авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 10 |

«ДЕМОКРАТИЯ И МОДЕРНИЗАЦИЯ К дискуссии о вызовах XXI века Под редакцией В.Л. Иноземцева Москва Центр исследований постиндустриального ...»

-- [ Страница 5 ] --

Глеб Павловский ва. А если они претендуют на альтернативу, противовес им — танки.

Президент — фигура консенсуса и правит именем консенсуса.

Власть главы государства видится как особая власть, отличная от всех остальных — власть, устанавливающая иные власти, не неся ответственности за их действия. Вся политика ведется именем кон сенсуса. Отсюда лозунг: «президенту нет альтернативы». Как только возникает идея политики именем большинства, «всенародное боль шинство» обязано быть консенсусным. Иного не дано.

Российское «сверх-счетное большинство» ни разу не определя лось на выборах — оно им предшествовало. Символ «сверх-счетного большинства» находит себе выражение в социологических рейтин гах президента. С 1992 года понятие «рейтинг президента» входит в политический лексикон и превращается в фетиш. В октябре 1993 го да эта мантра является открытым политическим аргументом в борь бе Ельцина против Верховного Совета — но уже на декабрьских выборах того же года попытка спроецировать прежнее «большин ство» в большинство парламентское провалилась. Успех сопутство вал Владимиру Жириновскому, и возник расколотый парламент, в котором составить большинство было трудно. Ельцин потерял инте рес к Думе и особенно — к развитию партийной системы (одно время в его кругу обсуждался проект «департизации» Госдумы).

Началось противостояние Думы и Президента как двух претенден тов на «большинство» (слабостью Думы здесь было то, что в любом случае думское большинство оставалось в том или ином смысле коа лиционным). Остающийся без собственного большинства Президент, не находящий такового парламент — все пытались апеллировать к некоему мифу «народного доверия», и скоро стало ясно, что единс твенная возможность получить «безальтернативное большинс тво» — это президентские выборы.

Те, кто голосовал в 1996-м за Ельцина, не выбирали его как своего лидера — они вотировали сам институт президентского единовлас тия именем «большинства». Они утверждали: в стране должна быть «безальтернативная» власть, и на месте этой власти пусть уж лучше будет Борис Ельцин, чем Геннадий Зюганов или президентский сило вик Александр Коржаков. После выборов — и до 1999 года — «демо кратическое большинство» становится виртуальным. Но о нем нико гда не забывают. Замеры рейтингов Президента и других институтов власти превращаются в политический конвейер с ясным плебисци тарным подтекстом. Разрабатывается система индикаторов «боль шинства», которого, увы, нет, но которое обязано быть властью.

Всю историю Михаила Горбачева и Бориса Ельцина можно опи сать — разумеется, это будет односторонний срез — как драматур Демократия и ее использование в России гию борьбы за ускользающий консенсус, однажды находимый, тут же утрачиваемый и снова взыскуемый. История Владимира Пути на — это история обретенного консенсуса. А тандем — это отказ от консенсуса, поначалу неочевидный для него, но добровольный.

Здесь, может быть, начинается следующая драма.

Уход Ельцина и плебисцитарный характер «путинского большинства»

К концу второго президентского срока Ельцина единственным призом для участвующих в игре становится власть именем боль шинства. Все участники выборов 1999–2000 годов готовятся к обре тению безраздельной, безальтернативной власти — хотя ее в реаль ности нет. Во власти ничто не работало, но политический класс меч тал о «новом большинстве». Эта философия была характерна прак тически для всех групп, за исключением, возможно, «Яблока».

И никакой разницы между коммунистами, лужковцами, правыми реформаторами и ельцинистами в этом вопросе не наблюдалось.

Демократическая повестка 1999 года выглядела парадоксально — уход Ельцина, завершение его полномочий должно произойти таким образом, чтобы сработала Конституция, хочет она того или нет.

Здесь уже заложен парадокс «управляемой демократии». С одной стороны, сохранение демократической Конституции и конкурент ных выборов, с другой — принципиальное решение о режиме управ ления демократическими институтами, надстраиваемом над ними.

Но кем мог бы осуществляться такой контроль? Только тем, кто сумеет навязать игру по конституционным правилам — и выиграть легитимно. Так команда, собравшаяся вокруг уходящего Ельцина и приходящего Путина, обретала особый пафос — самосознание «хра нителей Конституции», неформально охранящих «будущее» рос сийской модели демократии. Стандарты демократии не были отме нены — они были оспорены и отчасти отложены, так как модериро вание рассматривалось как временное состояние, созданное некон ституционными посягательствами противников Ельцина.

Желанное «новое большинство» действительно появилось, пер воначально в виде электорального чуда — взрывного роста поддер жки Путина Здесь свою роль сыграла «военная» атмосфера выборов 1999 года, возникшая даже раньше вторжения Шамиля Басаева в Дагестан — начиная с весенней войны НАТО против Югославии.

Свою роль сыграла и эмоциональная разрядка избирателя — увидев шего в Путине человека, способного эффективно и бесконфликтно «избавить страну от Ельцина». Военная атмосфера выявила новый Глеб Павловский акцент большинства: это большинство за «единство страны».

Большинство материализовалось, с одной стороны, как лидерское вокруг Путина, а с другой стороны, как прогосударственное. И в этом смысле оно чем-то похоже на исчезнувшее, старое советское «подавляющее большинство».

С этого времени «безальтернативность» власти, которую вначале воспринимали как естественную функцию высокого рейтинга, свое го рода прибавочную стоимость лидерства, — начинают поддержи вать сознательно и твердо. Складывается плебисцитарный механизм измерения рейтингов «путинского большинства» помимо выборов.

В России все время идет борьба претендентов на власть. Но на какую власть они претендуют? На результат, возникающий един ственно в ходе выборов? Популярные даже в оппозиции лозунги заставляют сомневаться в этом. Например, цель «демонтажа путин ского режима» — это в сущности такой же чрезвычайный мандат, ведущий к версиям «безальтернативной власти». «Безальтернативное большинство» ныне измеряется рейтингом поддержки лидера — а динамика его выглядит линией, почти застывшей на отметке 50–55%.

Рейтинги доверия еще выше. Картина, мало похожая на какую-либо в мировой истории. Она не меняется даже сейчас, когда у тандема два лидера. Они в разном весе, но у каждого относительно ровная линия поддержки, и эти линии постепенно конвергируют.

Такая же линия у партии «Единая Россия», которая после появле ния тандема остановилась на уровне доверия 50% и в этих пределах стабильно остается. Еще несколько лет назад, при президентстве Владимира Путина, партия не демонстрировала столь высоких пока зателей между выборами. Ее поддержка колебалась в зоне трети голосов, но никак не половины, как сегодня. По сути дела, как раз после ухода Путина из президентства партия обрела самостоятель ную ценность и стала автономным институтом «большинства».

Итак, «большинство» остается в центре ландшафта российской демократии. Оно не теряет связь с выборами, но превращает их в про екцию уже готового большинства, в подтверждение статус-кво. Это большинство не интересуется альтернативами. Оно остается стерж нем и центральным политическим мифом российской демократии.

Является ли большинство гарантом конституционного консенсуса?

Является ли оно «прогосударственным»? Порой кажется, что да.

Но российский политический класс не может забыть, как советское «подавляющее большинство» в один момент перестало поддержи Демократия и ее использование в России вать Советский Союз. Является ли новое «путинское большинство»

надежной манифестацией новой российской нации на будущее?

Этот вопрос не имееет ясных «да» и «нет», пока нет измеримых аль тернатив состоявшемуся положению дел, и подобные утверждения нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть… В то же время постепенно выяснялись устойчивые особенности существования новой Системы. Она вынуждена постоянно решать задачу возобновления единства государства как отдельную полит технологическую задачу. В Послании 2003 года Владимир Путин сформулировал этот приоритет, заявив, что такое огромное госу дарство, как Россия должно прилагать дополнительные усилия для сохранения своих целостности и единства. Это заявление под тверждает, что государство и политическая нация не могут суще ствовать, опираясь на общество и стандартные институты.

Российское государство вечно само для себя находится под вопро сом. Несмотря на то, что население доверяет ему, правящая груп па-модератор в этом сомневается. И сомневается с оглядкой на недавнее прошлое — на опыт нигилистического поведения со сто роны элит.

С конца 1990-х российскую Систему считают нестабильной в ее «естественном» состоянии, и политический режим всегда является одновременно средством ее стабилизации, искусственной и отчасти принудительной. «Стабильность», ценность прошлого десятилетия, превратилась в конкурента демократической автономии и развития общества. Этот порочный круг, который застал Дмитрий Медведев, еще нисколько не разорван. В российском обществе есть проекты, предлагающие «дестабилизировать» систему, чтобы в дальнейшем стабилизировать ее, но уже на «чисто демократической основе» — но это неизбежно возвращает нас к нерешенным вопросам 1990– 1991 годов. Что такое «демократическая реставрация» государства, которого никогда не существовало ни в этих границах, ни с демокра тическими институтами?

