ столетии, сам механизм формирования демократическо го «политического поля» выглядит принципиально иначе. Дело в том, что в Западной Европе и США демократии в XVIII и XIX веках носили ярко выраженный элитистский характер, а число имеющих право голоса было крайне ограничено не только расовыми, но также сослов ными, имущественными и образовательными цензами. Именно в этих условиях и формировались не только партийные системы, но и те неформальные механизмы согласования интересов и урегулирова ния конфликтов, без которых демократия как формальная система не может быть устойчивой. Не менее важно, что новые группы, добивав шиеся избирательных прав, входили в уже структурированное поли тическое поле как организованные силы с осознанными групповыми интересами*. Те страны, которые адаптировали демократию уже в ХХ веке, должны были сразу иметь дело со всеобщим избирательным правом**, а посткоммунистические страны — еще и с населением, тренированным коммунистическими режимами для активного учас тия в имитации выборов. Причем в этих странах, подвергшихся даже более активной социальной атомизации, чем западные общества, и партийная структура вообще, и отдельные партии в частности струк турированы очень слабо, а в обществе мало организованных полити ческих и социальных групп с осознанными интересами***.

Это усиливает негативные последствия проблем, которые явля ются общими для всех демократий.

Во-первых, в условиях, когда «классы превратились в массы», ослабилась политическая роль и организованность социальных групп.

Партии уже не носят классового характера и стремятся строить свои программы и избирательные стратегии по принципу «берем всех».

Во-вторых, медийное пространство, в котором происходит избира тельная борьба, претерпело революционные изменения. Вместо * Достаточно взглянуть на рабочие клубы Уэльса второй половины XIX века, чтобы понять, что имеется в виду.

** В некоторых странах это отчасти компенсировалось местными традиционными механизмами контроля над электоратом. Пример — качикизм в Испании.

*** В Польше, например, ни одна партия до сих пор не пережила потери власти, за исключением «демократических левых», которые тоже находятся на грани распада.

Алексей Миллер Republic of Letters, т. е. политических трактатов, газетной публицис тики и обстоятельных политических речей на избирательных митин гах или в парламенте, которые также публиковались в печати, мы имеем в лучшем случае Empire of Television, о которой говорит А. Гор*. Чаще всего избирательные кампании ведутся именно с помо щью телевизионных клипов, что предполагает неизбежное преобла дание формы над содержанием. Как следствие — повестка дня поли тических дебатов примитивизируется, выхолащивается, ряд ключе вых тем вообще из нее выключается. Достаточно вспомнить, что принципы господствующего экономического порядка до текущего экономического кризиса нигде не были темой избирательных кампа ний, потому что насаждался взгляд, согласно которому система была устойчива, саморегулировалась и при этом оставалась слишком сложна для понимания «простых» избирателей. Попытка поставить эти вопросы до кризиса вела к вытеснению политиков на обочину как радикалов или демагогов. Снижение содержательности полити ческих дебатов в связи с массовостью электората и особенностями медийного пространства — это общая проблема, решения которой не видно. В условиях, когда содержательный аспект избирательной борьбы выхолащивается, на первый план часто выходят темы-суб ституты. Характерный пример такого рода — роль «исторической политики» в посткоммунистических странах**.


В странах с длительной демократической традицией проблема дегенерации политической повестки дня отчасти компенсируется наличием сложноустроенных стабильных политических партий, которые культивируют внутрипартийные политические дебаты.

В посткоммунистических странах этот фактор почти не работает.

Из сказанного можно сделать вывод, что условия, в которых сегодня происходит становление демократических структур в посткоммунистических странах, настолько радикально отличают ся от тех, в которых вырастали демократии западного образца, что «органический» процесс просто не может дать аналогичных результатов.

В последние десятилетия имели место несколько волн экспорта демократии на европейскую периферию. Такой экспорт приводил к созданию стабильных демократических режимов лишь в тех случа ях, когда сами страны «импортировались» в наднациональные струк туры Запада, играющие роль внешних стабилизаторов. Вне этого механизма устойчивое развитие демократии западного образца в посткоммунистических обществах выглядит крайне маловероят * Cм.: Gore, Al. The Assault on Reason, New York: The Penguin Press, 2007, рр. 5–6.

