авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 10 |

«ДЕМОКРАТИЯ И МОДЕРНИЗАЦИЯ К дискуссии о вызовах XXI века Под редакцией В.Л. Иноземцева Москва Центр исследований постиндустриального ...»

-- [ Страница 6 ] --

Если бы общества двигались в одном и том же направлении и с одной и той же скоростью, дистанции между ними никогда бы не сократи лись и конвергенции никогда бы не произошло. Конечно, реальность не так проста, но этот пример иллюстрирует важный принцип: пос тиндустриальные общества стремительно трансформируются и дви гаются в одном и том же направлении — но культурные различия между ними в 2006 году никак не меньше, чем были в 1981-м.

Несмотря на то, что ценностные ориентации могут меняться и меня ются, они продолжают отражать историческое наследие общества.

Тем не менее очевидно, что социально-экономическое развитие в долгосрочной перспективе ведет к предсказуемым, но вероятнос тным переменам, которые не носят детерминистского характера.

Более того, культурные изменения нелинейны и не движутся в такт с экономическим развитием. Мы уже говорили, что индустриали зация инициирует переход от традиционалистских к светско-раци оналистическим ценностям, а с развитием постиндустриального общества культурная трансформация меняет направление.

Сторонники модернизационной теории предвидели культурные изменения, связанные с первой тенденцией, но не прочувствовали более позднюю, вторую волну. Ее освобождающий импульс несов местим с технократическим авторитаризмом, который теоретики модернизации считали результатом политической модернизации.

Напротив, ориентация на ценности самовыражения делает самым вероятным результатом политического развития демократию.

Культурные изменения, связанные с различными этапами модер низации, обратимы. Социальное развитие ведет к крупным (более или менее предсказуемым) культурным переменам;

но в случае экономического спада эти изменения могут обернуться вспять.

И тем не менее существует тесная логическая связь между: 1) высо ким уровнем экономического развития, 2) культурными изменения ми, направленными на усиление индивидуальной автономии, креа тивности и самовыражения, и 3) демократизацией. При этом демо кратии становятся более восприимчивыми, а политика все меньше походит на игру, к которой допущены лишь элиты, принимающие во внимание мнения людей только во время выборов.

У разных обществ разные траектории трансформаций. Макс Вебер* считал, что традиционные религиозные убеждения отличаются устой чивостью, и многие исследователи отмечают, что характерные куль * См.: Weber, Max. The Protestant Ethic and the Spirit of Capitalism, New York: Charles Scribner & Sons, 1958.

Рональд Инглхарт турные особенности на протяжении долгого времени продолжают оказывать влияние на политическую и экономическую жизнь обще ства. Так, Роберт Патнэм* продемонстрировал, что наиболее успешно демократические институты сегодня функционируют в тех регионах Италии, в которых было относительно неплохо развито гражданское общество в XIX веке и даже раньше. Общества с низким уровнем меж личностного взаимодействия в меньшей степени склонны к развитию крупных и сложных форм общественных институтов. Гэри Гамильтон утверждает, что, хотя капитализм стал почти универсальным образом жизни, цивилизационные факторы продолжают оказывать влияние на организацию общества и его экономику. «То, что мы видим с разви тием мировой экономики, — это не усиление унификации в форме универсализации западной культуры, а продолжение цивилизацион ной диверсификации через активное новое прочтение и реинкорпо рирование незападных цивилизиционных моделей»**.

Факторный анализ данных по 43 странам в рамках World Values Survey в 1990-е годы обнаружил, что более чем за половину кроссна циональных различий в нашей палитре отвечают два измерения:

континуумы от традиционных к секулярно-рационалистическим ценностям и от выживания к самовыражению***. При повторе ана лиза с данными за 1995–1998 годы были выявлены те же два измере ния межстрановых различий — несмотря на то что новый анализ включил в себя дополнительно 23 страны****. Те же два измерения остались основными в анализе с данными за 2000-2001-й*****, а также за 2005–2007 годы.

На Графике 2 показано расположение 52 стран по этим двум шка лам на культурологической карте мира в соответствии с наиболее свежими данными (за 2005–2007 годы) по каждой стране. Согласно теории модернизации, повышение уровня защищенности жизни ведет к сдвигу по шкале от традиционных к секулярно-рационалисти ческим ценностям и от ориентаций на выживание к ориентации на самовыражение. Поэтому практически все страны с высоким уров нем дохода имеют высокие показатели по обеим шкалам, находясь в правом верхнем поле графика. Страны же с низким уровнем дохода имеют низкие показатели и находятся в нижнем левом поле графика.

* См.: Патнэм, Роберт. Чтобы демократия сработала.

** Hamilton, Gary. «Civilizations and Organization of Economies» in: Smelser, Neil and Swedberg, Richard (eds.). The Handbook of Economic Sociology. Princeton: Princeton Univ. Press, 1994, p. 184.

*** См.: Inglehart, Ronald. Modernization and Postmodernization: Cultural, Economic and Political Change in 43 Societies, Princeton (NJ): Princeton Univ. Press, 1997.

**** См.: Inglehart, Ronald and Baker, Wayne. «Modernization, Cultural Change and the Persistence of Traditional Values».

***** См.: Inglehart, Ronald and Welzel, Christian. «Modernization, Cultural Change and Democracy».

Модернизация и демократия 2. Япония Швеция Конфуцианские Протестантская страны 1. Германия Европа Тайвань Гонконг к секулярно рационалистическим ценностям Норвегия Чехия Дания 1. Финляндия Болгария Белоруссия Словакия Словения Нидерланды Швейцария Китай Бельгия Исландия От традиционалистских Ю.Корея Католическая Франция Россия 0. Сербия Европа Люксембург Молдавия Италия Украина Австралия Православные Велико Хорватия страны Македония британия 0.0 Н.Зеландия Испания Южная Канада Румыния Сев.Ирландия Азия Вьетнам Англоговорящие Уругвай Кипр Индия 0.5 Ирак страны Таиланд Индонезия Эфиопия Польша Исламские МалайзияАргентина Ирландия США Замбия Бразилия страны Чили 1.0 Турция Латинская Иран Уганда Бангладеш Америка Мали Буркина Фасо Пакистан Руанда Нигерия Перу Мексика 1.5 ЮАР Иордания Алжир Венесуэла Зимбабве Гватемала Марокко Египет Колумбия Танзания Сальвадор Пуэрто Рико Африка Гана 2. 0.0 0.5 1.0 1.5 2.0 2. 2.0 1.5 1.0 0. От выживания к самовыражению График 2. Расположение 52 стран на культурологической карте мира по двум шкалам Источник: данные исследований в рамках World Values Survey за 2007 год.

Но есть доказательства правильности и веберианской точки зре ния на модернизацию, в соответствии с которой религиозные цен ности общества накладывают прочный отпечаток. Так, мы видим, что протестантские страны Европы демонстрируют приблизительно рав ные показатели по обеим шкалам. Можно также выделить такие группы, как католические страны Европы, конфуцианские страны, православные государства, англоязычные страны, Латинская Америка и государства Африки к югу от Сахары. Межстрановые различия, выявленные в ходе исследований, отражают как экономическую, так и социальную историю общества. Используя совершенно иной метод анализа и другую базу данных, Шалом Шварц* приходит к классифи * См.: Schwartz, Shalom. «A Theory of Cultural Value Orientations: Explication and Applications»

in: Comparative Sociology, No. 5, 2006, pp. 137–182.

Рональд Инглхарт кациям стран (в исследование попали 76 государств), которые очень схожи с теми, что представлены на приведенном графике.

Протестантское, конфуцианское и исламское культурные насле дия имеют долговременный эффект, продолжая оказывать влияние на развитие соответствующих обществ даже тогда, когда прямое влияние религиозных институтов незначительно. Так, несмотря на то, что посещаемость церквей в протестантских странах Европы сегодня невелика, общества, которые исторически формировались под влиянием протестантизма, продолжают жить с соответствую щим набором ценностей и убеждений. То же самое характерно и для обществ, сформировавшихся под влиянием римско-католической церкви, а также для исламских, православных и конфуцианских обществ. Это значит, что тезис о секуляризации верен лишь наполо вину. Хотя роль религии снижается, значение духовных вопросов в более широком смысле лишь растет. В постиндустриальных обще ствах поддержка старой, иерархичной церкви ослабевает, зато Япония Швеция Высокий уровень дохода Германия Гонконг Тайвань Норвегия 2, к секулярно рационалистическим ценностям Чехи Дани Болгария Финляндия Швейцария Белоруссия Нидерланды Словения Китай 1, Бельгия Ю.Корея Словакия От традиционалистских Франция Исландия Молдавия Россия Венгрия 1,0 Люксембург Украина Сербия Италия Австралия Хорватия Македония Доход Испания 0,5 Великобритания Н.Зеландия выше Вьетнам Ирак среднего Канада Румыния Сев.Ирландия 0,0 Индонезия Уругвай Индия Польша Эфиопия Аргентина США Доход ниже Таиланд Ирландия –0,5 Малайзия среднего и Замбия Турция Чили низкий Бангладеш Иран Уганда Бразилия –1, Буркина Мали Пакистан Мексика Руанда Нигерия Перу ЮАР Иордания Гватемала Зимбабве Алжир –1, Венесуэла МароккоЕгипет Колумбия Танзания Пуэрто Рико Гана Сальвадор –2. –1,7 –1,2 –0,7 –0,2 0,3 0,8 1,3 1,8 2, От выживания к самовыражению График 3.