Пока «путинское большинство» сохраняется, и на него можно опереться. Оно превратилось в базу российской демократии, и борь ба «за» или «против» него стала чуть ли не основным контентом публичной политики в стране. Долгое время считалось, что Система использует отказ «большинства» от политической активности, зло употребляет тем, что «большинство» делегирует свою политическую активность одному человеку — Владимиру Путину. Но сегодня, при том, что пассивность большинства очевидна, не очевидно, кому деле гируется право действовать. Путину? — Да, конечно. Медведеву в тандеме с Путиным? — Разумеется, да.

Глеб Павловский В период президентства Путина считалось, что при реальной угрозе его курсу он может обратиться к своему большинству. Эта логика заложена в плебисцитарную публичность замеров путинско го большинства в виде персонального рейтинга бывшего президен та. Но тандем лишен плебисцитарного маневра именно в силу своей двойственности. Альтернатива аккумулирована и заперта внутри его самого. Прежнее большинство вообще не желает быть стороной конфликта. Возникает ощущение, что все, что не может быть понято большинством, не может быть темой политической жизни и не должно становится значимой темой в СМИ. Это приводит к обедне нию меню публичных дебатов в медиа, примитивизации политиче ского языка.

Политическое использование большинства в России — это огром ная и специальная проблема. Разобраться, как в российской демок ратии понимается и применяется институт «большинства» — ключе вой момент для понимания возможных для нее альтернатив. Новая российская власть, несомненно, находится в невротической зависи мости от собственного «большинства», что предполагает как мани пуляцию «большинством», так и заискивание перед ним.

Не всегда легко оценить перспективность этих усилий. Мы видим, какие силы и средства тратятся на медийное поддержание полити ческого «большинства», на сохранение уверенности в его тесной связи с государственной властью. Борьба за «безальтернативное большинство» продолжается, а под «консерватизмом» понимают его сохранение. И сегодня оппозиция мечтает о «демонтаже режима путинского большинства», отказавшись от борьбы за альтернативу.

Даже Дмитрий Медведев в одном из публичных заявлений открыто предпочел приоритет развития приоритету стабильности.

Десять лет назад строителей новой России интересовали не стан дарты, а эффективность. Они хотели исключить хаос, сдержать революцию силами порядка — полицией и виртуальным плебисци том, но не собирались отдавать государство ни полиции, ни улице.

Учреждение тандема Медведева с Путиным стало финалом плебис цитарной мистерии. Быт тандема — это компромисс, то есть анти плебисцитарная политика. Если плебисцитарный режим кто-то и захочет восстановить, его придется вводить заново — а это нелегко.

Проще договориться о стандартах работающей демократии.

Когда Дмитрий Медведев говорит именем «абсолютного большин ства» народа, он выступает не как вождь большинства, а как лидер моралист. Его опора — моральное большинство, претендующее на политическую суверенность. Медведев не просто хочет преодолеть отсталость;

корень ее он видит в комплексах насилия, бесправия, Демократия и ее использование в России нигилизма — в рабских комплексах. Медведев не хочет быть прези дентом рабов. В этом он наследует первичный пафос Путина — пафос национально-демократического сопротивления. Медведев акценти рует его, переводя его в идеологический регистр. Идеологию, которая, еще не будучи оформлена, уже меняет политическую атмосферу.

Медведев постоянно возвращается к теме нормальности, ценно сти «нормальной жизни» и «нормального способа ведения дел». Нет сомнения в том, что для президента нормальность — важная цен ность. Особенно для уставшей от экспериментального бытия России.

Но очевиден и парадокс объединения задач «спасения нации» с пос троением «нормальной, комфортной жизни для населения». Власть искренне работает над тем, чтобы сделать Россию нормальной стра ной. Но собственно нормальная жизнь незнакома, поскольку нико гда не была контекстом для власти. У этой власти в принципе нет собеседника. Только чрезвычайность задач наделяет ее уникальной легитимностью. Суть ее недоверия к общественной среде — не оппозиционность той, а безынициативность, ее стратегическая импотенция. В общении с обществом Кремль испытвает скуку и демотивацию. Модернизация дает новый мандат чрезвычайности, обновляя легитимность этой власти. Она позволяет снова увидеть ситуацию как чрезвычайную. Здесь вновь возникает консенсус — и либеральный критик Евгений Ясин согласен с Владиславом Сурковым, что «для нас инновации — вопрос не роскоши, а выжива ния». Но тогда неясен его упрек Кремлю в «краткосрочности целей»:

выживание — всегда краткосрочная цель. И эта цель хорошо распоз нается российской системой власти и российским обществом — что вечно грозит власти надрывом и потерей чувства нормы.

Эта исключительность государственной власти — ее привычное свойство. Но ставя задачу создания нормального правового госу дарства — а Медведев ведет к созданию регулярных институтов, в которых «одинокая власть» растворится — даже эта задача ставится как «все или ничего». Но если власть действительно решит эту свою задачу, то власти отдельно от государства не останется. Будет власть государственных и правовых институтов. Тогда гений-одиночка, власть-импровизатор, уйдет.

Русская демократия и ее глобальный подтекст Начиная импровизировать демократию в конце 1980-х годов, в обход дебатов «Федералиста», мы не решались придумывать ее зано во, потому что считалось, что она уже где-то есть. Фактически же в скрытой форме Россия возобновила дебаты, предшествовавшие Глеб Павловский американской конституции. Русская демократия необдуманно заде ла проблематику будущей демократии. Это была попытка реализо вать утопию всенародного большинства на новой основе. И поэтому идея «нации» долго казалась неуместной — она раскалывала идею консенсуального большинства. Но и идея партийности казалась мало уместной. Никто и не чувствовал разницы идеи партий и идеи политического клуба. По факту, партии и были столичными клуба ми, с небольшой провинциальной сетью.

Я могу предположить, что в каком-то смысле в этом — разгадка отвращения Ельцина к многопартийности, его нежелания развивать партийную систему. С его точки зрения многопартийность являлась лишним звеном. Зачем партии в зоне, где им нечего делать? Они или должны быть внутри «консенсуса», как китайские партии, или они вредны. Здесь ощутим переход консенсуса в радикальный волюнта ризм: политика есть то, что делает Центр, есть программирование Центром и действия Центра во имя этого программирования. Но программой ельцинского «консенсуса» было не что-нибудь, а вся Россия. Просто Путин ее реализовал, а Ельцин — нет.

Но здесь процесс, начавшийся в России больше двадцати лет назад, несет в себе глубинную проблему самой демократии, пробле му создания стратегического центра, способного программировать в катастрофических условиях (даже в непрерывно катастрофических, потому что никаких других условий русская демократия не знала).

Это «демократия катастроф» при сохранении легитимности и инк люзивности, но с изгнанием бесов популизма и бесов фрагментации и распада. Российская концепция «большинства» в этой точке весь ма перегружена метафизическими демонами теории демократии.

Дискуссии прошлого вдохновлялись пропагандой вокруг темы «демократична ли Россия». От оборонительной апологетики спор сдвинулся к универсальным вопросам. Сколь безопасны демокра тии, добившиеся поддержки национального большинства, но угро жающие соседям по региону? Каковы международные санкции для противодействия flawed democracies, и возможна ли вообще принци пиальная оценка одних демократий другими? Где стандарты такой оценки, и кто их будет устанавливать — public philosophers, или такие признанные интеллектуалы, как генерал Петреус?

Россия — часть мирового демократического процесса, участник глобального сообщества демократий. Сегодня она обдумывает соб ственную технологию — от навыков до стандартов и ценностных оснований.

Демократия и разочарованность Иван Крастев, Директор Центра либеральных стратегий (Болгария) «Как правило, история выглядит процессом "протестантским", а не “католическим” — ее характерной чертой выступает институцио нальная, культурная и идеологическая вариативность. Однако время от времени в истории случаются свои “католические моменты”, в которые универсальные идеологемы обретают институциональную плоть» и возникает непреодолимое ощущение, что история развива ется в строго определенном направлении*. Время, наступившее после окончания «холодной войны», и стало именно таким «католи ческим моментом». По крайней мере на время западные либераль ные демократии стали восприниматься как «пункт назначения»

всего исторического процесса. В отличие от прежних времен, в пос ледние годы прошлого столетия ни апелляции к традиции или Богу, ни революционная идеология не могли обеспечить правительствам нравственное основание для власти. Воля народа, выраженная в ходе свободных и справедливых выборов, стала единственным источником легитимности, который готово принять современное общество. Повсеместное распространение выборов (зачастую сво * Jowitt, Ken. New World Disorder: The Leninist Еxtinction, Berkeley (Ca.), London: California Univ. Press, 1992, р. 3.

Иван Крастев бодных и подчас справедливых), а также всеобщее признание при оритета прав человека оказались отличительными чертами политики начала нового века. И если прежнее поколение теоретиков демокра тизации задавалось вопросом о том, что делает демократию эффек тивной и устойчивой, то в центре внимания демократической тео рии, сформировавшейся после 1989 года, оказались всеобщая при влекательность демократии, а также появление и выживание демок ратических порядков в неожиданных регионах и в самой разной культурной и экономической среде.

