авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 10 |

«ДЕМОКРАТИЯ И МОДЕРНИЗАЦИЯ К дискуссии о вызовах XXI века Под редакцией В.Л. Иноземцева Москва Центр исследований постиндустриального ...»

-- [ Страница 4 ] --

Нет ничего опаснее иллюзорного ощущения окончательной побе ды. Именно оно обусловило неразумное высокомерие, которым про Доминик Муази никнуто эссе Фрэнсиса Фукуямы о «конце истории», имевшее шум ный успех в 1991 году. Демократия теоретически и идеологически распространила свою власть на весь мир, но не ослабла ли она на практике в западных странах, где утвердилась ранее всего? Не взя лись ли мы проповедовать другим ценности, которыми сами все чаще пренебрегаем в повседневной жизни? Не слишком ли безо глядно сделали мы ставку на их универсальность — противоречивым образом движимые как верой в давно усвоенные принципы, так и сомнениями в себе и в своем собственном будущем? Ведь очень часто случается так, что чем меньше мы уверены в себе, тем больше стремимся продемонстрировать абсолютную убежденность в пре восходстве наших ценностей.

Дабы понять, «что с нами произошло» и оттуда взялся горький привкус нашей демократической победы, необходимо сначала вер нуться назад, в 1990-е годы, и уже потом обратиться к следующему десятилетию.

1990-е годы — время, потерянное победоносными демократиями Как определить десятилетие, промелькнувшее между 1990-м и 2000-м годами? Не есть ли оно лишь мимолетный промежуток между двумя эпохами? По одну его сторону — эпоха «холодной войны», завершившаяся с падением Берлинской стены, прямым следствием чего стали крах СССР и объединение Европы. С другой — эпоха гло бализации, время передачи «исторической эстафеты» от Северной Америки к Азии, и прежде всего, к Китаю и Индии, которую ускори ли обрушение башен-близнецов в результате террористической атаки на Нью-Йорк в 2001 году и банкротство Lehman Brothers в 2008-м.

Долгое время было непросто дать четкую характеристику 1990-м годам. За неимением лучшего часто использовали выражение «пери од после “холодной войны”». Не зная, как определить наступившее время, его название выводили из предшествующего периода.

В действительности, если перефразировать Пиранделло, над этим десятилетием довлело «замешательство перед лицом обилия концеп ций». Для одних, поддерживавших Фрэнсиса Фукуяму с его знаме нитым, но спорным предположением о «конце истории», данный период знаменовал собой завершение идеологического противосто яния между двумя глобальными центрами силы. Один лагерь одер жал безоговорочную победу над другим. Слава либерализму и капи Горькое торжество демократии тализму, да здравствует западная демократия!.. Для других это пре жде всего эпоха торжества Америки. Биполярному миру «холодной войны» пришла на смену однополярная эпоха «гипергосподства»

Соединенных Штатов, если воспользоваться словами бывшего фран цузского министра иностранных дел Юбера Ведрина. У Америки в этот период на руках оказались все карты, даже если она не вполне отдавала себе в этом отчет и использовала их порой далеко не луч шим образом.

Для тех, кто не был так озабочен идеологическими проблемами, 1990-е годы отмечены прежде всего возвращением в Европу войны.

На континенте, расколотом «холодной войной», мир был невозмо жен, но война — невероятна, по знаменитому выражению Раймона Арона. Но неужели оказалось так, что в воссоединенной после «холодной войны» Европе мир стал возможен, а войны — вероятны?

Разве, по мнению ученика Раймона Арона профессора Пьера Аснера, кровавое размежевание на Балканах не знаменует собой возврата к «новому средневековью»? Этнические чистки, произошедшие в центральной Африке в середине десятилетия, лишь сгустили атмос феру тревоги. Оптимизм Фукуямы окончательно утратил почву;

не больше ли согласовывается с действительностью пессимизм Самюэля Хантингтона, начиная с 1993 года предрекавшего «столкновение цивилизаций»?

Есть, наконец, и такие, кто с конца 1990-х годов, вслед за извес тным нью-йоркским хроникером Томасом Фридменом, делают упор на возникновении нового мира, прозрачного, пронизанного отношениями взаимозависимости, — мира глобализации. Мира, который рождается после разрушения искусственных преград «холодной войны» благодаря информационно-технологической революции, наложившей на нашу эпоху столь же мощный отпеча ток, как и революция в средствах связи и передвижения за сто лет до этого.

Конец истории и окончательная победа демократии, повсемест ный триумф Америки, возвращение к войнам в Европе, возникнове ние глобализованного мира… Понятно, почему период формирова ния «мира после “холодной войны”» представляется специалисту по геополитике десятилетием сложным и богатым событиями, испол ненным надежд и опасений. История словно оказалась на перепутье, как во всем мире, так и в отдельных регионах. Никогда достижение мира между израильтянами и палестинцами на Ближнем Востоке не казалось столь близким. Кто знает, что произошло бы, если в 1995 году убийство Ицхака Рабина не прервало процесс укрепления Доминик Муази доверия между двумя народами. Вчера еще до мира, казалось, было рукой подать, а сейчас он бесконечно далек. И нечто подобное можно сказать практически о всех сферах политики и экономики, почти о любом регионе мира.

Стремясь прежде всего к ясности в осмыслении сути 1990-х годов, я сосредоточу внимание на двух ее возможных интерпретациях: как эпохи сверхгосподства США и возвращения к войнам в Европе.

Действительно, именно эти две трактовки недавнего прошлого пред ставляют особенную важность для понимания мира, в котором мы живем сегодня. Это — две основные тенденции, характеризующие упущенные возможности. В 1990-е годы Америка могла «построить новый мир», в высокой степени отвечающий нормам права и спра ведливости. У нее были на руках все карты;

она либо бездарно рас тратила их, либо придержала и не пустила в ход — по неразумию, легкомыслию или лености. История «не дает другого шанса», и вче рашние неиспользованные возможности во многом объясняют сегодняшние проблемы. Что же касается Европы, «праздник» ока зался в определенном смысле испорчен. Мирное и свободное объ единение не принесло немедленных положительных результатов.

Расширившись до своих географических границ, Европа столкну лась с самым ужасным, негативным явлением в своей истории — войной.

Время американской «однополярности»

Итак, в 1990-е годы Соединенные Штаты упустили единствен ную возможность «сформировать» мировую систему в соответс твии с собственными ценностями. Так, во всяком случае, полагал Билл Клинтон на исходе своего второго президентского срока.

Перед близкими соратниками он не скрывал сожаления об упу щенном на президентском посту времени, о том, что приступил к делу слишком поздно, когда собственные проблемы сузили круг его возможностей. Не отражали, не усугубляли ли слабости чело века колебания и противоречия целого народа? Сразу после своей «победы» в «холодной войне», совпавшей с успехом в первой войне в Персидском Заливе в 1991 году, американцы разрывались между гордостью от обретения ими неоспоримого статуса глав ной мировой державы, картинно демонстрируемым стремлением «сделать мир лучше» и неодолимым искушением заняться прежде всего своими делами. В 1992 году Джордж Буш-ст. повторил поли тическую судьбу Уинстона Черчилля после победы над Германией во Второй мировой войне. Его «отблагодарили» избиратели, для Горькое торжество демократии которых победа на глобальной арене не смогла затмить колоссаль ных тягот собственного экономического и социального положе ния. Со своим лозунгом: «Это экономика, дурень!» Билл Клинтон идеально «схватил» глубокое разочарование и шок значительного числа граждан державы, в которой огромная военная мощь соче тается с инфраструктурой, характерной скорее для страны «тре тьего» мира.

Обладая всеми средствами для тотального военного, экономичес кого и политического доминирования, Америка на протяжении этого уникального для нее десятилетия выказывала робость, отсут ствие здравомыслия и даже твердости. Тщетно ожидая, что Европа проявит себя на Балканах достойным образом, она в итоге вмеша лась в ситуацию пусть и решительно, но слишком поздно, когда чело веческие потери уже измерялись десятками тысяч… Если в отноше нии к Европейскому Союзу Соединенные Штаты повинны в равно душии и одновременно излишней доверчивости, то их отношение к России можно охарактеризовать как презрительное, а дипломатию Москвы они рассматривали лишь как придаток дипломатии Вашингтона. «Достаточно приблизить Россию к Западу, насколько это возможно, и сдерживать ее, если в том возникнет надобность» — вот к чему сводилась политика Вашингтона в отношении Москвы.

Расширение НАТО, бесспорно закономерное и во многих аспектах даже необходимое, совершенно не пощадило национальных чувств России.

Америка 1990-х и 2000-х годов представляет собой не столько заслуживающую осуждения надменную сверхдержаву, сколько державу легкомысленную, растратившую попусту мощь своего все ленского посыла и сочетавшую при Билле Клинтоне верные прозре ния с незавершенными делами. Стремление примирить американс кий унилатерализм с многосторонним духом Организации Объединенных Наций и заложить основы более справедливого и сбалансированного мирового порядка с Соединенными Штатами во главе в итоге осталось благим намерением. Точно так же вмешатель ство Вашингтона в процесс арабо-израильского урегулирования произошло слишком поздно, чтобы повлиять на ситуацию.