Источник: данные исследований в рамках World Values Survey за 2007 год.

Модернизация и демократия духовная жизнь принимает формы, все более отвечающие индиви дуальному самовыражению.

Оба эти основные измерения межстрановых различий тесно свя заны с экономическим развитием: системы ценностей стран с высо кими и низкими доходами сильно отличаются. Как показано на Графике 3, первые занимают высокое положение по обеим шкалам, а вторые имеют низкие показатели. Страны с доходами чуть выше среднего располагаются где-то посередине. Значит, ценности того или иного общества отражают уровень его экономического разви тия — как и учит теория модернизации.

Тесная связь между системами ценностей и доходом на душу населения предполагает, что по мере экономического развития про исходят явные изменения в общественных убеждениях и ценност ных ориентациях — от исследования к исследованию эта гипотеза подтверждается. Если сравнить позиции конкретных стран в 1981 и 2007 годах, можно заметить, что все те, кто добился повышения поду шевого дохода, продвинулись по ценностным шкалам в предсказуе мых направлениях. На Графике 4 показаны изменения положения основных десяти групп стран на культорологической карте мира, произошедшие за данный период. За это время общества с высоким уровнем дохода сдвинулись в сторону секулярно-рационалистиче 1, Япония к секулярно рационалистическим ценностям Протестантская 1, Россия Европа От традиционалистских 0, Китай Католическая Европа 0, Бывшие комму нистические Англоязычные страны Европы Индия –0, страны Латинская Америка –0, –1, Африка –1, –1,7 –1,2 –0,7 –0,2 0,3 0,8 1,3 1, От выживания к самовыражению График 4.

Рональд Инглхарт ских ценностных ориентаций и одновременно в сторону ценностей самовыражения;

это же верно и для Индии. Страны Латинской Америки и Африки продемонстрировали некоторое движение в сто рону самовыражения, при этом с небольшим уклоном в сторону традиционалистских ценностных ориентаций.

Посткоммунистические страны — исключительный случай. Здесь не наблюдается тенденции укрепления ценностей самовыражения;

Россия продемонстрировала движение вспять — усилилась роль тра диционалистских ценностных ориентаций и ценности выживания.

Это и неудивительно: если повышение уверенности и защищенно сти усиливает стремление к самореализации, то социальный кол лапс — жажду выжить.

Экономическое развитие и демократия Полвека назад Сеймур Мартин Липсет заметил, что богатые стра ны гораздо более склонны к демократии, чем бедные. Это утвержде ние упорно оспаривалось, но выдержало многократные испытания.

Ставилась под вопрос и причинно-следственная связь: богатые стра ны склонны быть демократическими, потому что демократия делает их богатыми, или же наоборот, экономическое развитие ведет к демократии? Сегодня каузальная последовательность кажется оче видной: в основном именно экономическое развитие ведет к демо кратии. На ранней стадии индустриализации у авторитарных госу дарств почти те же шансы достичь высокого уровня развития, что и у демократий. Но на определенном этапе шансы на продолжение раз вития остаются только у демократий. Так, среди стран, демократизи ровавшихся между 1985 и 1990 годами, большинство составляли страны со средним доходом. Более того, Адам Пшеворски* заметил, что среди государств, осуществивших демократический транзит с 1970-го по 1990 год, демократия выжила в тех странах, экономичес кий уровень которых как минимум соответствовал аргентинскому или был выше;

а вот в странах ниже этого уровня средняя продолжи тельность жизни демократии составила лишь восемь лет.

Корреляция между экономическим развитием и демократией отражает тот факт, что экономическое развитие ведет к демократии.

Вопрос, почему это происходит, обсуждался часто, но ответ начина ет вырисовываться только сейчас. Экономическое развитие влечет за собой политические изменения лишь в той степени, в какой оно меняет поведение людей. Следовательно, экономическое развитие * См.: Przeworski, Adam. «Democracy as an Equilibrium» in: Public Choice, Issue 123, 2005, pp. 253–273.

Модернизация и демократия ведет к демократии в той мере, в какой оно, во-первых, ведет к появ лению образованного среднего класса, состоящего из людей, при выкших мыслить самостоятельно, и, во-вторых, трансформирует ценности и мотивации людей.

Сегодня как никогда ранее возможно определить, каковы основ ные изменения, и измерить их глубину в конкретных странах.

Результат приводит к выводу: экономическое развитие ведет к демократии в той мере, в какой вызывает определенные структурные (в особенности рост сектора знаний) и культурные (прежде всего рост ценности самовыражения) изменения. Войны, затяжные кризи сы, институциональные изменения, поведение элит и своеобразные лидеры также влияют на происходящее, но культурные изменения — основное условие появления и выживания демократии.

Модернизация стимулирует повышение уровня образования и заставляет людей лучше разбираться в политике. Она делает людей более защищенными экономически, а ценности самовыражения рас пространяются по мере того, как значительная доля населения вырастает, не заботясь о выживании. Стремления к свободе и авто номии универсальны и становятся приоритетными, как только выжи вание оказывается более или менее обеспечено. Основной мотив к развитию демократии — человеческое стремление к свободному выбору — начинает играть возрастающую роль, и люди начинают требовать политических свобод и демократических институтов.

Эффективность демократии Во время «демократического бума», пришедшегося на 1987– 1995 годы, электоральная демократия быстро распространилась по миру. В этом процессе важную роль сыграло то, что элиты смогли договориться;

содействовала процессу и международная ситуа ция — конец «холодной войны» открыл путь для демократизации.

Вместе с тем возник соблазн считать демократической любую страну, в которой проходили свободные и честные выборы. Однако многие молодые демократии страдают от коррупции и не способны обеспечить верховенство закона. Поэтому позднее эксперты начали указывать на неполноценность «выборных», «гибридных», «нелибе ральных» и прочих форм лжедемократии, при которых волеизъявле ние народа игнорируется политическими элитами, не оказывая зна чительного влияния на решения властей. Таким образом, следует различать эффективную и неэффективную демократии.

Суть демократии в том, что она наделяет властью рядовых граж дан. Эффективная демократия определяется не только объемом Рональд Инглхарт гражданских и политических прав, закрепленных на бумаге, но сте пенью уважения этих прав властями. Первый из компонентов — существование прав на бумаге — измеряется ежегодными рейтинга ми «Фридом хаус»: если в стране проходят свободные выборы, эта организация считает ее «свободной», присваивая высокий балл по соответствующей шкале. В итоге новоявленные демократии Восточной Европы имеют тот же рейтинг, что и давно устоявшиеся демократии Западной, хотя анализ показывает, что широкое распро странение коррупции делает их значительно менее эффективными в отражении выбора их граждан. Но существует еще и рейтинг эффективности управления, составляемый Всемирным банком, который отражает, насколько демократические институты в дейс твительности эффективны. Перемножая показатели этих двух рей тингов, получаем индикатор эффективности демократии.

Эффективная демократия — нечто более совершенное, чем элек торальная. Последняя бесполезна, если не укоренена в инфраструк туру, обеспечивающую подотчетность элит гражданам. Эффективная демократия отражает эти условия, наиболее важное из которых — высокий уровень когнитивной мобилизации и широкая привержен ность ценности самовыражения. Следовательно, корреляция между ценностями людей и политическими институтами очень сильна, как проиллюстрировано на Графике 5.

Практически во всех стабильных демократиях ценности самовы ражения весьма значимы: так, страны Северной Европы, Швейцария, Германия, Нидерланды, Австралия, Новая Зеландия, Канада, США, Австрия, Ирландия, Бельгия, Франция, Испания, Италия и Япония сконцентрированы в правой верхней зоне Графика 5, отражая тот факт, что в них высока ценность самовыражения и эффективность демократии. Почти все авторитарные режимы находятся на противо положных сторонах шкал: Зимбабве, Китай, Белоруссия, Россия, Руанда, Пакистан, Алжир и Египет сгруппированы у основания Графика 5 — показатели ценности самовыражения и эффективности демократии у них низкие. Большинство латиноамериканских стран «выступает» ниже своих возможностей: эффективность демократии там ниже, чем могла бы быть в странах с подобными ценностными ориентациями населения. Это значит, что такие страны могут достичь более высокого уровня эффективности демократии при усилении роли закона. Иран также находится ниже своего уровня — люди здесь заслуживают более демократичного режима, чем нынешняя теократия. Как ни странно это может показаться, народ Ирана выра жает относительно сильную поддержку демократии. Эстония, Кипр, Венгрия, Польша, Латвия и Литва, наоборот, «прыгнули выше голо Модернизация и демократия Финляндия Дания Новая Зеландия Исландия Швейцария 95 Люксемб. Нидерланды Норвегия Швеция Австралия 90 Великобритания Канада Австрия Германия Ирландия США Бельгия Эффективные демократии, 2000–2006 годы Андорра Испания Мальта Франция Португалия Япония Чили Словения Кипр Эстония Уругвай Израиль Венгрия Италия Тайвань Греция Польша Литва Чехия Словакия Латвия Ю. Корея ЮАР 45 Болгария Хорватия Сингапур Тринидад Индия 35 Мали Бразилия Мексика Гана Сальвадор Перу 30 Турция Аргентина Буркина Фасо Филиппины Албания Армения Малайзия Колумбия Иордания Босния Марокко Гватемала Замбия Уганда Венесуэла Танзания 15 Бангладеш Нигерия Эфиопия Египет Азербайджан 10 Россия Иран Алжир Руанда Китай Вьетнам r =. Пакистан Ирак Зимбабве Белоруссия Сауд. Аравия 0,15 0,20 0,25 0,30 0,35 0,40 0,45 0,50 0.55 0.60 0.65 0. Самовыражение, 1995–2005 годы График 5.