Революционные толпы на улицах Праги и Восточного Берлина, миролюбивые, победоносные и уверенные в своем праве жить в «нормальном обществе», стали последним доказательством превос ходства либеральной демократии над любой иной формой правле ния. Страхи и противоречия, сопровождавшие демократический опыт европейских стран на протяжении двух столетий, наконец-то, как казалось, были преодолены. Демократии больше не требова лось доказывать свое право на существование. Европа вступила в эру демократического триумфализма.

Демократия, под которой понимается самоуправление равных, сегодня признана во всемирном масштабе;

она укоренилась более чем в трех пятых из существующих в мире государств и остается предметом вожделения в оставшихся двух пятых. В 2005 году впер вые в истории более половины землян жили в демократических государствах. Давнишние сомнения в желательности или достижи мости демократической формы правления фактически сошли на нет. И пусть у демократии не перевелись враги, но у нее не осталось критиков. Антидемократические суждения и сантименты стали моветоном. Но здесь-то и появилась проблема… Парадоксальным следствием триумфа демократии стало то, что через два десятилетия после падения Берлинской стены крепнет недовольство реально существующими демократическими режима ми, а в рядах защитников свободы возникает ощущение опасности складывающейся ситуации. Успехи демократии обернулись ее кри зисом. Появляется чувство, что мы уже достигли того, что Александр Гершенкрон назвал «критическим моментом» — точкой, за которой на протяжении короткого периода времени мы станем свидетелями и, быть может, даже участниками эстетического, идеологического, стратегического и в конечном счете институционального переос мысления значения демократии.

Кажется, что политологи, вдохновленные распространением демократических режимов после падения коммунизма, упустили из виду фундаментальную особенность этих новых демократий, а Демократия и разочарованность также вытекающие из нее следствия. В первые же годы, последо вавшие за «бархатными революциями» 1989-го, было утрачено внимание к тому, как демократия воспринимается жителями демократизирующихся стран, какие аргументы в ее поддержку оказываются наиболее популярными и какими методами проводят ся демократические преобразования. Риторика триумфализма размыла интеллектуальные основы современных демократических режимов. Демократия перестала быть наименее нежеланной фор мой власти, своего рода лучшим из зол, и стала казаться идеальным типом управления. Люди начали рассматривать ее не как нечто, что может защитить их от худших вариантов развития событий, но как универсальное средство обеспечения мира, благосостояния, эффективной и честной власти — в общем, как палочку-выруча лочку и скатерть-самобранку «в одном флаконе». Случившийся в 1989 году исторический перелом вселил в массу людей веру в то, что демократия полностью синонимична миру и экономическому росту. Отличительной чертой эры демократического триумфализ ма стала попытка представить демократию как идеальное средство разрешения всех социальных проблем и оценить ее не через срав нение с конкурирующими политическими режимами, а с точки зрения ее способности угождать гражданину современного «обще ства потребления». Демократию начали считать универсальным ответом на множество не связанных между собой вопросов. Каков лучший инструмент обеспечения устойчивого экономического роста? Демократизация. Как надежнее всего защитить свою стра ну? Стать демократией и быть окруженным другими демократия ми (ведь всеобщее распространение свободы тождественно и все общему распространению безопасности). Как раз и навсегда побе дить коррупцию? Установить демократический порядок подотчет ности и гласности. Как ответить на демографические и миграцион ные вызовы? Опять-таки, надо быть более демократичным и про водить политику интеграции и включенности… И в конечном счете риторика взяла верх над реальностью. Однако «миссионеры от демократии» не учли, что одно дело — рассуждать о том, что кор рупция или дискриминация меньшинств могут быть более эффек тивно преодолены при демократическом режиме, чем при любом другом, но совсем иное — полагать, что одно лишь введение сво бодных выборов и принятие либеральной конституции способны снять эти проблемы с повестки дня.

Потребовалось менее десяти лет для того, чтобы апология превос ходства демократий в сфере обеспечения экономического роста, безопасности граждан и качества управления начала приносить Иван Крастев обратный эффект. К тому же наступление глобального финансового кризиса на фоне усиления авторитарного капитализма быстро пос тавило под сомнение казавшиеся долгое время неоспоримыми акси омы.

Претензии демократии на статус гаранта устойчивого экономического роста были подорваны успешностью Китая. В последние тридцать лет эта недемократическая страна является самой быстро растущей экономикой в мире;

она близка к тому, чтобы обогнать Соединенные Штаты — крупнейшего производи теля промышленной продукции, и уже сместила Германию с места главного мирового экспортера. И дело не только в Китае.

Исследователям хорошо известно, что некоторые наиболее (как, впрочем, и наименее) успешные развивающиеся экономики — автократии. И поэтому, хотя стабильные и развитые демократи ческие режимы остаются богатыми и процветающими, демокра тия не является синонимом благополучия и экономического роста.

Опыт демократизации африканских государств показал, что распространение электоральных процедур также не приносит желаемого результата, если считать таковым снижение уровня насилия. Оксфордский экономист Пол Колье в своей замечатель ной книге «Войны, пушки и голоса»* показал, что если в странах со средним уровнем подушевых доходов выборы уверенно и последо вательно снижают риск всплесков насилия, то в странах с низким достатком они делают общество более склонным к агрессии.

Придерживаясь схожей позиции «просвещенного ревизионизма», израильский военный историк Азар Гат** пошел еще дальше в оспаривании утвердившейся ныне догмы о военном превосходстве лагеря либеральных демократий. Оригинальный анализ причин победы демократий в двух мировых войнах привел его к выводу, что она была обусловлена не превосходством демократического политического режима, а тем фактом, что в обоих случаях Соединенные Штаты выступили на стороне демократий. Мощь Америки, а не преимущества демократии — вот что объясняет итог взаимной борьбы великих держав в XX веке. И если Азар Гат сом невается в том, что демократии непобедимы, то американские политические философы Эдвард Мэнсфилд и Джек Снайдер*** * См.: Collier, Paul. Wars, Guns and Votes: Democracy in Dangerous Places, New York: Har perCollins Publishers, 2009.

** См.: Gat, Azar. «The Return of Authoritarian Great Powers» in: Foreign Affairs, Vol. 86, No. 4, July–August 2007.

*** См.: Mansfield, Edward and Snyder, Jack. «Democratization and War» in: Foreign Affairs, Vol. 74, No. 3, May—June 1995.

Демократия и разочарованность критикуют теорию, которая ставит продвижение демократии в центр политики безопасности, проводимой западными державами.

Coбрав более двухсот впечатляющих исторических свидетельств за последние два столетия, они опровергают теорию «демократи ческого мира». Хотя авторы в целом согласны с большей частью политологического сообщества в том, что демократии не нападают на другие демократии, они отмечают, что в процессе перехода к демократическому режиму общества нередко становятся столь военизированными и бескомпромиссными, что могут проявлять агрессивность в отношении других демократических стран.

Поэтому нужно задуматься о том, сколь желательным является сейчас начало или «перезагрузка» процессов демократизации в странах, где они не получили должного развития — например в Китае или России.

Предположение Роберта Кейгана о том, что «форма правления, принятая тем или иным народом, а не его “цивилизационная при надлежность” или “географическое позиционирование”, может наиболее точно указать на его вовлеченность в геополитические союзы»*, также подвергается сегодня сомнениям. Достаточно открыть любую газету, чтобы убедиться, что в вопросах внешней политики демократическая Турция, демократическая Индия и демократическая Бразилия вовсе не обязательно поддерживают демократические страны Европы или демократические Соединенные Штаты просто потому, что все они — демократии.

Антиколониальные чувства или по-старинке трактуемые нацио нальные интересы и амбиции куда лучше объясняют геополитичес кие приверженности, чем абстрактная форма правления. Таким образом, с демократией в последние десять лет произошло то, что специалисты-маркетологи назвали бы «перепроданностью».

Последние две волны демократизации породили ожидания и ини циировали дискурс, которые и спровоцировали нынешний кризис демократических режимов.

Великая рецессия Когда мир начал входить в полосу самого тяжелого экономиче ского кризиса со времен Великой депрессии, многие политологи предположили, что его результатом станут либо крах новоявленных образцов авторитарного капитализма типа России или Китая, либо * См.: Kagan, Robert. The Return of History and the End of Dreams, New York: Vintage Books, 2009.

Иван Крастев разрушение новых демократических режимов в Восточной Европе, которые окажутся один на один с такими же вызовами, с какими Западная Европа столкнулась в 1930-е годы. Но кризис не привел к закату ни новых авторитаризмов, ни новых демократий. Скорее он странным образом подтвердил правоту Самюэля Хантингтона, сорок лет тому назад заметившего, что самое значимое политическое раз личие между государствами — это не форма правления, а степень управляемости*.

Определяющая черта нашего времени — вовсе не подъем капиталистического авторитаризма;

куда большего внимания заслу живает размывание границ между демократией и авторитаризмом в контексте растущего недоверия граждан как к политической, так и к предпринимательской элите и надвигающейся неуправляемости современных обществ как на национальном, так и глобальном уров нях.