Разумеется, Америка достойно проявила себя на Балканах, став на сторону косовских албанцев и даже подвергнув бомбардировке Белград, что глубоко шокировало «православных» союзников Сербии в Москве. «Американцы не любят, когда людей в Европе заставляют сниматься с насиженных мест», — сказал мне в Вашингтоне один из руководителей США накануне вмешательства его страны в косовский конфликт.

Доминик Муази Возвращение к войнам в Европе Падение Берлинской стены, окончание «холодной войны» и рас пад советской империи не только не положили начало эпохе мира, демократии и процветания в Европе, но, напротив, спровоцировали вооруженный конфликт на ее «заднем дворе» — на Балканах.

Невозможно переоценить губительного воздействия распада Югославии на настрой европейцев и будущее Евросоюза. И сегодня еще продолжается дискуссия о глубинных причинах, вызвавших к жизни жуткие образы давно ушедших эпох. Не превратилась ли Югославия за десятилетия правления Тито в своеобразный «социа листический морозильник», внутри которого медленно, но верно обострялись межэтнические противоречия? Или же возвращение войн в Европу предвосхищает неизбежное будущее, более жесто кое, чем мы привыкли предполагать? А может, эта война свидетель ствует о неспособности Европейского Союза превратиться в реаль ную силу в сфере международной политики и безопасности?

Бесспорно одно: война на Балканах и медвежья услуга, которую ока зали ей, по меньшей мере, поначалу, европейцы, подтвердили худ шие опасения американской элиты в отношении Европы. «Европе доверять нельзя. Пусть выпутывается сама! Когда разногласия и бес силие вызовут у нее влечение к самоубийству, Америке придется в очередной раз вмешаться, чтобы спасти ее от себя самой и подоб рать обломки», — так говорил мне в начале 1990-х один высокопо ставленный американский дипломат. Америка не верит в Европу, но и Европа все сильнее отдаляется от Америки, которую критикует больше за то, что она «есть», чем за то, что она «делает», больше за ее суть, чем за достижения: «культурное болото», страна, где до сих пор применяется смертная казнь… Конечно, сегодня Америка — это тоже часть Запада, но несравненно менее гуманная и цивилизован ная, чем Европа!

В то время как «победоносные западные державы» демонстриру ют беспечность, бессилие и разногласия, историческая эстафета постепенно переходит от Запада к Восточной Азии. Финансовый кризис, постигший ее в 1997–1998 годах, оказался быстро преодо лен и утвердил крупнейшие азиатские страны — прежде всего Китай и Индию — в мысли, что настает их час. Распад Советского Союза не только породил у Соединенных Штатов иллюзорное ощу щение всемогущества, но также освободил Индию от сковывавшей ее экономической модели и неудобного стратегического союзника.

С 1991 года для этой страны открылся период непрерывного хозяй ственного роста. Изначально сделав ставку на экономическую Горькое торжество демократии открытость (а не политическую, как Россия), она «не прогадала». По крайней мере, так полагают сами индийские руководители. Что до Китая, то процесс реформ там начался значительно раньше и в по следние два десятилетия его возвышение только подчеркивает мас штабы снижения роли России в мире.

Не напоминает ли конец ХХ века окончание XIX столетия? Для обоих исторических моментов характерны тенденции к глобализа ции и революциям, в первом случае информационной, во втором — транспортной. Однако параллели хромают. Из первой глобализации победителем вышли Соединенные Штаты, выгодами второй пользу ются Индия и Китай. За первоначальным сходством кроются разные реальности. В конце первой глобализации Европа ввязалась в само убийственную войну, и именно поэтому на первое место вышла Америка. Сегодня США не губят себя, подобно Европе кануна Первой мировой войны. Они утрачивают прежнее могущество и отходят в сторону, неудержимо передавая историческую эстафету Азии.

В итоге 1990-е годы оказались обманчивыми. За сближением России с Западом скрывалась утрата ею ее исторической роли. За формальным образованием Европейского Союза — возвращение нестабильности в Европу. За видимым вселенским торжеством Америки вырисовывается неудержимый рост могущества Азии, а за успехами Азии кроется проблема дестабилизации отношений Запада с остальным миром.

Может ли демократия по-прежнему считаться необходимой для развития, если Китай добился за двадцать пять лет десятикратного роста своей экономики и аккумулирует резервы, в то время как страны Запада вынуждены смиряться с внешнеторговым дефицитом в условиях крайне низких темпов экономического роста? Отсюда возникает главный вопрос, возникающий на пороге XXI столетия:

сохраняется ли считавшееся ранее бесспорным превосходство демократической системы над всеми прочими, особенно в тот момент, когда демократия, дабы противостоять своим врагам, риску ет поставить под сомнение собственные принципы?

2000—2010 годы: демократия под угрозой культуры страха Не прошло ли минувшее десятилетие под знаком излишнего, неоправданного страха и не ставит ли он под угрозу саму сущ ность Запада и его способность взаимодействовать с остальным миром?

Доминик Муази Очевидно, привычнее и как-то спокойнее было бы характеризо вать Запад в терминах демократии, а не страха, ибо именно демокра тические политические институты служат тем прочным связующим звеном, которое в конечном счете объединяет европейские страны и Соединенные Штаты. К сожалению, подобное классическое пред ставление, основанное на ценностях, а не на эмоциях, не учитывает новую специфику нашей эпохи, а именно — того факта, что люди по обоим берегам Атлантики уже не гордятся как прежде своей демок ратической моделью и избранными ими лидерами. По крайней мере, об этом свидетельствуют результаты опросов о степени поддержки политических деятелей и проводимого ими курса в большинстве стран Европейского Союза и США, где желание перемен сопровож дается стремительным ростом разочарования в политике и полити ках.

Разумеется, сами граждане демократических стран всегда одни ми из первых обличали недостатки и неудачи своих институтов и политических лидеров. Как гласит знаменитое изречение Уинстона Черчилля, демократия — худшая система правления, за исключени ем всех остальных. Однако приходится признавать, что чувство разочарования, охватившее ныне жителей стран западной демокра тии — это новая мучительная реальность, которая распространяется все шире и шире. На мой взгляд, существует связь между процессом глобализации и потускнением демократического идеала. И (пусть даже высказанное далее может кого-нибудь шокировать) смысл этой связи состоит в следующем: культура страха стирает качествен ные отличия, существовавшие прежде между демократическими и недемократическими режимами, ибо толкает устойчивые демокра тии на нарушение собственных принципов, основанных на уваже нии к правовому государству. Если мы будем продолжать пропове довать ценности, которые не разделяем на практике, то утратим наш моральный авторитет и притягательность — ибо существует не толь ко относительная, но и абсолютная разница между демократией, пусть даже несовершенной, и автократией или квазидемократиче скими режимами, которые сегодня представлены соответственно такими странами, как Китай и Россия.

Новизна подобного «страха» на Западе в общем и целом относи тельна. В страхе как таковом нет ничего нового и оригинального, так как он и прежде оказывал определяющее влияние на политические и культурные циклы в Европе и Соединенных Штатах.

За последние годы новая волна и новый цикл страха (на мой взгляд, они появились еще до терактов 11 сентября 2001 года, кото рые лишь придали им мощный импульс) прочно утвердились в Горькое торжество демократии нашем сознании, и здесь у Европы и Америки есть немало общего.

В самом деле, на обоих берегах Атлантики боятся «чужаков» — иностранцев, которые готовы заполонить родную страну, украсть работу и угрожают нашей национальной идентичности;

боятся тер роризма и распространения оружия массового поражения;

боятся экономической нестабильности и финансовых неурядиц;

боятся природных катастроф, экологических и биологических, от потепле ния климата до эпидемий. В общем, люди все больше боятся будуще го, неясного и грозного, на которое они почти — или вообще — не в состоянии повлиять.

Страх в Европе «А те, которые в живых, смерть видя на носу, чуть бродят полу мертвы: перевернул совсем их страх…» Во Франции XVII века поэт Жан де Лафонтен использовал образы животных, чтобы обличать язвы общества. Первые строки его басни «Звери, больные чумой»* превосходно иллюстрируют глубокий кризис идентичности, от кото рого страдает Европа. Этот кризис усугубил экономический спад и снижение уровня жизни европейцев, но возник он задолго до нынешних финансовых катаклизмов. Чтобы оценить его масштабы, достаточно посмотреть выпуски новостей во Франции, Чехии или Италии. Не проходит и дня без нападок на жесткие решения Еврокомиссии, вынуждающие граждан и компании идти на новые и новые жертвы ради экономической стабильности, политической устойчивости и абстрактной безопасности. Сегодня большинство европейцев уверены, что в Европе проблемы возникают быстрее, чем решаются.

Падение Берлинской стены в 1989 году стало апогеем «культуры надежды». Прошло менее двадцати лет, и в 2005 году французы и голландцы проголосовали против проекта общеевропейской Конституции, а в 2008 году их примеру в отношении Лиссабонского договора последовала Ирландия. Таковы видимые проявления рас пространения культуры страха на Старом континенте. В 1989 году Европа праздновала падение Стены как окончание своей раздроб ленности. В 2008 году она как будто готова возвести новые стены, которые оградили бы ее от внешнего мира с миллионами иммигран тов, тысячами конкурентов и сотнями террористов. Страх стал глав ной тенденцией в развитии Европы, и по многим причинам. С эмо циональной точки зрения расширение Европейского Союза про * Цит. по сделанному И. А. Крыловым переложению на русский язык «Мор зверей». — Прим. перев.