** Подробнее см.: Миллер, Алексей. «“Историческая политика" и ее российская версия» в:

Pro et contra, № 3, 2009.

От демократии XIX века к демократии XXI-го… ным. Таким образом, можно говорить о «демократическом клубе», в котором демократия является не только критерием членства, но даже в гораздо большей степени его результатом.

Попытка имитации западных демократических структур «вне клуба» ведет к функционированию в периферийных обществах процедур (выборы) и институтов (парламенты), которые внешне во многом напоминают западные образцы, но выполняют иные — вспомогательные, консультативные, а часто декоративные — фун кции. Одна из них — легитимация недемократических режимов, что тесно связано с профанацией самой идеи демократии в гло бальном масштабе. Во внешнеполитической сфере легитимация с помощью выборов работает лишь постольку, поскольку демократи ческие правительства по разным причинам склонны подыгрывать в этом спектакле режимам, которые важны как политические союз ники, либо как хозяева критически важных природных ресурсов.

Внутри страны «имитационная» демократия дает режимам демаго гический ресурс апеллирования к санкции большинства*.

Между тем одна из ключевых функций демократии — защита меньшинств. Это на первый взгляд может прозвучать парадоксально, но исторически авторитарные режимы лучше справлялись с этой функцией, чем демократии, и тем более — неустойчивые демокра тии. Историк империй Доминик Ливен как-то заметил, что с точки зрения колонизируемого населения лучше было попасть под власть империи, в метрополии которой господствовал традиционный авто ритарный режим, чем под власть империи демократической. Геноцид и этнические чистки вполне возможны и даже весьма вероятны при демократии, если она понимается как власть этнического или рели гиозного большинства, причем не только в колониях, но и в самих формирующихся нациях-государствах**. В связи с этим можно отме тить еще одно отличие стран «органического» развития демократии и стран, пытающихся более или менее успешно адаптировать систе му демократии эпохи модернити в ХХI веке. Последним приходится иметь дело с «территориализованными» меньшинствами, у которых сформировалось достаточно развитое национальное самосознание.

Поэтому национализирующие и ассимилирующие практики, в кото * Двойной стандарт и двойная мораль как во внешней, так и во внутренней политике — неотъемлемая черта демократий. Этому надо учиться — как и смешиванию коктейля в правильных пропорциях. Однако данный принцип все чаще принимается на вооружение и элитами авторитарных режимов — и, разумеется, становится заметной большая разница между демократическими элитами, отступающими от декларируемых ими принципов, и авторитарными элитами, имитирующими следование этим принципам.

** См.: Mann, Michael. The Dark Side of Democracy: Explaining Ethnic Cleansing, Cambridge:

Cambridge Univ. Press, 2005.

Алексей Миллер рых, каждая по-своему, весьма преуспели в XIX столетии француз ская, британская и американская демократии, теперь уже не только не работают, но оказываются контрпродуктивными. Именно осозна ние этого фактора лежит в основе концепции, противопоставляю щей нацию-государство и государство-нацию, которую разрабаты вают в последние годы Альфред Степан и Хуан Линц*. Они обращают внимание на то, что ряд современных демократий отошли от модели нации-государства, предполагающей, что лишь одна нация может существовать в государстве, и разработали институциональные си стемы, отражающие признание того факта, что в государстве живет несколько наций или демосов (Канада, Индия). Сравнивая модель «нация-государство» с моделью «государство-нация», Степан строит следующий ряд оппозиций: приверженность одной «культурной цивилизационной традиции» против приверженности более чем одной такой традиции, но с условием, что приверженность разным традициям не блокирует возможности идентификации с общим государством;

ассимиляторская культурная политика против при знания и поддержки более чем одной культурной идентичности;

унитарное государство или мононациональная федерация против федеративной системы, часто асимметричной, отражающей куль турную разнородность. В других работах Степан также отмечает, что для модели нации-государства обычно более характерна президент ская, а для государства-нации — парламентская республика**.

Эта концепция более осторожна, чем столь популярная недавно теория мультикультурности Уилла Кимлики***. Она скорее развива ет идеи, заложенные в концепции консоциативной демократии****.