Авторитарные капиталистические режимы, самыми заметны ми примерами которых ныне выступают Китай и Россия, не уко ренены в структурах управления традиционных обществ и не уповают на массовые репрессии как на средство своего сохране ния. Живя в недемократических государствах, и русские, и китай цы сегодня более свободны и более богаты, чем когда-либо в их предшествующей истории. Парадоксально, но в обоих этих госу дарствах основной социальной базой режима выступает недавно сформировавшийся средний класс.

Всемирный социологический обзор «Голос народа», ежегодно проводимый компанией «Gallup International», в последние четыре года демонстрирует один и тот же парадокс: хотя демократия и при знана универсально лучшим из известных типов правления, гражда не демократических стран в целом и государств Центральной и Восточной Европы в особенности не только намного более крити чески относятся к достоинствам демократии, чем жители недемок ратических стран, но даже считают, что их мнение и их голос имеют все меньшее влияние на то, как управляются их государства. И если классическая книга Вацлава Гавела о позднетоталитарном обществе называлась «Власть безвластных (The Power of the Powerless)», то ее продолжение, если бы оно было написано в посткоммунистический период, следовало озаглавить «Разочарование облеченных властью (The Frustration of the Empowered)».

** См.: Хантингтон, Самюэль. Политический порядок в меняющихся обществах, Москва:

Прогресс-Традиция, 2004.

Демократия и разочарованность 1989-й год и вокруг него Сегодня, спустя двадцать лет после падения Берлинской стены, нарастает двусмысленность исторического значения событий 1989 года, а также нынешнего состояния демократии в Европе (осо бенно Центральной). Доверие к демократическим институтам и к процедуре выборов устойчиво снижается. Общество считает поли тический класс коррумпированным и преследующим прежде всего цели личного обогащения. Разочарование в демократии нарастает.

Согласно проведенному в 2008 году центром «Eurobarometer» опро су общественного мнения, лишь 21% литовцев, 24% болгар и румын, 30% венгров и 38% поляков полагают, что их жизнь стала лучше после падения Берлинской стены*.

Сегодня многие склонны считать, что от событий 1989 года выиг рали не простые граждане, а прежние коммунистические элиты, которые отринули сковывавшие их ограничения и в полной мере воспользовались открывшимися экономическими возможностями.

Согласно этой точке зрения крах коммунизма запустил процесс освобождения посткоммунистических элит от чувств страха (перед чистками и репрессиями) и вины (за свое богатство), от идеологичес ких ограничений и национального самосознания и даже от необхо димости осуществлять эффективное управление своими странами.

Экстерриториальные элиты, прячущие свои миллионы в офшорах, и равнодушные к демократии массы более всего выиграли от такого «конца истории». «Демократические революции» 1989 года порази ли многих беспристрастных наблюдателей антиэгалитаризмом и антиутопичностью. Алексис де Токвиль был бы очень удивлен, если бы узнал, что, в отличие от прежних, очередная волна демократиза ции в разы увеличила имущественное неравенство в новых демокра тических странах.

И не только обычные граждане, но и теоретики демократии сегод ня переосмысливают реальное историческое значение событий года. Ведущие исследователи, размышляя об итогах тридцати лет быс трого распростратения демократии, начатого демократической рево люцией в Португалии в 1974 году, приходят к грустным выводам.

Филипп Шмиттер в своей статье, опубликованной в «Журнале демо кратии», отмечает, что в современном историческом контексте демо кратизация оказалась куда более простой задачей, чем это можно было предположить, но зато и перемены, принесененные ее новой * См.: Eurobarometer 70, field work, October—November 2008, «Data», p. 58, December 2008.

Available at http://ec.europa.eu/public_opinion/archives/eb/eb70/eb70_en.htm Иван Крастев волной, были гораздо менее значимыми, чем инициированные пре жними*. При этом, по его мнению, легкость демократических реформ как раз и объясняется их формальностью и поверхностностью.

Радикальной смены элит не произошло, а те их представители, кото рые во многом и иницировали перемены, выиграли от них неизмери мо больше, чем в любых прежних демократических революциях.

Именно тот факт, что основным бенефициаром развернувших ся событий стали старые властные элиты, и объясняет всплеск ревизионистских интерпретаций недавней истории. В своей новой книге «Негражданское общество» американский историк Стивен Коткин убедительно доказывает, что коллапс коммунистических режимов в Центральной и Восточной Европе (единственным исключением являлся польский сценарий) правильнее трактовать как крах неэффективных и деморализованных коммунистических институтов и установлений (как раз того «негражданского обще ства», о котором он пишет), нежели как восстание общества граж данского**. Люди, вышедшие на улицы Праги и Софии, были не столько революционными гражданами, сколько разочарованными потребителями. Соответственно, согласно Коткину, политические свободы и рыночная экономика стали не реализацией заявленных целей успешной революции, а побочными следствиями фронталь ной атаки на коммунистические режимы.

Короче говоря, точно так же, как демократия стала жертвой вос торженности ее адептов, революции 1989 года вполне могут пасть жертвами тривиализации демократии. Нам надо в очередной раз задать себе старые вопросы, правильные ответы на которые давно стерлись из нашей памяти: что делает демократию наименее непри емлемой формой правления и какова реальная роль событий 1989 го да в трансформации европейской демократической традиции.

Моя позиция заключается в том, что демократические револю ции 1989 года, не ознаменовавшие, разумеется, «конца истории», стали, тем не менее, поворотным пунктом в истории европейского опыта демократии. Они преуспели в примирении демократии и либерализма — но далось это дорогой ценой. Стоявшая за ними идеология «нормальности» (попытка представить демократию как естественное состояние общества и освободить его от «историческо го хлама») внесла серьезный вклад в нынешний кризис демократии, радикально ослабив «иммунную систему» этого типа политического устройства.

* См.: Schmitter, Philippe C. «Twenty-Five Years, Fifteen Findings» in: Journal of Democracy, Vol. 21, No. 1, 2010, pp. 17–28.

** См.: Kotkin, Stephen. Uncivil Society: 1989 and the Implosion of the Communist Establishment, New York: Random House, 2009.

Демократия и разочарованность Прощание с Веймарской системой Сейчас даже трудно себе представить, насколько радикальны отличия современного образа мышления европейцев относительно демократии от того, который доминировал всего четверть века тому назад. Сложно признаться себе в том, что практически все, что при нимается сегодня как данное, еще вчера не только казалось недости жимым, но и воспринималось с серьезной долей скепсиса даже самими сторонниками перемен. Революции 1989 года стали общеев ропейским опытом, который изменил политическую культуру всей Европы.

На европейскую историю последнего столетия оказало серьез ное влияние глубоко укорененное недоверчивое и отчасти безраз личное отношение к демократии как к политическому режиму. В 1934 году португальский диктатор Антонио Салазар смело предска зывал, что «в ближайшие двадцать лет, если только не случится каких-то ретроградных подвижек в политическом развитии, в Европе не останется ни одного парламента»*. Революционные подъемы «долгого XIX века» (столетия, «спокойный» характер которого серь езно переоценивается в обыденным сознании), а также коллапс многих европейских демократий в период между Первой и Второй мировыми войнами породил у многих европейцев скептическое отношение к участию масс в политике. Начиная с 1918 года мало какая из европейских стран могла похвалиться правительством, чей срок пребывания у власти превышал бы один год. Короткая и несча стливая жизнь Веймарской республики и ее трагическая кончина — «отчасти убийство, отчасти следствие тяжелой болезни, отчасти суицид», говоря словами Питера Гея**, — наложила мощную печать на отношение европейцев к демократии. Ассоциации Веймарской демократической системы с фашистским режимом, развившимся в ее рамках при попустительстве ее лидеров и затем легитимно при шедшим к власти, использовав демократические инструменты, оста лись в сознании у многих людей. Не будет преувеличением сказать, что послевоенная западная демократическая теория — не что иное, как конкурирующие между собой интерпретации причин краха Веймарской республики.

Невозможно составить представление о политическом сознании европейцев в ХХ веке без учета страха перед революционными мас сами, во многом и сформировавшего это сознание. «Мы склонны — * Цит. по: Keane, John. The Life and Death of Democracy, New York;

London: Simon & Schuster, 2009, р. 234.

** Gay, Peter. Weimar Culture: The Outsider as Insider, New York: Harper & Row, 1968, p. xiii.

Иван Крастев в теории — рассматривать революции как движения, несущие осво бождение, — писал Раймон Арон в 1970-е годы, — но революции ХХ века чаще приносили с собой рабство или, по меньшей мере, авторитаризм»*. За столетие до него Якоб Буркхард был даже более четок: «Я слишком хорошо знаком с историей, чтобы ожидать от деспотизма масс чего-либо, кроме будущего тиранического режима, который и ознаменует собой ее конец». Короче говоря, в континен тальной Европе либерализм и демократия скорее были разведены, чем состояли в браке, на протяжении двух столетий. Либералы были уверены, что «либеральная демократия» — это своего рода оксюмо рон. Они часто вели войну на два фронта, противостоя сторонникам как авторитарной стабильности, так и радикальной (популистской) демократии. Само значение слова «популизм» в американской и европейской политической традициях (относительно нейтральное в первой и преимущественно негативное во второй) напоминает о двух различных типах отношений между демократией и либерализ мом. Европейский либерализм (и особенно французский, возник ший как реакция на радикализм и перегибы Великой французской революции) видел себя не столько элементом массовой демократии, сколько альтернативой ей. Для многих — как, к примеру, для Франсуа Гизо — быть либералом означало отказаться от принадлеж ности к демократам.