Доминик Муази изошло слишком поздно, когда пошел на спад порыв к свободе, выражавшийся в стремлении к расширению единого европейского пространства. В то же время с институционной точки зрения оно случилось слишком рано, до завершения процесса всестороннего реформирования структуры управления Евросоюза. Как любил под черкивать Бронислав Геремек, этот недавно покинувший нас вели кий европеец, бывший лидер «Солидарности» и министр иностран ных дел Польши: Европа — не только экономическое пространство, но и этическая конструкция, она нуждается в сердце, должна созда вать теплую атмосферу единения, имеет непреходящее духовное измерение. Профессор Геремек был совершенно прав. Но сколько европейцев думали и думают как он? Нелегко избавиться от нацио налистических предубеждений.

Более глубокая вера в свою судьбу, в свою способность преодо леть прошлое позволили бы Европе принять новую ситуацию с боль шей открытостью, гуманностью и эффективностью.

Страх перед «Другим» означает и страх перед террористом, осо бенно когда он представляется в виде мусульманского фундамента листа с «поясом шахида». Затмевая весь белый свет особенно бояз ливым нашим согражданам, этот страх оборачивается представлени ем о захвате мусульманским миром Европы, в котором пришлые чужаки занимают ведущие демографические и религиозные пози ции, превращая Старый Свет в «Еврабию». Отчасти со страхом перед «завоевателями» ассоциируется и угроза терроризма, исходя щая из непонятного европейцам исламского Востока. Я говорю «отчасти», потому что в Европе, в отличие от США, боязнь террориз ма не стала всепоглощающей, а риторика «безопасности» — тоталь ной и парализующей волю. Во многом это обусловлено тем, что европейские страны сравнительно недавно — в 1960-е и 1970-е годы — пережили даже более масштабную волну терроризма, а также и тем, что как бы ни были ужасны теракты в Мадриде в 2004-м и в Лондоне в 2005 годах (к ним следует присовокупить и неудавшиеся попытки терактов в Великобритании в 2007 году), их сложно сравнивать по масштабу и эффекту с нью-йоркской катастрофой 11 сентября 2001 года.

Чтобы обрести веру в себя, Европе необходимы серьезные уси лия и обеспечение реального хозяйственного роста. В силах ли она совершить это? Если население развивающихся стран сегодня меч тает добиться уровня потребления, подобного западному, и делает для этого все от него зависящее, то европейцы не хотят трудиться как азиаты для поддержания своего качества жизни. Нынешнее раз личие показателей экономического роста в Европе и Азии предве Горькое торжество демократии щает в долгосрочной перспективе поражение европейской модели.

Пока наращиваение долговых обязательств будет оставаться уделом Запада, а хозяйственный рост и индустриальное развитие — преро гативой Азии, упадка Запада, по-видимому, не избежать.

Страх в Америке Можно утверждать почти с полной уверенностью, что существу ют две Америки: одна, спаянная собственно страхом, и другая, дви жимая страхом перед тем страхом, который сплачивает первую и потому объединившаяся под знаменами надежды вокруг кандидату ры Барака Обамы.

В отличие от европейцев, американцев не тревожат призраки прошлого. Америка всегда была обращена в будущее, являясь скорее проектом, чем историей. И нынешний кризис американской иден тичности проявляется в трех вопросах: Лишились ли мы души, то есть нашего морального превосходства? Лишились ли мы цели, то есть осознания смысла своей миссии? И, наконец, лишились ли мы своего положения, то есть не пребываем ли в упадке, не обходит ли нас кто-то?

Задаваясь такими вопросами все чаще, американцы начинают сомневаться в универсальности и главенствующей роли своей моде ли и системы. Что хорошо для Америки, возможно, не подходит для остального мира, а раз уж сами американцы не следуют на практике проповедуемым ими ценностям, как могут они знать, что же хорошо для них самих?

Чтобы проанализировать культуру страха в США, не следует брать за точку отсчета 11 сентября. Страх всегда присутствовал в американской истории. Завоевание территории нынешних Соеди ненных Штатов сопровождалось насилием над коренным индей ским населением, а также конфликтами между самими первопро ходцами. Свободное владение оружием, закрепленное в исходных статьях Конституции США и являющееся до сих пор характерной особенностью страны, служит не только символом индивидуализма и неограниченного права на самооборону;

это — наследие дикого прошлого, жестокого и опасного, где человек был человеку волком и страх пронизывал повседневную жизнь большинства граждан.

Страх в Америке возник не 11 сентября;

в тот ужасный день он лишь обрел невиданные прежде масштабы. Тысячи жертв за несколь ко часов, символический характер мишеней — символ военной мощи США в Вашингтоне и башни-близнецы Всемирного Торгового Центра, определявшие неподражаемый силуэт Нью-Йорка, самого Доминик Муази космополитического из мегаполисов мира, — все это сделало Америку уязвимой в тот самый момент, когда она, казалось, оконча тельно утвердила свое превосходство через десять лет после распада Советского Союза.

11 сентября не породило культуру страха, оно придало ей неведо мую прежде глубину. С начала «холодной войны» американцам было известно, что их географическое положение больше не служит защитой — однако день 11 сентября превратил это абстрактное зна ние в конкретную, трагическую реальность. И если до этого дня Соединенные Штаты были склонны недооценивать опасности, то после него они стали переоценивать их;

развязали в Ираке неоправ данную войну столь же неоправданными средствами, создали атмос феру подозрительности, гибельную как для их имиджа, так и для их интересов. Выбор между свободой и безопасностью стар как мир.

Но, развязав «всемирную войну против терроризма», администра ция Джорджа Буша-мл. не сумела найти золотой середины между ними. Гуантанамо, секретные тюрьмы и превентивные аресты стали символом того, что «с Америкой что-то не так».

Надежда на лучшее будущее, уверенность в себе и неудержимый оптимизм позволили скромной, суровой и идеалистической респуб лике менее чем за два столетия обрести статус всемирной империи.

Это же чувство надежды многие десятилетия лежало в основе амери канского влияния в мире, неодолимой притягательной силы Америки.

Оно же подпитывало и знаменитую «американскую мечту». Оптимизм, идеализм, индивидуализм, а также стремление к совершенству и вера в свою исключительную судьбу представляют собой естественные составляющие преуспевания страны, которая всегда относилась к себе как к реализующемуся проекту, а не как к наследию, традиции, которые следует сохранить или преодолеть. Европа скорее перестра ивалась, чем строилась, не выходя за рамки своей истории. Сила и слабость ее — в способности вызывать, заклинать свое прошлое.

Америка же представляла и представляет собой чистое становление.

Но будет ли так всегда? В одной посвященной Китаю статье Дэвид Брукс задается вопросом: какие выводы можно извлечь из того, что «коллективистские общества добиваются экономического преуспевания и порою выступают с Западом на равных»? И пытает ся дать ответ: «Подъем Китая обусловлен не только экономическими причинами, но и культурными. Идеалы гармоничной коллективной жизни могут стать столь же привлекательными, что и американская мечта». Что же тогда останется Америке? Как сможет она утверж дать то свое превосходство, в котором (или в убежденности в кото ром) она столетиями черпала свои силы? Именно этот страх, страх Горькое торжество демократии отставания от жизни, страх перед появлением альтернативных успешных моделей экономики и общества, и парализует сегодня волю и сознание не умеющей проигрывать Америки.

Может ли Запад вновь проникнуться «духом Просвещения»?

На протяжении более двухсот лет западный мир жил «рядом» с «Другим», глядя на него свысока благодаря своим социальным, тех нологическим, экономическим и научным достижениям. Сегодня, когда демографы предсказывают, что к 2050 году американцы и европейцы вместе взятые будут составлять чуть более 10% населе ния планеты, западный мир должен учиться жить не «рядом» с «Другим», а «вместе» с ним. Этот «Другой» может иметь политичес кие и культурные представления и ценности, отличные от наших, и, возможно, они не придутся нам по вкусу, но мы должны уважать его достоинство, признавать его право на иную культуру и образ жизни и соразмерять свои действия с его интересами и правами.

Вступая в «постзападный» мир, нам нужно обратиться к собс твенному опыту. В истории были периоды, когда цивилизации отно сились друг к другу как к равным. Чтобы убедиться в этом, достаточ но перечитать переписку венецианских послов с дожами, описыва ющую подъем Оттоманской империи после падения Константи нополя, или воспоминания Маттео Риччи, священника-иезуита, жившего в Китае в XVI веке, или вспомнить первые годы существо вания британской Ост-Индской компании, пока англичане еще не довели до упадка царство Великих Моголов, чтобы заменить его собственным управлением Индией. В этом смысле равенству циви лизаций был положен конец подъемом европейского экспансиониз ма, естественным наследником которого стала американская «полу республика-полуимперия».