вы», демонстрируя более высокие уровни эффективности демокра тии, чем это соответствовало бы ценностной шкале их граждан.

Возможно, стимулом к демократизации послужило вступление в Европейский Союз. Но в целом существует сильная корреляция между тем, насколько народ привержен ценностям самовыражения, и тем, сколь эффективна в стране демократия.

Но где причина, где следствие: ценности самовыражения предо пределяют демократию или наоборот? Опыт говорит в пользу перво степенности ценностей самовыражения. Для их зарождения демокра тические институты не нужны. Обзоры показывают, что в период, предшествующий волне демократизации 1988–1992 годов, ценности самовыражения появились благодаря межпоколенческой смене ори ентаций — и не только в западных демократиях, но и во многих авто ритарных странах. К 1990 году ценность самовыражения выросла до очень высокого уровня в Восточной Германии и Чехословакии — двух самых авторитарных режимах мира. Ключевым фактором была не политическая система, а тот факт, что эти государства были самыми экономически развитыми среди стран коммунистического блока — Рональд Инглхарт для них были характерны высокий уровень образования и развитая система социального обеспечения.

Итак, модернизация ведет к всепроникающим изменениям в ценностных ориентациях людей, способствуя свободе выбора и самовыражению. В политической сфере это заставляет людей стре миться к установлению демократических институтов, а с развитием общества знания люди становятся все более грамотными, чтобы тре бовать эффективной демократии. Результат зависит от соотношения сил между элитой и обществом, но в общем и целом успешность модернизации повышает вероятность установления демократии.

Перевод А. Шаховой и В. Иноземцева Источники Hamilton, Gary. «Civilizations and Organization of Economies» in:

Smelser, Neil and Swedberg, Richard (eds.) The Handbook of Economic Sociology. Princeton: Princeton Univ. Press, 1994.

Inglehart, Ronald. Modernization and Postmodernization: Cultural, Eco nomic and Political Change in 43 Societies, Princeton (NJ): Princeton Univ.

Press, 1997.

Inglehart, Ronald and Welzel, Christian. Modernization, Cultural Change and Democracy, New York, Cambridge: Cambridge Univ. Press, 2005.

Inglehart, Ronald and Baker, Wayne. «Modernization, Cultural Change and the Persistence of Traditional Values» in: American Sociological Review, 2000, February.

Przeworski, Adam. «Democracy as an Equilibrium» in: Public Choice, Issue 123, 2005.

Schwartz, Shalom. «A Theory of Cultural Value Orientations: Explication and Applications» in: Comparative Sociology, 2006, No 5, pp. 137–182.

Weber, Max. The Protestant Ethic and the Spirit of Capitalism, New York:

Charles Scribner & Sons, 1958.

Патнэм, Роберт. Чтобы демократия сработала, Москва: Ad Marginem, 1996.

Фукуяма, Фрэнсис. Доверие, Москва: Издательство АСТ, 2008.

Хантингтон, Самюэль. Столкновение цивилизаций, Москва: Изда тельство АСТ, 2007.

Демократизация и модернизация в контексте трансформаций постсоветских стран Андрей Рябов, Член научного совета Московского центра Карнеги, главный редактор журнала «МЭиМО» (Россия) Взаимоотношение демократизации и модернизации в обществах переходного типа — одна из важнейших теоретических проблем, напрямую затрагивающих и практическую политику. Остро стоит она и применительно к постсоветскому пространству, где трансфор мационные процессы последних двух десятилетий опровергли упро щенные представления о том, что демократизация неизбежно ведет к глубокой социальной модернизации.

Постсоветский опыт: демократизация без модернизации В российском политическом лексиконе 1990-х годов термин «модернизация» применялся преимущественно к двум взаимосвя занным процессам того времени: демократизации политической системы и проведению либеральных экономических реформ.

И хотя в научной литературе высказывались мнения о том, что модернизация — это гораздо более сложное и многоплановое явле ние и ее результативность не всегда напрямую обусловлена про * См., например: Красильщиков, Виктор. Вдогонку за ушедшим веком: развитие России в ХХ веке с точки зрения мировых модернизаций, Москва: РОССПЭН, 1998.

Андрей Рябов цессами демократизации*, в сознании политического класса гос подствовали другие представления. Экономическое развитие, создание современной структуры народного хозяйства, рост благо состояния населения считались неизбежными, предопределенны ми и безальтернативными результатами той политики, которую вознамерилось проводить тогдашнее руководство России.

Поскольку выбранный курс считался «единственно верным», для успеха модернизации требовались только решительность и после довательность власти в деле реализации намеченных демократи ческих и либерально-рыночных реформ.

Однако уже к середине 1990-х стало очевидно, что столь пря молинейное понимание модернизации не прошло проверку вре менем. Демократизация и создание рыночных основ хозяйствен ной системы сопровождались экономическим упадком, закрепле нием односторонней топливно-сырьевой направленности эконо мики, деградацией целых ее отраслей, социальной инфраструкту ры и ухудшением качества человеческого капитала. В экономи ческом развитии стали отчетливо просматриваться черты регрес са и деиндустриализации, применительно к которым в полити ческом лексиконе даже стал употребляться термин «демодерни зация»*. Аналогичные процессы прослеживались и в других госу дарствах постсоветского пространства — как в тех, что одновре менно вместе с Россией попытались проводить демократические и рыночные реформы (Молдавия, Армения), так и в тех, которые максимально сохраняли каркас прежней общественной системы, по возможности приспособив его к изменившимся условиям новой исторической эпохи (государ ства Центральной Азии).

Затронули они и страны, избравшие иные модели изменений, соединявшие довольно последовательные либерально-рыночные реформы с сохранением авторитарной системы правления (Казахстан), либо политическую плюрализацию с умеренными экономическими переменами (Украина, Грузия). Таким образом, очевидно, что демократизация постсоветского пространства не привела к его модернизации.

Между тем данная констатация не дает объяснений происшед шего. Для понимания взаимосвязи демократизации и модерниза ции в ходе посткоммунистической трансформации на пространс * См.: Явлинский, Григорий. Демодернизация. Современная Россия: экономические оценки и политические выводы, Москва: ЭПИцентр, 2003.

Демократизация и модернизация в контексте трансформаций… тве бывшего СССР требуется последовательно рассмотреть три группы вопросов. Первая связана со спецификой процессов демократизации, которая, в отличие от государств Центральной и Восточной Европы (ЦВЕ), не была глубокой и последовательной.

Более того, в ряде постсоветских стран* попытки демократизации впоследствии сменились возвратными авторитарными тенденци ями (Азербайджан, Белоруссия, Россия, Армения). Вторая группа вопросов сводится к выяснению возможностей и границ демокра тизации в условиях той общественной модели, которая сложилась на постсоветском пространстве. Вполне вероятно, что она не сво дима к «замороженному» демократическому транзиту, а пред ставляет собой самостоятельный тип общественного устройс тва — устойчивый и прочный. И наконец, третья группа вопросов касается опций для модернизации обществ постсоветского типа в их нынешнем состоянии (возможно — и без осуществления демократизации).

Ограниченная демократизация Сравнение государств, образовавшихся на территории бывшего СССР, со странами ЦВЕ позволяет лучше понять непоследователь ность и ограниченность результатов демократизации на постсоветс ком пространстве. Здесь, в отличие от государств ЦВЕ, политичес ким изменениям конца 1980-х — начала 1990-х годов не предшество вала веберовская «революция ценностей». В бывшей Чехословакии, Польше или Венгрии национальный консенсус вокруг целей разви тия — установления демократии и возвращения в семью европейс ких народов — сложился задолго до того, как «бархатные револю ции» 1989 года ниспровергли коммунистический общественный строй и его институты. Огромную роль в этом сыграли антистали нистское народное восстание в Венгрии в октябре 1956 года, много численные массовые антикоммунистические выступления в Польше в 1968, 1970 и 1980 годах, а также «Пражская весна» 1968 года. Все эти события окончательно подорвали легитимность прежнего обще ственного строя. В Советском Союзе начатая при Михаиле Гор бачеве либерализация не воспринималась большинством общества * В понятие постсоветских стран мы не включаем государства Балтии, которые сразу же после распада СССР дистанцировались от других стран, образовавшихся на развалинах Советского Союза, отказавшись от участия в каких-либо проектах сотрудничества с ними.

Поэтому, будучи связанными с постсоветскими странами общей историей, в политическом плане они сильно отличаются от них. Типология социально-экономических и политических систем стран Балтии иная, чем у государств СНГ.