И даже хотя слово «демократия» было боевым кличем западноев ропейцев в период конфронтации с просоветским коммунистичес ким блоком, недоверие к демократии выступало чертой европейско го политического консенсуса эпохи «холодной войны». Демократии считались слабыми и нестабильными;

эффективность их противо стояния деструктивным и враждебным элементам выглядела сомни тельной. Они казались идеалистичными и медлительными, когда дело доходило до принятия решения о применении силы. Решения, принимавшиеся демократическим путем, считались слишком под верженными влиянию электоральных циклов и потому недалекими и демагогическими;

кроме того, они разделяли общество и требова ли манипуляции определенными социальными группами. Никто иной как Уинстон Черчилль с презрением говаривал: «Лучший аргу мент против демократии — пятиминутный разговор со средним избирателем». Меритократия, а вовсе не демократические порядки, была идеалом образованных классов Европы. Меритократические принципы и либеральный рационализм, а никакая не демократия, * Aron, Raymond. The Dawn of Universal History: Selected Essays from a Witness to the Twentieth Century, New York: Basic Books, 2003, p. 163.

Демократия и разочарованность лежали в основе проекта европейской интеграции. Меритократы, а не демократы, подписывали и документы об образовании Европейского Союза.

В 1983 году — всего за шесть лет до падения Берлинской стены — французский философ Жан-Франсуа Ревель сформулировал стра хи поколения «холодной войны», констатируя, что «демократия в конце концов вполне может оказаться исторической случайнос тью, недолгим видением, ныне исчезающим у нас на глазах»*.

К этому пессимистическому умозаключению его подвело убежде ние, что демократические режимы слишком мало ценят за их достижения, но в то же время им приходится платить несоизмери мо более высокую цену за неудачи и ошибки, чем их противники платят за собственные. Таким образом, почти накануне «бархат ных революций» демократии продолжали считаться слабыми, если не саморазрушающимися, политическими формами. И только события 1989 года смогли преодолеть в европейском сознании вей марский комплекс и радикально изменить отношение европейцев к демократии. Ночь на 9 ноября 1989 года, когда толпы ликующих немцев проломили Берлинскую стену, смогла по крайней мере подавить воспоминания о такой же ноябрьской ночи 1938-го, когда организованная нацистами антисемитская «Хрустальная ночь»

указала на «стену» между цивилизацией и варварством, воздвигну тую в самом сердце Европы. Для многих европейцев миссия рево люций 1989 года состояла хотя бы в том, что они примирили рево люционную практику с идеалами и теорией либеральной демокра тии. События 1989 года — помимо того, что они принесли свободу жителям восточноевропейских государств, — еще и доказали западноевропейцам привлекательность их многократно раскрити кованной ими же самими политической модели.

Революции 1989 года и опыт дальнейшего развития посткомму нистических стран помогли также положить конец имевшей дол гую историю общеевропейской дискуссии о взаимоотношении политической демократии и свободной рыночной экономики капиталистического типа: ведь на протяжении большей части XIX и XX веков европейских правых преследовал страх, что всеобщая демократия приведет к устанению частной собственности и инди видуальных свобод, тогда как левые и марксисты не переставали твердить о том, что буржуазная демократия — не более чем фасад, скрывающий механизмы доминирования класса крупных собст венников.

** Revel, Jean-Fran ois. How Democracies Perish, New York: Doubleday, 1983, р. 3.

Иван Крастев Сегодня историкам и политологам уже привычно трактовать исто рию Центральной и Восточной Европы и переход от коммунистичес кого прошлого к рыночному настоящему как пример непреодолимого «взаимного притяжения» демократии и капитализма. Однако всего двадцать лет назад задачи построения демократии и формирования основ рыночной экономики нередко рассматривались чуть ли не как взаимоисключающие. Многие диссиденты из стран Восточной Европы, будучи людьми глубоко интеллектуальными, разделяли анти капиталистические настроения, столь присущие западноевропей ским левым. И хотя политические философы конца 1980-х годов соглашались с тем, что свободный рынок и свободная демократичес кая политика в отдаленной перспективе должны усиливать друг друга, многие из них полагали, что одновременная реализация этих про грамм не породит ничего, кроме неприятностей. Как же можно дать людям полную свободу политического выбора и в то же время заста вить их ощущать болезненный эффект урезания государственных расходов, обесценения пенсий и масштабного сокращения рабочих мест? Немецкий социолог Клаус Оффе выражал мнение очень мно гих, когда в первые месяцы перехода к рынку подчеркивал, что «рыночная экономика может быть эффективно внедрена только до распространения демократии (only in pre-democratic conditions)»*.

Разочарование нормальностью К счастью, порой то, что не работает в теории, оказывается эффективным в реальной жизни. Страны Центральной и Восточной Европы преуспели в одновременном переходе и к свободному рынку, и к демократии. Для того чтобы это стало возможным, потре бовался магический коктейль идей, эмоций, случайных обстоя тельств, давления извне и талантливого лидерства. В усилиях по изменению облика своих обществ реформаторы отталкивались от коммунистического наследия как от чего-то такого, к чему ни за что не хотелось бы вернуться. И люди оказались столь же терпеливыми в перенесении тягот реформаторского периода, сколь нетерпеливы ми они были в стремлении свергнуть коммунистических идолов.

Начало 1990-х годов стало сюрреалистическим временем, когда профсоюзные лидеры требовали более решительного сокращения избыточной занятости, а только что вышедшие из партии коммуни стические идеологи апологетизировали стремительную приватиза цию государственной собственности.

* См.: Offe, Claus. Varieties of Transition: The East European and East German Experience, Cambridge (Ma.): MIT Press, 1996, p. 67.

Демократия и разочарованность Конечно, недовольство капитализмом и новыми порядками присутствовало, но не появилось ни одной политической партии и даже популярных лозунгов, которые выразили и воплотили бы антикапиталистические чувства тех, кто оказался в проигрыше от проведенных реформ. Любая критика рыночных порядков воспри нималась как проявление ностальгии по коммунизму.

Антикоммунистические и коммунистические элиты с равным энту зиазмом приветствовали перемены: первые — по принципиальным соображениям, вторые — руководствуясь собственными интереса ми. К тому же привлекательная программа «возвращения в Европу»

помогла посткоммунистическим обществам примирить перерас пределительные инстинкты демократии с действием умножающих неравенство свободных рыночных сил. Попавшие в «смиритель ную рубашку» европейских интеграционных процессов, страны Центральной и Восточной Европы одновременно прошли и через политическую, и через экономическую открытость. Демократия, либерализм и капиталистическая хозяйственная система оказались примиренными не только в восточной, но и в западной части евро пейского континента. В своей попытке имитировать западную либеральную демократию восточные европейцы открыли эту си стему для самих себя и для остального мира.

Короче говоря, идеология нормальности, которая была главной движущей силой революций 1989 года, обусловила как успех демократического транзита, так и внутреннюю пустоту постпере ходной политики. Стремление стать нормальными вдохновляло цен трально- и восточноевропейских политических лидеров на поиск прагматичных решений и имитацию западноевропейских практик и институтов. Это же желание оказалось особенно к месту на протя жении всех десяти лет процесса вступления в Европейский Союз, когда многие посткоммунистические страны в спешном порядке принимали законы, которые нередко даже не обсуждались. Однако та же идеология нормальности отчасти ответственна за интеллекту альный паралич, поразивший ныне политический класс стран Центральной и Восточной Европы, равно как и за неспособность новых демократий определить свою особую идентичность. Политика «возвращения к норме» заменила обсуждения и дискуссии имитаци ями, породила преклонение перед банальностью и позволила поли тикам удариться в риторику, центральным элементом которой было отождествление демократии и эффективного управления. Быть неоригинальным стало высшей добродетелью. Само слово «экспери мент» обрело негативный оттенок. Парадоксально, но в том, что касается смелых реформ и политического экспериментирования, Иван Крастев китайский посткоммунистический авторитаризм оказывается куда более инновативным и открытым новому опыту, чем европейские посткоммунистические демократии.

Объявив демократию нормальным состоянием общества и сведя демократизацию к перенятию и имитации институтов и практик развитых демократических стран, восточноевропейская идеология нормальности помешала возникновению тех противоречий, кото рые и придают демократической системе ее гибкость и устойчи вость. Так, например, трения, возникающие между демократичес кой мажоритарностью и либеральным конституционализмом, не являются преходящей «болезнью роста», а составляют основу демок ратического политического процесса. Эти противоречия не могут быть раз и навсегда устранены или разрешены — напротив, обще ство должно научиться жить с ними и использовать их для собствен ного развития и совершенствования. Демократия — это своего рода федерация, в которой составляющие единое целое «республики»

постоянно ссорятся из-за своих границ и вынуждены раз за разом пересматривать их. Демократия — это самосовершенствующийся режим, и устойчивым его делают именно заложенные внутри него противоречия между участниками. Показательно, что даже в то время, как нынешние идеологи нормальности трактуют рост попу листских настроений в центральноевропейских странах как скаты вание в бездну политической патологии, уровень доверия граждан к демократическим институтам в странах с откровенно популистски ми правительствами — например такими, как в Болгарии и Слова кии, — существенно вырос*.