Сегодня американцы и европейцы должны переосмыслить место, которое они занимают в мире, а также пути взаимодействия с «Другими». Им не следует забывать и о толике скромности, ибо «они больше не одни» на планете, но в то же время и не перебарщивать, поскольку они, как и прежде, воплощают ценности и идеалы демо кратии и правового государства, идеи уважения прав человека, кото рые пока остаются непревзойденными и оспаривать которые в буду щем не следует позволять никому. Они должны сознавать, что совпа дение во времени «азиатской весны» с «западной осенью» представ ляет собой не только вызов, но и уникальную возможность «дойти до сути вещей».

Доминик Муази Сравнительное преимущество западного мира — не в демогра фии, не в военной, финансовой или экономической сферах, а в идеях и идеалах. Впервые за последние столетия на авансцену исто рии в лице Китая выходит мощная держава, у которой нет универ сального послания к миру. А именно такое послание, обретающее жизнь, достоинство и обоснованность в серьезности наших дей ствий и качествах наших политических лидеров, и составляет срав нительное преимущество западного мира. Наш капитализм, осно ванный на демократических институтах и ценностях, должен вновь обрести всеобщее признание, которое он утратил из-за алчности финансистов, посредственности политиков и несостоятельности механизмов публичного контроля.

В конце XVIII века начало периода господства Запада над миром совпало с возникновением интеллектуального течения, основанного на идее прогресса, — Просвещения. В то время прогресс означал освобождение людей от всяческих предрассудков, суеверий и рели гиозных догматов. Какими сегодня могут быть составляющие и методы новой «философии Просвещения» как ответа на вызовы первой половины XXI века?

«Другой» — это единственное зеркало, отражающее наши силы и слабости. В мире, где роль Запада — демографическая, экономиче ская и военная — может оказаться относительно незначительной, мы вынуждены будем стремиться лишь к одному: стать «зоной пере довых ценностей». В этом — наше единственное преимущество перед Китаем и другими полуавторитарными лидерами, и останется таковым, если мы будем сами следовать тому, что проповедуем.

Аналогичным образом наше понимание равенства людей, основан ное на индивидуализме, является нашим сравнительным преиму ществом перед Индией с ее пережитками кастовой системы.

Для западного мира настало время осознать, что мы живем не по средствам в материальном плане и задействуем далеко не все свои возможности в плане интеллектуальном и «духовном». Только если мы сделаем это, нам и нашей социальной системе найдется достой ное место в формирующемся новом мире.

Перевод Ю. Гусевой Демократия в Китае:

вызов или шанс?

Юй Кэпин, Директор Всекитайского центра сравнительных экономических и политических исследований (КНР) В первые годы после завершения «холодной войны» практически все исследователи и политики как на Востоке, так и на Западе, под давшись простоте концепции Фрэнсиса Фукуямы, склонны были считать, что капитализм одержал окончательную победу и история приходит к логическому завершению — утверждению во всех стра нах мира либеральной демократии западного типа. Развитие, одна ко, не пошло по пути, определенному ему в те годы.

Сколь бы неожиданным это ни было, но либеральные демократиче ские структуры, схожие с западными образцами, отнюдь не стали типичными для большинства стран, образовавшихся на обломках бывшего Советского Союза, хотя отказ от наследия прежнего поли тического режима был весьма резким. С большой уверенностью можно сегодня утверждать, что направление политической эволю ции России существенно отличается от того, которое приписывается канонами западной либеральной демократии, равно как и констати ровать, что многие страны в Азии и Латинской Америке — Филиппины, Ирак, Афганистан, Венесуэла и Боливия — сталкивают ся с большими сложностями, пытаясь реализовать реформы, направ ленные на установление либеральной демократии, а их граждане разочаровываются в западных политических образцах.

Юй Кэпин Китайские же реформы, напротив, развиваются очень быстро.

Уникальная политическая модель, взятая на вооружение в КНР, отличается не только от принятой в свое время в Советском Союзе социалистической модели, но и от западной либерально-демократи ческой традиции. Та новая политическая реальность, которая сегод ня формируется в Китае, бросает вызов теоретическим основам западной демократической мысли, заставляя ученых задуматься:

действительно ли западная версия демократии является универсаль ной для всего человечества ценностью;

может ли существовать иная, нелиберальная, демократия?

Эти вопросы сегодня находятся в центре внутрикитайской дис куссии о демократии, которая приобрела в наши дни наибольший накал со времени основания Китайской Народной Республики в 1949 году. Основные вопросы, на которые пытаются найти ответ китайские исследователи, могут быть сформулированы следующим образом: в каком отношении находятся демократия и социально экономическая модернизация;

применима ли в Китае демократия западного образца;

существует ли особенная, китайская модель демократии;

и наконец, что представляет собой демократия для Китая — новые возможности или опасный вызов?

В следующем году в Китае будет отмечаться столетие со дня осно вания демократической республики, положившей конец феодально автократическому режиму. Мне как китайскому исследователю хотелось бы выразить свое мнение относительно развития демокра тического движения в Китае на протяжении этих ста лет и поделить ся своим видением и своими оценками политических процессов, протекавших в стране в последние три десятилетия — в период эко номических реформ и нарастающей открытости. Я хотел бы также предложить свои ответы на сформулированные выше вопросы.

Основоположник китайской демократии Сунь Ятсен рассматри вал демократию как общемировую тенденцию развития цивилиза ции. Он убеждал народ Китая: «Общемировое движение к демокра тии — широкая и мощная тенденция. Следовать ей — значит процве тать, противиться ей — значит скатываться в небытие»*. Создатель и первый руководитель Националистической партии (шире известной как Гоминьдан), он возглавил первую демократическую революцию в китайской истории, свергнувшую династию Цин, отстранившую от власти последнего императора [Пу И] и положившую начало Китайской Республике. Однако эта революция в конечном итоге не * Cунь Ятсен. «Очерки о демократии и другие труды» в: Cунь Ятсен. Полное собрание сочинений, Пекин: Издательство Чжон Хуа, 1986 (на кит. яз.).

Демократия в Китае: вызов или шанс?

привела к установлению в Китае стабильного демократического режима.

После провозглашения Китайской Республики страна пережила непродолжительный период реставрации свергнутого монарха, за которым последовало de facto диктаторское правление ряда после дователей Сунь Ятсена из числа лидеров Националистической пар тии. Вскоре, однако, они утратили поддержку китайского народа и [в ходе и после завершения Второй мировой войны] были вытесне ны с территории материкового Китая силами Коммунистической партии Китая. При этом следует подчеркнуть, что главной причи ной, по которой КПК сумела победить Гоминьдан в ходе гражданс кой войны [1927–1936 и 1945–1950 годов], была приверженность коммунистов демократическим идеям. Все отцы-основатели КПК подчеркивали важность следования демократическим принципам, причем особенно последовательно делал это Чэнь Дусю, первый председатель и генеральный секретарь Коммунистической партии, являвшийся также лидером самого известного демократического движения в истории Китая — «Движения 4 мая 1919 года».

Председатель Мао Цзэдун также был убежденным сторонни ком китайской демократии. В своей классической работе «О новой демократии» он систематически изложил программные принципы КПК о китайской демократии*. Под его руководством Коммунистическая партия Китая создала в 1949 году Китайскую Народную Республику, что стало гигантским шагом на пути фор мирования демократии в Китае. Мао Цзэдун не раз повторял:

только демократия может стать гарантией того, что правительс тво не будет свергнуто народом и его власть не будет оспаривать ся;

он также полагал, что только демократия способна привести китайский народ к его достойной общенациональной цели — «великому обновлению (great rejuvenation)».

Начиная с 1949 года Коммунистическая партия Китая сделала неизмеримо много для продвижения демократических порядков на китайской земле и достигла существенных успехов. Среди послед них стоит отметить устранение феодальных иерархий и привилегий, преодоление гендерного неравенства, а также обеспечение трудя щимся возможности участия в выработке политических решений и в управлении страной на разных уровнях. В то же время вскоре после революции демократия в Китае начала свертываться, а многие из ее достижений были практически нивелированы. «Великая про * Mao Цзэдун. «O новой демократии» в: Mao Цзэдун. Избранные труды, Пекин: Народное издательство, 1969, сс. 662–711 (на кит. яз.).

Юй Кэпин летарская культурная революция», запущенная Мао Цзэдуном, пол ностью уничтожила нормальные демократические механизмы при нятия решений, дезорганизовала юридические процедуры и в конеч ном счете воплотилась в законченном автократическом режиме.

Новый этап в развитии китайской демократии начался лишь с переходом к политике открытости, провозглашенной Дэн Сяопином.

Реформы, инициированные в 1978 году, позволили китайской эко номике развиваться свободно и без преград, что обеспечило высо кие темпы роста и спровоцировало экономическое чудо, не имею щее аналогов в новейшей экономической истории. С 1978-го по 2008 год ВВП Китайской Народной Республики вырос с 364,5 мил лиарда юаней (около 50,1 миллиарда долларов США по нынешнему обменному курсу) до 30,067 триллиона юаней (почти 4,3 триллиона долларов). Средние темпы прироста ВВП превышали в этот период 9% в год, а ВВП на душу населения повысился с 381 юаня (54,3 дол лара) дo 22,6 тысячи юаней (3230 долларов)*. По совокупной эконо мической мощи Китай вышел на третье место в мире.