Андрей Рябов как разрыв с прежней социальной системой, но предполагала утверждение новой шкалы ценностей и переход к созданию иных по своей природе институтов и отношений. Демократизация расцени валась преимущественно как процесс быстрого приобщения обще ства к высоким западным потребительским стандартам. Это объяс нялось тем, что в СССР 1970–1980-х годов сложилось относительно развитое общество потребления, растущие интересы которого не могли быть удовлетворены в рамках советской системы, однако в отличие от стран ЦВЕ так и не возникло гражданского общества. Не случайно ниспровержение коммунистического порядка и начало трансформации связываются современными российскими эконо мистами и социологами с «потребительской революцией». Группы же, ориентированные на превращение общества в либеральную демократию западного типа и полагавшие, что главное — это вос приятие населением новых ценностей и создание других институ тов, были в СССР слабы и малочисленны, не пользовались широкой поддержкой населения.

Заметим: подъем агрессивного национализма и консервативно го популизма в некоторых странах ЦВЕ во второй половине 2000-х годов показал, что не стоит переоценивать уровень прогресса этих государств в освоении демократических ценностей. На поверку декларирование новых ценностей для многих граждан свелось лишь к стремлению передвигаться по Европе без границ и иных разделительных линий, повысив при этом свое материальное бла гополучие. И все же в сравнении с постсоветскими странами раз ница выглядит очень внушительно. Даже серьезные экономичес кие трудности не спровоцировали здесь требований свертывания или ограничения демократических свобод. На постсоветском же пространстве первое столкновение с трудностями переходного периода в начале 1990-х годов способствовало тому, что инстру ментальная привлекательность демократических принципов и цен ностей в массовом сознании поблекла. Важнейшим результатом этого стало терпимое отношение населения к нарушению демокра тических правил и процедур, к изъятию некоторых из них из зако нодательства и общественно-политической практики. Не менее значимым следствием разочарования в инструментальной эффек тивности демократии стал отказ от активного политического учас тия, которое в 1990-е годы постепенно стало ограничиваться голо сованием на выборах. К таким изменениям социального поведения побуждала и тяжелая экономическая ситуация того периода, когда большинство граждан, не имея навыков жизни в условиях рынка, Демократизация и модернизация в контексте трансформаций… были вынуждены сконцентрироваться на осуществлении индиви дуальных стратегий выживания.

Подобная ситуация оказалась выгодной новым правящим элитам, которые быстро научились манипулировать электоральными проце дурами и создали механизмы, призванные обеспечить их бессмен ное сохранение у власти. Этим элитам, не чувствовавшим давления со стороны европейских структур, удалось отсечь от конкуренции за власть альтернативные политические силы. Монополизация власти и концентрация контроля над основными активами национальных экономик в руках привилегированных групп, связанных с прави тельством, стали основанием для возникновения новых обществен ных систем на постсоветском пространстве. В силу этих причин здесь оказалась затруднительной реализация принципов верховенства закона, а элиты получили неограниченную автономию от обществ, что затруднило внедрение в политическую практику ключевых принципов демократии — ответственности власти перед народом и публичного контроля над властными институтами со сто роны общества.

Иными словами, эти изменения создавали серьезные ограничите ли для продолжения демократизации. В таких условиях в ряде стран новые правящие элиты воспользовались кризисом доверия к демок ратии и начали постепенно восстанавливать авторитарные порядки.

В других случаях этому помешали глубокие расколы и противоречия внутри правящих элит, препятствовавшие их консолидации на осно ве реставрации прежних авторитарных порядков. Но даже там, где прямого отката к авторитаризму не произошло, демократизация при остановилась в силу чрезмерной концентрации ресурсов в верхних социальных группах и снижения интереса к демократическому поли тическому участию среди массовых общественных слоев.

Почти для всех постсоветских стран, за исключением, может быть, России, строительство национальной государственности в 1990-е годы было абсолютно новым делом. Одни из них и вовсе не имели опыта собственной национальной государственности (страны Центральной Азии и Казахстан);

у других этот опыт в новейшую историю был кратким и ограничивался периодом гражданской войны на территории бывшей Российской империи в 1918–1921 го дах (Украина, Молдавия, Белоруссия, государства Южного Кавказа).

В условиях, когда большая часть населения постсоветских стран вела борьбу за выживание, политической платформой, на которой мог строиться национальный консенсус, стала идея стабильности, предполагавшая отказ от продолжения дальнейших системных пре Андрей Рябов образований, в том числе и в сфере политики. В общественном же мнении эта идея преимущественно воспринималась как антипод демократии, интерпретировавшейся в качестве синонима хаоса и несправедливости.

Распад Советского Союза ознаменовался стремительным крахом прежних социальных и политических институтов. Но для понимания причин неудачной, ограниченной демократизации важно то, что и в последующие годы ни в новых элитах, ни в обществе так и не воз никло запроса на создание новых устойчивых институтов. К сожале нию, причина этого явления практически не изучена. В литературе лишь иногда высказываются отдельные предположения и догадки на сей счет. Так, согласно весьма обоснованной, на наш взгляд, версии, ответ нужно искать в корпоративной природе советского строя и особенностях его трансформации*. Функционирование советской системы обеспечивалось безраздельным доминированием Коммунистической партии, которая, по сути, играла роль института, интегрирующего интересы ведомственных, отраслевых и террито риальных корпораций. Развал Советского Союза привел к ликвида ции КПСС, и корпорации получили неограниченную свободу дейс твий. Они стали захватывать ресурсы и приватизировать активы, стремясь одновременно к увеличению административной и бюджет ной ренты. В условиях, когда перед новыми элитами встала задача перевода в частную собственность ведущих предприятий и компа ний, система, где не действуют жесткие правила игры и, стало быть, не нужны обеспечивающие их институты, оказалась более привле кательной, чем регулируемая устойчивыми структурами и общепри нятыми процедурами. Кроме того, новым правящим слоям поскорее хотелось избавиться от пережитка старой общественной системы — социальной ответственности, патерналистской опеки над обще ством. Эти устремления играли заметную роль и впоследствии.

Новые возможности открывались всякий раз, когда правящие элиты провозглашали очередную попытку либеральных хозяйственных реформ**. Слабые институты фактически выдавали «индульгенцию»

на подобное «освобождение». Его результатом становился дальней ший рост неравенства между разными группами населения, что ста новилось еще одним препятствием для развития и углубления демок ратизации.

* См.: Простаков, Игорь. «Корпоративизм как идеал и реальность» в: Свободная мысль, № 2, 1992.

* См.: Делягин, Михаил. Россия после Путина: неизбежна ли в России «оранжево-зеленая»

революция? Москва: Издательство «Вече», 2005, с. 39.

Демократизация и модернизация в контексте трансформаций… Как ни странно, но сдерживающее влияние на развитие демок ратизации сыграли и факторы внешнеполитического характера.

Эпоха «торжества либеральной демократии в мировом масштабе», воспринимавшаяся как «конец истории», создавала уникальные возможности для демократических изменений. В мире не сущест вовало глобальных и национальных проектов будущего, которые по привлекательности могли соперничать с западным общественно политическим воплощением либерально-демократической идеи.

В этих условиях апелляция к демократическим ценностям и проце дурам стала для политиков постсоветских стран, в том числе и тех, кто не собирался отказываться от авторитарных порядков, чем-то вроде обязательного протокола*. Примерно так, как в начале ХХ века, накануне Первой мировой войны, в эру торжества нацио нализма как доминирующей политической идеологии, лидеры великих и малых стран вынуждены были демонстрировать свою принадлежность националистической традиции, в начале 1990-х годов руководители новых независимых государств провозглашали себя «демократами» и вынуждены были как минимум имитировать институты и процедуры, характерные для демократических стран.

Этот феномен и получил название «имитационной демократии».

Но в то же время влияние на постсоветское пространство запад ных стран, являвшихся двигателями и лидерами демократического прогресса, было неоднозначным и противоречивым, что особенно заметно в сравнении с ролью международного фактора в трансфор мации государств ЦВЕ. Поскольку одной из главных целей их поли тики было стремление вступить в Европейский Союз, предъявляе мые последним требования по осуществлению демократических и рыночных реформ стали для государств ЦВЕ мощным стимулом раз вития. Требования перед кандидатами на членство в ЕС, изложен ные в acquis communautaire, играли роль мощного инструмента дав ления на новые посткоммунистические элиты. Но даже при всей значимости европейского влияния на страны ЦВЕ его результаты оказались неодинаковыми при их вступлении в ЕС. Позиции «тран зитных» элит в государствах с более высоким уровнем экономичес кого развития и длительными демократическими традициями (Чехия, Польша, Словения, в меньшей степени — Венгрия) оказались подор ваны куда сильнее, чем в балканских государствах (Румынии, Болгарии), где сказывалось сильное влияние авторитарного насле дия и традиционных обществ.

* Фурман, Дмитрий. «Дивергенция политических систем на постсоветском пространстве»

в: Свободная мысль-XXI, 2004, № 10.