Пытаясь объяснить, как и почему общества выглядят постоянно колеблющимися между периодами активной вовлеченности граж дан в публичную политику и временами их полной погруженности в собственные материальные проблемы, Альберт Хиршман отмечал, что политические акции, предпринимаемые в надежде на перемены к лучшему, очень часто приводят к разочаровывающим последстви ям**. Его предположение о том, что развитие общества потребления и расширение возможностей индивидуального выбора в перспекти ве спровоцируют бум разочарования и недовольств, должно, на мой взгляд, быть поставлено в центр крайне необходимого сегодня обсуждения того, какими преимуществами обладают ныне демокра тии перед своими авторитарными конкурентами.

* См.: Mese nikov, Grigorij;

Gy rf ov, Olga and Smilov, Daniel (eds.) Populist Politics and Liberal Democracy in Central and Eastern Europe, Bratislava: Institute for Public Policy, 2008.

** См.: Hirschman, Albert O. Shifting Involvements: Private Interest and Public Action, Princeton (NJ): Princeton Univ. Press, 1982.

Демократия и разочарованность Превосходство демократии над авторитаризмом состоит не в некоей имманентно присущей ей способности обеспечить людям исполнение всех их потребностей и желаний, а в большей готов ности и умении демократий реагировать на неудовлетворенности своих граждан. В таком контексте демократический триумфализм последних двух десятилетий — это серьезная и перманентная угро за, препятствующая правильному пониманию тех вызовов, с кото рыми сегодня сталкиваются демократические режимы по всему миру. Ведь если до 1989 года в демократиях было принято считать народное недовольство чем-то само собой разумеющимся, то «зацикленные на нормальности» новые европейские демократи ческие режимы предпочитают относиться к таким проявлениям неудовлетворенности как к чему-то подозрительному и ненормаль ному. Но демократия — это не альтернатива плохому и неэффек тивному управлению;

это альтернатива революции.

На самом деле именно способность демократических обществ исправлять сделанные ошибки, преодолевать последствия непра вильных решений и извлекать из всего этого необходимые уроки как раз и является их самой привлекательной и притягательной чер той. И это обстоятельство особенно значимо сегодня, когда многие европейцы — если не абсолютное их большинство — боятся, что их ближайшее будущее может оказаться не таким благополучным и мирным, как недавнее прошлое.

Определяя демократию как естественное состояние общества и при этом ограничивая возможности выбора гражданами политичес ких решений, сформировавшийся после 1989 года консенсус пара доксальным образом уничтожает фундаментальное преимущество демократических режимов. Демократии не являются и не могут быть устройствами по производству удовлетворенности. Они не продуцируют эффективное управление (good governance) с тем автоматизмом и производительностью, с какими современная пекар ня выпускает пончики. Все, что демократии дают неудовлетворен ным гражданам, — это удовлетворение от имеющегося у них права каким-то образом преодолеть их недовольства. И только поэтому демократия остается политическим режимом, наиболее соответс твующим современной эпохе всеобщей неудовлетворенности.

Перевод В. Иноземцева, авторизованный И. Крастевым Иван Крастев Источники Aron, Raymond. The Dawn of Universal History: Selected Essays from a Witness to the Twentieth Century, New York: Basic Books, 2003.

Collier, Paul. Wars, Guns and Votes: Democracy in Dangerous Places, New York: HarperCollins Publishers, 2009.

Eurobarometer 70, October–November 2008 (на сайте http://ec.euro pa.eu/public_opinion/archives/eb/eb70/eb70_en.htm).

Gat, Azar. «The Return of Authoritarian Great Powers» in: Foreign Affairs, Vol. 86, No. 4, July–August 2007.

Gay, Peter. Weimar Culture: The Outsider as Insider, New York: Harper & Row, 1968.

Hirschman, Albert O. Shifting Involvements: Private Interest and Public Action, Princeton (NJ): Princeton Univ. Press, 1982.

Jowitt, Ken. New World Disorder: The Leninist Еxtinction, Berkeley (Ca.), London: Univ. of California Press, 1992.

Kagan, Robert. The Return of History and the End of Dreams, New York:

Vintage Books, 2009.

Keane, John. The Life and Death of Democracy, New York, London: Simon & Schuster, 2009.

Kotkin, Stephen. Uncivil Society: 1989 and the Implosion of the Communist Establishment, New York: Random House, 2009.

Mansfield, Edward and Snyder, Jack. «Democratization and War» in:

Foreign Affairs, Vol. 74, No. 3, May–June 1995.

Mese nikov, Grigorij;

Gy rf ov, Olga and Smilov, Daniel (eds.) Populist Politics and Liberal Democracy in Central and Eastern Europe, Bratislava:

Institute for Public Policy, 2008.

Offe, Claus. Varieties of Transition: The East European and East German Experience, Cambridge (Ma.): MIT Press, 1996.

Revel, Jean-Fran ois. How Democracies Perish, New York: Doubleday, 1983.

Schmitter, Philippe C. «Twenty-Five Years, Fifteen Findings» in: Journal of Democracy, Vol. 21, No. 1, 2010.

Хантингтон, Самюэль. Политический порядок в меняющихся обще ствах, Москва: Прогресс-Традиция, 2004.

Часть третья Демократия и модернизация Модернизация и демократия Рональд Инглхарт, Профессор Мичиганского университета, президент организации World Values Survey (США) На протяжении последних двух столетий теория модернизации неоднократно оказывалась то в центре, то на периферии внимания. В XIX и XX веках марксисткая концепция модернизации вдохновляла самые мощные политические партии и движения. В 1970-е годы кри тики заявляли, что теория модернизации умерла, — но после оконча ния «холодной войны» модернизационная теория обрела новое дыха ние, ибо стало понятно, что, если отринуть прежние упрощения, ее можно использовать для осмысления процессов демократизации.

Концепция модернизации исходит из того, что экономический и технологический прогресс порождают предсказуемые социальные и политические изменения. Однако опыт последних десятилетий пока зывает, что экономическое развитие связано с изменениями в чело веческих вере и мотивации, имеющими важные последствия.

Меняются роль религии, мотивация к труду, уровень рождаемости, гендерные роли и сексуальные нормы. Появляется массовый спрос на демократические институты и ответственное поведение элит, который делает возникновение демократии все более вероятным.

Одну из самых влиятельных теорий модернизации развил в свое время Карл Маркс, предложивший утопическую программу преодо ления эксплуатации и насилия. Сегодня почти никто не верит, что Рональд Инглхарт устранение частной собственности способно решить острые соци альные проблемы, но мысль Маркса о том, что экономический и тех нологический прогресс провоцируют схожие социальные и полити ческие последствия, актуальна и сегодня. Когда Карл Маркс и Фридрих Энгельс в 1848 году опубликовали «Манифест Коммунистической партии», индустриализация началась лишь в нескольких странах — но они утверждали, что она станет всеобщим явлением, и сейчас большая часть человечества живет в индустри ально развитых или индустриализирующихся странах.

Адам Смит и Карл Маркс развивали различные теории модерниза ции, но оба считали, что технологические инновации и их социально экономические последствия оказывают определяющее воздействие на культуру и политические институты. Маркс настаивал, что социаль но-экономическое развитие изменяет человеческие ценности и эти ческие нормы;

Макс Вебер полагал, что дело обстоит иначе и, напро тив, ценности определяют хозяйственные практики. Современные исследования показывают, что справедливы и тот, и другой подходы, хотя основное направление причинно-следственной связи идет от эко номических факторов к социальным и политическим.

В годы «холодной войны» в США появилась очередная версия модернизационной теории, изображавшая недоразвитость (underdevelopment) как прямое следствие исторических и культурных особенностей страны. Считалось, что она отражает иррациональные религиозно-общинные устои, препятствующие экономическому про грессу, и что западные демократии способны «привить» отстающим странам новые ценности и практики посредством экономической, культурной и военной поддержки. Однако уже к концу 1970-х годов стало ясно, что такая помощь не дает результата;

более того, распро странилось мнение, что торговля с развитыми государствами порожда ет перманентную зависимость от них развивающихся стран. Такая точка зрения была на руку правителям последних, так как предполага ла, что проблемы их народов обусловлены не политическими просчета ми или коррумпированностью лидеров, а сущностью глобального капи тала. 1980-е стали апофеозом депендентизма, утверждавшего, что страны «третьего мира» могут избежать эксплуатации, лишь замкнув шись в себе и приняв на вооружение политику импортозамещения.