Однако и у Альфреда Степана и Хуана Линца можно заметить неко торую долю излишнего оптимизма. Справедливо замечая, что поли тика государства-нации в ряде случаев предотвращает острые кри зисы, которые возникают при попытке применить к меньшинствам с сильной национальной идентичностью ассимиляторскую полити ку, они недостаточно внимания уделяют бельгийскому примеру, * См.: Stepan, Alfred. «Comparative Theory and Political Practice: Do We Need a "State-Nation" Model As Well As a "Nation-state" Model?» in: Government and Opposition, Vol. 43, 2008, No. 1, pp. 1–25;

Stepan, Alfred;

Linz, Juan and Yadav, Yogendra. Democracy in Multinational Societies:

India and Other Polities, Baltimore, London: Johns Hopkins Univ. Press, 2008.

** См.: Stepan, Alfred. «Comparative Theory and Political Practice: Do We Need a "State Nation" Model As Well As a "Nation-state" Model?», pp. 1–25.

*** См., например: Kimlicka, Will. «Multicultural States and Intercultural Citizens» in: Theory and Research in Education, Vol. 1, No. 2, 2003, pp. 147–169.

**** См.: Lijphart, Arend. Democracy in Plural Societies: A Comparative Exploration, New Haven (Ct.): Yale Univ. Press, 1977;

O'Leary, Brendan. «Debating consociational politics: Normative and explanatory arguments» in: Noel, Sid, Jr. From Power Sharing to Democracy: Post-Conflict Institutions in Ethnically Divided Societies, Montreal: McGill-Queen's Press, 2005, pp. 3—43.

От демократии XIX века к демократии XXI-го… который показывает, какие проблемы с целостностью государства могут возникать в модели государства-нации.

Применительно к постсоветскому пространству Степан верно отмечает, что в ряде новых государств, которым модель государства нации подошла бы намного лучше, чем модель нации-государства, практическая реализация такой политики затрудняется наличием потенциально ирредентистского соседа в лице России. Он показал это на примере Украины*;

то же самое верно по отношению к Грузии, Молдавии и даже Эстонии и Латвии. В Эстонии и Латвии есть регионы, в том числе прилегающие к границам России, где ком пактно проживают русские меньшинства;

в Молдавии сепаратист ский регион Приднестровья имеет ясно выраженную пророссий скую ориентацию;

в Грузии сепаратистские регионы Южной Осетии и Абхазии также имели общую границу с Россией и сегодня при ее поддержке получили статус самостоятельных, пусть и немногими признанных, государств. На Украине Крымская автономия имеет русское большинство, а восточные регионы страны, помимо значи тельного русского меньшинства, в подавляющем большинстве засе лены русскоязычным населением. Любая административная автоно мия и тем более федерация воспринимаются национальными цент рами этих государств как чреватые сепаратизмом или как создаю щие благоприятные условия для русского ирредентизма.

Вызовы классической модели нации-государства со стороны неассимилируемых меньшинств характерны не только для тех стран, которые пытаются адаптировать демократию в XX и XXI столетиях, но и для «старых» демократий. В силу демографического фактора и глобализации в целом ряде «старых» демократий сложились круп ные иммигрантские сообщества, в основном мусульманские, кото рые не только не хотят ассимилироваться, но и претендуют на соб людение своих культурных и религиозных традиций и норм, трудно совместимых с ценностями и нормами постхристианских обществ Западной Европы. Во Франции, Великобритании, Германии и Нидерландах при всех различиях подходов к проблеме, есть одна общая черта: мы не видим сколько-нибудь ясной стратегии ее реше ния. Мы уже наблюдали, с какой легкостью принципы Habeas Corpus были отброшены в США в рамках «войны с террором». Конечно, в европейских странах принципов демократии и верховенства закона придерживаются куда более последовательно, чем в Соединенных Штатах. Однако прогнозировать, что произойдет с демократией в этих странах в перспективе уже ближайших двух-трех десятилетий при неизбежном увеличении абсолютной и относительной числен * См.: Stepan, Alfred. «Ukraine: Improbable Demoсratic "Nation-State" But Possible Democratic "State-Nation"?» in: Post-Soviet Affairs, No. 4, 2005, pp. 279–308.