Однако многие западные исследователи полагают, что китайская политика реформ и открытости оказалась успешной лишь в аспекте экономической модернизации, но не принесла существенных изме нений в сфере политической демократизации. Некоторые авторы даже утверждают, что главной причиной китайских хозяйственных успехов стало именно то, что руководство КНР воздержалось от про ведения соответствующих демократических преобразований**. При этом очень часто проводится сравнение с неудачным опытом Советского Союза, в котором темпы демократизации превысили скорость экономической модернизации, что в конечном итоге при вело к его краху. Сторонники данной точки зрения отмечают также, что китайская политика реформ осуществлялась в стране с более чем миллиардным населением, и резкое изменение политического ландшафта в данной ситуации способно дезориентировать сотни миллионов человек, подорвать экономическую стабильность и даже превратить великую державу в источник потенциальной опасности для ее соседей.

На деле китайская модернизация — это комплексный и много уровневый процесс социальных преобразований, который предпо лагает не только масштабный экономический прогресс, но и значи * Рассчитано по: Статистический ежегодник КНР за 2009 г., Пекин: Национальное статис тическое бюро КНР, 2010 (на кит. яз.).

** См.: Shirk, Susan. The Political Logic of Economic Reform in China, Berkeley (Са.): UCLA Press, 1993.

Демократия в Китае: вызов или шанс?

тельные политические и культурные перемены. Политический фак тор экономических перемен оказался в Китае даже более значитель ным, чем во многих западных странах. Мао Цзэдун, глубоко пони мавший социальные и исторические традиции китайского народа, четко утверждал: «Политика — это командир, душа и кровь любых экономических задач»*. Без политической реформы китайская эко номическая модернизация никогда не принесла бы ее нынешних результатов — и это получило подтверждение на всех этапах про движения Китая по пути реформ и открытости.

Новый курс Китая был предопределен масштабной политичес кой реформой, начатой тридцать лет назад. Третий пленум ЦК КПК 11-го созыва, ставший отправной точкой для китайских экономических преобразований, по сути был и политической реформой, инициированной Коммунистической партией Китая.

Принятые на пленуме решения реорганизовали внутреннюю структуру КПК и изменили как политические принципы ее функ ционирования, так и основные задачи и цели. Без этих политичес ких перемен никакие дальнейшие экономические и структурные преобразования были бы невозможны. Большинство западных исследователей пытаются оценить политическую систему Китая исходя из устоявшихся представлений о демократии, предполага ющих практику многопартийности, всеобщее избирательное право, комплекс сдержек и противовесов, и поэтому приходят к выводу, что реформы, проведенные в КНР в последние десятиле тия, носили преимущественно экономический, а не политичес кий, характер. В этом, на мой взгляд, содержится неправильный акцент, приводящий к ошибочному умозаключению, на чем я остановлюсь ниже.

Одновременно с изменениями в экономической структуре поли тическая жизнь в Китае также подверглась радикальному реформи рованию. Повторю: на мой взгляд, влияние политической системы на экономическое развитие было и остается в КНР более существен ным и значимым, чем в большинстве западных стран. Без системной политической реформы экономические перемены были бы невоз можны — и это важнейший урок, который мы можем извлечь из опыта китайской модернизации. Дэн Сяопин, провозвестник и архи тектор политики реформ и открытости, хорошо это понимал. Он отмечал: «Если нам не удастся провести эту [политическую] рефор * Mao Цзэдун. Собрание статей, Пекин: Народное издательство, 1996, с. 351 (на кит. яз.).

** Дэн Сяопин. «Реформа системы управления партией и государством» в: Дэн Сяопин.

Избранные труды, Т. 2, Пекин: Народное издательство, 1983, сс. 320, 343 (на кит. яз.).

Юй Кэпин му, мы не сможем закрепить результаты экономических преобразо ваний… Без политической реформы реформа экономическая не даст позитивного результата;

анализ показывает, что успех всего комп лекса китайских реформ зависит от результативности и эффектив ности политических преобразований»**. И действительно, реализа ция реформ и политики открытости в Китае представляла и пред ставляет собой комплексный процесс, включающий изменения, которые затрагивают экономические, политические и культурные аспекты жизни китайского общества.

Важнейшей предпосылкой политической реформы и демократиче ского строительства стало изменение политической идеологии. Дэн Сяопин считал «перемену в мыслях» главным условием успеха не только экономических, но и любых других преобразований.

«Освобождение сознания» он называл первой из задач, которая должна быть решена при движении по пути реформ. Он утверждал также: «Наше следование по пути четырех модернизаций не приве дет к цели, если только упрощенное мышление не будет отброшено в сторону, а сознание как профессиональных кадров, так и широких масс не будет полностью освобождено»*. Упрощая, можно сказать, что такая эмансипация сознания предполагает разрыв со старыми догмами и устаревшими представлениями, развитие таких ориги нальных теорий и формирование современных концепций на осно ве учета нового опыта, которые могли бы формулировать запрос на принципиально новые общественные практики и институты.

Китайские реформы последних тридцати лет прекрасно иллюс трируют, в какой степени изменение господствующих в обществе представлений и идей связано с общественно-политическим разви тием. В определенном смысле все китайские реформы являются следствием столкновения между идеологемами традиции и новиз ны. Именно в процессе борьбы новых идей с устаревшими и проис ходит развитие общественных институтов и повышение уровня жизни. На «макроуровне» величайшей заслугой Коммунистической партии Китая за годы реформ стало формирование идеологической системы, сочетающей преимущества социализма с определенной китайской национальной спецификой. К ней относятся «теория Дэн Сяопина», важные суждения относительно «трех представи тельств», а также «научный взгляд на развитие». Первая состоит из ряда концептуальных положений, развенчавших ортодоксальную социалистическую экономику и потребовавших кардинального * Дэн Сяопин. «Освобождая наше сознание, ища истину в фактах и объединяясь в стрем лении к будущему» в: Дэн Сяопин. Избранные труды, Т. 2, с. 143.

Демократия в Китае: вызов или шанс?

реформирования экономической системы с учетом рыночных фак торов, открытости миру и специфики китайского пути развития.

Вторые были озвучены Генеральным секретарем ЦК КПК Цзян Цзэминем и указывают, что Коммунистическая партия представля ет не рабочий класс, как это традиционно считалось, а тенденцию к развитию китайских производительных сил, прогресс китайской культуры и науки, интересы подавляющего большинства населе ния КНР. Третий, провозглашенный Ху Цзинтао, ставит на первое место в концепции развитие человека, постулируя необходимость придания развитию устойчивого характера и соблюдения баланса между экономикой, политикой и культурой, а также между обще ством и окружающей средой.

С точки зрения политической теории «освобождение сознания»

не только предполагает, что новые идеи приходят на смену старым;

этот процесс заметно влияет на социально-политическую жизнь Китая и подталкивает развитие китайской демократии. Идеи, кото рые получают в последние годы самое широкое распространение, включают в себя ориентированную на нужды народа систему управ ления, соблюдение прав человека, гарантии неприкосновенности частной собственности, верховенство закона, развитие институтов гражданского общества, придание государственному управлению инновационного характера, учет реалий глобализации, эффектив ное управление, политическую цивилизованность и стремление к построению гармоничного общества. Хочу заметить, что большая часть этих идей заимствована из арсенала западной политической мысли, которая до начала периода реформ критиковалась, а порой даже была запрещена как воплощающая капиталистическую идео логию*.

Революционные перемены в китайской идеологии и китайской экономической системе спровоцировали серьезное развитие поли тической сферы. За последние шестьдесят лет акценты в полити ческих дискурсах сместились от революции к реформам, от борьбы к гармонии, от диктатуры к демократии, от управления страной личным примером правителя к управлению в соответствии с зако ном, от абстрактного «государства» к живому и конкретному обще ству. Сегодня, тридцать лет спустя после начала реформ, полити ческое развитие Китая постепенно, но неуклонно идет в сторону демократизации. Коммунистическая партия Китая считается уже не революционной, а правящей партией. Функции партии и прави * Подробнее см.: Юй Кэпин. Освобождение сознания и политический процесс, Пекин: Ака демическое издательство по общественным наукам, 2008 (на кит. яз.).

Юй Кэпин тельства все более обособляются, а деятельность партии ограничи вается в рамках государственных законов. Относительно незави симое гражданское общество шаг за шагом завоевывает все более значимое место в ходе принятия политических и социально значи мых решений. Принцип верховенства закона и равенства всех граждан перед законом официально объявлен фундаментальной целью Коммунистической партии и китайского народа. Идет всео бъемлющая правовая реформа. Прямые выборы стали привычной политической процедурой и практикуются сегодня в большинстве сельских поселений. Права человека впервые гарантируются Конституцией страны.

В то же время китайская политическая реформа в общем и целом остается реформой системы управления. Ее фокус скон центрирован на улучшении государственного управления, на приближении его к решению насущных проблем граждан, повы шении качества предоставляемых услуг, устранении излишних функций, рационализации, упрощении и демократизации систе мы принятия решений, расширении совещательной демократии и увеличении степени прозрачности и предсказуемости прини маемых политических решений.