Андрей Рябов Для постсоветских государств вступление в ЕС никогда не явля лось задачей практической политики. Поэтому местные «транзит ные элиты» были свободны от какого-либо внешнего давления в плане принуждения к экономическим реформам и демократиза ции. Что же касается США, то их отношение к трансформацион ным процессам на постсоветском пространстве носило более сложный характер. Американские правящие круги в 1990-е годы реально опасались возможности коммунистической реставрации в крупнейших и наиболее мощных странах региона — в России и на Украине. Поэтому они сделали однозначную ставку на поддержку находившихся у власти в этих государствах элит, провозгласивших антикоммунизм своей официальной политикой и поощрявших формирование частной собственности и рыночных отношений, успешное утверждение которых сделало бы реставрацию комму низма невозможной. Ради достижения этой цели США были гото вы в значительной мере поступиться задачами продолжения демок ратизации. Они никак не реагировали на развитие коррупции, полукриминальную приватизацию, появление финансовых оли гархий и массовое попирание элементарных социальных прав.

Американские правящие круги поддержали на президентских выборах в России в 1996 году Бориса Ельцина, а в 1999-м на Украине — Леонида Кучму, хотя к тому времени было очевидно, что оба эти политика полностью утратили реформаторский потен циал. Но поскольку в обоих случаях их главными соперниками были лидеры компартий, опасения коммунистического реванша перевесили заинтересованности в демократизации. Применительно к государствам Центральной Азии США сделали ставку на автори тарные режимы, созданные новыми постсоветскими лидерами — выходцами из верхушки бывшей коммунистической номенклату ры. В них они видели прежде всего реальное препятствие распро странению радикального ислама в регионе, который в условиях глубокого социального кризиса и распада патерналистских струк тур советского типа получил благоприятную почву для развития.

Словом, и в этом случае задачи поддержки демократизации отхо дили на второй план по сравнению с целями сохранения опреде ленного, выгодного для США, миропорядка и поддержания балан сов на глобальном уровне.

Таким образом, в силу всех вышеперечисленных причин потен циал и реальные возможности демократизации в постсоветских странах изначально оказались ограниченными, в том числе и по сравнению с государствами ЦВЕ. В свою очередь и общественные Демократизация и модернизация в контексте трансформаций… системы, сформировавшиеся к концу 1990-х годов на территории бывшего Советского Союза, были в значительной степени инер ционными и не способными к дальнейшему внутреннему само развитию.

Постсоветские страны как новая политэкономическая модель В современной литературе, как западной, так и российской, не существует доминирующего подхода к теоретическому описанию данных обществ. По-прежнему присутствует, но гораздо слабее, чем в 1990-е годы, стремление интерпретировать их как одно из проявле ний «демократического транзита» — хотя в новейших трактовках число государств, которые можно расценивать в таких категориях, резко сокращено: в него не входят Казахстан, Туркмения, Таджикистан, Узбекистан, Азербайджан и Белоруссия. Согласно этой точке зрения «применительно к данным странам реалистичес кая повестка дня состоит не в демократизации, а в продолжении модернизационных процессов в целом и расширении плюрализма — в частности (курсив мой. — А. Р.)»*. Часто политические системы стран, возникших на пространстве бывшего СССР, характеризуют ся как гибридные, т. е. основанные на несовместимых принципах — «рынка и дирижизма, единовластия и выборов, патернализма и социального равнодушия, свободы и авторитаризма»**. Есть интер претации, описывающие эти общества в категориях посттоталитар ного развития, в ходе которых с ними происходят сложные и подчас разновекторные мутации***. Такое разнообразие указывает на то, что время для разработки новой всеобъемлющей концепции постсо ветских трансформаций еще не пришло. Поэтому можно предполо жить, что в ближайшей перспективе широкое развитие получат полит-экономические исследования постсоветских обществ, откры вающие возможности для их комплексного понимания. Пока же имеет смысл сосредоточиться на характеристике системообразую щих признаков этих обществ.

Фактически в постсоветских странах сложилась особая разно видность бюрократического капитализма, в которой правящее * Макаренко, Борис. «Посткоммунистические страны: некоторые итоги трансформации»

в: Полития, 2008, № 3 (50), с. 111.

** Шевцова, Лилия. «Россия – год 2006: логика политического страха» в: Независимая газета, 2005, 13 декабря.

*** См.: Гудков, Лев и Дубин, Борис. «Посттоталитарный синдром: "управляемая демокра тия" и апатия масс» в: Липман, Мария и Рябов, Андрей (ред.) Пути российского посткомму низма: очерки, Москва: Московский центр Карнеги, 2007, сс. 10–14.

Андрей Рябов государственное чиновничество не только монополизировало власть, но и с помощью различных организационно-правовых форм факти чески сосредоточило в своих руках контроль над ключевыми актива ми национальных экономик. Извлечение административной, бюд жетной и природной ренты является главным источником домини рования этой элиты в экономике. Прогноз Льва Троцкого и других политических мыслителей ХХ века о том, что в процессе трансфор мации сталинского социализма в капитализм номенклатура конвер тирует монопольную власть в частную собственность, оказался неточным. Правящие слои сохранили власть и вдобавок получили собственность. Сменяемость различных групп во власти происходит управляемым образом, а парадигма развития остается неизменной.

Если управляемость утрачивается, смена власти дает старт новому витку передела собственности, ибо контроль над властными инсти тутами автоматически открывает доступ и к другим ресурсам. И чем меньше ресурсы (природные, финансовые, экономические), тем более жесткий характер приобретает эта борьба. В государствах, где элита не консолидирована, конфликты вокруг собственности выно сятся в публичную политику, где стараниями профессиональных пропагандистов им порой придается искусственная идеологическая окраска. В странах, где элита консолидирована вокруг авторитарно го лидера, борьба за собственность носит, как правило, деидеологи зированный характер. В целом же в постсоветских государствах элиты ориентированы не на развитие, а на сохранение сложивших ся общественно-политических систем, обеспечивающих им приви легии и доминирование. Доступ на «политический рынок» новых акторов ограничен. Влияние общества на власть незначительно.

Концентрация власти и собственности в одних и тех же руках резко сокращает пространство для публичной конкуренции акторов и идей. В тех странах, где это пространство сохраняется, конкуренция становится формальной, не влияющей на содержание и качество политики. Но самое главное: концентрация ресурсов на одном полю се делает невозможным появление мощных политических альтерна тив, что затрудняет развитие процессов демократизации.

Другая отличительная характеристика общественных систем постсоветских стран заключается в типичной для них слабой инс титуционализации. Это утверждение касается не только политики, но также экономической и социальной среды. В процессе выхода из коммунизма прежние институты были сломаны, а за последую щие двадцать лет устойчивые новые институты так и не сложились.

Демократизация и модернизация в контексте трансформаций… Как следствие, политические институты часто реформируются в угоду текущей конъюнктуре и быстро меняющимся балансам сил.

Так, в России за минувшее двадцатилетие по три раза менялся порядок формирования верхней палаты парламента — Совета Федерации и избрания (назначения) губернаторов. Долгое время считалось, что на фоне общей слабости прочих институтов только президент является гарантом устойчивости всей политической сис темы. Однако возникновение после президентских выборов года новой конструкции исполнительной власти опровергло эти представления. Без изменений в Конституции реальная власть перетекла к премьер-министру, который в соответствии с Основным Законом является относительно слабым и зависимым от главы государства органом.

Слабость политических институтов проявляется и в том, что в большинстве постсоветских стран сложились персоналистские политические режимы (Россия, Белоруссия, Грузия, Азербайджан, Армения, государства Центральной Азии), в большинстве которых существует резкий дисбаланс полномочий в пользу президентской власти, а функции парламентов ограничены или сведены лишь к законодательному оформлению решений исполнительной власти.

В большинстве этих стран так и не сложились устойчивые нормы и процедуры передачи власти. Демократическая форма передачи власти, основанная на альтернативных выборах с непредсказуе мым результатом, оказалась неприемлемой, но не сохранилась и прежняя, номенклатурная система (существующая поныне в Китае или Вьетнаме), основанная на жестких внутрипартийных прави лах и инструкциях. Итогом отторжения этих моделей стало появ ление новой гибридной формы, при которой уходящий лидер определяет кандидатуру преемника, утверждаемого на выборах с заранее предсказуемым результатом. Неустойчивость этой формы (ее основанность не на праве и официальных процедурах, а на неформальных договоренностях) порождает ситуацию неопреде ленности задолго до выборов, в результате чего конкурирующие группы сосредоточиваются не на реализации целей общенацио нальной политики, а на проталкивании собственных групповых и корпоративных интересов.

Слабость экономических институтов проявляется не только в их частой изменчивости, но и в том, что они не могут обеспечить права собственников и приостановить принявший перманентный харак * См.: Афанасьев, Михаил. Невыносимая слабость государства, Москва: РОССПЭН, 2006, сс. 35–37.

Андрей Рябов тер процесс передела собственности. У элит не возникает запроса на игру по правилам и готовности уважать закон, жить в соответствии с его требованиями. В таких условиях прогресс демократии стано вится трудно реализуемой целью.

Третья особенность постсоветских общественных систем, тесно связанная с их институциональной слабостью, состоит в том, что властные отношения в этих государствах строятся на принципах личной зависимости, «клиентелизма»*, патримониализма.