Алексей Миллер ности неассимилированных мусульманских сообществ и постоянно присутствующей угрозе эскалации насилия, в том числе террора, сейчас трудно. Это самый очевидный кризис и вызов модели демок ратической нации-государства, который способен изменить и уже меняет привычные демократические стандарты ограничения вме шательства в частную жизнь, применения права, свободы слова и ассоциаций и т. д. Оснований для оптимизма сегодня мало. Весьма вероятно, что многие элементы демократии будут принесены в жер тву, и предпочтение будет отдано практикам, присущим авторитар ным режимам, которые обеспечивают стабильность и более жесткие механизмы политического исключения проблемных меньшинств.

Вывод о том, что формирование демократии западного образца в обществах, не включенных в структуры Запада, крайне маловероят но, вытекает из сказанного c очевидностью*. Фактически, вопрос о перспективах расширения сферы демократии западного образца в глобальном масштабе сводится к вопросу, может ли современный «демократический клуб» расширять имеющиеся сегодня стабилизи рующие структуры (прежде всего Европейский Союз) или создавать новые, обеспечивающие более широкое членство в «клубе». Но можно ли ставить знак равенства между западной формой демокра тии эпохи модернити и демократией вообще? Если прав Чарльз Тилли, определивший демократию как «взаимно обязывающий и безопасный диалог власти и общества», то это не так. В этом опреде лении практически ничего не говорится об институциональных параметрах**. Значит, можно найти элементы демократии в обще ствах, совершенно не похожих по своему политическому устройству на демократии западного образца. Такие элементы можно и оцени вать по-разному (хотя типичный подход основан на том, чтобы опи сывать подобные общества как страдающие от «дефицита демокра тии», соотнося их, таким образом, с западным образцом).

Однако подобный подход весьма ограничивает наши возможнос ти понимания эволюционных изменений в недемократических обществах.

Если тирания и демократия — это два полюса в политической организации, то между ними лежит огромное пространство различ ных вариантов авторитарных режимов, причем некоторые из них по целому ряду важнейших характеристик ближе демократии, чем ре прессивной диктатуре. Авторитаризм совсем не обязательно следу ет рассматривать как преддверие (тоталитарной) диктатуры, что так свойственно многим восточноевропейским либералам.

* Пример Японии и Южной Кореи подтверждает этот тезис, но заслуживает отдельного обсуждения, для которого у автора недостаточно компетентности.

** Cм.: Тилли, Чарльз. Демократия, Москва: Институт общественного проектирования, 2007.

От демократии XIX века к демократии XXI-го… Во-первых, напомню, что авторитаризм в межвоенной Европе часто более эффективно сопротивлялся тоталитарным тенденциям, чем непрочные демократии. Во-вторых, существует дистанция огромного размера между авторитаризмом, основанным на широ кой общественной поддержке и стремлении ее сохранить (при мер — современная Россия), и репрессивной диктатурой, «сидя щей на штыках». Такие режимы нередко имеют неплохие резуль таты в обеспечении тех ключевых параметров общественного и личного развития, которые разделяются демократией и стоят, на мой взгляд, на шкале ценностей выше самой демократии. Речь идет о личной безопасности, об эффективном государстве, обеспечива ющем определенный уровень социальной защищенности, и об индивидуальной свободе*. Подобный авторитаризм не только декларирует, но нередко и обеспечивает свободу передвижения внутри страны и за ее пределы, свободу доступа к информации (для тех, кто готов ее поискать не только в программах новостей на госу дарственных телеканалах), свободу слова (также за исключением ключевых каналов телевидения), целый ряд ключевых индивиду альных экономических свобод. Автор этих строк, живя в заведомо не соответствующей демократическим стандартам России, чувс твует себя лично свободным. Все это весьма важно, так как, если мы хотим надеяться на эволюционный, органический процесс раз вития демократии в тех странах, которые не «импортированы» в западные структуры, мы должны иметь сытое, модернизированное население, ответственно пользующееся индивидуальными свобо дами и как следствие — «дозревающее» до ответственного демок ратического участия и способности ответственно бороться за право такого участия не только путем спорадических протестов на цент ральных площадях своих столиц против фальсификации выборов.

Весьма вероятно, впрочем, что сказанное выше — не более чем досужие мечтания, и такие «мягкие» авторитарные режимы в дли тельной перспективе не будут менять своей природы. В этом случае мы должны будем изучать эти политические системы не с точки зре ния потенциала их эволюции в демократические системы, но с точки зрения их способности адаптировать элементы демократии в опре делении Чарльза Тилли без изменения самой природы режима.