Если бы вышеуказанные позитивные изменения в китайской политической системе обращали на себя должное внимание иност ранных аналитиков, те не приходили бы к выводу, что политическая легитимность Коммунистической партии и китайского правительс тва базируется исключительно на успешном экономическом разви тии и вытекающем из него поступательном повышении жизненного уровня граждан. Не стоит также забывать, что одно лишь формаль ное внедрение «демократического» способа управления, основанно го на всеобщем избирательном праве и прямых выборах главы госу дарства, не имеет ничего общего с политической легитимизацией и обретением народного доверия. Так что изображать успехи Китая как пример азиатского «просвещенного деспотизма» — значит осоз нанно идти на искажение истины. Напротив, уроки китайских реформ и модернизации — как позитивные, так и негативные — указывают, что сами по себе экономическое развитие и повышение уровня жизни не могут ни легитимизировать политический режим, ни гарантировать стабильную поддержку власти со стороны народ ных масс.


Внимательный анализ поступающих данных показывает, что сегодня самыми серьезными вызовами легитимности китайских Демократия в Китае: вызов или шанс?

властей (или, иначе говоря, вызывающими наибольшее недовольс тво народа правительством) являются вовсе не темпы экономическо го роста, а такие социальные проблемы, как растущее неравенство, углубляющийся разрыв в возможностях социальной самореализа ции для богатых и бедных, сохраняющаяся коррупционность госу дарственных служащих, социальная нестабильность в сельских районах, высокие уровни распространения преступности, деграда ция окружающей среды и несовершенство природоохранных стан дартов, а также пренебрежительное отношение к правам человека.

Преодоление этих проблем не будет достигнуто посредством одного только экономического развития;

категорическим императи вом здесь выступает совершенствование практик демократического управления. Именно поэтому Председатель Китайской Народной Республики Ху Цзинтао указывает на значимость «научного разви тия», суть которого состоит в скоординированной, всеобъемлющей и устойчивой политике развития, дополняемой самыми передовыми приемами и методами в политической, экономической, культурной, социальной и экологической сферах*. По той же причине премьер Вэнь Цзябао постоянно подчеркивает, что демократия и верховенс тво закона, наряду с равенством и справедливостью, являются фун даментальными ценностями подлинного социализма**.

В то же время следует признать, что китайский тип политичес кого развития — и в первую очередь демократизация политичес кой жизни — существенно отличается от общепринятой на Западе демократической традиции. Эти отличия естественны и не долж ны восприниматься как антагонистические, учитывая различный исторический и культурный контексты, в которых развивались восточная и западная цивилизации;

и потому попытки трактовать китайскую версию политической демократизации в категориях западной демократической теории представляются тупиковыми.

В свою очередь, основываясь на постулатах последней, сложно признать, что политическая система современного Китая эволю ционирует в направлении большей демократии. Ведь западные теории демократии предполагают, что важнейшими ее признака * Ху Цзинтао. «Высоко неся великое знамя социализма с китайской спецификой, бо роться за новую победу в деле полного построения среднезажиточного общества» (доклад XVII съезду КПК);

см.: http://russian.china.org.cn/china/archive/shiqida/2007-10/25/con tent_9120930.htm ** Вэнь Цзябао. «Доклад о работе правительства на открытии 5-й сессии Всекитайского Собрания народных представителей 10-го созыва 5 марта 2007 г.» (см.: http://russian.china.

org.cn/news/txt/2007-03/06/content_7911282.htm).

Юй Кэпин ми являются многопартийная система, всеобщее и прямое изби рательное право, а также разделение законодательной, исполни тельной и судебной властей, — и отсутствие хотя бы одного из этих признаков автоматически лишает политическую систему шанса считаться демократической. Согласно этим стандартам Китай несомненно не принадлежит к «демократическому лаге рю», как не может он считаться и членом «глобального демократи ческого сообщества».

В своем изначальном понимании «демократия» — это «народное управление». Поэтому главным критерием, позволяющим судить, является ли то или иное государство «демократическим», выступа ют ответственность правительства перед гражданами и его чувс твительность к их нуждам и потребностям, а не три вышеуказан ных признака, столь часто упоминаемых западными учеными. В этом смысле «демократия» — это скорее континуум, чем дихото мия. Пока страна обладает институтами, гарантирующими отраже ние политикой правительства интересов и стремлений народа, участие масс в политической жизни и принятии политических решений, а также ответственность власти перед народом, ее следу ет считать демократической — вне зависимости от того, какая существует в ней партийная система, каковы электоральные прак тики и каким образом находится баланс законодательной, исполни тельной и судебной властей. Именно поэтому руководители Китайской Народной Республики и большинство китайских уче ных настаивают, что Китай не обязан имитировать или копировать демократические системы западных стран, но может и должен создать модель демократического управления с китайскими харак теристиками и тем самым проводить в жизнь ту версию демокра тии, которая в наибольшей степени соответствует и его культуре, и потребностям его народа.

Что же предполагает демократия с китайской спецификой?

Коммунистическая партия Китая предлагает четыре элемента демок * Сегодня в КНР функционируют восемь партий демократической направленности, кото рые Коммунистическая партия считает «субъектами политической консультации и соучаст ницами в политической жизни Китая». В их число входят: Революционный комитет Гоминьдана, Демократическая лига Китая, Ассоциация демократического национального строительства Китая, Ассоциация содействия развитию демократии Китая, Рабоче-кре стьянская демократическая партия Китая, Партия Чжигундан Китая, Общество «Цзюсань» и Лига демократической автономии Тайваня (подробнее см.: http://russian.china.org.cn/china/ archive/politics/txt/2005-09/08/content_2032129.htm). Все они были основаны в 1925– 1946 годах и по состоянию на начало 2000-х годов насчитывали от 60 до 200 тысяч членов. — Прим. перев.

Демократия в Китае: вызов или шанс?

ратии: демократические выборы, демократическую процедуру при нятия решений, демократическое управление и демократический надзор. Однако по мере того, как демократические выборы получают все большее распространение, китайское правительство начинает концентировать внимание на политических дискуссиях и обсужде ниях, в силу чего некоторые китайские исследователи характеризу ют специфически китайскую демократию как «совещательную», или консультативную. Китай сегодня продолжает настаивать на сохране нии доминирующей власти Коммунистической партии и не считает нужным вводить классическую многопартийную систему или парла ментскую демократию. Однако современный Китай не является авторитарной однопартийной системой, а представляет собой систе му, основанную на «многопартийном сотрудничестве и политичес кой консультации под руководством Коммунистической партии»*.

Китай также не обладает полномасштабной системой сдержек и про тивовесов, разделяющей законодательную, исполнительную и судеб ную ветви власти, но при этом в стране гарантируется относительная независимость законодательных, исполнительных и судебных инсти тутов, которые образуют три автономные системы власти.

Идеологически марксизм по-прежнему занимает доминирую щее положение среди школ политической мысли в Китае, но дру гие идеологемы также существуют в стране, что дает основание говорить об уникальном сосуществовании унитарной политичес кой идеологии и плюралистических политических теорий. Кроме того, касаясь взаимоотношения между военными и политиками, что крайне важно для демократии, следует отметить, что в Китае всегда существовало гражданское правительство, жестко контро лировавшее военных, которые были лишены возможности вмеши ваться в определение политического курса. Заметим также, что отношения между государством и обществом становятся более комплексными, а участие жителей страны в гражданских акциях — все более привычным фактом. Однако в той же степени, в какой развитие китайской экономики направляется государством, китай ское гражданское общество также формируется под его влиянием, и большинство некоммерческих организаций не обладают пока еще тем независимым статусом, который имеется у их западных аналогов.

* Это выступление впоследствии было переработано автором и издано в виде отдельной книги как в Китае, так и на английском языке в США (см.: Keping, Yu. Democracy is a Good Thing: Essays on Politics, Society, and Culture in Contemporary China, Washington (DC): Brookings Institution Press, 2008). — Прим. перев.

Юй Кэпин После публикации моего доклада «Демократия — это вещь хоро шая»* среди китайских политологов и экспертов началась и продол жается до сих пор яростная дискуссия по проблемам демократии.

Основные ее темы состоят в том, является ли демократия «универ сальной ценностью»;

все ли демократии имеют фундаментальные общие черты, и каково взаимоотношение между универсальными и особенными чертами демократии. С тех пор я неоднократно в стать ях и выступлениях подчеркивал, что демократический метод полити ческого управления — это явление, универсальное для всего мира, присущее и естественное для всех человеческих существ и имеющее гораздо больше общих, нежели особенных черт. Однако вследствие того, что реализация демократических норм требует специфических экономических, политических и социальных условий, и эти условия в разной степени имеются в той или иной стране и в тот или иной период времени, демократия в различных государствах всегда обла дает своими уникальными особенностями.

Любая демократическая система — это сложный симбиоз уни версальных и специфических черт, проявлений общего и особен ного. Не следует исходить из того, что демократия может прояв ляться лишь в некоей одной форме, в которой были бы воплощены ее универсальная ценность и характеристики, общие для любой ее модели. Мы не можем и не должны отрицать специфические особенности демократических режимов лишь для того, чтобы отдать должное ее универсальному характеру. В то же время было бы большой ошибкой не принимать во внимание фундаменталь ные общие черты, присущие любой демократической системе, и отрицать универсальные принципы демократии, абсолютизируя лишь ее национальные особенности, проявляющиеся в различных странах. Поэтому совершенно неправильно утверждать, что китайская демократия в большей мере отлична от демократичес ких практик других стран, чем сходна с ними. Демократическое устройство, к построению которого стремится народ Китая, также предполагает открытые выборы, контроль за действиями испол нительной власти и участие граждан в выработке управленческих решений — однако и эти выборы, и этот контроль, и это участие, несомненно, будут организованы с учетом китайской специфи ки.