Разрушение институциональных связей внутри государственного аппарата привело к тому, что отношения между чиновниками стали строиться на личностной основе. Эта особенность была пере несена и на политическую элиту. И чем чаще политическая элита рекрутировалась из государственной бюрократии, тем существен нее становилось в политических кругах влияние клиентелистских отношений. В то же время в отсутствие идеологических основ кон солидации элит, повсеместного распространения, говоря словами К. Маркса, «кулачного права» и «права привилегии» вместо фор мального равенства граждан перед законом* властные отношения описанного типа, как и способы доминирования новых элит, стали напоминать феодальные**. Главным критерием мощи и влияния групп интересов в такой системе стала способность их лидеров консолидировать и расширять объемы контролируемых бюрокра тических ресурсов. Правда, в этой особенности кроется и причина их неустойчивости: при утрате лидером бюрократической позиции группа обычно распадается***. В государствах Центральной Азии и Южного Кавказа гораздо большую роль, чем в России, в конструи ровании системы властных отношений и при формировании групп интересов играют клановые и земляческие общности. Но и в том, и в другом случаях подобные формы значительно сужают возмож ности демократизации.


Пределы демократизации После такого описания системообразующих признаков постсо ветских общественных систем уместно поставить вопрос: каковы реальные рамки и возможности демократизации в этих условиях?

* См.: Маркс, Карл и Энгельс, Фридрих. Сочинения, изд. 2-е, т. 1, с. 346;

т. 41, с. 358;

т. 46, ч.

1, с. 24.

** См.: Шляпентох, Владимир. Современная Россия как феодальное общество. Новый взгляд на постсоветскую эру, Москва: Столица-Принт, 2008, сс. 233–265.

*** См.: Нисневич, Юлий. Аудит политической системы посткоммунистической России, Москва: Издательство «Материк-Альфа», 2007, сс. 236–237.

Демократизация и модернизация в контексте трансформаций… Исходя из того, что политэкономическая основа подобных обществ предопределяет стремление правящих элит к ослаблению незави симых от государства политических, социальных и экономических акторов, ограничению их деятельности, а также к вертикализации отношений власти и общества, развитие демократических процес сов в постсоветских странах может затрагивать лишь определен ные общественные сферы. В частности, как показывает опыт таких стран, как Украина и Молдавия, переживших в результате свободных выборов соответственно три и четыре смены власти, вполне реальным является создание эффективно действующих электоральных демократий. Их появление явилось результатом взаимодействия целого ряда факторов: глубокой политико-эконо мической дифференциации элит и отсуствия у них единого центра консолидации;

политико-географических различий внутри страны (Украина);

неодинакового видения правящими кругами перспек тив развития государства (Молдавия), заметного влияния в нацио нальных политических культурах идей толерантности и компро мисса (Украина, Молдавия). Эти особенности обусловливают раз витие открытой публичной конкуренции между разными группа ми элит, становление «верхушечного плюрализма» и определен ных правил игры, предполагающих обязательность взаимного учета интересов, необходимость заручаться поддержкой населе ния через свободные выборы.

Поскольку элиты в условиях конкуренции между собой стремят ся в то же время ограничить участие граждан в политике лишь их голосованием на выборах, политические системы в этих странах ближе всего напоминают те, которые Р. Даль назвал «конкурирую щими олигархиями»*. Появление таких систем, означающее опре деленный прогресс в демократизации, нельзя исключать и в других постсоветских государствах. Но для этого необходимы два условия:

раскол в элитах по политико-идеологическим или кланово-субэтни ческим основаниям и их готовность играть по правилам. С данной точки зрения страны, имеющие традицию публичной конкуренции элит (Грузия, Армения, Киргизия, Таджикистан), имеют лучшие шансы для демократического прогресса — но камнем преткновения для них часто становится неспособность и неготовность элит выпол нять определенные правила игры (Киргизия, Таджикистан, в мень шей степени Грузия). Что же касается России, то ее политическая система в 1990-е годы также напоминала «конкурирующие олигар * Dahl, Robert. Poliarchy: Participation and Opposition, New Haven (Ct.): Yale Univ. Press, 1971, p. 7.

Андрей Рябов хии», хотя стремления к игре по правилам у элит не наблюдалось и в тот период. Однако в 2000-е годы, во многом под влиянием много летней политической традиции авторитаризма, опасений излишней активизации населения, произошел откат системы к привычной «закрытой гегемонии» (по Роберту Далю), при которой политичес кое участие граждан находится на очень низком уровне, а конку ренция элит осуществляется в непубличном режиме. Пока нет серь езных признаков, которые указывали бы на желание российских элит отказаться от этого режима функционирования. Впрочем, в случае возникновения раскола в верхах, обусловленного, например, глубоким социальным кризисом и резким сокращением ресурсов, находящихся в распоряжении властных элит, возможна ситуация, когда часть правящего слоя в целях самосохранения вынуждена будет обратиться к идеям, объективно работающим на изменение системы, и апеллировать за массовой поддержкой к населению.

Последствия такого сценария развития будут рассмотрены ниже.

Возможности для модернизации и потребности в демократизации Признание ограниченности перспектив демократизации в усло виях сохранения нынешней модели развития постсоветских госу дарств актуализирует в политической повестке дня вопрос о воз можности проведения модернизации без демократизации.

Очевидно, что такая постановка проблемы имеет неодинаковый смысл применительно к разным группам государств. Так, для аграрных стран Центральной Азии и в какой-то мере Азербайджана повесткой дня модернизации должно создать создание современ ного индустриального общества (которое пока носит эксклавный характер), преодоление отсталости и традиционных укладов жизни.

Опыт ХХ века наглядно показывает, что подобные изменения впол не могут быть эффективно осуществлены и в рамках авторитарной модернизации. Однако к настоящему времени ни одно из госу дарств этого региона даже не приблизилось к реализации таких стратегий. Только в Казахстане предпринимаются активные шаги по формированию современной, образованной элиты, которая соответствовала бы уровню требований и вызовов ХХI столетия и воспринималась бы мировой элитой как «своя». Проводится также политика открытости к разным культурным влияниям с Запада и Востока. Тем не менее даже эти шаги пока не привели к серьезным структурным преобразованиям экономики и социальной сферы, Демократизация и модернизация в контексте трансформаций… которые позволили бы говорить о реальном повороте в сторону политики модернизации.

Возможности авторитарной модернизации индустриальных стран, расположенных в европейской части постсоветского про странства, включая находящиеся на Южном Кавказе Армению и Грузию, представляются еще менее реалистичными. Обычно в качестве аргумента в пользу этой точки зрения приводится утверж дение, что в истории ХХ века нет примеров успешного осуществле ния авторитарных модернизаций, превращавших индустриальные общества в постиндустриальные. Главная проблема этого регио на — как стран, перед которыми стоит задача создания современ ных индустриальных обществ, так и государств, где повесткой дня должно стать осуществление постиндустриальной модерниза ции, — состоит в том, что местные правящие элиты не заинтересо ваны в масштабных изменениях, а ориентированы на сохранение status quo, при том что консолидация влиятельных социальных и политических акторов, способных предложить и продвигать аль тернативные стратегии действий в условиях существующих поли тических систем крайне затруднена. Но даже если у части правя щей элиты возникает понимание необходимости модернизации (как в России), реализация подобной стратегии блокируется тем, что политическая элита фактически не отделена от бюрократиче ской, не стоит над ней.

В связи с этим уместно обратиться к опыту современного Китая.

Одна из причин успешной авторитарной модернизации этой стра ны как раз и состоит в том, что она проводится под руководством самостоятельной в своих действиях политической элиты, а бюрок ратия выполняет роль исполнителя ее воли. На постсоветском про странстве все проекты авторитарной модернизации так или иначе связываются с надеждами на преобразовательную роль современ ного государства, представленного в первую очередь не института ми, а бюрократией, которая в период посткоммунистической транс формации превратилась в охранителя существующего политичес кого порядка. Инстинктивно чувствуя свой интерес к проектам модернизации, в которых решающая роль отводится государству, бюрократия формально готова принять и поддержать такие проек ты. Это не случайно, поскольку их реализация обещает значитель ное расширение возможностей для извлечения бюджетной и адми нистративной ренты. В результате на практике модернизационные программы неизбежно сводятся и будут сводиться к попыткам осу ществления затратных и неэффективных инфраструктурных про Андрей Рябов ектов, имитации отдельных примеров достижений в сфере техни ческих изобретений и разработок новых технологий. Высокий уровень коррупции станет неотъемлемым атрибутом этой деятель ности. Все это будет еще одним подтверждением часто повторяемо го в современной литературе тезиса о том, что при осуществлении постиндустриальных модернизаций системы, основанные на сво бодной конкуренции рыночных сил и максимальном задей ствовании индивидуальной инициативы, оказываются более успеш ными и эффективными, чем проекты, главным актором в которых остается государство.

Поэтому для индустриальных постсоветских стран — таких, как Россия, Украина и Белоруссия, перспективы успешной модерниза ции могут связываться лишь с их поступательной демократизаци ей. Причем демократия в этом случае должна выступать не только в качестве электоральной модели, но сформироваться как полити ческий порядок с устойчивыми институтами и общепринятыми правилами игры. Стимулом для подобных сценариев и, стало быть, к выходу за пределы нынешней постсоветской модели развития может стать осознанный (а не декларативный), основанный на общенациональном консенсусе выбор в пользу евроатлантической интеграции (для Украины и Белоруссии). В этом случае внешний фактор Евросоюза будет играть применительно к этим странам ту же роль, которую ранее выполнял по отношению к государствам ЦВЕ, причем даже к тем из них, где базовые условия для демокра тизации были не очень зрелыми (Болгария, Румыния).