Вскоре, правда, выяснилось, что такой курс ведет в тупик: стра ны, наименее вовлеченные в глобальное разделение труда — Куба, КНДР или Мьянма, оказались самыми неудачливыми. Напротив, экспортоориентированные страны демонстрировали высокие темпы роста и устойчивое развитие демократии. Маятник качнулся обрат но, и в моду вошла новая версия модернизации. Развитие экономик Модернизация и демократия Восточной Азии и успешная демократизация Южной Кореи и Тайваня подтверждали, казалось бы, что производство пользующих ся спросом на мировом рынке товаров обеспечивает быстрый рост;


инвестиции в человеческий капитал упрочивают средний класс, а тот, превращаясь в мощную силу, неизбежно становится катализа тором демократии — самой эффективной формы политической организации развитого индустриального общества.

Однако и по сей день, когда на международных конференциях произносится слово «модернизация», за ним обычно следуют рас суждения в духе депендентистской критики развития мировой эко номики и заумные рассуждения о специфике исторических путей — как будто не существовало ни работ Карла Маркса, Макса Вебера и Эмиля Дюркгейма, ни новых данных о динамике экономического развития в 1980–2000-х годах.

Модернизация: современный взгляд Совершенно очевидно, что теория модернизации нуждется в обнов лении, причем по ряду причин. Во-первых, модернизация — процесс нелинейный. Он не идет бесконечно в одном направлении. Каждый этап модернизации определенным образом изменяет мировоззрение людей. Индустриализация приносит бюрократизацию, иерархичность, централизацию в принятии решений, секуляризацию и разрушение традиционных стереотипов поведения. Становление постиндустриаль ного общества отторгает бюрократизацию и централизацию и ориен тирует людей на личную автономию и ценности самовыражения.

При прочих равных условиях повышение уровня экономического развития делает людей более толерантными и акцентирует их внима ние на самовыражении и участии в выработке решений. Этот тренд не универсален: лидеры отдельных стран и случайные события могут вносить существенные коррективы. Кроме того, приносимые модер низацией перемены не являются необратимыми. Жестокие экономи ческие испытания могут обращать их вспять — как это случилось во время Великой депрессии в Италии, Германии, Испании и Японии или в 1990-е годы в постсоветских государствах. И если нынешний кризис перерастет в аналог Великой депрессии, нам, быть может, придется противостоять новой волне ксенофобии и авторитаризма.

Во-вторых, социально-культурные перемены зависят от историче ского пути развития народов. Хотя экономические сдвиги приносят предсказуемые изменения в мироощущение людей, историческое наследие — определяемое протестантизмом, католицизмом, исла мом, конфуцианством и даже коммунизмом, оставляет заметный след. Ценностные установки становятся результатом взаимодейс Рональд Инглхарт твия движущих сил модернизации и влияния традиции. И хотя сто ронники классической версии модернизации как на Западе, так и на Востоке полагали, что этнические и религиозные факторы вскоре утратят свое значение, они на деле оказались крайне живучими;

несмотря на то, что граждане индустриальных и индустриализирую щихся стран становятся все богаче, их культурные установки и цен ности не унифицируются.

В-третьих, модернизация — вопреки ранним этноцентристским версиям этой теории — не является вестернизацией. Индустри ализация началась на Западе, но в последние десятилетия самые высокие темпы промышленного развития демонстрируют страны Восточной Азии, а Япония стала лидером по продолжительности жизни и ряду других показателей «модернизированности».

Соединенные Штаты не стали моделью для изменений в культуре, и промышленно развитые страны не копируют их стандарты;

более того, на практике США сохранили куда более традиционалистские ценности, нежели большинство индустриальных стран.

В-четвертых, модернизация не ведет автоматически к демокра тии, хотя в долгосрочной перспективе она способствует социальным и культурным трансформациям, которые значительно ее приближа ют. Само по себе достижение высокого уровня ВВП на душу населе ния не предопределяет становление демократии, но становление постиндустриального общества влечет за собой благоприятствую щие ему социальные и культурные перемены. Общества знания не могут эффективно функционировать без высокообразованных людей, привыкших думать самостоятельно;

более того, повышение экономической защищенности переносит акцент на ценности само выражения, что подразумевает свободу выбора как основной при оритет и мотивирует политическое участие. Если индустриализация [в равной степени] может привести к фашизму, коммунизму, теок ратии или демократии, то появление общества знания делает наибо лее вероятной именно демократию, ибо требует открытости иннова циям и широкой индивидуальной автономии;

это в свою очередь, рождает все более независимых, умеющих выразить собственную точку зрения и способных к критике власти индивидов. Так что модернизация влечет культурные сдвиги, а они обусловливают воз никновение и успешное функционирование демократических ин ститутов.

Основная идея модернизации состоит в том, что экономический и технологический прогресс порождают комплекс социально политических трансформаций, а они, как правило, ведут к радикаль ным переменам в ценностях и мотивации. Это включает в себя изме нение роли религии, карьерных устремлений, уровня рождаемости, Модернизация и демократия гендерных ролей, сексуальных норм. Данные перемены также опре деляют массовый спрос на демократические институты и ужесточе ние требований к элитам. В результате демократия становится все более вероятна, а война — все менее приемлема для народа.

Современные аналитические методы и новые источники позволя ют более глубоко понять, как экономическое развитие трансформи рует общество. С 1981-го по 2007 год организация World Values Survey провела пять общенациональных опросов в странах, охватывающих почти 90% населения планеты. Их результаты показали огромные раз личия в ценностях людей в разных странах. В одних 95% респондентов ответили, что Бог очень важен в их жизни;

в других так считали менее 3%. В одних почти 90% убеждены, что при приеме на работу мужчина имеет преимущество перед женщиной, в других так думают лишь 8%.

Эти межстрановые различия коррелируют с уровнем экономическо го развития: люди из стран с низким доходом более склонны акценти ровать роль религии и поддерживать традиционное распределение гендерных ролей, чем люди из богатых стран, причем корреляция крайне высока, зачастую в пределах 0,6—0,8.

При сравнении приоритетов людей из богатых и бедных стран также обнаруживаются различия. Людям в разных странах задавали вопрос: «Оцените важность следующих вещей в вашей жизни по шкале: "очень важно”, “достаточно важно”, “не очень важно”, “сов сем не важно”». Вопрос касался семьи, друзей, свободного времени, политики, работы и религии. Везде на первом месте оказалась семья.

Работу также считают важной во всех странах;

но в бедных ее счита ют более важной, так как от того, есть ли у человека работа, во мно гом зависит его выживание. Здесь работа считается «важнее», чем друзья и досуг вместе взятые. Но по мере движения к более богатым странам мы замечаем, что относительная ценность работы (и рели гии) снижается, а друзей и свободного времени — растет. Наличие свободного времени считается менее важным, чем работа, однако оно «котируется» намного выше, чем религия.

Таким образом, экономическое развитие способствует более или менее прогнозируемым переменам в общественном сознании. С по 2007 год шкала основных ценностей в развитых странах менялась в ожидаемом направлении, в то время как в стагнирующих обще ствах набор основных ценностей почти не претерпел изменений.

Основываясь на собранных данных, можно утверждать, что модер низация порождает культурные сдвиги, которые способствуют авто номии личности и демократии*.

* См.: Inglehart, Ronald and Welzel, Christian. Modernization, Cultural Change and Democracy, New York, Cambridge: Cambridge Univ. Press, 2005.

Рональд Инглхарт работа Доля ответивших «очень важно», в % религия друзья досуг политика Страны с низким Страны с уровнем Страны с уровнем Страны с высоким уровнем дохода дохода ниже дохода выше уровнем дохода среднего среднего График 1. Сравнение значимости различных аспектов жизни в богатых и бедных странах.

Источник: объединенные данные исследований в рамках World Values Survey и European Values Study за 1990–2007 годы.

Доминантная роль социально-экономического развития Стремление выжить характерно для любого живого существа, но выживание на протяжении большей части истории всех видов, в том числе и человека, не было гарантированным. В такой ситуа ции вся жизненная стратегия подчиняется одной лишь цели — выжить. Однако экономическое развитие постепенно превратило выживание в то, что большинство людей стали воспринимать как нечто само собой разумеющееся. Ожидаемая продолжительность жизни повысилась до небывалого уровня: в 1900 году в США она составляла 49 лет;

сегодня — 78. Большинство граждан развитых стран не боится угрозы голода. Как следствие — для новых поко лений основной акцент сместился с выживания на самовыраже ние. Если разразившийся в 2008 году кризис будет достаточно глубоким и продолжительным, он может развернуть вспять эту тенденцию — однако пока это выглядит маловероятным.

Модернизация и демократия Развитие раздвигает рамки автономии и креативности. Экономиче ская безопасность снижает давление материальных ограничений.

Социально-экономический прогресс повышает уровень образования людей и обеспечивает лучший доступ к информации, а зарождающее ся общество знания требует мобилизации когнитивных способностей человека. Кроме того, углубляется профессиональная специализация и усложняется структура общества;

люди освобождются от общинных и клановых связей;

«механическая солидарность» сменяется «органи ческой», «сообщество» — «ассоциацией». Диверсифицированное взаимодействие освобождает людей от предопределенных социаль ных ролей и связей, предоставляя им возможность самим определять свою роль в обществе;

четко установленные гендерные и классовые роли размываются, расширяя пространство самовыражения.