Сущность демократии заключена в народном самоуправле нии — в том, что граждане становятся хозяевами своей собствен ной судьбы, что закрепляется совокупностью норм и институтов, гарантирующих жителям страны основные демократические сво Демократия в Китае: вызов или шанс?

боды. И независимо от того, какую партийную и электоральную систему, равно как и систему сдержек и противовесов, предпоч тет та или иная страна, до тех пор, пока она практикует управле ние со стороны народа и в интересах народа, она должна рассмат риваться как обладающая демократической системой власти.

Главным критерием тут выступает степень, в которой люди на деле являются хозяевами собственной судьбы, та степень, в кото рой они реально имеют доступ к рычагам государственной маши ны, и та степень, в которой эта машина восприимчива к реальным потребностям, нуждам и интересам человека. Именно эти факто ры должны стать фундаментальным критерием определения демократичности существующей политической системы и оценки реального прогресса той или иной страны в движении по пути демократизации.

В заключение хотел бы отметить, что одной из самых насущ ных задач, стоящих перед современным Китаем, является не только переосмысление традиционных теорий «социалистичес кой демократии», но и критическое усвоение западных представ лений о демократическом процессе. Модель развития, восприня тая Китайской Народной Республикой, сегодня не является чем то завершенным и сталкивается с серьезными проблемами и вызовами. И демократические практики, принятые в Китае сегод ня, отличаются — и не могут не отличаться — как от советской модели, так и от представительной демократии, практикуемой в европейских странах. Китайская демократия — не только про дукт китайской модернизации, но и ее естественная составная часть. Она поддерживает процесс модернизации всех сторон жизни китайского общества и вносит важный вклад в обеспече ние социальной стабильности, защиту базовых прав человека и укрепление контроля за действиями исполнительной власти на общегосударственном и местном уровнях. Для современного Китая демократия — это и новый вызов, и новые возможности;

при этом возможности намного превосходят опасности, привно симые вызовом. И я уверен, что специфически китайская демок ратия, вырастающая из потребностей китайского общества с его вековыми традициями, не только обеспечит процветание народу Китая, но и внесет свой вклад в развитие демократических тео рии и практики во всем мире.

Перевод В. Иноземцева Юй Кэпин Источники Дэн Сяопин. «Освобождая наше сознание, ища истину в фактах и объединяясь в стремлении к будущему» в: Дэн Сяопин. Избранные труды, т. 2, Пекин: Народное издательство, 1983 (на кит. яз.).

Дэн Сяопин. «Реформа системы управления партией и государ ством» в: Дэн Сяопин. Избранные труды, т. 2, Пекин: Народное изда тельство, 1983 (на кит. яз.).

Mao Цзэдун. «O новой демократии» в: Mao Цзэдун. Избранные труды, Пекин: Народное издательство, 1969, сс. 662–711 (на кит. яз.).

Mao Цзэдун. Собрание статей, Пекин: Народное издательство, (на кит. яз.).

Статистический ежегодник КНР за 2009 г., Пекин: Национальное статистическое бюро КНР, 2010 (на кит. яз.).

Cунь Ятсен. «Очерки о демократии и другие труды» в: Cунь Ятсен.

Полн. собр. соч., Пекин: Издательство Чжон Хуа, 1986 (на кит. языке).

Юй Кепин. Освобождение сознания и политический процесс, Пекин:

Академическое издательство по общественным наукам, 2008 (на кит. яз.).

Keping, Yu. Democracy is a Good Thing: Essays on Politics, Society, and Culture in Contemporary China, Washington (DC): Brookings Institution Press, 2008.

Shirk, Susan. The Political Logic of Economic Reform in China, Berkeley (Са.): UCLA Press, 1993.

Демократия и ее использование в России Глеб Павловский, Президент Фонда эффективной политики (Россия) Режим Владимира Путина — проклятая проблема теории демок ратии. И не потому, что его так уж трудно классифицировать. Этот режим не ищет публичных обоснований — но всегда болезненно реагирует на упрек в их отсутствии. И когда, после пяти лет безыдей ности, функционер режима Владислав Сурков решил как-то опреде лить его доктрину — как суверенную демократию — это не вызвало восторга ни у кого.

Иммануэль Валлерстайн как-то указал на «пропасть… между теми, кто намерен расширять свободу большинства и свободу мень шинств — и теми, кто создает систему несвободы, делая вид, будто выбирает между свободой большинства и свободой меньшинств».

Это важное различение. Полоса перемен в России после 2000 года связана с именем Путина и с понятием «большинства». Объеди няющий термин «путинское большинство» появился поначалу как пропагандистский, но со временем получил почти институциональ ную роль в обосновании нового режима. Оправдываясь политиче ски, Россия всегда апеллирует к голосу и правам большинства. При этом втайне ее власти убеждены, что меньшинства в России куда более значимы (правда, список этих значимых, элитарных мень шинств никто не хочет оглашать). Риторика власти в прошлое деся Глеб Павловский тилетие была классически плебисцитарной, и все политические повестки подменялись одной — отношением к Путину. Но власти наращивали число опекаемых меньшинств, и снимая одни ограниче ния для себя, тут же устанавливали другие — не становясь на более простой путь плебисцитарного господства в стиле Уго Чавеса.

Без демократии Россия слишком разнообразна для самой себя Ценность демократической системы — в ее способности решать «неразрешимые» проблемы нации. Сложность, разнородность России всегда считались препятствием для ее демократического раз вития. Нет недостатка в теоретиках, доказывающих, что Россия исторически «непригодна» для демократии, что народ для нее не годится. Однако правда состоит в том, что Россия — одно из самых многообразных обществ на планете. Ее народы, говорящие более чем на двухстах языках, заселяют земли, на которых другие народы тоже живут веками. Мультикультурность, разнообразие народно стей и вер — основа российской жизни, веками искавшей для себя подходящий государственный принцип.

Для России, страны крайне многообразной, защита религиозных, этнонациональных и культурных сообществ является государствен ной задачей. Любое руководство обязано сглаживать противоречия между внутренними сообществами. И российское национальное единство начало впервые возникать на демократической основе.

Вопреки скептикам, Россия нашла свой путь к демократии.

Национальное строительство, не состоявшееся ни в имперское, ни в советское время, теперь ведется на демократической основе. Когда страна с таким разнообразным прошлым переходит на новые рель сы, это рубеж для истории и теории демократии. Демократия не сможет превратиться в долгосрочный глобальный мейнстрим, не охватив народы России. Это непредвиденный даже для нас успех демократии.

Российский демократический выбор — наверное, самый часто критикуемый выбор. Подозрение к нему считается нормой, а его некорректность — аксиомой. В этом повинны не только слабости и ошибки (иногда преступные) демократического строительства в России, но и некоторые идолы современного демократического разума. Иные из них порождены «холодной войной» и понятны, хотя и чувствительны — ведь Россия лишь временно затаившийся и ослабленный враг. Иные восходят к пресловутому переживанию «России как Другого Европы» — и здесь особенно часто критика Демократия и ее использование в России России превращается в практику «расизации русского». Высокомерие «демократической ортодоксии» опасно для демократической теории и практики — ведь сто лет назад высокомерие «социал-демократи ческой ортодоксии» Европы привело к мировой войне и бедствиям национализма.

Проблема состоит в том, что теоретики демократии обычно при надлежат к демократическим обществам, и их теория — это теория своих обществ. Но что делать с теорией демократичекого развития тем, кто лишь нащупывает новую идентичность? Кто предъявляет теоретическую рефлексию опыта собственных обществ, лишь ищу щих стратегию своего развития? Никто не возражает против пост роения теории своего общества в универсальном мировом контекс те. Но как это сделать России?

О политической актуальности прошлого опыта Проект и процесс возникновения Европейского Союза никогда не упускает «исторического обоснования» — исключения войн, опыта ХХ века, табу на повтор схватки национализмов. Однако в отношении России аналогичное обоснование отвергается, хотя новая Россия гипертрофированно исторически мотивирована.

При возникновении России исторический сверхаргумент имел (и сохраняет) огромное влияние. Нельзя понять российскую демокра тию, не проанализировав поле скрытых исторических ее травм и табу, к которым относится и самый момент ее возникновения — 1990–1991 годы. Что является российским «никогда больше», анало гичным европейскому?

Сильно упрощая, можно сказать, что при рождении России воз ник ряд сильных табу, в дальнейшем перешедших в ее государствен ное мышление. Среди них есть довольно простые — например то, что никакая власть не должна испытывать лояльность людей, десяти летиями навязывая им одни и те же лица во власти. Столь явно демонстрируемое неравенство руководителей и руководимых для выросших в СССР имеет имя — «табу на Брежнева». Другую попу лярную, хотя и скверно концептуализированную аксиому можно назвать «табу на 1991 год», когда мы все увидели, что последствия неверных и некомпетентных решений превышают контролирую щие способности их принимающих. В государственном строительс тве новой России этот риск становится центральной темой уже к середине 1990-х годов.