Но помимо внешнего фактора значимую роль в инициировании демократизации могут сыграть и внутренние возможности разви тия. Тот факт, что при нынешнем состоянии постсоветских обществ эти возможности пока не просматриваются, не означает, что истори ческий шанс для демократизации в перспективе отсутствует. Следуя логике сторонников функционального подхода в теориях демо кратических транзитов*, можно предположить, что такой шанс спо собен появиться в результате раскола элит, вынуждающего какую то часть ее обратиться к новым идеям и за массовой публичной под держкой. Но в любом случае перспективы и демократизации, и модернизации могут стать реальными, когда в общественном мне нии и в сознании элит состоится так и не завершенная «веберовс кая» «революция ценностей», означающая переход к рационалисти * См.: Мельвиль, Андрей. Демократические транзиты (теоретико-методологические и прикладные аспекты), Москва: Московский общественный научный фонд, 1999, с. 37.

Демократизация и модернизация в контексте трансформаций… ческим моделям поведения. Именно эта мифологизация массового сознания, мистификация политических представлений были глав ным тормозом в выборе Россией оптимальных моделей развития в ХХ веке**. В значительной мере она поддерживается иллюзорными представлениями о неограниченности российских ресурсов (огром ной территории, запасов полезных ископаемых, научно-техничес ких достижений прошлого) — хотя рационализация сознания исхо дит из понимания ограничености любых ресурсов. Возможно, что изменения в глобальной экономике и политике, революция в производстве новых видов энергии, переход развитых стран к следу ющей стадии научно-технического прогресса заставят российские элиты убедиться в эфемерности их представлений о неизменной роли «континента Россия» в мировой цивилизации. Без избавления от этого идейного наследия и связанных с ним мифологизированных представлений о России и ее месте в мире модернизационные про екты, вне зависимости от их содержания, останутся утопиями.

Источники Dahl, Robert. Poliarchy: Participation and Opposition, New Haven (Ct.):

Yale Univ. Press, 1971.

Афанасьев, Михаил. Невыносимая слабость государства, Москва:

РОССПЭН, 2006.

Гудков, Лев и Дубин, Борис. «Посттоталитарный синдром: «управля емая демократия» и апатия масс» в: Липман, Мария и Рябов, Андрей (ред.) Пути российского посткоммунизма: очерки, Москва: Московский центр Карнеги, 2007.

Делягин, Михаил. Россия после Путина: неизбежна ли в России «оранжево-зеленая» революция? Москва: Издательство «Вече», 2005.

Иноземцев, Владислав. «O невозможности модернизации России» в:

Паин, Эмиль и Волкогонова, Ольга (ред.) Российская модернизация:

споры о самобытности, Москва: Издательство «Три квадрата», 2008.

Красильщиков, Виктор. Вдогонку за ушедшим веком: развитие России в ХХ веке с точки зрения мировых модернизаций, Москва:

РОССПЭН, 1998.

Липман, Мария и Рябов, Андрей (ред.) Пути российского посткомму низма: очерки, Москва: Московский центр Карнеги, * См.: Иноземцев, Владислав. «O невозможности модернизации России» в: Паин, Эмиль и Волкогонова, Ольга (ред.) Российская модернизация: споры о самобытности, Москва:

Издательство «Три квадрата», 2008, с. 163.

Андрей Рябов Макаренко, Борис. «Посткоммунистические страны: некоторые итоги трансформации» в: Полития, 2008, №3 (50).

Маркс, Карл и Энгельс, Фридрих. Собрание сочинений, 2-е издание, Москва: Политиздат, 1964–1976.

Мельвиль, Андрей. Демократические транзиты (теоретико-мето дологические и прикладные аспекты), Москва: Московский обществен ный научный фонд, 1999.

Нисневич, Юлий. Аудит политической системы посткоммунисти ческой России, Москва: Издательство «Материк-Альфа», 2007.

Паин, Эмиль и Волкогонова, Ольга (ред.) Российская модернизация:

споры о самобытности, Москва: Издательство «Три квадрата», Простаков, Игорь. «Корпоративизм как идеал и реальность» в:

Свободная мысль, 1992, № 2.

Фурман, Дмитрий. «Дивергенция политических систем на постсо ветском пространстве» в: Свободная мысль-XXI, 2004, № 10.

Шевцова, Лилия. «Россия – год 2006: логика политического страха»

в: Независимая газета, 2005, 13 декабря.

Шляпентох, Владимир. Современная Россия как феодальное обще ство. Новый взгляд на постсоветскую эру, Москва: Столица-Принт, 2008.

Явлинский, Григорий. Демодернизация. Современная Россия: эконо мические оценки и политические выводы, Москва: ЭПИцентр, 2003.

Демократия или эффективность:

вызов XXI века Параг Ханна, Директор программы глобальных исследований New America Foundation (США) Если кто-нибудь попытается представить себе перспективную повестку дня вполне свободной от внешних влияний политической науки, стоит подумать, какое место в этом будущем займет демо кратия. Всего лишь десять лет назад без особых усилий можно было воспринять «триумфальное шествие» демократии по миру как фак тический «конец истории», как возникновение политической формы, приемлемой для всех народов и ее стремительное принятие большей частью человечества. Сегодня, однако, ее место в подоб ной повестке дня было бы, вероятно, гораздо более уязвимым — в том, что касается демократии и как формы «общественного догово ра» между народом и властью, и как способа структурирования ответственности между правителями и управляемыми. Демократию следует рассматривать не как «вещь в себе», но лишь в контексте других приоритетов публичной политики — таких, например, как эффективность обеспечения социальных услуг (в том числе их опе ративность и цену для общества). Значит ли это, что после своего триумфа в ХХ веке демократия все больше рассматривается как система, не подходящая для оптимального баланса и достижения таких целей, как эффективность, подотчетность и легитимность?

Параг Ханна После того как так называемая третья волна демократизации сошла на нет в 1990-е годы, стало очевидно, что политические режи мы отличаются большим разнообразием, чем этого ожидали в период увлеченности теориями «конца истории». Действительно, более трети населения мира (в частности, в Китае) все еще живет под влас тью авторитарных режимов, а около половины государств квалифи цируется американской неправительственной организацией «Фридом хаус» как «несвободные». Таким образом, вопрос о том, сколь успешным окажется в будущем противостояние демократии другим политическим режимам, остается актуальным и значимым элементом международных отношений и геополитики XXI столетия.

Хорошим исходным пунктом дискуссии о нравственном и дискур сивном месте демократии в XXI веке является взгляд на нее отдельно го индивида. Не существует лучшей теории мотивации человеческой деятельности, чем изложенная в «Иерархии потребностей» Абрахама Маслоу. В этой иерархии базовые нужды (физиологические потреб ности в утолении голода и жажды) выступают приоритетными по отношению к потребностям обеспечения безопасности (к которым относятся наличие жилья и стабильность), а замыкают этот ряд пот ребности в самореализации (ощущение принадлежности к сообщес тву, потребность в уважении, любви и признании со стороны дру гих)*. Демократический образ правления относится к этой последней категории — ведь удовлетворение базовых материальных и экономи ческих потребностей как раз и порождает у людей возможности и желания активного участия в демократической политике. В такой парадигме управление выглядит средством обеспечения максималь но возможных благ наибольшему числу людей — т. е. выступает ути литарным процессом, лишенным находящегося за пределами относи тельно нейтрального понимания человеческих запросов, по Маслоу, идеологического содержания.

При таком подходе «чистая» демократия не столько выступает телеологическим идеалом, сколько становится похожей на «высокую моду»: ею можно восторгаться, но она не имеет практического значе ния в повседневной жизни. Многие восприняли идеи А. Сена (изло женные, в частности, в его книге «Развитие как свобода»**) и начали утверждать, что демократия — это основополагающий компонент развития, который не может отодвигаться на второй план или подчи няться каким-то иным факторам и обстоятельствам;

но и противопо * См.: Maslow, Abraham. «A Theory of Human Motivation» in: Psychological Review, No. 50, 1943, pp. 370–396.

** См.: Sen, Amartya. Development As Freedom, New York, Oxford: Oxford Univ. Press, (рус. пер.: Сен, Амартия. Развитие как свобода, Москва: Новое издательство, 2004).

Демократия или эффективность: вызов XXI века ложное утверждение является не менее истинным. Или, к примеру, авторы Доклада о человеческом развитии за 2002 год «Углубляя демократию в фрагментированном мире» утверждают, что демокра тия как таковая является важнейшим фактором устойчивого полити ческого и социально-экономического здоровья общества. Два осно вополагающих довода сторонников такой точки зрения состоят в том, что демократические формы включения граждан в политичес кие процессы предотвращают чрезмерную маргинализацию, а также исключение из них лиц, лишенных права голоса, и что демократиче ское обсуждение проблем ведет к принятию более продуманных и основательных политических решений. Однако насколько демокра тии обеспечивают участие в политическом процессе всех членов общества? Действительно ли демократия и только она одна обеспе чивает такое участие? Да и очевидна ли связь между демократией и действенными и эффективными политическими решениями?