Поэтому ценности и убеждения людей в развитых странах пора зительно отличаются от тех, что присущи людям из развивающихся стран. Некоторые из наиболее важных межкультурных расхожде ний касаются религии. В аграрных обществах она, как правило, играет центральную роль в жизни людей;

в индустриальных — ее роль ослабевает. Другое измерение межкультурных различий заклю чается в гендерных ролях, самовыражении и качестве жизненных интересов — и мы видим, что в некоторых бедных странах 99% насе ления считают, что мужчины более способны к политическому руко водству, чем женщины;

в постиндустриальных странах с таким утверждением соглашается лишь незначительное меньшинство.

История показывает, что существующий набор ценностей отра жает условия жизни и меняется вместе с ними — хотя и со значи тельным отставанием, поскольку требуется время для апробации новых жизненных стратегий. Эти новые стратегии скорее всего будут взяты на вооружение молодым поколением, а не старшей воз растной группой. С появлением нового стиля жизни последующие поколения оказываются перед выбором различных ролевых моде лей — и выбирают ту, которая наилучшим образом отвечает их опыту. Так экономическое развитие ведет к фундаментальным пере менам в ценностных ориентациях людей по всему миру.

Через индустриализацию — к постиндустриализму и… Индустриализация инициирует важный этап культурной транс формации и приводит к бюрократизации, рационализации, центра лизации и секуляризации. Развитие постиндустриального общества влечет за собой другой ее этап — усиление роли личной автономии и самовыражения. И на том, и на другом этапе происходит измене Рональд Инглхарт ние отношения людей к власти — но в различных аспектах. На индустриальном этапе модернизации происходит освобождение власти от религии, в то время как на постиндустриальном — осво бождение человека от вездесущности власти.

Индустриализирующиеся общества сконцентрированы на мак симизации материального продукта, поскольку видят в этом наилуч ший способ повышения благосостояния людей. Постиндустриальная модернизация ведет к смене стратегии — от максимизации матери альных ценностей к увеличению благополучия людей за счет изме нения образа жизни. Соответственно на смену политическим бата лиям на основе социального и классового конфликта приходят раз ногласия по вопросам культуры и качества жизни.

Таким образом, социально-экономическое развитие порождает изменения не одного, а двух типов: один связан с индустриализаци ей, другой — с переходом к постиндустриальному обществу.

Утверждение рационалистических ценностей привело к утвержде нию власти, сменяющей ту, что опиралась на традиционалистское мировоззрение. С возрастанием контроля над природой роль рели гии снижалась. Возникли материалистические идеологии, выдви гавшие светские интерпретации истории и светские утопии, кото рых предлагалось достичь с помощью развития технологий. Но эти идеологии были не менее догматичны, чем религия, отражая стро гую дисциплину и стандартизацию, характерную для организации труда и жизни в целом в индустриальных обществах. Утверждение секулярно-рационалистического мировоззрения приводило поэто му не к подрыву власти, а лишь к смене ее основы с традиционной религиозной на светско-рационалистическую.

Однако индустриализация не повысила индивидуальной авто номии человека, поскольку индустриальные общества строго дис циплинированы и регламентированы, а жизнь в них так же стан дартизирована, как и товары массового потребления. Стан дартизация жизни подавляет самовыражение. Жесткие нормы поведения обеспечивают организацию безликой массы, когда армии рабочих маршируют от своих бараков к конвейеру и обрат но. Индустриализация заменяет религиозные догмы светскими, но не освобождает человека от давления власти.

Появление постиндустриального общества влечет за собой волну культурных перемен, идущую в другом направлении. В развитых странах большая часть рабочих трудится уже не на заводах, а взаимо действует с людьми, образами и информацией. Важнейшими итога ми человеческих усилий становятся знания и идеи, а главным ресур сом, необходимым для их производства, — творчество. Постиндустри альный век высвобождает человеческий выбор из тисков объектив Модернизация и демократия ных ограничений тремя путями. Во-первых, постиндустриальные общества достигли беспрецедентно высокого уровня защищенности жизни. Даже в США около четверти ВВП расходуется правитель ством на социальные нужды. Средняя продолжительность жизни почти в 80 лет стала в постиндустриальных обществах нормой. Все это позволяет реализовать стремление к самовыражению. Во-вторых, постиндустриальный век запускает процесс всеобщей когнитивной мобилизации. Современные профессии во все большей степени тре буют применения мыслительных способностей. Образование делает людей интеллектуально более независимыми, а опыт работы помога ет развить потенциал автономного принятия решений. Креативность, воображение и интеллектуальная свобода играют все большую роль, а информационные технологии обеспечивают людям легкий доступ к знаниям. В-третьих, в постиндустриальном обществе наблюдается «социально-освободительный» эффект. Общества, ориентирован ные на сферу услуг, отказываются от жестко стандартизированного образа повседневной жизни. Постиндустриализм дестандартизирует экономическую активность и общественную жизнь. Автономность, которую получает человек, проникает во все сферы: взаимодействие людей становится все свободнее от подчинения тесным внутригруп повым связям. Государство благосостояния приветствует эту тенден цию к индивидуализации. До его появления выживание детей в зна чительной мере зависело от того, обеспечивают ли их родители;

дети же в свою очередь брали на себя заботу о престарелых родителях.

Сегодня же неполные семьи и бездетные пожилые люди гораздо более жизнеспособны, чем раньше, и это еще более облегчает пере ход от «сообществ по необходимости» к «группам по интересам», расширяя рамки человеческого выбора.

Две последовательные фазы модернизации отличаются по очень важным аспектам. В индустриальную фазу растущий контроль чело века над природой был сопряжен с «механическим» мировоззрением, зависимость от высших сил представлялась все менее значимой, но человеческая деятельность продолжала быть жестко структурирован ной и регламентированной. В итоге чувство защищенности в индуст риальную эпоху не переходило в более широкое чувство автономии человека. Индустриализация серьезно способствовала утверждению секулярно-рационалистических ориентаций и лишь немного — цен ностей самовыражения. На постиндустриальной фазе экономические проблемы отступают, дестандартизация хозяйственной и обществен ной жизни снижает социальные ограничения, и чувство защищеннос ти переходит в более широкое чувство автономии. Так, продвигая ценности самовыражения, постиндустриальная эпоха способствует затуханию секулярно-рационалистических ценностных ориентаций.

Рональд Инглхарт Стойкость традиционных культур Самюэль Хантингтон, Роберт Патнэм, Фрэнсис Фукуяма, Уэйн Бейкер, Рональд Инглхарт и Кристиан Вельцель* считают, что куль турные традиции очень устойчивы и сегодня определяют политичес кий и экономический облик соответствующих обществ. Но теорети ки модернизации от Карла Маркса и Макса Вебера до Даниела Белла и Олвина Тоффлера утверждают, что подъем индустриального общества сопряжен с чередой культурных перемен, ведущих к раз рыву с традиционными системами ценностей. Как ни странно, верны обе точки зрения.

В последние годы в исследованиях социально-экономического развития возникли две соперничающие школы. Одна акцентиру ет внимание на конвергенции ценностей в результате модерниза ции, предрекая закат традиционных ориентаций и замещение их более современными. Другая подчеркивает сохранение традици онных ценностей вопреки экономическим и политическим пере менам. Предполагается, что ценностные ориентации мало зависят от экономических условий. Соответственно, сторонники этой идеи считают конвергенцию вокруг некоего набора «современ ных» ценностей маловероятной;

традиционные ценности будут продолжать оказывать влияние на культурные перемены, вызван ные экономическим развитием.

Основная идея модернизационной теории состоит в том, что социально-экономическое развитие сопряжено с последователь ными предсказуемыми переменами в культурной и политической жизни. Как мы видим из мирового опыта, экономический про гресс действительно имеет тенденцию направлять различные общества в более или менее просчитываемом направлении — однако путь культурных перемен зависит от определенных обсто ятельств. Историческое наследие, определяемое протестантиз мом, православием, исламом или конфуцианством, обусловливает наличие разных культурных зон с различными системами ценно стей, продолжающими действовать даже тогда, когда удается кон тролировать ход социально-экономического развития. Эти куль турные зоны обнаруживают значительную стойкость — несмотря на то, что системы ценностей различных стран под действием мощных модернизирующих сил трансформируются в одном и том * См.: Хантингтон, Самюэль. Столкновение цивилизаций, Москва: Издательство АСТ, 2007;

Патнэм, Роберт. Чтобы демократия сработала, Москва: Ad Marginem, 1996;

Фукуяма, Фрэнсис. Доверие, Москва: Издательство АСТ, 2008;

Inglehart, Ronald and Welzel, Christian.

Modernization, Cultural Change and Democracy;

Inglehart, Ronald and Baker, Wayne.

«Modernization, Cultural Change and the Persistence of Traditional Values» in: American Sociological Review, February 2000, pp. 19–51.

Модернизация и демократия же направлении и не сливаются воедино, как предрекают упро щенческие подходы к проблеме культурной глобализации.

Это может показаться парадоксальным — но парадокса здесь нет.



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 10 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.