В современном мире авторитарные режимы демонстрируют такие результаты социально-экономического развития, что тезис о демо * Чарльз Тилли справедливо указывает на Ямайку как пример общества, обладающего всеми ключевыми демократическими институтами, но по уровню state capacity стоящей очень близко к грани failed state. Этот пример ясно демонстрирует, что демократия без эффективного государства обеспечивает более низкий уровень социальной защищенности и инди-видуальной свободы, чем некоторые варианты авторитарных режимов.

Алексей Миллер кратии как необходимом условии экономического процветания выглядит весьма шатким. Скорее следует поставить вопрос о том, какие типы авторитарных режимов оказываются способны органи зовать устойчивое социально-экономическое развитие, по темпам нередко опережающее развитие западных стран. В рамках валлерс тайновской оптики один из интересных вопросов, возникающих в таком контексте, — какие типы авторитарных режимов обеспечива ют соревновательную эффективность и в то же время политическую совместимость демократических и авторитарных политий в рамках одной мир-системы. В конце концов демократические системы могли в политическом, культурном, экономическом и военном отношении доминировать в мире, но никогда численно не преобладали. Сегодня у нас нет рациональных оснований полагать, что это положение будет меняться в сторону постоянного расширения числа стран, адаптиру ющих демократическую модель западного образца. А вот признаки того, что в рамках мир-системы происходит ослабление доминирую щего влияния демократического Запада и как следствие — привлека тельности его модели, видны невооруженным глазом.

Источники Gore, Al. The Assault on Reason, New York: The Penguin Press, 2007.

Kimlicka, Will. «Multicultural States and Intercultural Citizens» in:

Theory and Research in Education, Vol. 1, No. 2, 2003.

Lijphart, Arend. Democracy in Plural Societies: A Comparative Exploration, New Haven (Ct.): Yale Univ. Press, 1977.

Mann, Michael. The Dark Side of Democracy: Explaining Ethnic Cleansing, Cambridge: Cambridge Univ. Press, 2005.

O'Leary, Brendan. «Debating consociational politics: Normative and explanatory arguments» in: Noel, Sid, Jr. From Power Sharing to Democracy:

Post-Conflict Institutions in Ethnically Divided Societies, Montreal: McGill Queen's Press, 2005.

Stepan, Alfred. «Comparative Theory and Political Practice: Do We Need a "State-Nation" Model As Well As a "Nation-state" Model?» in:

Government and Opposition, Vol. 43, No. 1, 2008.

Stepan, Alfred. «Ukraine: Improbable Demoсratic "Nation-State" But Possible Democratic "State-Nation"?» in: Post-Soviet Affairs, No. 4, 2005.

Stepan, Alfred;

Linz, Juan and Yadav, Yogendra. Democracy in Multi national Societies: India and Other Polities, Baltimore, London: Johns Hopkins Univ. Press, 2008.

Миллер, Алексей. «"Историческая политика" и ее российская вер сия» в: Pro et Contra, 2009, № 3.

Тилли, Чарльз. Демократия, Москва: Институт общественного про ектирования, 2007.

Горькое торжество демократии Доминик Муази, Специальный советник Французского института международных отношений, заведующий кафедрой Европейского колледжа в Варшаве (Франция) «Мы лишим вас самого смысла существования, ибо мы представ ляли собой угрозу, которая скрепляла ваш альянс». Разумеется, про роческие слова одного из советских лидеров, Александра Яковлева, звучали несколько иначе. Но именно такова была суть его послания Западу, когда он с горечью и бессилием наблюдал за крахом Советского Союза и его империи, службе которым отдал свой ум и талант, на борьбу за процветание которых потратил большую часть своей жизни.

Слова бывшего советского политика объясняют не только труд ности, с которыми столкнулся Североатлантический альянс за пос ледние двадцать лет. Как сохранять единство, когда исчезла скрепля ющая его коммунистическая угроза? Как дать позитивное определе ние тем интересам и ценностям, которые за долгое время вошло в привычку формулировать «от противного»? Сегодня это прозрение как будто обретает более широкий смысл для западных демократий, ибо из него вытекает вопрос: удалось ли Западу, гордому своей идео логической победой над тоталитарной советской моделью, достичь согласия с самим собой?



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 10 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.