Сегодня существуют и иные формы подотчетности, которые в лучшем случае имеют отдаленное отношение к демократии, но кото рые демонстрируют отнюдь не меньшую (если не большую) эффек тивность. Учитывая, что такими примерами изобилует все полити ческое пространство от Ближнего Востока до Юго-Восточной Азии, следовало бы не прикрываться рассужденяими об «азиатских цен ностях», популярными в 1990-е годы, а анализировать каждый слу чай в отдельности и тщательно его исследовать, а заодно вниматель но изучать то, в какой мере пример успешных недемократических стран влияет на другие государства. В то же время и сами демокра тии заслуживают более критического к ним отношения, поскольку во многих случаях вопреки конституционно закрепленному равенс тву имеет место исключение граждан из процесса принятия реше ний, а предсказуемость и эффективность политического процесса заметно снижаются.

По мере того как посткоммунистические, поставторитарные общества и вновь возникающие демократии становятся особо нетерпеливыми в ожидании результатов, обещания, на которые начинают реагировать избиратели, смещаются от демократиче ской риторики к ощутимым проявлениям успеха в любой его форме. В итоге, безотносительно к различию подходов, подразуме ваемых понятием «подотчетность», все чаще «хорошее управле ние» становится лозунгом, замещающим демократию как предмет вожделения. Политические лидеры во всем мире сталкиваются с нарастающими требованиями обеспечить экономические свободы, социальное равенство и политическую прозрачность, но совсем не обязательно демократию;

и они предпочитают иметь дело с призы Параг Ханна вами к повышению эффективности, а не с перспективами той неопределенности, которая всегда связана с демократией. «Хорошее управление» может предполагать не менее эффективную защиту прав личности, чем демократия;

однако цель предоставления этих прав акцентируется куда менее явственно, чем это делается при демократическом режиме. В Африке недавно созданный, но актив но используемый «Индекс Ибрагима», составленный первым африканским миллиардером, с нуля создавшим свое состояние, — суданским телекоммуникационным магнатом Мо Ибрагимом, опре деляет «хорошее управление» четырьмя столпами, или измерения ми: безопасность и защищенность;

власть закона, прозрачность и отсутствие коррупции;

участие в политическом процессе и соблю дение прав человека;

устойчивое экономическое развитие и умно жение человеческого капитала. Означенный перечень показателей наиболее интересен тем, чего в нем нет — а нет в нем демократии.

Не исключено, что в будущей повестке дня для политической науки демократия будет полностью подчинена идее «хорошего управле ния» или другого конструкта, который будет исходить из более сторого научного подхода к феномену общественного блага.

Наследие: связана ли демократия с эффективностью?

На протяжении ХХ столетия силы демократизации и индустриали зации действовали в унисон в самых разных ситуациях — от стран западного мира до Японии и Южной Кореи, в результате чего демократические государства прочно заняли лидирующие строки в самых разных рейтингах экономической успешности и национально го благосостояния. Но сходство результатов не обязательно предпола гает причинно-следственную связь — и более тщательный анализ выявляет различие путей, которыми разные государства пришли к схожему экономическому успеху. Например, для Японии период «рес таврации Мейдзи» в конце XIX столетия был временем модернизации и индустриализации — но он был отмечен «просвещенным правлени ем» монарха, не имевшим ничего общего с демократией. Южная Корея после переворота 1961 года, приведшего к власти армейский истеблишмент, также пошла по пути быстрой и продолжительной, но авторитарной модернизации. Игнорировать распространение техно логических инноваций и их адаптацию к разным политическим систе мам в течение ХХ века, и не в последнюю очередь к коммунистическо авторитарному строю Советского Союза, — значит исторически неточным и неуместным образом искусственно связывать политиче скую демократию с промышленным и экономическим прогрессом.

Демократия или эффективность: вызов XXI века Кроме того, в конце ХХ столетия ярким примером промышлен ной модернизации и эффективного государства стал Китай, кото рый, однако, даже сегодня, продолжая свою быструю модерниза цию, прошел путь только от коммунизма до авторитарного капита лизма. На примерах Китая, Сингапура, Малайзии и Вьетнама четко видно, что эффективное промышленное развитие может происхо дить без всяких предварительно созданных демократических инсти тутов. Этот аргумент был впоследствии подтвержден высокими темпами экономического роста и в других недемократических стра нах — таких, как Россия и государства арабского мира. То, что все эти государства зависят от экспорта природных ресурсов, не устра няет необходимости понять, способны ли они поддерживать свой экономический рост и повышать благосостояние граждан без пот ребности в демократизации, и в частности, насколько долго будет их население удовлетворено сохранением подобного status quo.

Традиционно сила нормативной теории демократии базируется на допущении последовательности и непреодолимости демократи ческой эволюции. Достаточно привести в качестве примера распро страненный тезис журналистов и политических комментаторов типа Томаса Фридмана, согласно которому, хотя китайская эконо мика и превосходит индийскую, авторитарная политическая модель КНР делает ее будущее туманным, а стабильную ситуацию в стра не — неочевидной. В противовес этому хаотичную Индию рассмат ривают как образцовую и действенную модель долговременной стабильности, которой страна обязана демократической природе своего режима. На самом деле демократия также развивается нерав номерно: она подвержена резким прорывам и долгим застоям — откаты и срывы неоднократно наблюдались в Латинской Америке, на Ближнем Востоке и в Юго-Восточной Азии на протяжении мно гих десятилетий. Ливан, Индонезия и Венесуэла сегодня являют собой лишь некоторые из примеров неудавшихся демократий.

Демократический процесс может годами совершенствовать вне шние формы режима, нимало не меняя его содержания. Многие демократии «ходят кругами», возглавляемые старыми лидерами (а иногда — их женами и детьми), которые перекрашиваются под демократов во имя сохранения своей власти. Примеры Бангладеш, Филиппин, Индонезии, Мексики и других стран напоминают нам, сколь разрушительной и даже контрпродуктивной может быть демо кратия. Таиланд всего за три года пережил смену шести прави тельств и государственный переворот, его граждане регулярно пере крывают дороги, захватывают аэропорты и правительственные зда ния. Даже спустя пять лет после демократических революций под Параг Ханна линная демократия на Украине и в Грузии остается малозаметной на фоне перманентного внутриэлитного конфликта. В Пакистане пар ламент в значительной степени остается лишь ширмой, прикрываю щей механизм реализации феодальных интересов. А в Ираке демо кратия превратилась в орудие, которым религиозное большинство подавляет меньшинства. И даже в героической (по Фридману) Индии политические кампании используются для восхваления идеи служ бы народу, в то время как главной целью участия в политике стано вится обеспечение иммунитета и ненаказуемости.

В Америке демократия выглядит все менее и менее эффективной даже для достижения целей, в отношении которых имеется обще ственный консенсус. Так, компании военно-промышленного комп лекса создают сеть отрицательно влияющих на их эффективность подрядчиков и дочерних фирм, распределяя их по сотням избира тельных округов, чтобы удовлетворить как самих конгрессменов, так и их избирателей, требующих создания большего числа рабочих мест на соответствующих территориях. Законодатели, желающие переизбрания, голосуют за увеличение расходных статей, вместо того чтобы сосредоточить усилия на балансировании бюджета и укреплении финансовой дисциплины. Последние исследования показывают, что несмотря на устранение расовой дискриминации, афроамериканцы все еще ощутимо отстают по успехам в сфере образования, в качестве рабочих мест и своем социальном статусе, не говоря уже о средних доходах. В век непредсказуемых событий и быстро меняющихся обстоятельств ситуационное мышление и быс трая реакция на новые условия может считаться достоинством.

Однако, к сожалению, в американской демократической системе политики скорее поклоняются простым и поверхностным подходам, чем умело реагируют на новые и доселе неизвестные вызовы, — зато гибкость и изобретательность можно с куда большей степенью веро ятности обнаружить в менее озабоченных принципами демократиз ма политических моделях, чем американская.

Сказанное не означает, что все недемократические государства живут идеалами, установленными их политическими лидерами, или ежечасно оправдывают ожидания своих народов. Многие не устают повторять, что коррупция в форме преимущественного доступа к власти имманентно присуща монархиям, авторитарным режимам и однопартийным государствам. Главным вопросом остается то, как недемократические системы подотчетности достигают эффектив ности и обеспечивают рост благосостояния на их собственных усло виях. А ведь не подлежит сомнению, что недемократии все больше выглядят устойчивыми, если не самодостаточными.

Демократия или эффективность: вызов XXI века Гонка за (пост)индустриальный успех: позиции участников Демократии на Западе показали себя успешными модернизатора ми, но ими круг таковых не ограничивается. Показательно, что эффективность новых недемократических индустриальных систем стран Восточной Азии и региона Персидского залива не стала пово дом для очередной идеологической «холодной войны» между поляр ными системами, обобщенно называемыми «Востоком» и «Западом».

Вместо этого связь между модернити и технологиями вытесняет в интеллектуальном дискурсе ранее считавшуюся не менее значимой связь между ней и определенной политической системой — а имен но, демократией. В 1970-х годах некоторые ученые выдвинули тезис о том, что Запад и Советский Союз являются двумя формами единой по своей сути индустриальной цивилизации*. Сегодня, похоже, как и в тот период, доступность капитала и технологий вновь является более интегральным показателем прогресса, чем политические модели.



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 10 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.