В России главными неприятностями оказались сами реформы — и граждане потребовали застраховать их от возможности их возоб Глеб Павловский новления в прежней, садистской форме. Цена этой услуги оказалась высока — но и свой страх они оценили высоко. Государство должно было спасти их от возвращения ужаса, и когда Путин заявил, что несет ответственность «за все что происходит в стране», он сделал одно из самых важных, далеко идущих политических заявлений.

Отказ обсуждать историю демократии в России как теоретичес ки значимый опыт сделал ее опыт невидимым. Российская демокра тия лишается теоретического статуса, а следовательно значения и новизны. Побочно это ведет к тотальной политизации предмета, и тогда демократия в России начинает рассматриваться как искусст венная, подложная конструкция. Однако любая критика демократии в России упирается в отсутствие описаний среднего уровня. Любые концепции уличают то в апологетике, то в гиперкритицизме, но важно, что никакие толкования — даже официально апологетиче ские — не становятся значимым фактором политических дебатов.

Кремль как think tank Как вообще вышло, что со второй половины 1990-х годов из всех мест концептуальной инициативы актуальным остался think tank Кремль?

Говорят, что в России нет инноваций. Одна все же есть — это сама Россия. Которую двадцать лет назад объявили, а Владимир Путин реализовал — та самая суверенная демократия, за которую Кремль клеймят общественные активисты. Российское общество выросло в новую нацию, спасаясь в не советских, но и не националь ных границах — где нации прежде не существовало. Общество решило задачу государственного выживания народа после катастро фы, им же самим накликанной, а решение этой задачи вырастило ожесточенный и не слишком просвещенный правящий класс — сегодня сам для себя ставший политической проблемой.

Обычной ошибкой является упрощение стратегии российской власти, сведение ее к серии попыток сохранить монополию.

Разумеется, и этот мотив присутствует в полной мере. Но он не дает ключа к постоянному колебанию Кремля между соблазном исполь зовать популизм и страхом оказаться во власти популистской поли тики. С точки зрения Кремля, Россия управляется так, чтобы избе жать исторически общеизвестных, и тем не менее повторяемо катастрофичных, решений народа и власти. Система ищет защиту не только от эталонных безумств толпы, но от эталонных безумств исполнительной власти. Недоверие руководителей страны к собс твенному аппарату — важный мотив сохранения его интереса к Демократия и ее использование в России демократическим практикам. Поэтому администрация президента и оказалась местом выработки стратегий общественного развития.

Монополизируя инициативу, она представляет предельный на дан ный момент уровень общественной компетентности.

На первый взгляд, нетрудно отличить теорию от пропаганды, осо бенно злонамеренной — но существует методологический дефицит применения демократической теории. Он коварен, хотя обозначить его легко: потеря корректного различения теорий демократии и прак тик их использования. То, что порой «продвинутым пользователем»

теории является сам теоретик, только ухудшает дело. Консультируя власти, оказывая влияние на составление рейтингов и выступая в роли публичного интеллектуала, такой теоретик становится полити ком. Используя собственную теорию, он неявно модифицирует ее, ступая на скользкий путь. Тогда вдруг теория полиархии из важного и обоснованного знания превращается в мистическую акциденцию «воюющих демократий» и обосновывает директивы «демократиза ции» (что иллюстрирует цитата из выступления Джозефа Байдена в Тбилиси в июле 2009 года: «мы стоим за тот принцип, что суверенные демократии имеют право принимать собственные решения»). Говоря это, вице-президент США и не думал присоединиться к концепции суверенной демократии Владислава Суркова, которую, впрочем, резюмировал точно и лаконично. Замечу: личность и тексты Суркова поясняют философию, объединившую команду Кремля во что-то большее, чем политический интерес. Ее подоплека — определенный тип использования демократии, зародившийся вместе с концептом «демократической и суверенной России». Двадцать лет назад эта модель сложилась в систему власти. Власти, которая изобрела себя и страну, и поэтому видит себя уникальной. Не обязательно «наилуч шей», а несравненной — ей не с кем себя сравнить.

В чем эта уникальность российской власти? Прежде всего, в ее прошлых успехах. В прошлом любая экстремальная задача решалась силами команды, собранной ad hoc — и вот, последняя из таких команд поныне правит Россией. Естественно, она уверена, что и в будущем любая задача может быть решена так же. Кремль не опаса ется упреков в «дефектной демократии» — ведь именно дефекты в прошлом становились стимулом к успешной экспансии в иную область. Но этот волюнтаризм — волюнтаризм сомневающийся.

Государство само для себя вечно находится под вопросом. Как бы население ни доверяло этому государству, правящая группа-модера тор в этом сомневается. Власть постоянно решает задачу возобнов ления единства государства как отдельную, специальную технологи ческую задачу.

Глеб Павловский Непризнанная работа демократии Новой России теоретически не повезло. Она вышла на арену в момент, когда исчезла единственная причина прислушиваться к концепциям из Москвы, а именно Советский Союз. Европейскую эйфорию 1989 года, создавшую новую идеологию Запада, Россия почти не заметила. В Москве эту сенсацию вытеснила другая. Идея независимой суверенной России формируется осенью-зимой 1989 года вне связи с происходящим в Европе. 1989 год превращает демократию в идеологию нового мира. Россия в это же самое время принимает демократию — но лишь как пароль национального суве ренитета.

Концептом демократии Москва 1989-го обязана не Западу 1989-го, а советскому лозунгу — «больше демократии — больше социализ ма!». Лозунг демократии не объединяет с Европой. Здесь возникают скрытые поначалу ножницы понимания демократии.

Но и Путину теоретически не повезло. Его режим озадачил тео ретиков, но мало ими осмысливался — хотя отсутствие интерпрета ций в какой-то степени являлось параметром самого режима. Первые годы его идеология состояла из суммы случайных интерпретаций, иногда просто газетных реплик и отшучиваний, вроде «управляемой демократии». Однако общество было настроено еще более антии деологично. Чувствуя это, Путин избегает идеологем. Обсуждение режима ведется в терминах конструктивизма, преднамеренности и воли, доброй или злой. Считается, что он строился намеренно, что у него был проект, и отсюда — что автор режима волен был заменить любую его конструкцию. Удивительным образом теоретики попада ли в зависимость от мифа о всемогуществе Путина, который они же и разоблачали.

Ощущение всемогущества ложно, хотя возникло рано, в первый же путинский год. У него нет никаких оснований и подтверждений, кроме самого факта победы Путина на выборах, все еще казавшейся удивительной. Победы несомненным большинством, возникшим будто бы ниоткуда.

Стратегии использования «большинства»

в 1980-е и 1990-е годы Уже накануне возникновения новой России, еще в СССР Михаила Горбачева, «прогрессивное большинство» предполагалось наличест вующим, готовым. Это индуцировалось идеологией советской систе мы — системы всенародного, как тогда говорилось, «подавляющего Демократия и ее использование в России большинства»*. Большинства, предшествующего любым возможным выборам и не совершающего никакого выбора, поскольку оно опре делено через прежний. Горбачев, начиная перестройку, предлагал не задевать «социализм — наш исторический выбор». Все это озна чало, что выбор советских людей давно совершен другими людьми, и нынешним не нужно делать его вновь.

В новых условиях это «подавляющее большинство» стало консо лидироваться вокруг Горбачева, тоже рассматривая себя как безаль тернативное. «Перестройке нет альтернативы!», «Иное не дано!» — вот тогдашние лозунги демократов. Лидер действует, а большинс тво — нет, реализуя политическую волю символически, через лиде ра. В свою очередь, внутри советского «подавляющего», никем не подсчитанного большинства, помещались группы доверия лидеру, поначалу также, вероятно, составлявшие большинство. Оба эти большинства были реальными. Последний замер советского «всена родного большинства» на референдуме 1991 года показал, что оно и в конце перестройки составляло около трех четвертей всей страны.

Утопией демократического движения конца 1980-х был консен сус. Бэкграундом этой утопии было как раз советское «подавляющее большинство». Всенародный консенсус рассматривался и как обос нование легитимности политики и принимаемых решений, и как механизм прямого вовлечения людей в политику. Коль скоро «кон сенсус» всенародный, это значит, что все — или почти все — вовле чены в демократическое строительство: демократия как бы уже состоялась. «Мы за дискуссии», утверждал Горбачев, но они не должны (хотя могли бы) создавать альтернатив. Неприемлемо пре вращение чьего-то мнения в платформу, антипатичен раскол «кон сенсуса».

В этом — глубочайшее заблуждение Михаила Горбачева, которое исходило из абсолютно фундаментальной для него утопии: в рамках консенсуса — что угодно, за пределами его — ничего (кроме танков).

А их Горбачев оказался не способен масштабно применить. Режим Горбачева рухнул — но утопия консенсуса осталась всем нам в наследство.

Борис Ельцин стал новым вождем именем консенсуса. Что бы он ни говорил про демократию, он мыслил горбачевским «консенсусом» — большинством, которое арифметически незначимо. Оно может умень шаться, или его даже вообще может не быть — как при голосовании за Конституцию в 1993-м году, но считается, что большинство есть.

А остальные 40% или почти 50% вообще незначимы, они не альтернати * Выражение «подавляющее большинство» не считалось в СССР негативным или угро жающим термином.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 10 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.